/
Author: Алексеев В.М.
Tags: документы статьи история востока доклады востоковедение главная редакция восточной литературы
Year: 1982
Text
*
В.М. АЛЕКСЕЕВ
НАУКА
О ВОСТОКЕ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
В. М. АЛЕКСЕЕВ
НАУКА
О ВОСТОКЕ
Статьи и документы
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1982
8И
А47
Редакционная коллегия
М. В. БАНЬКОВСКАЯ, Л. Н. МЕНЬШИКОВ, В. В. ПЕТРОВ,
Н. Т. ФЕДОРЕНКО (ответственный редактор), Л. 3. ЭЙДЛИН
Составитель
М. В. БАНЬКОВСКАЯ
Алексеев В. М.
А47 Наука о Востоке. М., Главная редакция восточ¬
ной литературы издательства «Наука», 1982.
535 с.
В книгу акад. В. М. Алексеева вошли статьи, доклады и
документы, посвященные истории и общим проблемам востоко¬
ведения, отечественного и зарубежного, а также самим ученым-
востоковедам — учителям, коллегам и ученикам. Публикуются
также автобиографические статьи и эссе. Большинство работ
издается впервые, а прежде публиковавшиеся давно стали
библиографической редкостью.
А
1402000000-126
013(02)-82
КБ-5.44-82
8И
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1982.
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
В разнообразном и разностороннем научном творчестве акад. В. М. Алексеева
история востоковедения занимает место не малое., хотя труды по этой теме и
не были обобщены им в книгу. Однако в списке работ, намеченных в январе
1941 г. В. М. Алексеевым к первоочередному осуществлению, значатся «Этюды
из истории русской и советской китаистики». Замысел не был осуществлен, по, несо¬
мненно, он опирался на многое из того, что стало содержанием настоящего сбор¬
ника. Расположенные нами тематически работы и документы разных лет составили
четыре раздела, каждый из которых при полном исчерпании всех имеющихся
в архиве ученого материалов дал бы отдельную книгу.
Большая часть вошедших в сборник работ никогда не публиковалась (ру¬
кописи подготовлены к печати М. В. Баньковской при консультациях В. В. Петрова
и Л. Н. Меньшикова). Переиздаются лишь пять журнальных и три газетные статьи,
две рецензии.
Написанные на протяжении почти 50 лет (1902—1950), труды В. М. Алексеева
потребовали унификации в транскрипциях имен и названий, а также в ссылочном
аппарате, Авторские примечания (отмечены звездочками и помещены под строкой)
дополнены комментариями В. В. Петрова (примечания Л. Н. Меньшикова особо
оговариваются). В библиографию, составленную В. В. Петровым, включены работы
цитируемые или упоминаемые, а также работы, автором не названные, но, по су¬
ществу, охарактеризованные. Кроме комментария и библиографии книга снабжена
иероглифическими указателями имен, географических названий, терминов, слов и
выражений, названий книг, произведений и издательств (составлены В. В. Пет¬
ровым) .
Раздел I
ВОСТОКОВЕДЫ И КИТАИСТЫ
1.1. СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ ОЛЬДЕНБУРГ
КАК ОРГАНИЗАТОР И РУКОВОДИТЕЛЬ
НАШИХ ОРИЕНТАЛИСТОВ*
I
Есть люди, о которых вспоминают с усилием в дни официальных
юбилеев или похорон. О других, наоборот, и в тех и в иных случаях
вспомнить не только легко и просто, но надо сделать усилие в совер¬
шенно обратном направлении, а именно дать наплыву своих воспоми¬
наний определенную тему, обрамить их, оформить, сделать их более
узкими, но зато и более четкими. Воспоминания о таких людях пи¬
шутся целым коллективом, но и им не всегда исчерпываются. Воспо¬
минания такого именно рода относятся к С. Ф. Ольденбургу, тем более
что, даже сузив свою тему до пределов и, таким образом, устранив
из нее все элементы широкой темы об общеорганизаторской научной
деятельности Сергея Федоровича (темы, которая равносильна полной
его биографии), я все-таки рискую упустить из виду и памяти очень
многое существенное, и только то счастливое для меня обстоятельство,
что я выступаю со своим очерком после ряда юбилейных речей-статей
Н. Я. Марра, Ф. И. Щербатского, М. К. Азадовского и особенно после
исключительных по эмоции и выразительности речей И. А. Орбели \
только оно вселяет в меня некоторую надежду, что, действуя в этом
коллективе, я более, нежели в другой комбинации, свободен от упре¬
ков; кроме того, выступавший недавно и выступающий в сегодняшнем
заседании коллективы и дополняли и дополнят меня, легко превзойдя
меня и в яркости и в определенности образа отошедшего от нас нашего
руководителя. И все-таки я убежден, что даже после наших речей каж¬
дый из ориенталистов, который был так или иначе связан с Сергеем
Федоровичем (а таковых определенное большинство), может на эту же
тему распространиться, наверное, не меньше меня, тем более что в нее
и я, как и всякий другой, принужден внести много мемуарных элемен¬
тов, научное подтверждение которых будет, повторяю еще раз, видно
в нашей коллективной оценке жизни и деятельности ныне покойного
ориенталиста, которого я лично знал 32 года, и, таким образом, свой
мемуарный охват начну с 1902 г.
II
В девятисотых годах востоковедная жизнь начиналась и сосредоточи¬
валась в Петербурге на так называвшемся факультете восточных язы-
♦ Статья напечатана: ЗИВ АН. 1935, IV, с. 31—57. Здесь печатается по руко¬
писному оригиналу (ЛО ААН, ф. 820).
6
ков С.-Петербургского университета. Этот факультет, история которого
столь подробно и блестяще написана акад. В. В. Бартольдом [145],
как известно, имел довольно сложную и в общем противоречивую кон¬
ституцию, ибо, с одной стороны, это был факультет университета и,
как таковой, должен был жить общеуниверситетскою жизнью науки,
с другой же — это было учреждение восточных языков, нужное пра¬
вительству для выработки дипломатов и администраторов. В соответ¬
ствии с этой двойственностью, которая, впрочем, вряд ли была из¬
вестна, как таковая, тогдашнему общественному мнению, и профессора
и студенты факультета были двух родов с явным преобладанием по
указанным мною основаниям практических дельцов, готовых учить чему
угодно и изучать что угодно, лишь бы выдать или получить нужный
для «жизни» диплом1*.
Кроме того, увлекательная и в то же время научно доброкачествен¬
ная литература по Востоку в то время почти отсутствовала (я, как и
в дальнейшем, буду иметь в виду главным образом свою специальность
китаиста), и не удивительно, что на факультет являлись люди, не
прочитавшие предварительно о Востоке ни строчки или ограничившие
свои знания о Востоке опереттами «Гейша» или «Сын мандарина»2,
романом «Сад пыток» Мирбо [442—449], Клодом Фаррером3 и т. д.
Однако наряду с этим большинством приходили на факультет и более
серьезные люди типа, например, проф. В. А. Жуковского (в юности),
о котором говорит в своем превосходном некрологе Сергей Федорович
[490, с. 2041] и который подходил к Востоку от так или иначе про¬
думанного Запада. Но это были редкие единицы.
Двойственный факультет, являвшийся большим диссонансом в об¬
щей университетской схеме, обрабатывал поступающую молодежь в двух
направлениях с преимуществом одного перед другим, вызываемым на¬
личностью тех или других профессоров: с одной стороны, читались ис¬
точники, с другой же — канцелярская шаблонная переписка.
Язык понимался, во всяком случае, как некое самодовлеющее це¬
лое, как предмет всем ясный и понятный, причем противоположные
друг другу процессы обучения языку и изучения языка были соеди¬
нены в одно, чему много способствовал случайный подбор лекторов, из
которых редкий вполне обладал надлежащими способностями и над¬
лежащим искусством. Таким образом, даже в своей научной части
«язык» преподавался весьма элементарными филологическими, истори¬
ческими, лингвистическими, искусствоведческими и т. д. методами2*.
При этом сами методы преподавания восточных языков только что на¬
чинали вызывать сомнения, которые, кстати сказать, длятся и до сих
пор, выражаясь в ежегодно и по многу раз обсуждаемых программах
и методах, хотя общий девиз «Элементарным людям (поступающим на
факультет) — только элементарное» продолжал и продолжает господ¬
ствовать у большинства профессоров, убежденных в том, что за на¬
стоящею наукою после надлежащего отсева придут в конце курса наи¬
менее элементарные.
Факультет оперировал с нами гимназическим порядком, что под¬
час определенно высказывалось на первой же лекции3*. Грамматика
’♦ Так, например, я поступил на факультет в 1898 г. в компании 85 молодых
карьеристов, мечтавших о карьере в Маньчжурии.
2* Все это, повторяю, говорится мною в аспекте больших цифр и в пред¬
положении, что даже блестящие школы В. Р. Розена, П. К. Коковцова, Н. Я. Марра,
П. М. Мелиоранского оказывали должное воздействие уже вне университетской
аудитории.
3* С этого утверждения начат был курс китайского языка в 1898 г., когда
я поступил на факультет.
7
плюс словарь плюс перевод из года в год повторявшихся текстов —
вот какова была наша учебная программа, отличавшаяся от гимназии
лишь качеством словарей и грамматик, которые значительно уступали
тем пособиям, к которым мы привыкли при изучении классических
языков 1#.
После этого учебного laissez faire2* наступало для серьезного ори¬
енталиста, оставляемого обычно при факультете «для подготовки к про¬
фессорскому званию», ученое laissez faire, которое выражалось в сво¬
бодном избрании дальнейшей специальности вплоть до магистрантского
экзамена и появления на факультете мало кому известного лица. Вос¬
токоведение мыслилось как дисциплина всем ясная и понятная на ос¬
нове состава трудно поддающихся изучению восточных языков, и к ре¬
формам факультета на иных основаниях до 1905 г. не приступали.
Так в жизнь вступали новые поколения, которые в общем повто¬
ряли поколения предыдущие. (Я по-прежнему прошу помнить, что
говорю языком только больших и круглых цифр и ориентируюсь на
более прочих известные мне отделы востоковедения.) А когда молодой
ученый появлялся в ученом обществе, особенно в Восточном отделении
Императорского Русского археологического общества4, он заставал там
считку ученых статей, сопровождавшихся мелкими замечаниями, кото¬
рые обычно не касались существа дела, и полное самодержав¬
ное самоутверждение специалиста было общим правилом. Доклад, про
себя в кабинете продуманный, как бы про себя же и прочитывался
вслух. Общественное научное мнение инкорпорировало новую единицу,
добавляя ее к коллекции таких же отдельных единиц, и, пожалуй, этим
и ограничивалось. К оценкам специалистов прислушивались с преуве¬
личенным вниманием, за них прятались, особенно в трудных слу¬
чаях. .. Laissez faire царствовало нераздельно и неразлучно. Школы
включали в себя только специалистов по данному восточному языку, и
общий научный язык, если не считать специалистов, сгруппированных
тогдашней принудительной факультетской программой (например,
арабско-персидско-турецко-татарского или китайско-монголо-маньчжур¬
ского отделения), как бы отсутствовал. В общем, создавалось впечат¬
ление, что аудитории нас разобщали, а заседания ученых обществ не
объединяли. Один иностранный, очень известный ученый-ориенталист,
хорошо знавший наши порядки, много им удивлялся и говорил, что
он бы при них существовать не мог.
Таким образом, вся ставка русского востоковедения была на лич¬
ности, создававшие свое имя главным образом в печатных трудах, ин¬
дивидуальным порядком и почти вне общения. Общественное мнение
требовало от старших специалистов формального отзыва, главным об¬
разом о познаниях магистранта в языке, считая, что его научное уме¬
ние будет доказано в дальнейших диссертациях. Но и после них в суж¬
дениях и оценках старших элемент знания всегда доминировал над
элементом умения, и под флагом «он знает» могло проходить многое,
с научной точки зрения предосудительное.
Единственное, пожалуй, что так или иначе единило ориенталистов,
это было отношение к Востоку и Западу. Так, у одних групп было
отношение к Востоку как бы покровительственное. Восток был как бы
«Китайская грамматика» Иакинфа (Бичурина) [149], не говоря о прочих,
была лишь карикатурой на известные мне с детства грамматики латинского и
греческого языков; «Китайско-русский словарь П. Кафарова и П. Попова» [536]
не выдерживал никакой критики по сравнению с большими греческо-русскими сло¬
варями того времени (Вейсман [228], Поспешил [570]). Про издания классиче¬
ских текстов я уже не говорю.
2* Безучастность, безразличие, невмешательство (франц.).
8
обрабатываемым пациентом, к которому снисходит данный русский
ученый1*. Эти группы считали себя европейцами, не подлежащими вос¬
точной контаминации и от Востока достаточно иммунизированными.
Восток был материалом для переработки и перегонки в западные
формы. Другие группы, наоборот, подвергались или, вернее, подвер¬
гали себя полной контаминации, становились патриотами изучаемой
страны и считали знание ее языка вообще единственным мерилом всех
научных ценностей2*. Наслоение ориентализма на интеллект изучаю¬
щего происходило как бы в двух фазисах — в фазисе надстройки и
в фазисе фундамента. Но и в той и в другой группе русских ориен¬
талистов высокомерие было едва ли не господствующим мотивом; оно
было к тому же едва ли не соединено, в особенности в отдельных
примерах, с общим основным дилетантством в области европейской
культуры, дилетантством, иногда близившимся к tabula rasa3*.
Вообще, отношения русских ученых к Востоку и к изучающему
его Западу были часто совершенно ненормальными. Так, с одной сто¬
роны, высокомерное пренебрежение к западным собратьям доходило
иногда до того, что русский ориенталист издавал вещи, слишком явно
уступавшие западным и давным-давно там изжитые4*, с другой сто¬
роны, наоборот, явно предпочитал присоединиться к западной обра¬
ботке восточных материалов, включая сюда и соответствующую идео¬
логию 5*.
Вся эта douce anarchie6* (по выражению французских писателей
о России) вряд ли была так безобидна. В некоторых некрологах, при¬
надлежащих Сергею Федоровичу, встречаются весьма красноречивые
нарекания и просто жалобы на русскую анархическую, беспомощную
в слишком многих отношениях науку. Так, в некрологе В. А. Жуков¬
ского он жалуется на русских ученых, страдающих от «чересчур ши¬
рокой постановки своих работ, которая слишком часто приводит к тому,
что или ученый умирает, оставляя великолепный, но незаконченный
фундамент, на котором другие не могут строить, или просто распыляет
свою ученую деятельность так, что потом и сам ничего цельного и
большого собрать не может» [490, с. 2060]. Цитирую Сергея Федоро¬
вича без оговорок, ибо нельзя было лучше выразить этой горькой
истины.
В одном из некрологов академика Васильева он начинает свое тра¬
гическое повествование об этом столь крупном и столь несчастном уче¬
ном с не менее вещих слов о русской науке. «Жуткое чувство, — пи¬
шет Сергей Федорович, — испытывает тот, кому приходится заниматься
См., например, охарактеризованное Сергеем Федоровичем отношение к Вос¬
току Ханыкова на с. 2048 его очерка-некролога о В. А. Жуковском [490].
2* С. Ф. Ольденбург в своем весьма мастерском очерке деятельности акад.
В. П. Васильева [513, с. 533] отмечает совет наставника В. П. Васильева —
О. М. Ковалевского «хранить беспристрастие, необходимое для научной работы, и
не делаться ни „китайским патриотом**, ни „китаененавистником**». Инструкция,
по-видимому, исходила из живых фактов.
3* Чистая дощечка; нечто нетронутое (лат.).
4* Таковы, например, учебные издания «Китайских хрестоматий» (три части),
примечаний и переводов к ним проф. В. П. Васильева [214—216; 222—224], неиз¬
меримо отстававшие от английских изданий и переводов, доселе сохраняющих
свое значение (Legge. Chinese Classics, издав, с 1861 г. [914; 915]). Однако, как
известно, бывали примеры и другого порядка, когда, наоборот, русские издания
по востоковедению опережали западные (хрестоматия Розена и Гиргаса [253]).
В тогдашнем калейдоскопе ориенталистов вообще нелегко проследить общую линию.
Б* Таковы мечтательные книги проф. С. М. Георгиевского. По свидетельству
Сергея Федоровича (в некрологе А. О. Ивановского), А. О. Ивановский в конце
концов отошел от влияния на него В. П. Васильева и усвоил себе исключительно
европейскую ориентацию [487].
6* Сладкая анархия (франц.).
9
историей науки в России: смелые начинания, глубокие мысли, редкие
таланты, блестящие умы, даже кропотливый и упорный труд — все это
встречается с избытком; и тут же приходится отмечать, как все об¬
рывается: длинные ряды „первых11 томов, „первых11 выпусков, которые
никогда не имели преемников; широкие замыслы, застывшие как бы
на полуслове, груды ненапечатанных, полузаконченных рукописей. Гро¬
мадное кладбище неосуществленных начинаний, несбывшихся мечта¬
ний. Всего два, в сущности, с небольшим века этой молодой русской
науке, а как длинен ее мартиролог...» [513, с. 533].
Из этой скорбной песни точно так же ни слова не выкинешь. Та¬
ким образом, русское востоковедение в своем центральном местопребы¬
вании разделяло общую судьбу тогдашней русской культуры, шедшей
как бы толчками и скачками, порой весьма анархическими путями, и
намывавшей какие-то мели для какой-то постройки, но с таким же
чувством их же и размывавшей.
К этому следует еще прибавить, что на факультете заседали, едва
ли не в большинстве, ученые люди с весьма обывательским кругозо¬
ром, заботившиеся о своей и о русской науке вообще гораздо меньше,
нежели о своем буржуазном благополучии, поэтизирующем вещи и
удобства, а их голос иногда доминировал среди голосов либералов-про¬
грессистов, составлявших передовую группу. Эти люди, державшие
в своих руках судьбы преемников, не могли способствовать вырастанию
русской науки из полосы постоянных ее катастроф, столь метко и с та¬
ким чувством описанных не раз Сергеем Федоровичем.
III
Отсюда ясно, что делу могли помочь лишь надлежащие организаторы,
борцы за научную идею независимо от ее материала и приложения,
люди синтеза, воли и особо прирожденной деликатности, которая по¬
зволяла бы, ничем не раздражая сурков, готовых сейчас же реагиро¬
вать на раздражение бесповоротным уходом в свои норы, все же до¬
биваться от них какого-то общественного служения во имя некоторого
единства науки и научной деятельности. Вот эту именно роль орга¬
низатора русского востоковедения и взял на себя Сергей Федорович,
взял ее на всю жизнь, которая могла ведь при его исключительных
дарованиях расцветиться в его индивидуальной сосредоточенности
всеми яркими цветами громадного научного творчества, но была при¬
несена вся целиком в жертву всем другим, всем нам.
Правда, в университете к этому времени Сергей Федорович уже не
преподавал5, и вводные курсы, предназначавшиеся для напутствования
и руководства востоковедов, были поручены весьма почтенному учено¬
му-археологу 6, но лектору без всякого, даже элементарного дарования
и без какого-либо подхода к ежегодно обновлявшейся аудитории.
Можно определенно утверждать, что если бы эти курсы взял на себя
Сергей Федорович, то очень много талантливых юношей, бежавших
опрометью из наших скучных, тусклых, бездушных аудиторий, были бы
спасены и направлены к научному чувству, к научному вдохновению,
к научной работе.
Организатор по призванию и темпераменту, Сергей Федорович пре¬
жде всего с большою настойчивостью и с редкой у нас инициативой,
которая была порой чрезвычайно трудною и щекотливой, добивался
регулярных связей со старшим поколением востоковедов, о котором он
неоднократно писал с большим (иногда, пожалуй, преувеличенным)
уважением, хорошо и тепло. «Это было поколение, — пишет он в своем
10
первом некрологе — акад. В. П. Васильева — открывшее целый до¬
толе неведомый мир, столь отличный от западного, что изучение его
часто налагало на мышление исследователей совершенно своеобразный
отпечаток. Для того чтобы хоть сколько-нибудь понять этот мир и
войти в него, требовалось такое разнообразие и такая широта знания,
что нам теперь представить себе трудно, как отдельный человек был
в состоянии овладеть таким материалом. Но если бы мы стали судить
ученых этого поколения на наши современные мерки, мы бы легко
впали в ошибку и не поняли бы громадных заслуг этих людей перед
наукою» [512]. Отдавая, таким образом, должное статическому зна¬
нию, Сергей Федорович, однако, признавал за ним и более деятельную
ориентацию па научное умение европейского типа. Так, в своей «По¬
пытке характеристики деятельности ученого» (В. А. Жуковского) он
отмечает не без попятного удивления, как «этот русский из русских
был, как нам приходилось не раз отмечать, гораздо ближе многими
своими чертами как ученый к западным своим товарищам2*, чем
к своим соотечественникам. В этом отношении он напоминал и старых
русских востоковедов, которые были, несомненно, „западнее44 своих
преемников последнего времени» [490, с. 2060]. Во всяком случае,
Сергей Федорович относился к своим учителям и старшим с совер¬
шенно исключительным вниманием, желая их преемствовать достойно,
а не выскакивая каким-либо парадоксальным homo novus3*, подлежа¬
щим трудному, медленному, не всегда окончательному освоению окру¬
жающею его научной средой. Он искал с ними наибольшего сближения
и при их утере сейчас же откликался необыкновенно прочувствован¬
ными некрологами4*. Так, он старался сблизиться с угрюмым и тя¬
желым по характеру, по большим учепым-буддологом акад. В. П. Ва¬
сильевым, и не без грусти можно читать его скорбные строки в очерке
«Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах по буддизму».
«Я хорошо помню, — пишет он, — как ошеломляюще действовал его
безбрежный скептицизм па паши молодые умы и как невольно рож¬
дался протест против этого бесплодного, убивавшего творчество отрицания»
[513, с. 538] 5*. И тем не менее Сергей Федорович, и только он, понял до
конца всю трагедию жизни этого ученого, переведя загадочный язык
его убеждений в попятную и полную значения речь, написав о нем
ряд некрологов [511—512], свидетельствующих об осуществившейся,
несмотря ни на что, их связи, связи учителя с учеником и друга
с другом. Другой пример такой трудно дающейся и тяжелою ценой
покупаемой связи с учителем дает нам история его долголетнего обще¬
ния со знаменитым нашим иранистом и его ближайшим учителем
акад. К. Г. Залеманом, о котором мы все слишком часто слышали от
него теплые, искренние слова, чтобы забыть их на общем фоне отно¬
шений этих двух столь противоположных и противопоказанных
Некролог читан в заседании Академии наук 13 мая 1900 г., тотчас после
смерти академика, и напечатан в «Записках Восточного отделения Русского архео¬
логического общества» [512].
2* Что не мешало, однако, по свидетельству современников, этому ученому
переписываться со своими английскими коллегами... по-персидски.
3* Новый человек, выскочка (лат.).
4* Так, его перу принадлежит ряд некрологов, один другого совершеннее:
Минаева [497; 515; 516], Васильева, Залемана [498], Радлова [491], Березина [503],
Потанина [502], Пржевальского [520].
5* Как ученик того же самого академика могу больше, чем кто иной, засви¬
детельствовать безграничную правоту Сергея Федоровича. Объективным же и еще
более грустным, чем личное, свидетельством этого тлетворного духа является вся
история русской китаистики, и поднятой и надолго забитой одним и тем же ее
учителем.
И
к дружбе людей. Он считал этого ученого, преподававшего лишь крайне
редким единицам, притом далеко не каждый год навещающим его
аудиторию, образцовым учителем и ученым, преемство которому считал
своею честью и обязанностью.
Однако русскими учеными далеко не ограничивался состав ори¬
енталистов, которых Сергей Федорович считал в числе связанных с ним
в научном деле и в научном чувстве учителей. Как раз наоборот:
именно за границей он нашел таких лиц, как Бюлер, Вебер, Пишель,
Барт и многие другие, с которыми он постоянно общался в своих по¬
ездках за границу или вел оживленную переписку, издание которой
было бы для истории мирового востоковедения научною, ценною на¬
ходкой. На их смерти он точно так же всегда считал своим долгом
откликнуться, и, когда читаешь его блестяще оформленные глубокие
оценки этих ученых, сразу видишь, какая разница между такою жи¬
вою картиной живой жизни и некрологом, скомпилированным наспех
по списку трудов умершего, разбитому на части и комментированному
в размере элементарной компетенции. Так, например, в некрологе Огю¬
ста Барта [504], в этом маленьком шедевре, посвященном ученому,
которого Сергей Федорович во всей искренности считал настоящим,
даже идеальным индианистом, мы можем ясно прочувствовать всю
сложность отношений этих двух тонких людей, отношений, дающих
науке больше, чем сотни и тысячи оформленных, готовых и достаточно
нейтрализованных страниц книги.
IV
Связанный, таким образом, со всею плеядой крупных востоковедов За¬
пада, принадлежавших к поколению его учителей — а это слово он
всегда произносил с благоговением и благодарным чувством, — Сергей
Федорович с исключительным, но столь свойственным ему усердием
и полный того предупредительного, открытого, твердого и приветли¬
вого дружелюбия, которое слишком всем нам известно и о котором мы
так тосковали в те первые тяжелые дни его утраты, полный лучших
чувств и готовый поступиться чем угодно, даже из средств крайнего
и последнего кредита человеку, — Сергей Федорович искал связи со
своими сверстниками, стараясь и сам втянуться в их работу, и их втя¬
нуть в научную общественность. Он старался вытащить их, своих то¬
варищей и друзей, из их кабинетов, где они по примеру старших ста¬
рались забронироваться от неудобных им сквозняков, наполнить их
мировою научной атмосферой, призвать к общей работе, в которой одна
специальность связана с другою по плану, диктуемому временем и на¬
учными открытиями, от которых подлежит не обороняться, а учиться
и к ним примыкать, чтобы плыть в потоке века, а не в болотной ка¬
наве. Н. Я. Марр как один из друзей, товарищей и современников
Сергея Федоровича свидетельствует, что уже по выходе из студенчества
Сергей Федорович сумел организовать «молодежь, искавшую свежих
знаний, и <.. .> делился своей широкой осведомленностью по востоко¬
ведной и вообще литературоведной работе на Западе» [430, с. 11]. Не
знаю, как другие коллеги, но я не запомнил ни до меня, ни после
моего выхода из университета никого, кто мог бы сыграть такую роль
среди своих товарищей, пожелал бы потратить на это время и усердие,
столь нужные тогда каждому из нас для быстрой подготовки к маги¬
стерскому экзамену и к двум диссертациям, для своей личной жизни
и для своего личного успеха.
Таким путем Сергей Федорович был тесно связан со своими това¬
рищами и современниками, организуя их в поколение, имеющее лицо, —
12
все при помощи своего удивительного умения подойти к каждому, не
вторгаясь в уклад его жизни, не враждуя с его особенностями, не мстя
холодностью за неответ на приветливость и вообще тщательно, какою
угодно ценой ища научного братства, в которое он верил до конца
жизни.
Так же как и в сношениях со старшим поколением, Сергей Федо¬
рович и в сверстниках своих не ограничивался соотечественниками,
а понимал дело организованного сближения гораздо шире, и выраже¬
ние «Мы работали и работаем вместе» в применении к сверстникам-
иностранцам было ему весьма свойственно. Особенною его любовью
и дружеским почитанием пользовались профессора Леви и Томас: они
свидетельствовали и свидетельствуют о той товарищеской инициативе
сближения, которую Сергей Федорович распространял и на них, как на
соотечественников.
Особенно характерно было влияние Сергея Федоровича на его друга
и моего учителя А. О. Ивановского, которого он сумел отвлечь от ги¬
бельных теорий акад. В. П. Васильева и добиться вывода его на более
свежую воду. На почве буддологии он работал с ним рука об руку и,
вероятно, добился бы превращения этого гениального по способностям
китаиста в крупного ученого, если бы не тяжелый недуг, сведший
А. О. Ивановского в преждевременную могилу. Совершенно чуждый
какой-либо зависти, а тем более профессиональной, Сергей Федорович
старался всех своих сверстников так или иначе поставить по крайней
мере рядом с собой, и мы видели пример того, как он при скудости
востоковедных кафедр в Академии провел в нее своими блестящими
аттестациями — кстати сказать, более чем заслуженными — своего кол¬
легу-индианиста 7. Редкость подобной инициативы очевидна, конечно,
не одному мне.
V
И все же весь избыток своей энергии Сергей Федорович избрал потра¬
тить не на старших и сверстников, а на младшее поколение. Ему
слишком хорошо была известна обстановка канцелярского факультета
восточных языков, в которой выживали действительно наиболее к ней
приспособленные, не всегда совершенствуя, однако, своего вида. Уйдя
сам от непосредственного преподавания, он сумел организовать в тече¬
ние долгих лет и на долгие годы всю ту молодежь, что выходила из
факультетских аудиторий ошарашенною и беспомощною. Ее он пони¬
мал больше, чем кто другой, ибо хорошо запомнил свои факультетские
дни, о которых он много нам рассказывал и которые часто отравляли
ему воспоминание об учебных годах. Сам будучи, так сказать, из по¬
роды людей новых (вне перевода этого выражения с латинского),
ушедших навсегда от рутины и ферулы матерых факультетских знато¬
ков, Сергей Федорович устремлялся, как всегда, сам навстречу всякому
начинающему ученому, независимо от его специальности. Я лично ни¬
когда не забуду тусклого дня в полуподвальном помещении Азиатского
музея, где я занимался, когда в музей вбежал молодым аллюром за¬
стегнутый наглухо розовый профессор и, осведомившись обо мне у уче¬
ного хранителя, быстро подошел и с чарующей любезностью сказал:
«Ольденбург. Буду рад вас видеть, заходите, — назначил день и час, —
побеседуем». Не знаю, как мои коллеги, но подобного отношения к себе,
длившегося с тех пор вплоть до кончины Сергея Федоровича, я уже ни
от кого не видел. Ведь нужно же представить себе тогдашнюю об¬
становку, в которой, по характерному и более чем справедливому опре¬
делению акад. Н. Я. Марра, человек в звании «оставленного при уни¬
13
верситете» был, так сказать, «из беспризорного класса молодых научных
работников», до знакомства с которым титулярии обычно даже не спу¬
скались. В такой обстановке куда легче было и дышать и разбираться,
когда авторитетный ученый без всякого меценатства и патроната дарил
начинающего в порядке аванса и кредита свопм предупредительным
дружелюбием.
Кроме того, любовь к молодежи у Сергея Федоровича отнюдь не
была демагогическим лозунгом или показным трюизмом, как у столь
многих иных, и точно так же лозунг смены, который не сходил с его
уст в революционные годы, нам, знавшим его у Сергея Федоровича и
раньше, не был нов.
Раз взяв молодого человека в свой научный оборот, Сергей Федо¬
рович старался не выпускать его из поля зрения, постоянно приглашал
к себе на дом для простой и откровенной, но отнюдь не обывательской
и не пустой беседы. Очень многих таких «беспризорных» вроде, на¬
пример, меня * Сергей Федорович сумел вызвать из полосы отчаяния
и унылого бессилия перед попытками к самостоятельному научному
творчеству. Всем нам он, во всяком случае, привил противоядие от фа¬
культетского холодного стереотипа и направил в широкие международ¬
ные горизонты.
Но особенно он был ценен в качестве напутствующего тех, кто со¬
бирался ехать в Европу пли на Восток. Начать с того, что он первый
старался эти поездки устраивать. Однако и при казенных командиров¬
ках оставленных при университете он пользовался своими связями па
факультете, чтобы дать командировке надлежащее направление. Так,
при общем желании специалистов направить меня в 1904 г. прямо в Ки¬
тай он настоял на том, чтобы я перед этой поездкой непременно по¬
бывал па Западе, куда я и направился, снабженный его рекомендациями
и аттестациями, сыгравшими на каждом моем шагу решающую роль.
Таким же порядком был впоследствии ориентирован и наш безвременно
погибший сочлен акад. Б. Я. Владимирцов, а равно и многие другие.
Всех нас Сергей Федорович сумел повернуть лицом к научной жизни
как раз в ту минуту, когда анархическое коснение старших уже готово
было заключить нас в свои верные, сотней лет испытанные объятия.
VI
Как известно, Сергей Федорович сам в Индии, в стране своего непо¬
средственного интереса, никогда не был, как не были в соответствую¬
щих странах и другие выдающиеся ориенталисты (В. Р. Розен,
Ст. Жюльен, Ж. Абель-Ремюза, Р. Пишель и многие другие). Тем не
менее своей позиции он не защищал. Наоборот, всегда об этом горевал
и всеми силами старался заводить переписку с деятелями на местах.
В своем некрологе Н. Ф. Петровского [517] он с необыкновенной силой
убеждения рассказывает историю подобных отношений8, результатом
которых, как известно, были все успехи Сергея Федоровича в Средней
Азии. И даже все сколько-нибудь интересующиеся наукой наши дипло¬
маты на Востоке (Петровский, Колоколов, Соков, Кротков, Лавров,
Дьяков и т. д.) были с ним в оживленной переписке, производя по его
♦ Весь университетский курс был для меня сплошной неудачей. В. П. Васильев
умер, не дав нам по своей дряхлости буквально ничего. А. О. Ивановский сошел
со сцены вместе с ним, точно так же оставив всех нас в полном недоумении.
Д. А. Пещуров по старости тяготился преподаванием, давал мало часов и не справ¬
лялся с преподаванием. А. М. Позднеев покинул преподавание в Петербурге тоже
еще в 1899 г. Как счастливо вышло, что как раз среди такой растерянности ко мне
обратил слово привета Сергей Федорович!
14
инструкции изыскания и снабжая его и всех нас добытым материалом.
Много надо было иметь такта и убеждения, чтобы организовать вос¬
точников этого порядка, которые на Востоке быстро заменяли свою рас¬
терянность начинающих самоуверенностью знатоков. Наконец, Азиат¬
ский музей был свидетелем его собраний по вопросу об организации
наших институтов в азиатских странах зарубежного Востока — идея,
ему особенно дорогая и, к сожалению, пока не осуществившаяся.
Внимание Сергея Федоровича к людям на местах простиралось с осо¬
бенной, пожалуй, силой па восточных людей, которых он точно так же
стремился вызволить из национальной рутины и втолкнуть в между¬
народную жизнь науки. Они были ему те же друзья и так же дороги,
как русские и европейцы: этот человек обладал идейною нивелировкой
больше, чем кто другой. Мы, конечно, все знаем, как, например, приняв
участие в двух бурятах, едва не попавших в миссионерские объятия,
Сергей Федорович воспитал их научно и выработал из них очень силь¬
ных и серьезных научных деятелей, до сих пор всеми нами уважаемых.
Я, конечно, говорю о Цыбэне Жамцарановиче Жамцарано и Бадзаре
Барадийновиче Барадийне, не упоминая о проф. Цыбикове и многих
других. Мы все также знаем, что имя Сергея Федоровича на Дальнем
Востоке было окружено ореолом: его чтили все националы, с которыми
он только ни сталкивался, особенно буддисты, видевшие в нем вопло¬
щение высшей буддийской морали.
VII
Таким образом, организаторская и руководительская деятельность Сер¬
гея Федоровича распространялась во все стороны и обнимала собою
всех идущих на его призыв востоковедов. Рассмотрим теперь его как
организатора, его принципы и методы воздействия.
Не оставивший, по-видимому, после своей смерти никаких дневни¬
ков (кроме научно-экспедиционных) и мемуаров, Сергей Федорович при
своей открытости не мог, конечно, не высказываться о месте организа¬
торской деятельности ученого среди всякой другой, и я думаю, что он
писал pro domo sua * нижеследующие строки из очерка, посвященного
памяти и характеристике проф. В. А. Жуковского: «В то время как
ученые на Западе благодаря более культурному общему уровню имеют
возможность всецело отдаваться научному труду, в России к ученым,
хоть сколько-нибудь отзывчивым к нуждам общей культуры, предъяв¬
ляется столько требований, что ученая работа их постоянно прерыва¬
ется, не говоря уже о том, что и обеспечение науки и научных работ¬
ников в России зависит и зависело от ряда случайностей и в значи¬
тельной мере от произвола власть имущих, ибо сознание важности и
необходимости науки как основы всякой культуры ясно в России, увы,
весьма еще немногим» [490, с. 2043]. Если откинуть жалобу на не¬
обеспеченность научных работников, которая подавалась отнюдь не от
лица писавшего, то я думаю, что нельзя было лучше охарактеризовать
самого Сергея Федоровича как человека отзывчивого к нуждам общей
культуры, хотя и эта характеристика далеко еще не полна, и Сергей
Федорович не хотел, очевидно, ее распространять за пределы конкрет¬
ного случая, им описываемого.
Русскою неорганизованностью и анархией, требующей вмешатель¬
ства именно таких, как он, отзывчивых людей, Сергей Федорович воз¬
мущается печатно и не раз. Так, в статье 1918 г. об акад. В. П. Ва¬
сильеве он жалуется на «наше неумение организовать дело и пользо¬
* За свой дом; по поводу себя, о себе (лат.).
15
ваться людьми знания: на Западе мы постоянно видим, как появление
выдающегося специалиста является стимулом для предоставления ему
возможности путем создания кафедры образовать школу, у нас же мы
видели, с одной стороны, пустующие кафедры, с другой — специалистов,
не находивших применения своим знаниям» [513, с. 534].
В частности, его удивляет неорганизованность в такой, казалось бы,
стройной науке, как буддология, находившая себе адептов среди очень
крупных ученых, и он опять возмущается судьбою научной инициативы
В. П. Васильева и его наследия, явившейся все тем же печальным ре¬
зультатом русской неорганизованности.
В некрологе китаиста проф. Шаванна он с особым удовлетворением
подчеркивает убеждение этого крупного специалиста во «вреде для пра¬
вильного развития науки от крайней индивидуализации отдельных уче¬
ных» и далее утверждает, что «небывалый рост науки в XX столетии
сделал совершенно необходимыми организацию и планомерность в на¬
учной работе и те дисциплины, которые еще недостаточно восприняли
эту, казалось бы, самоочевидную истину, являются в настоящее время
отсталыми» [146, с. 1778].
Таким образом, и это уже показывает, насколько Сергей Федорович
был убежден в необходимости организаторской деятельности среди рус¬
ских ученых. Эту миссию он взял на себя и выполнил ее с честью, как
никто из нас ее выполнить бы не мог.
Начиная с того, что, отдавшись идее и делу организации, он не
пошел по стопам многих квазиорганизаторов, делающих это как бы
между делом и не особенно-то поступающихся своим собственным де¬
лом и нужным для него временем. Уйдя из университета, он, как я уже
говорил, всегда искал случая сблизиться с начинающими учеными.
Когда же он был избран непременным секретарем Академии, то он
внес в понимание этой должности совершенно новые начала, и с 1905 г.
можно утверждать, что деятельность Академии вступила в новый фа¬
зис. Гуманитарной науке он, конечно, посвящал особые заботы, как ни
трудно это было делать при тогдашнем и доселе продолжающемся пре¬
обладании наук физико-математических. В частности, востоковедению
он мог уделять времени менее всего, и факт тот, что для этой группы
дисциплин у него находилось чаще всего только время... отдыха.
И действительно, Сергей Федорович и по своей убежденности, и по
своей деятельности тогда же занял среди востоковедов Петербурга осо¬
бое положение, выработав в себе тип организатора, к которому следует
присмотреться поближе. Ассоциируя это слово этимологически, можно
с полным правом утверждать, что он понимал организаторскую деятель¬
ность как некую соединительную ткань между живыми, но чуждыми
друг другу организмами. Это был организатор-тип — вдохновитель, ини¬
циатор, руководитель, учитель, воспитатель, товарищ и друг — the right
man in the right place *, как совершенно правильно, если только во¬
обще достаточно, выразился о нем в своей юбилейной речи-статье
Н. Я. Марр [430, с. 9]. Это был организатор наиболее совершенного
типа, стоявший чаще всего значительно выше организуемых им ученых,
умеющий сам делать то дело, к которому он их звал, и лучше, и быст¬
рее, и надежнее. Вместе с тем, соглашаясь с горечью в некрологе
Н. Ф. Петровского, что этот ученый, «как все люди действия, писал
мало» [517, с. 01], Сергей Федорович вряд ли имел основание вклю¬
чить в число таких непишущих людей и самого себя, ибо он сам писал
много и чрезвычайно разнообразно. Нужно же все-таки помнить, что,
во-первых, организаторская его деятельность требовала большого офи¬
♦ Человек на своем месте, подходящий для данного дела (англ.).
16
циального писательства (чего стоят одни его ежегодные отчеты по Ака¬
демии, приготовленные и обработанные строчка за строчкой им самим,
совершенный продукт научной современности!), так что если собрать
все то, что он написал, написал с чрезвычайной продуманностью и ода¬
ренностью, но что лежит в емких шкафах различных канцелярий, и
прежде всего в канцелярии самой Академии, то эта ценная докумен¬
тальная литература, наверное, превысит продукцию любого ученого;
а во-вторых, если подсчитать, сколько времени потрачено им на чтение
и исправление чужих работ, вовсе его не касавшихся, но им приведен¬
ных в должный вид, то окажется, что эта коллективная продукция,
оставившая одного из членов коллектива анонимным и аморфным, при
известной всем нам быстроте работы Сергея Федоровича могла бы
с другим поворотом руля привести к значительному усложнению и без
того огромного списка его работ. Впрочем, ни мне, ни кому другому
не пристало выступать в роли апологета Сергея Федоровича, наследие
которого в апологиях не нуждается.
Типичным для Сергея Федоровича как организатора является его
постоянное, бодрое и настойчивое открывание людей как при жизни,
так и по их смерти, когда он не хотел ограничиваться официальным
некрологом, а писал убедительные, исторически важные характеристики.
Он создавал положение всем тем, кого считал достойным и подходя¬
щим, даже среди общих возражений, но никто никогда не знал его
креатур, ибо принцип the right man in the right place был ему,
джентльмену с головы до ног, свойствен в самой чистой своей культуре.
Впрочем, за одним исключением: находя в себе большое мужество кого-
либо отстаивать, этот доброй души человек не находил в себе твердости
кого-либо губить.
VIII
Сказанного достаточно, кажется, для обрисования типа организатора,
каковым был Сергей Федорович. Никто и никогда не распорядился бы
так своею жизнью, как он, и его самоотвержение должно быть отме¬
чено как типичное и для него, и для созданной им деятельности.
Однако, как я уже говорил, в организаторский тип Сергея Федо¬
ровича мощною струей входит тип учителя, руководителя, воспитателя,
о котором он сам очень хорошо говорит все в том же очерке деятель¬
ности В. А. Жуковского: «Учительство требует известной экспансивно¬
сти, известной властности, навязывающей, хотя бы в самой культурной
форме, свое „я“ другому, решимости брать на себя инициативу людских
отношений, житейски говоря, идти, когда не зовут...» [490, с. 2040].
Я думаю, что это и было его кредо: здесь он высказался полностью, и
здесь разница между ним и преподавателями-бюрократами, которых
принято называть учителями лишь по иерархической и возрастной ди¬
станции, да и то или в юбилейном задоре, или в похоронном обязатель¬
ном пиетете.
Он был враг принципа laissez fair, господствовавшего, как я уже
указывал, на факультете восточных языков, и его деятельность как ан¬
типод этой деятельности бюрократов можно будет, я полагаю, назвать
деятельностью ученого воспитателя ученых.
Н. Я. Марр в своей юбилейной речи назвал Сергея Федоровича «не¬
угомонным деятелем по научно-организационным предприятиям при
многосторонности интересов и научных исканий» [430, с. И]. Это тем
более справедливо, что также входит в тип организатора и руководи¬
теля, созданный Сергеем Федоровичем среди нас: он именно был не¬
угомонным организатором, далеким от типа организатора-сибарита, за¬
2 Закм Ай &36
17
седающего в собрании, дающего даже лозунг, но затем предоставляю¬
щего исполнение протокола секретарю и переписчицам. Нет, раз заго¬
ревшись инициативой, он от нее не отступал, он бывал чрезвычайно
(но, конечно, не чрезмерно) настойчив и прослеживал выполнение
своих заданий до конца. Вместе с тем он никогда не был патриотом
исключительно своей инициативы, часто он увлекался и чужою и, раз
увлекшись, так же деловито ее обрабатывал. Наконец, он обладал та¬
лантом побуждения к инициативе, которая вообще была всегда в по¬
рядке его дня, даже самых косных и инертных людей, и без его уча¬
стия, думается мне, многое осталось бы в том самом недвижимом со¬
стоянии, против которого он так горячо всегда ратовал.
Как руководитель научных предприятий Сергей Федорович был
особенно на месте и незаменим. Для примера (ибо перечень всех этих
предприятий пока не в моей программе) приведу знаменитые экспеди¬
ции П. К. Козлова9, которые были и намечены, и вдохновлены, и ру¬
ководимы во всех своих статьях и направлениях Сергеем Федоровичем.
Как известно, вообще экспедиции куда бы то ни было, а тем более
в Азию, были его детищем.
В результате всех этих инициаторских мероприятий, проводимых
с упорством и неотступностью десятками лет, Сергей Федорович как бы
прирос к созданному им же для себя амплуа организатора: он стал
везде желанным, необходимым руководителем. Без него вообще не об¬
ходилось ни одно крупное академическое предприятие, а, как мы все
знаем, его деятельность давным-давно переросла даже ту академиче¬
скую, которую он расширил за время своего управления Академией до
полной ее неузнаваемости. Он считал себя человеком трезвой практики,
и в той части, которая касалась его предприятий, он был, безусловно,
прав, ибо никогда не создавал предприятий благодушно-химерических,
о которых приятно по-маниловски совместно помечтать и после этого со
вздохом очарования или разочарования разойтись. Все его предприятия
опирались на наличность сил и возможностей, и почти все удавались
с честью для науки и для их организатора.
IX
Остановлюсь теперь на некотором опыте характеристики тех принци¬
пов отбора людей, которого, вероятно, держался Сергей Федорович.
В первую очередь его, естественно, интересовали востоковеды, так или
иначе группирующиеся возле Академии, а он старался именно к Ака¬
демии привлекать всех научно способных ориенталистов. Однако ими
он отнюдь не ограничивался, и в район его притяжения попадали как
все представители его собственных специальностей, т. е. индианисты,
тибетанисты, иранисты, буддологи, так и все изучающие Среднюю Азию
и Сериндию, археологи и искусствоведы со стороны, поэтологи, фольк¬
лористы (особенно сказочники всех толков и типов), путешественники,
особенно школы Пржевальского, музееведы и многие другие, т. е., ипаче
говоря, очень многие представители гуманитарных наук, обычно в од¬
ном человеке не единящихся. Для других специальностей он высоко
ценил рекомендацию уважаемых им специалистов, по не прятался за
нее, как это очень часто делалось, а относился к пей объективно и
с должною критикой. Люди с новым образом мыслей интересовали его
прежде других, и вообще новое востоковедение, поскольку этот термин
имеет сам на себя право, идет целиком под его знаменем. Особенно дей¬
ствительна была его помощь тем из нас, которые вроде меня, напри¬
мер, по выходе из университета чувствовали себя смущенными и рас¬
18
терянными, без руководителя и твердой программы. Многие из нас ему
вообще обязаны всем, что имеем.
Гораздо труднее охарактеризовать тот общий тип людей, которыми
интересовался Сергей Федорович и которых он брал в свою обработку,
ибо, право, наметить их группы я был бы не в состоянии. По-види-
мому, вообще все востоковеды и за ними и столь многие, так или иначе
к ним примыкающие, как-то имели на него право. Но он шел еще го¬
раздо дальше и утверждал, например, что в каждом человеке вообще
есть интересное, падо только добыть его внимательным к нему отно¬
шением. Всякий видел невероятное разнообразие людей, к нему при¬
ходивших, с которыми он имел терпение беседовать; и даже печатно
(в некрологе А. В. Потаниной) он умилялся вниманию своих друзей
к совершенно неинтересным людям. Мне известны примеры, когда он
добивался установления прекрасных отношений с нелюдимыми и за¬
стенчивыми, даже когда эти люди определенно его сторонились и из¬
бегали. Он брал от каждого то положительное, что этот каждый в себе
имел, и во имя этих крупиц охотно мирился с трудными характерами;
более того, всегда их защищал, если на чаше его весов были гири ка¬
ких-либо их достоинств. Ставке на сильных он был определенно чужд,
склоняясь скорее к обратному, что вызывало во многих разочарование,
недоумение и критику его выбора друзей. Факт, конечно, что он в лю¬
дях ошибался, но, во-первых, не так часто, а во-вторых, всегда в сто¬
рону переоценки, а не недооценки. Все же можно указать определен¬
ные категории людей, к которым Сергей Федорович относился недруже¬
любно: это были люди скрытные, интриганы всех толков, рутинеры,
виверы, карьеристы, безраздельные обыватели и т. д. В ученом Сергей
Федорович допускал двойственную природу, по в таком случае требовал
больших научных достоипств, которые могли бы уравновесить видные
ему недостатки.
Понимание как можно большего числа востоковедов (и всех других
ученых, конечно) стояло у пего в плане. Он интересовался и читал не
только то, что бывало ему принесено, но требовал, чтобы ему давали
рукописи, даже черновые. Он читал то, чего никто обычно не читал как
вещь нестоящую, и я видел не раз, как он не просто интересовался,
казалось бы, далеким от пего предметом, но прямо жил чуждою ему
книгою, ассоциируя ее достоинства самым неожиданным образом. Этим
путем он действительно имел ключ ко всем нам, которые друг друга
читаем довольно небрежно и, во всяком случае, не так, как это делал
Сергей Федорович. Он знал каждого из нас документально и при рас¬
становке сил никогда не ошибался. Можно, наконец, утверждать, что
общественное мнение востоковедов и о востоковедах создавалось всегда
если и не исключительно им, то им главным образом.
X
Можно и следует также утверждать, что вся организаторская деятель¬
ность Сергея Федоровича среди востоковедов шла исключительно под
флагом пауки. Выше я уже упоминал, как он показывал, я думаю, всем
пример отсутствия нездоровой конкуренции среди собратьев по специ¬
альности. У него был выработан особый термин для характеристики тех
именно лиц, которых он ценил выше личного вкуса и пристрастия. Это
были слова: точный ученый. Впрочем, па эту тему написано у него
немало некрологов, хотя бы из числа цитированных мною. Можно
смело рекомендовать их для прочтения всем начинающим востоковедам
как знаменующие собою отход востоковедения от старых традиций ли¬
тературы знатоков к новой традиции знатоков научно умелых.
2*
19
Сергей Федорович не терпел обывательских бесед. Язык его обще¬
ния был исключительно научный. Куда бы он ни приходил, он сей¬
час же, сложив пенсне известным всем нам своим характерным жестом,
искал книги и рукописи, чтобы завязать беседу исключительно о книге.
Он требовал и от нас полного подчинения личности, живущей много¬
образными внешними интересами, исключительно науке. В его пред¬
ставлении, ученый должен быть своею наукой воспитан: он должен вы¬
работать свой нравственный и общественный облик в точной пропорции
к своим научным достижениям. Сколько раз приходилось слышать от
него весьма горькие слова осуждения тем, в ком он видел печальное
расхождение этих двух фазисов одной и той же личности! Во всяком
случае, он неутомимо, без всяких замалчиваний боролся с обыватель¬
ской пошлостью, засасывающей науку, и, полный такта во всем, до¬
вольно резко обрывал беседу, клонящуюся к обывательским пересудам.
Новым веяниям в науке Сергей Федорович шел навстречу с ка¬
кою-то любовью и, пожалуй, подчас без должной настороженности, но
охотно выслушивал возражения, изменяя свою точку зрения, подчи¬
нялся более его компетентным, сохраняя, однако, весь пиетет к настоя¬
щему ученому независимо от усваивания или неусваивания его теории.
В конце концов при всей своей видимой мягкости Сергей Федоро¬
вич был человеком твердых линий, далеко не всегда приемлемых для
его друзей, которым он в этих линиях не поддавался. Точно так же все
видели примеры его определенных выступлений против друзей во имя
научной правоты, как бы ни были эти выступления им неприятны. На¬
конец, при чтении наших статей и корректур Сергей Федорович выска¬
зывался без обиняков, отделяя общую доброжелательность от научного
критицизма.
Однако во всех этих своих нападках Сергей Федорович был всегда
точен, не любил резких общих характеристик и особенно «все сметаю¬
щих суждений» (по его выражению, sweeping statements), близких к не¬
примиримости и нетерпимости, которые были не в его характере и вы¬
зывали в других его резкое осуждение.
Будучи типичным агитатором в научном деле и обладая к тому же
редким государственным умом, Сергей Федорович и здесь умел соблю¬
дать золотую середину: он был далек от типа агитатора, который, пре¬
следуя врагов, включает в их число и всех тех, кто с ним не считает
возможным согласиться.
Ратуя за науку, Сергей Федорович ратовал прежде всего за ее пол¬
ноту, ибо наука не знает извинений и ограничений. Сам стоя в курсе
всего западного востоковедения, он требовал того же и от всех нас, и его
первым вопросом к пришедшему в его кабинет был неизменно один
и тот же: вы знаете о (такой-то) новой книге? Книга тут же демонстри¬
ровалась и безоговорочно ссужалась. Он принадлежал к плеяде ученых-
ориенталистов, искавших компромиссного решения спора о востоковеде¬
нии. С одной стороны, он считал востоковедение как бы единой дисцип¬
линой, во всяком случае достаточно характерной; с другой — он сам отхо¬
дил от нее во все стороны, ища опоры во многих соседних гуманитарных
дисциплинах, в увлечении которыми он в конце концов о востоковедении
даже забывал. Однако, если наше поколение превратилось из восточников
в востоковедов и содействует этому превращению своих аудиторий, то
очень крупная роль принадлежит этому неугомонному агитатору, врагу
элементарных требований и пониманий, ненавистнику рутины и схола¬
стики.
В связи с этим, как уже неоднократно отмечалось писавшими и гово¬
рившими о Сергее Федоровиче, стоит основная его пропаганда живой,
органической связи Востока с Западом. Будучи сам востоковедом на за-
20
ладных началах, европеец по культуре, по воспитанию и по самовоспи¬
танию, он, однако, ориентировался, не увлекаясь западничеством, исклю¬
чительно на Восток, и никакое заигрывание с Востоком, идущее мимо
прямого восприятия идей из его книжной культуры и источников, не
встречало его одобрения, хотя бы вся западная продукция данным люби¬
телем Востока и была усвоена и учтена. Кроме того, он ориентировался
на отечественную продукцию в первую очередь, западником не был и
зарывавшихся западников всегда осаживал. Будучи вообще человеком
золотой середины, он в этом отношении иногда переходил границы и
видел в отечественных достижениях больше, чем то допускали хорошо
ему известные пропорции, и патриотическое начало бывало иногда рас¬
цвечено достаточно сентиментальными оттенками *.
Но, конечно, его роль в европеизации Востока и востоковедной Рос¬
сии, в вовлечении и Востока и России в схемы общей мировой культуры,
в борьбе с неумеренностью восточников, с одной стороны, и востоковедов
западного толка — с другой, несомненно, достаточно определенна и
крупна.
XI
Перехожу теперь к системе его личного общения и руководства, как
я лично ее в нем наблюдал. Впрочем, всякий из тех, кто пользовался его
гостеприимством по воскресеньям, подтвердит, что, убивая единственно
свободное время на приходящих, он не только делал это без сожаления,
но, наоборот, поощрял стесняющихся отнимать от него дорогое время и
ничем посещения не ограничивал. Всякий помнит эти утра, когда Сергей
Федорович в своей блузе носился по кабинету в поисках книг для посе¬
тителя или сидел с поджатою ногой и слушал посетителя, да и вся обста¬
новка его кабинета состояла из двух раскрытых столов, лишенных вся¬
кого не только ученого комфорта, но даже простого удобства (например,
они были почти без ящиков), простых книжных полок, без всяких «глу¬
бокоуважаемых шкафов», вообще без какого-либо признака трафаретного,
так называемого ученого кабинета с его массивным комфортом импони¬
рующей и давящей бессмысленной роскоши.
На личное общение путем корреспонденции Сергей Федорович тра¬
тил в конце концов много, слишком много времени. Все мы знаем, как
опасен для научных задач этот гибельный путь, но для организатора,
каковым был, по существу, Сергей Федорович, другого выхода не было,
и при оценке его деятельности эту именно деятельность надо и пропор¬
ционально и полностью учесть. Интересуясь каждым из своих корреспон¬
дентов, он обижался, когда некоторые, не желая загромождать его столы
своими реляциями, сокращали их до минимума. Этот человек не мог и
не хотел в чем-либо ограничивать свою организаторскую деятельность.
Но едва ли не самою типичною ее чертою была система убеждения
и уговаривания строптивых спорщиков, и там, где другой потерял бы
охоту к убеждению, Сергей Федорович настаивал до последних моментов
и был доволен, когда его убеждения в конце концов действовали. При
этом выбор лиц, обрабатываемых им таким образом, был по-прежнему
весьма спорен, и этой своей привычке он отдавал порой слишком обиль¬
ную дань.
♦ Так, в уже цитированных мною не раз его некрологах В. П. Васильева и
В. А. Жуковского он старательно ищет в этих ученых какого-то торжественного
и особо русского начала. Кроме того, нам всем известны его постоянные осажи¬
вания зарывающихся пеологистов и собственное его ультрарусское словотворчество,
доходящее, например, до упразднения слова «горизонт» и замены его словом
«окоем».
21
Однако там, где нужно было долго убеждать разных лиц, чтобы
наладить работу, там Сергей Федорович был незаменим и неподражаем.
Как заметил в своей речи И. А. Орбели, Сергей Федорович умел учить
не поучая. Действительно, он просто вставал в работу вместе с данным
лицом и скорее советовал, чем учил.
Сергей Федорович легко сближался и редко с кем расходился, во
всяком случае, сближение у пего происходило легче, чем расхождение.
Он глубоко переживал утрату людей, ему хорошо известных и дорогих.
Особо характерны в этом отношении его строки в биографии А. В. По¬
таниной. «С каждым, который от нас уходит, — пишет он, — мы хороним
часть своего я, тем большую, чем ближе пам был человек, хороним ее
безвозвратно, если даем умереть в себе памяти о том, кто ушел» [510,
с. 220].
Тем не менее его принципиальная благожелательность была очень
далека от безразличной, и, помогая каждому иногда в размерах и формах,
чрезвычайно редких среди нас не позволяя в своем присутствии вообще
злословить и резко (поскольку он был вообще на резкость способен)
осаживая злословящих по адресу лиц, ему дорогих, он все-таки делал
выбор, хотя и не всегда попятный. Ложным самолюбием он не обладал
и сам шел навстречу букам, нелюдимам, застенчивым и даже к относив¬
шимся к нему с явною и ему известной неприязнью. Нетрудно вспомнить
одно тяжелое заседание, па котором он был грубо оскорблен одним из
зарвавшихся молодых ученых, и тем не менее он пе только сохранил
с этим человеком нормальные отношения, но и возмущался теми, которые
свои отношения с этим лицом порвали. Впрочем, мне известен случай,
когда он выгнал из своего кабинета одного soi-disant2* ученого вне вся¬
ких столь свойственных ему вообще убеждений и представлений.
Общин принцип личного и всякого другого воздействия, им приме¬
нявшийся и всегда исповеданный, был: suaviter in modo fortiter in re 3*.
Деловая приязнь — вот как, собственно, надо расшифровать этот его
лозунг в его же исполнении.
XII
Рассмотрю еще, как проводил Сергей Федорович идею коллективной ра¬
боты, которой он всегда был искренне предан, хотя исповедание этой его
веры среди анархических индивидуалистов, встречавшихся в его время
среди востоковедов, далеко не всегда звучало. И действительно, чувство¬
валось, что он вообще враждебен замыканию ученого в своем кабинете,
в своей программе, в своем материале, который, будучи привезен однажды
с Востока, залеживался в кабинете десятками лет, разрабатываясь отдель¬
ными, часто бессвязными пачками. Сам Сергей Федорович в этом отно¬
шении уклонился в другую крайность и, как известно, не имел времени
разработать свои собственные материалы, но зато он всем желающим
предоставлял их в пользование и вообще их у себя в кабинете почти
не держал.
Его идеей было братское общение всех востоковедов. Они должны
были прежде всего друг друга и друг о друге знать. Я уже упоминал
о его воскресных собраниях, где эта идея осуществлялась, по-моему,
идеально. Однако он не ограничивался этим единением людей, идущих
!* О денежной его помощи, вероятно, очень многим никому из нас прямо не
известно, но можно утверждать, зная его жизнь, что свое большое по тому вре¬
мени содержание оп на себя не тратил, довольствуясь лично всегда очень суровым
минимумом.
2* Мнимый (франц.).
3* По приемам мягкий, по существу твердый (лат.).
22
навстречу его идее. Кто не знает, что не только среди востоковедов, но
и всюду Сергея Федоровича вызывали немедленно для улаживания кон¬
фликтов и для обработки скверных характеров, стремительно портящих
академическое дело?! И это ему всегда удавалось. К тому же сама манера
Сергея Федоровича знакомить одного с другим всегда была неизменно
благожелательной и вместе с тем твердо обоснованной предпосылкой,
с характеристиками, настолько осторожными и вместе с тем твердыми,
что, будучи повторены буквально, они существовали и в открытом и
в закрытом виде без всякого налета интриги и злословия, лести или
обиды.
Он читал всех и требовал понятного всем языка как в изложении,
так и в переводах. Он считал, что все пишут для всех, а не только для
лиц, владеющих условным шифром и опирающихся на текст как на доку¬
мент, считая при этом перевод вещью малосущественной и тем менее
обязательной. Вообще, можно сомневаться, чтобы принудительное подчас
столкновение между собою людей, особенно хмурых, нелюдимых, давало
большие результаты; можно также отрицать существование ольдепбур-
говского коллектива как организации, но нельзя отрицать, что люди, сто¬
ронившиеся его и общения, им проводимого, носят на себе некий общий
отпечаток.
Все знают, что организации, им созданные, жили и живут полной
жизнью. Достаточно упомянуть, не перечисляя всех, хотя бы Институт
востоковедения, родившийся из Азиатского музея10, которому он еще
до революции придал особый, дотоле немыслимый характер широкого
учреждения, научно-исследовательского института и лаборатории. Как
известно, Азиатский музей все время при нем был средоточием всего
востоковедения11, так что Институт востоковедения был только новою
фазою старого существа, а Коллегия востоковедов12, отпавшая при со¬
здании Института востоковедения, была действительно, как и числилось,
«при Азиатском музее» одним из видов его открытых собраний.
Редким примером деятельности организатора являлась всегда его
исключительная аккуратность. Он являлся на заседания раньше всех,
весь полный научного настроения. Во время заседания, волнуясь и упре¬
кая неаккуратных, он выслушивал всех до конца, никогда никуда не
отлучаясь и не покидая зала заседания ранее его окончания. Заседаний
он вообще не пропускал.
О формах международного единения ориенталистов, инициатором
или исполнителем которых он являлся (Библиотека буддика 13, Русский
комитет для изучения Средней и Восточной Азии14), сказано до меня,
и мне остается подтвердить еще раз успешность и реальность этих пред¬
приятий, весьма способствовавших укреплению международного значения
нашей Академии.
За границей Сергей Федорович не изменял себе: он искал всюду
коллектива. В 1923 г. в Берлине он почти не имел времени для индиви¬
дуальных занятий, посвятив себя целиком научно-организационной
работе.
XIII
Перехожу теперь к характеристикам реакций на него лично и на его
деятельность со стороны наших и заграничных востоковедов. Придется
для этого повторить, что Сергей Федорович был везде нам нужен и жела¬
телен. Никакое крупное и мелкое востоковедное научное предприятие
без него было прямо немыслимо, да и лично без совета с ним, особенно
в трудных случаях, редко кто-либо решился бы, и не за страх, а за
совесть, что-либо предпринять, а некоторые из нас без пего вообще не
23
делали ни шагу, и было как-то удобно и приятно сознавать, что ultima
ratioвсе-таки за Сергеем Федоровичем!
Вообще, кажется, не считающихся с ним востоковедов не было, но
были сопротивлявшиеся его инициативе, которых пугали его неугомон¬
ность, требовательность, повышенный интерес к ничем не зарекомендо¬
вавшим себя людям, которые в научном общежитии часто только мешают,
а снабженные ольденбурговским патентом на внимание, ведут себя вне
должных пропорций и т. д. Замкнутые и самонадеянные не реагировали
на его призывы, боясь высказываний, которых Сергей Федорович в том
или ином виде требовал для выяснения дела и обстановки. Были и враги,
считавшие его деятельность неэквивалентною научной кабинетной и из¬
лишне демонстративной.
Но среди молодежи Сергей Федорович ни врагов, ни сопротивляю¬
щихся влиянию, по-видимому, не знал, если не считать очень редких,
равнявшихся по кабинетному ранжиру своих учителей и поставивших
себя в изоляцию узкого специалиста.
XIV
Теперь мне остается лишь рассмотреть, хотя после высказанного это уже
будет не очень ново, какими ресурсами располагал этот человек в своей
личности, чтобы так долго влиять на своих коллег и на наше общее дело.
Я уже говорил, что как организатор он ни в ком не вызывал отрицатель¬
ной критики и насмешки, ибо звал к делу, которое сам умел делать —
и насколько лучше, чем многие и многие! Вообще, он был совершенно
несоизмерим со столь хорошо известными нам энергичными организато¬
рами. Вместе с тем он не был организатором-сибаритом, бросающим
лозунги и затем спокойно созерцающим laissez faire, laissez passer 2*.
Но едва ли не движущим все секретом было его личное обаяние,
которое парализовало иногда даже имевших против него нарекания. Его
такт и внимание, память, позволявшая среди тысячи мелькающих лиц,
их имен, отчеств и фамилий никого не забывать и никого ни с кем не
смешивать, широта его интересов, кругозора и отбора знакомств, куль¬
турность и простота, доведенные до идеального совершенства и безупреч¬
ности, джентльменство редкой полноты, веселая ласковость в обращении,
приветливость и доброжелательность, образцовая вежливость, одновре¬
менно и принципиально продуманные, и весьма непосредственные това¬
рищеские отношения вне сравнений, воинствующий оптимизм — все это,
подкрепляемое всем известным ольденбурговским крепким и определен¬
ным пожатием руки в отличие от столь обычных дряблых взаимопри-
трагиваний, все это действовало, конечно, и на многих и на всех.
Он первый приходил на помощь в тяжелых случаях, и в обществен¬
ных и личных, его доброта была неискушенною, даже в тех случаях, где
просители заслуживали скорее изгнания из помещения, чем какого бы
то ни было внимания. Он был доступен всем в ущерб и своей работе,
и своему отдыху, и своему в конце концов здоровью. Начальник без
начальнических окриков и аллюров, предпочитавший действовать настой¬
чивым убеждением, он всех подкупал своею простотой и доступностью.
Сергей Федорович был лишен крайностей и враг крайних людей, что
не мешало, повторяю, ему самому быть воинствующим оптимистом. Я уже
указал пример его борьбы с воинствующим критицизмом a tout prix 3*
(у акад. Васильева), с пессимизмом вообще.
’* Самый убедительный, окончательный довод (лат.).
2* Здесь: не вмешиваясь в ход событий (франц.).
Любой ценой, во что бы то ни стало (франц.).
24
Его бескорыстие никогда не подвергалось даже отдаленным сомне¬
ниям. Этот больше всех и, может быть, лучше всех работавший человек
был часто оплачиваем ниже многих, во всем ему уступающих. Мы по¬
мним его голодным и показывающим свое состояние лишь описательно:
«Хотелось бы, конечно, быть посытее». Мы помним его носящим чуть
не лохмотья, помним и знаем, что все это не вызывало в нем ни тоски,
ни уныния. Никто и никогда не видел его ставившим какие-либо особые
условия оплаты своего труда, хотя никто из распоряжавшихся кредитами
никогда не отказал бы ему ни в чем. Но зато я знаю лично примеры его
протеста против своей зарплаты, казавшейся ему преувеличенной, и от¬
казов получить помеченную в ведомостях и причитающуюся ему зар¬
плату. Это был, несомненно, бессребреник как последовательный тип,
а не как политик, рассчитывающий на эффект. Характерно, что при
жизни Сергея Федоровича все эти большие, в сущности, вещи были
как-то в тени его других достоинств.
Сергей Федорович был, как джентльмен, ярым противником житей-
щины типа do ut des *. Он не измерял своих отношений к людям ини¬
циативой других в отношении к нему. Он уклонялся от всех своих,
кроме последнего, юбилеев и вообще не терпел повышенных своих харак¬
теристик. Он был чужд зависти, интриги, активной ненависти, но, глав¬
ное, засасывающей среды и обывательщины. Он был поборником про¬
стоты, очень часто утрированной скромной жизни, жизни без вещевого
засилья и загромождения и даже без врачебно-обывательской регуляр¬
ности. Его никто не видел развлекающимся в театре, в концерте, на
вечере, вечеринке или в так называемых «гостях». Я видел, как, зайдя
в лондонский театр, он вдруг оттуда стремительно ушел, хотя обычная
английская пошловатость театра не доходила в данной пьесе до больших
градусов. Он был вообще не чуток к анекдоту, который всегда строится
на беспринципном смехе, а тем более к анекдоту двусмысленному и враг
вообще какой бы то ни было расхлябанности, халатности, распущенности,
попустительства, кумовства, неразборчивости и засилья среды. Я думаю,
что он своим примером и убеждением спас многих от влияния квартиры,
вещей, «гостей» и прочих довольно твердых оболочек обывательской
среды, в которых распариваются, демобилизуются и иммобилизуются
ученые организмы.
Сергей Федорович был демократ по убеждению и по поведению.
В нем не было ни тени генеральства, и его ближайший друг-иностранец,
узнав от меня, что он по чину и положению (дело было в 1912 г.) гене¬
рал, от удивления громко вскрикнул. Он был враг формальностей, не
считался с обывательскими праздниками, никого не ездил поздравлять,
ни от кого не принимал никаких поздравлений. Он был доступен критике,
откуда бы она ни шла, и на негодную травлю (например, в «Новом вре¬
мени» 15) не реагировал.
Сергей Федорович был преданный друг, о своих чувствах говоривший
ясно и определенно, а в своем поведении их обнаруживавший до конца.
При этом он допускал всевозможные разногласия, переходившие иногда
в тяжелые сцены, как между родными людьми, и обычным друже¬
ским обращением в его устах было как раз это слово: «Слушайте, род¬
ной мой!»
Наконец, пример его работы с самого раннего утра до самой поздней
ночи, работы, проводимой с феноменальной четкостью и быстротой, при¬
мер его безукоризненно отделанных статей п книг не мог не действовать
на кого угодно.
* Даю, чтобы и ты мне дал (лат.).
25
XV
Итак, вот прошла пред нами одна из многих полос жизни достойного
ученого. Теперь, когда его уже нет и невольно до сих пор рождающийся
рефрен «Надо поговорить с Сергеем Федоровичем» уже не звучит, как-то
не находишь слов для передачи чувства создавшейся безысходной неуют¬
ности.
Он занимал среди нас совершенно особое место, весь распластавшись
по нашему неровному фронту во имя единства и силы в единстве.
История востоковедения может быть написана только с полным уче¬
том всех его писаний, и то, что востоковеды при всей своей малочислен¬
ности играли и продолжают играть немаловажную роль в нашей науке
и общественности, в значительной степени обязано его энергии и уму.
С его смертью востоковедный комплекс как будто опять склонен к рас¬
паду, но те новые кадры востоковедов, которые ныне приходят к науке
с уже готовым миросозерцанием, а не идут пассивно вслед научному
материалу, несомненно, создадут совсем иной фронт для научных завоева¬
ний. Однако их речи и статьи точно так же свидетельствуют скорбь об
утрате учителя и руководителя, и это признание за старым специалистом
права на непосредственное преемство в наши дни звучит особенно убеди¬
тельно, и так приятно им закончить эту попытку характеристики, узкой
и недостаточной, отошедшего от пас всем нужного, всем дорогого, всеми
признаваемого учителя, руководителя и друга.
Приложение 1
ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ В. М. АЛЕКСЕЕВА
К С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГУ*
19 февраля 1905 г. Париж.
<.. .> Вот, дорогой Сергей Федорович, мои проекты 16. Еще раз: я буду счаст¬
лив, если Вы, Вы, и никто иной, решите, что выбрать.
Теперь о Шаванпе. Человек он очаровательный, хотя на французский лад.
<.. .> Он читает в Коллеж де Франс два раза в неделю следующее: 1) «Чжу шу
цзи нянь» (бамбуковые анналы, обретенные в могиле одного князька в III в. по
Р. X.). Толкует текст филологически. Дает комментарий в самых обильных раз¬
мерах, сообщая весьма важные сведения о китайских астрологических, философ¬
ских и т. д. теориях, не упуская случая дать все возможное слушателю. И все это
с искренним увлечением, с полным отчетом в мельчайших подробностях и в бле¬
стящем, точном, красивом, увлекающем изложении. С каждой его лекции я ухожу
с тьмою дум и кое-какими идеями, о которых раньше и не думал, а если и думал,
то... так, мельком. 2) Анналы Сыма Цяня. Тем же самым манером профессор
объясняет текст «китайского Геродота», сообщая массу вещей, которых не до¬
искаться, вообще-то говоря, в темной литературе Запада о Китае. Добавлю еще,
что он никогда не упускает случая привести ряд текстов из древних китайских
писателей, заставляющих его думать то или иное, а равно никогда не колеблется
выразить безнадежное сомнение, буде такое для него действительно существует.
Более всего мне в нем нравится этот славный, серьезный метод исследования
происхождения китайских теорий, сформированностью своею постоянно вводящих
в заблуждение европейскую ученую публику. Он партнер Хирту, по-моему, хоро¬
ший, но так как оного господина я знать пока чести не имею, то от сравнений
отказываюсь.
Недостаток у Шаванна — увлечение. Он бранит Терьена де Лакупри, но сам
не прочь полететь в выси обобщения и гипотезы. Однако у него все это высказы¬
вается с улыбкой и лишь в виде открытия слушателям широкой перспективы.
Вообще, я страшно доволен им, и «сидеть на ученической скамье» у него считаю
для себя прекрасным удовольствием, на которое всегда готов.
Я занимаюсь здесь монетами и амулетами, но, как уже выше писал, китай¬
ские источники здесь скудны. В Лондоне же я почему-то торопился и... поспешил,
людей насмешил — придется еще раз ехать.
♦ Письма хранятся в архивном фонде С. Ф. Ольденбурга (ЛО ААН, ф. 208,
on. 3, 7).
26
Теперь занимаюсь (продолжаю по мере возможности начатое в Лондоне)
художеством. Через месяц-два перекочую в Музей Гимэ17. Ищу книжиц любо¬
пытных в Bibliotheque Nat [ionale], хотя это странное книгохранилище предпола¬
гает чересчур много терпения, чтобы им пользоваться.
В Англии у меня большие приятели вроде Томаса и некоторых других в Окс¬
форде и Кембридже. Если бы мои скудные средства позволяли, я бы не отказал
себе в удовольствии съездить и туда из Лондона. Везде публика была крайне
нежна со мной. Я обещал приехать. Еще бы не обещать!
Здесь та же беда с языком. Из Англии уехал, не умея говорить по-английски
сносно хотя бы, здесь ни бе ни ме, что называется. Однако учусь, когда нахожу
время.
Завтра пойду к Леви и передам Ваш поклон. Я с пим читаю диссертацию
Щербатского18 (очень милое занятие и сюрприз превосходный) и завтра начну
читать некоторые буддийские китайские тексты. Он милый человек. Он же пер¬
вый меня приютил по карточке Бендолла (Кембридж). С ним я первый раз
в жизни говорил по-французски. По понедельникам у них журфиксы, на которых
бывать крайне поучительно. Народ все ученый. Зато женщины — ой л юли — самые
передовые: курят и развязничают не лучше наших русских, посещающих Сор¬
бонну. И вот в паре тесных каморок на улице Guy de la Brosse полсотпи народу
ухитряются дышать и разговаривать. А я наблюдаю, ибо говорить — пе того, увы.
Я вот все мечтаю попасть в семью для практики языка — и все пе могу.
Мне хотелось бы без пансиона, ибо тратить время нельзя и, во-вторых, безумные
цены дают право думать о парижской жизни думы невеселые. Деникер, которого
Вы знаете, предлагал неоднократно меня устроить, но... платить 170 франков
в месяц за пансион я прямо-таки отказываюсь.
Мой бюджет здесь — 240 франков в месяц. Следуя Вашему совету, я вел все
время своего пребывания за границей строжайший счет деньгам. <.. .> Надеюсь,
я не мот. Пишу Вам все это, полагая, что Вам, быть может, это интересно. Если
нет, пожалуйста, извините, <.. .> От пакостной грязи французских ресторанов мне,
кажется, суждено расстроить свое здоровье. Зато дешево!
7 декабря 1906 г. Пекин.
<. ..> Я уже давно собираюсь Вам писать, но иззубрился до того, что не нахожу
времени для писания писем. При 12-часовой работе в день я все же недоволен,
и завалы неотложных вещей — вещь, слишком часто повторяющаяся.
Путешествие мое было очень скверное. Меня больно ударяло что-то слепое,
но злое бесконечно, и я приехал в Пекин, озлобленный заранее па все и вся.
Я сразу же энергично взялся за работу. Позвольте мне набросать план моих начи¬
наний.
Во-первых, диссертация. Ту часть ее, которая касается наиболее распростра¬
ненных в народе формул благопожелания, основанных па древних изречениях,
и концепции фольклора, можно будет сформовать уже в Пекине. Но что до закли-
нательных формул, то здесь дело осложняется. Я, кажется, поеду в Шаньдун1Э,
в одно из знаменитых гнезд исступленного и философствующего даосизма. Там
я буду заниматься тем, к чему уже давно клонится моя мысль, — даосизмом.
До сих пор я тщательно избегал его педр. Но в Китае я, кажется, самым поло¬
жительным образом на нем остановлюсь. Надо Вам сказать, что я совершенно
убежден в том, что конфуцианство есть лишь разжиженный и разжижающий,
фальшивый и приторный комментарий к школе Великого Дао. <.. .> Одним словом,
я убежден, что без добросовестного изучения Дао нельзя ничего понять во всей
китайской литературе. В Шаньдуне есть много людей, всю жизнь занимавшихся
Дао. Попробую из таких насосать кое-что. Авось уразумею! По мере того как
будут крепнуть отделы моей работы, последние можно будет сформовать в отдель¬
ные статьи, а там видно будет, удастся ли остальная часть.
Мне сильно мешает недостаток в деньгах. Нужно купить весь справочный
инвентарь, а где его возьмешь? Скучная история!
Занятия фонетикой идут своим чередом, регулярные и последовательные.
Торопиться некуда. Занятия языком разговорным хуже всех других, ибо я смотрю
на этот предмет как на средство к цели. Чем напряженнее будет моя энергия
устремления к цели, тем, разумеется, совершеннее будут средства. <.. .>
Первые три месяца все же усиленно слежу за современной жизнью Китая.
Она меня сразила. Китай неузнаваем или будет таковым вскоре. Реформы ошелом¬
ляют народ, но быстро и покончивают с рутиной, в один миг. Масса газет. Пока
их прочитаешь, голова идет кругом. Работаю в этом направлении упорно, но —
бог, что ли, меня обидел — результаты все еще крохотные, жалкие, мне жаль
самого себя.
У меня четыре учителя, и всеми я очень доволен. Я всех их заинтересовал
в том, что делаю, — и опять доволен. Если бы у меня было больше денег и если бы
самочувствие мое тряханулось этак разок для того, чтобы вывести меня из сон¬
ной одури слепых исканий начинающего, я был бы и вполне доволен.
27
Моя личная жизнь перешла на аккумуляторы воспоминаний. Здешнее обще¬
ство так глупо и мелко, что я счастлив убраться отовсюду восвояси, откуда и не
выхожу охотно.
Можно лучше жить, чем я живу, и делать более полезного, чем я делаю.
Это я знаю. Но если я напишу формулу моей личности и подставлю числовые
величины в закрытые общности, то увижу, без сомнения, то, что пословица давно
знает: выше лба уши не растут.
Позвольте заочно Вас обнять, дорогой Сергей Федорович! Позвольте с живей¬
шим приветом послать Вам уверение в искреннейшей любви к Вам и преданности
Василия Алексеева.
25 июня 1910. Имение Карлсберг,
г. Родошновичи Виленской губернии.
<.. .> Позвольте от души поздравить Вас с днем 25-летия ученой деятельности.
Не мне, конечно, распространяясь, воздать Вам должное. Мы все глубоко чув¬
ствуем, что имеем в Вас прекрасного учителя и друга, для которого strange to say ♦,
по-видимому, не чужды наши обособленные, узкие умы. Я считаю себя счастли¬
вым, когда удается беседовать с Вами. Я лично всегда — и совершенно незаслу¬
женно — получал от Вас такую живую поддержку, и так как я, повторяю, этого
не заслужил и не заслуживаю, то мне остается только предположить, что и все
другие, мне подобные, согреты Вашим ласковым обхождением и внимательною
беседой — из принципа. Я желаю, чтобы Вы оставались таким же и впредь. Мо¬
жет быть, Вам еще удастся выловить из все поглощающей пошлости какую-ни¬
будь ученую единицу. Нет ничего хуже этой пошлой мысли человека. Так сладко
идти навстречу ей в своей частной жизни и так трудно признаться в ней, чтобы
исправиться. Да и кому из суровых ученых ликов сие жилеторыдание интересно?
<.. .> Желаю Вам полнейшего успеха в будущем и аплодирую прошлому.
Искренне уважающий и любящий вас
Василий Алексеев.
3 декабря 1916.
<. ..>Как ни грустна смерть Карла Германовича [Залемана], этого «рыцаря
от науки», по Вашему определению, однако жизнь сейчас же вступает в новые
формы, и я уже могу себя поздравить с новым директором, которым, конечно,
будете Вы. Совершенно новые начала водворятся в Азиатском музее, и его дея¬
тельность закипит так, что нельзя будет и узнать учреждение, бывшее доселе прит¬
чей во языцех. С моей скромной стороны я обещаю Вам по долгу и совести вся¬
чески, как и доселе, содействовать процветанию учреждения, которое меня научно
и всячески поддерживает. Не знаю, насколько выдержат мои слабые знания и
неуверенные силы натиск новых требований, но я отдам их всецело на служение
делу, рассчитывая, как было и до сих пор, на Ваше внимание и неизменно благо¬
желательное ко мне отношение.
<.. .> Я сейчас же представлю Вам состояние моих работ по благоустройству
музея, программу дальнейшей деятельности и схему нужных реформ. Буду счаст¬
лив получить Ваше одобрение.
После диспута, на котором нападки на мою книгу, всем обязанную Вашему
участию, были, кажется, достаточно отражены20, я считаю себя обязанным еще
раз поблагодарить Вас за содействие моим запоздалым «лаврам» и просить сей¬
час же не отказать и в дальнейшей помощи. Тао Цянь теперь быстро проходит
сквозь тысячи заметок и приближается к торжественному моменту перевода21.
О работе своей ежедневно беседую с Б. Я. Владимирцовым, человеком, возбуждаю¬
щим во мне дружбу, любовь и восхищение, человеком исключительным. Много
полезного извлекаю из этих бесед. Когда же рукопись будет окончена, разрешите
опять вручить ее Вашему попечению с полною готовностью пройти сквозь горнило
Ваших критических заметок.
Сердечно уважающий Вас В. Алексеев.
15 января 1929.
Дорогой Сергей Федорович!
Я навсегда останусь признательным Вам до глубины души за все то, что
Вы сделали для меня и моего избрания22. Ведь если в нашем кругу приходится
быть благодарным даже за ленивый жест, сопровождаемый потоком слов, то
как же благодарить человека, который буквально создал меня как ту или иную
ценность, как признанную научную силу и спасал меня столько раз от беды?!
* Как ни странно (англ.).
28
Я весь охвачен этим сознанием, и, не забывая ни на минуту существующей
между нами дистанции как в возрасте, так и особенно в достоинствах, я горд и
счастлив столь часто изъявленною Вами дружбою и, со своей стороны, предлагаю
Вам и прошу принять мою искреннюю любовь, благодарность, почитание.
Василий Алексеев
В пандан к речи В. И. Крыжановского я мог бы привести десятки страниц
китайских текстов о яшме (нефрите), сопоставляемой с цзюньцзы, человеком ве¬
личайших человеческих достижений... Но достаточно Вам взглянуть в указатель
к моей книге «Поэма о поэте», чтобы убедиться в правдивости моих слов. К со¬
жалению, я не мог собрать на вечере у Карпинских всех своих мыслей по этому
поводу и поэтому не продолжил неожиданную для меня прекрасную речь Крыжа¬
новского. Выписываю на всякий случай, если у Вас книги моей под рукою нет,
со стр. 271:
«Лучший человек сравним с яшмой. Как яшма влажна (внутренне, в самой
себе), но не потеет, так и он, будучи человечным (сочась своим человеколюбием),
остается в высшей чистоте (отвлеченной, непроявляемой). Как яшма угловата, но
не убьет, так и рн, полный (непреклонного) долга, не повредит... „Некто спросил
меня, как уподобить яшме лучшего человека. Я отвечал: яшма элементарно чиста
(без подмесей) и струиста, тепла и влажна, мягка и тверда, предмет наслажде¬
ния и угловата... Бросим это! Не выразить образом (души лучшего человека)!“»
Я тоже брошу перо, ибо кроме текстов моей книги найдется без конца еще
более убедительных.
Китайцы любят юй, нефрит, за то, что он имеет собственную температуру:
в жару — холодный, в стужу — теплый. Я охотнее всего воспользуюсь этим
именно образом для сравнения Вас сюйжэнь (яшмовым человеком). Вы — человек
самостоятельной температуры, понимая под нею Ваш воинствующий оптимизм,
перед которым я преклоняюсь, и тем ниже, чем ниже стою сам в положении че¬
ловека, навсегда чуткого только к пессимистической и саркастической реакции.
Мне легче, чем другим, оценить эту самостоятельную Вашу благородную тем¬
пературу, ибо это не будет глаголанием в духе, а, наоборот, признание светлого
начала бродящим во тьме. Я и не подумаю подражать Вам, ибо нельзя подра¬
жать нефриту; я и не думаю, что Вы правы, ибо Вы остаетесь нефритом среди
булыжников, не превращая их ни во что другое. Но, эгоистически счастливый тем,
что всегда могу прибегнуть к Вам как к «сочащемуся нефриту», я держу Вас
па полке своих драгоценностей, вполне свободной, кстати, от других номеров. Кол¬
лекция моя невелика, но совершенно для меня достаточна: я не погиб еще, если
юй жэнь со мною говорит и ооо мне думает.
Извините за долгую приписку 1*
В. Алексеев.
Приложение 2
РЕЧЬ О С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГЕ КАК ЦЕНИТЕЛЕ КИТАЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ДОКЛАДУ «КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В РОССИИ И В СССР»
В ГОС. ЭРМИТАЖЕ 23 АПРЕЛЯ 1937 г.) 2*
<.. .> Позвольте мне перед моим кратким докладом сказать два слова, спе¬
циально посвященные памяти всех нас объединявшего друга.
С. Ф. Ольденбург был единственным некитаистом-ориенталистом, с которым
можно было говорить о китайской культуре в полном ее масштабе. Он ее понимал
своим особым, верхним (я бы сказал — верховным) чутьем, и в его сознании она
реализовалась, кристаллизовалась, иногда так особенно и неожиданно, что прихо¬
дилось потом долго самому размышлять над его словами, прежде чем убедиться
в том, что он прав. Так, например, в своем прежнем кабипете в первом этаже
академического главного здания, где я провел у него столько незабываемых часов,
и дней, и лет, он уверял меня, что стоит лишь ему открыть утром форточку (гля¬
девшую на университетский сад), как ему вспоминаются... стансы Сыкун Ту
о поэте [25]. «Почему это, Сергей Федорович?» — недоумевал я. «Видите ли, Ваш
поэт научил меня переоценить все мое понимание природы, и ряд деревьев для
меня теперь особая поэзия». Так вибрировала душа этого чуткого, самого чуткого
из нас ориенталиста и человека.
Китайская культура была для него некоей альфой больших вещей. Услышав
от меня об одном оставленном при университете японисте, которого я усердно ему
расхваливал, он скептически сказал: «У этого человека дурной вкус, ибо, пройдя
Письмо без даты.
2* Рукопись (ЛО ААН, ф. 820). Доклад см. на с. 328 настоящего сборника.
29
курс китайской культуры, он увлекается лишь ее вариантом». Как известно, этот
«молодой человек», увлекшись «вариантом», от него отошел к самым крупным
проблемам Азии, ибо это пе кто другой, как наш общий друг, знаток многих
больших областей, Николай Александрович Невский.
Светлой памяти Сергея Федоровича, этого топкого и глубокого человека, — че¬
ловека прежде всего и затем ориенталиста, и, наконец, человека-ориенталиста,
а не типа-ориенталиста! — я посвящаю несколько строк о китайской культуре
в полном сознании, что если бы он был среди нас, то он, по обыкновению,
и внял бы мне, и вступил бы со мной в беседу — в одну из тех бесед, кото¬
рых — увы — у меня больше не бывает.
1.2. Н. Я. МАРР. К ХАРАКТЕРИСТИКЕ УЧЕНОГО
И УНИВЕРСИТЕТСКОГО ДЕЯТЕЛЯ *
От редколлегии. 8 февраля 1935 г. В. М. Алексеев телеграфировал вице-президенту
АН СССР акад. В. П. Волгину: «Спешу выразить полную готовность прочесть
в общем собрании доклад на тему „Н. Я. Марр как ученый и университетский
деятель" и приложить некоторые тезисы этого доклада, хотя, с моей точки зрения,
ввиду ясности темы в них особой необходимости нет». Тезисы напечатаны в «Тези¬
сах к докладам, представленным на мартовскую сессию Академии наук 1935 года.
По общему собранию.
1. Для синолога Николай Яковлевич Марр является личностью особо приме¬
чательною, в частности по генезису его научного чувства и научного творчества.
2. С этой стороны личный опыт и личное наблюдение синолога, даже не стояв¬
шего на прямой линии интересов Николая Яковлевича, могут добавить некоторые
слагаемые в общую сумму прямых итогов.
3. Точно так же свидетельские показания синолога, участвовавшего вместе
с Николаем Яковлевичем в общей университетской жизни, могут оказаться полез¬
ными при обрисовке личности покойного и при установлении типа ученого, обще¬
признанного и общепонятного».
Присутствовавший на докладе С. С. Советов, поэт-переводчик и исследователь
в области славянских языков и фольклора, так отзывается о речи В. М. Алексеева
в своем к нему письме: «Я никогда не забуду Вашей речи о Николае Яковлевиче
Марре, который был для меня особенно близок и дорог. И Вы первый и един¬
ственный раскрыли его образ как человека, показали в простой и яркой форме,
что этот человек был пе только ученым, но ученым-художником, подлинным твор¬
цом науки и жизни, ученым, в котором до последнего дня горели прометеевским
огнем живое поэтическое чувство и глубокая мысль, ищущая паучной истины».
Доклад был с небольшими изменепиями напечатан: «Проблемы истории дока¬
питалистических обществ». 1935, № 3—4, с. 62—69. Здесь печатается по рукописи.
I
Китаистику из всех прочих востоковедных дисциплин едва ли не при¬
ходится считать дисциплиной наиболее традиционною, поскольку ее евро¬
пейская лаборатория до сих пор всецело зависит от вековой туземной
лаборатории и ее продукции. Ввести что-либо повое и прочное в пашу
науку можно лишь при основательном учете всех предыдущих дости¬
жений, которые, увы, до сих пор почти целиком заключены в китайском
тексте, и выходит, что для изучения китайского языка нужно прежде
всего знать этот самый китайский язык. Тем не менее Николай Яковле¬
вич Марр не побоялся наших дебрей и, так же как во всех других обла¬
стях своего интереса, внес в китаистику нечто неожиданно новое, внес
и тотчас же увлек за собой как совершенно зрелых китаистов (проф.
10. К. Щуцкий), так и начинающих (Ю. В. Бунаков). Он их заразил
научным беспокойством и вырвал их из столь тяжело наседающей на нас
рутины тысячелетий.
Можно, конечно, пожалеть, что в этой нашей области Николай Яков¬
левич сделал сравнительно мало, но он не виноват в том состоянии
♦ Доклад на заседании, посвященном памяти акад. Н. Я. Марра, 6 января
1935 г. (ЛО ААН, ф. 820).
30
нашей науки, о котором я сейчас говорил и для преодоления которого
у него не было только времени. Получилось бы вовсе иное, если бы
на общедоступных языках были разработаны в виде изученных или
хотя бы систематизированных материалов те вопросы, которые его непо¬
средственно интересовали. И все-таки то новое, что он внес, близится
к прозрению, и, несомненно, придет время, когда до его проблем китаисты
дорастут, когда они поставят их в очередь и будут решать их в соответ¬
ствии с общим синологическим фондом, но в новом духе, и, очень воз¬
можно, в том самом, к которому зовет нас в своих синологических статьях
Николай Яковлевич L
Во всяком случае, Николай Яковлевич сдвинул прежде всего с мерт-
ной точки сам вопрос о роли китайского языка среди других. Он считал
его одним из необходимых слагаемых лингвистической аргументации.
Нас, китаистов, он в этом, конечно, убедил, но когда один из нас хотел
недавно, обосновав, обобщив и документировав эту идею, распространить
ее далее, то натолкнулся на сопротивление иерархов, не допускающих
в классические научные схемы новых расширений.
Однако советской китаистике посчастливилось едва ли не более дру¬
гих областей, задевавших интерес Николая Яковлевича, ибо одному из
нас, китаистов, пришлось быть свидетелем зарождения этого самого инте¬
реса в Николае Яковлевиче, и, таким образом, он мог наблюдать <. . .>
зарождение и развитие научного чувства у столь исключительного уче¬
ного. Вот почему, не решаясь вообще выступать с речью в настоящем
собрании, где оценка покойному академику дана в стройном хоре, не
требующем новых подголосков, тем более не по специальности, я в конце
концов выступаю, исходя из того в основе своей, может быть, верного
положения, что даже если и данные, будучи повторены или пересказаны,
уже не новы, то чувство к покойному у каждого из нас без исключения
непременно ново, тем более чувство, взволнованное воспоминанием о со¬
вершившемся на моих глазах начале нового, оригинального и, как всегда,
необычайно страстного и мощного научного бытия. Передо мною сидел
давно знакомый мне человек, но взволнованный и преображенный до
неузнаваемости: казалось, что все на свете утонуло для него в этом
моменте, с которого он как бы начинал некую новую жизнь. Это не ви¬
данное мною никогда дотоле зрелище взволновало меня до чрезвычай¬
ности, дав мне повод как к дальнейшим наблюдениям над жизнью Нико¬
лая Яковлевича, так и к некоторым мыслям, исходящим из этих наблю¬
дений. Частью их я хочу поделиться.
II
Мне прежде всего кажется, что одним из приемов характеристики ученого
может служить определение наличности у него подлинного научного
чувства [в противоположность «ученой» (от слова «учить») выучке-тре¬
нировке и в дальнейшем — рутине организованного труда] и затем отно¬
шение этого его научного чувства к продукции и деятельности.
Научное чувство есть нечто, с одной стороны, такое же реальное,
как чувство и чутье художественное; с другой же стороны, благодаря
обязательности науки в образовании каждого гражданина, независимо от
его предрасположения или непредрасположения к ней, это научное чувство
бывает неуловимым, трудно констатируемым или определяемым. Можно
учиться прилежнее других, так что успех будет принят за научную ква¬
лификацию, затем написать по примеру других что-либо «к» какому-
либо вопросу или, еще проще, повернуть на организационно-администра¬
тивную тропу и пребывать на ней до скончания дней под эгидой научной
деятельности. Однако даже без симуляции подлинное научное чувство
31
рождается и созревает у каждого из нас по-разному. Так, оно может
родиться лишь по окончании курса, когда, освободившись от учебников
и их эклектики, молодой ученый начинает сам слагать свое мировоззре¬
ние. Но оно может зародиться уже задолго до первой серьезной книги
или при первом же с нею столкновении.
Наконец, научное чувство может вести или к подавлению в себе
индивидуального начала во имя объективно-безличной истины, или, на¬
оборот, к беспредельному рождению новых истин во имя бесконечно
длящегося, до самой смерти, научного психоза, состоящего из постоянных
озарений и называемого точно так же наукой.
Мне не нужно теперь углубляться в определение личности Николая
Яковлевича среди этих вех или если не вех, то курсов научной жизни.
Едва ли кто где-либо и когда-либо видел существо, более пронизанное
необъятным научным чувством, зародившимся гораздо раньше столкно¬
вения его с серьезной книгой, и забившее ураганным фонтаном при самом
поступлении на факультет восточных языков б. СПб. университета, где,
записавшись сразу на несколько различных отделений, студент Николай
Марр поразил всех сразу и навсегда.
Нужно ли также говорить, что наука и жизнь были для Николая
Яковлевича синонимами и что это был яркий антипод всем тем, у кото¬
рых научное чувство, существующее или отсутствующее, выраженное или
аморфное, требует сложных обнаружений и благожелательных доказа¬
тельств. Никакому поэту не описать тех ярких вспышек и проявлений
этого чувства, какое все мы видели у этого необыкновенного среди не¬
обыкновенных человека, и можно, мне кажется, с уверенностью опреде¬
лить Николая Яковлевича как ученого с неизбывным научным чувством,
никогда не дававшим ему ни покоя, ни удовлетворения, никогда до конца
не исповеданным, неистощимо вдохновенным и никому, в сущности, по-
настоящему не завещанным и не переданным. Как китайская поэтика
учит нас ценить в поэте «остатнюю мелодию», неизбывно звучащую
в душе поэта после всех, им пропетых, так, очевидно, можно понимать
и «остатнюю идею» Николая Яковлевича, так долго тревожившую и его
самого, да и всех нас, также с тревогой и надеждой за ним всегда сле¬
дивших.
III
В некрологах принято двоить облик ученого — как ученого и как чело¬
века. В Николае Яковлевиче эта двойственность, столь понятная в дру¬
гих, была бы непонятной и недопустимой, и никакой особой главы на
эту тему в его некрологе я бы давать не хотел. Отнюдь не монах, не
аскет, не суровый жизнененавистник, Николай Яковлевич как один из
старых русских ученых все же считал, что каждый час, проведенный вне
кабинета, есть час потерянный, и если китайский поэт, негодуя на крат¬
кость жизни и любования природой, пел:
День краток,
ночь — увы — длинна!
Зачем не брать...
свечу
и с ней гулять? 2,
то разве не во много раз прекраснее образ ученого, который вдруг в хо¬
лодном и темном вагоне вскакивает после едва трехчасового сна, зажи¬
гает огарок свечи и пишет свои пламенные статьи?
Николай Яковлевич — это грандиозный, бурный, беспредельный тем¬
перамент, возлюбивший науку как единое в жизни и подчинявший ей —
а это было в нем одно — и ум, и волю, и все. Он отличался по всем реши-
32
тельно статьям от людей, у которых много темперамента для так назы¬
ваемой личной жизни, для домашнего и общественного ее уклада, но
никакого темперамента в научном поиске. Это был вечный гейзер, не
деливший своих вод на струи и назначения, вулкан, действовавший в еди¬
ном огне и сотрясавший все вокруг.
Все вы помните, не правда ли, эти марровские речи, начинавшиеся
как бы нехотя, вялым, полусонным голосом, рядом малорасчлененных
фраз, скорее каких-то намеков, заставок... И вдруг, на одном слове, как
на дуговом угле, человек загорался, преображался — голос крепчал, зве¬
нел, гремел — и в зале, где обычно полузвучат скупо размеренные, огля¬
дывающиеся и оглядывающие себя со всех сторон скучно-бесцветные
речи, воцарялся страстный пафос подлинного вдохновения; сотни мыслей
бросались в недоговоренные десятки слов, торопливых, бегущих, казалось,
недостаточно быстро, чтобы скорее дать место следующим, и следующим,
и следующим. Но... волнение вместе с речью кончалось, и зал все это
«принимал к сведению». Нам всем известно, что все это значило для
самого говорившего и как оп сам это воспринимал.
Но таков оп был не только в зале ученых заседаний. Для него как бы
не существовало «простых бесед». Мы видели его смотрящим на собесед¬
ника каким-то потусторонним, как бы невнимательным взором... но он
уже окутывался предрассветной мглой вдохновенной мысли, и слова собе¬
седника были ему как бы канвой. Его реплика шла по совершенно никем
не предвиденному пути, и... несомненно, что ночью статья уже была
написана.
Такой пламенный, страстный, прямолинейный, мятущийся человек
не мог, конечно, при столкновении с людьми, как с аналогичными ему
по темпераменту, так и особенно с людьми размеренной жизни и раз¬
меренных убеждений, не причинять себе и им обид и огорчений, тем более
что в окружавшей его действительности он вряд ли мог встретить людей,
понимавших его во всех статьях. Однако это же была не навязанная нам,
а нами же самими всегда признаваемая и выдвигаемая крупная фигура,
и все сотрясения наших личных чувств, от нее происшедшие, мы, мне
кажется, можем и должны принять как неизбежное, тем более что
едва ли не больше всех от этого страдал сам Николай Яковлевич, и можно
вообще представить себе всю силу его недовольства собой на его вечно
вулканической почве! Кроме того, ведь если мы имели в своей среде
такого блестящего человека, темперамент которого созидал такие круп¬
ные ценности, мы не должны быть в претензии, если одно и то же све¬
тило и светит и. .. жжет.
IV
Два типа ученых выработаны многовековой научной практикой. Из них
один, так называемый (скорее одиозно, чем по достоинству) тип «узкого»
ученого, замыкается в избранную область, чтобы действовать уверенно
и без оговорок. Другой тип для самоутверждения прибегает как раз
к обратному: ему его область кажется слишком узкой и однообразной,
и то, что ему дорого, ждет у него освещения на больших сквозящих про¬
сторах. Мы знаем, как был всегда опасен этот последний путь преслову¬
того разбрасывания, сделавший многих ученых квалифицированными
дилетантами.
Конечно, Николай Яковлевич не был ни тем ни другим или, вернее,
был и тем и другим по частям в общем синтезе своей научной личности.
Это был и филолог, и лингвист, и высшее развитие редчайшего поли¬
глота, и археолог, и историк, и переводчик, и кавказовед, и лингвист-па¬
леонтолог, пе желавший стеснять себя никакими Кавказами. Да, но это
3 Заказ М 836
33
был в то же время знаток каждой из этих областей, знаток, столь устрем¬
ленный и сосредоточенно сильный, что, по-видимому, ни одному из его
учеников не удалось обособиться от него настолько, чтобы идти в чем-
либо впереди него (картина, кажется, доселе невиданная). Я не
думаю, чтобы это стали оспаривать даже более меня компетентные в этом
лица.
Однако, несмотря на свою, так сказать, междутипность, Нико¬
лай Яковлевич все же явно принадлежал ко второму типу филологов.
Его принципом были всемерное удаление от самоограничения, экспан¬
сия во что бы то ни стало, выход из всех своих досконально изученных
областей в соседние, в мировые. В частности, а может быть, и в особен¬
ности он решил в этом же смысле и весьма трагичный для нас вопрос
о востоковедении как об особой дисциплине. Для него было ясно, что
востоковедение, как таковое, обречено на гибель, если оно не выходит
в общенаучный мир. Все мы знаем, какова была эта экспансия Нико¬
лая Яковлевича и что она собой дала.
Вернусь опять к его речам, начинавшимся неожиданно и имевшим
задачей вывести вопрос из созданных рамок и тупиков, в которых сте¬
реотипные «с одной стороны... с другой стороны» парализуют динамиче¬
ское решение; ему всегда хотелось повернуть вопрос круто по-новому,
сообщив этому вопросу, его материалу и его жизненности всемерную
экспансию.
Взглянем на его рукописи, отражающие работу его мысли. Втиснутая
в десяток слов, сложная, чаще всего пресыщенная образностью мысль
бьется в них как в тенетах, выпуская на поля все новые и новые круги,
вставляющие в и без того до отказа насыщенные предложения все новые
и новые сложнейшие периоды, которые теперь подлежат расшифровке
не только неспециалистов, но, как видно, и ближайших учеников и по¬
следователей Николая Яковлевича. Это был какой-то стремительный по¬
ток, рвущийся во все русла, как приготовленные для него, может быть,
так и неприготовленные, поток, всюду разливающийся, но от этого от¬
нюдь не разжижающийся, а какими-то судьбами становящийся в каждом
русле наиболее насыщенным.
Индивидуальная экспансия не вмещалась ни в какое мыслимое русло
и не совпадала с экспансией ученого коллектива. Специального языка не
хватало для разговора со специалистами, да и статьи для неспециалистов
в конце концов оказывались специальными. Научное чувство и научное
озарение сверкали в слишком насыщенной атмосфере и заслонялись ус¬
ловною недоступностью. Экспансия оказывалась роковою: она требовала
от читателя ровно того же настроения и состава мысли, какие отличали
самого автора, и, зная это, Николай Яковлевич, подчиненный своей сти¬
хии, все же не мог и не хотел идти на компромиссы и самоограничения.
Экспансия была его лозунгом, радостью его жизни. Она радовала его
даже в мелочах. Он с негодованием сообщал нам, младшим преподавате¬
лям факультета, о том, как сжимавшие нас нищенские 100 рублей ему
«удалось» быстро и решительно, как гордиев узел, разрубить. Он ди¬
вился, переехав в академический дом, что, «оказывается», можно вылезти
из каморок и жить в больших комнатах. Жизнь требует шири; вся дея¬
тельность Николая Яковлевича шла под этим лозунгом, который столь
часто, как мы знаем, губил его сосредоточенные труды.
V
Но если эту вечную экспансию Николая Яковлевича можно объяснить
его страстным свободолюбивым темпераментом, то придется отдельно го¬
ворить о чисто интеллектуальной его особенности, о ярко отличительной
34
черте, выделявшей его из научных работников, вся деятельность кото¬
рых состоит из научно «текущих дел», из постоянной регулярной ра¬
боты, рождающей следующие вопросы из предыдущих решений, людей
дела, людей деловых чаще всего, и только.
Николай Яковлевич понимал науку иначе. Для него это была по¬
стоянная смена открытий, и если правильно будет утверждать, что на¬
ука, зачастую не отличаясь от культурной, деловой и высококвалифици¬
рованной канцелярии, все же коренным образом от нее отлична по ли¬
нии изобретательства, новых дерзаний, ни перед чем не останавливаю¬
щихся и не знающих никакого удержу для критики и инициативы, то
именно этой-то науке и служил Николай Яковлевич. Возьмите любую его
статью, любую его речь, комментируйте их так, чтобы все 50% недоска¬
занного (ибо таков их стиль) были наконец досказаны, и сосчитайте,
приведя к процентной шкале, все то абсолютно новое — новые мысли, но¬
вые данные, и вы увидите, что наука Николая Яковлевича есть наука
конквистадора, наука, которая с непостижимой смелостью и самоотрече¬
нием покидает материалы, ею же ценою невероятного труда насиженные
для спокойных научных волюмов, и бросается в беспокойное неизвестное,
вечно рискуя, по и вечно живя. Вспомните его изумляющие всякого
монументы, хотя бы его «Разыскания в армяно-грузинской филологии» 3,
которые в общем представляют едва ли не только начало грандиозных
дальнейших монументов, вспомните и поймете психику ученого, от¬
ложившего под старость все обычно самое дорогое для каждого из нас —
накопленные материалы, мысли, труды — и ринувшегося, как юноша, на
завоевание новых научных просторов, не знающих более пи Кавказа, ни
Востока, по весь мир и всех людей. Гнаться за таким человеком по пя¬
там, не говоря уже о беге с ним в ногу, не мог никто, ибо, даже сложив
свой багаж в ящиках своего кабинета, Николай Яковлевич держал его
в голове и, идя на завоевание новых просторов, был так противоположен
какому-нибудь андреевскому Савве, «голому человеку на голой земле» 4,
как только подобную противоположность можно себе представить.
VI
1911 год застает Н. Я. Марра деканом факультета восточных языков5.
Его приход к деканству сразу же обнаружил всю затхлость чиновничьей
атмосферы, до него на факультете царившей. Заседания радикально из¬
менились. Вместо казенной традиции и сношений с канцеляриями по¬
явилась инициатива к экспансии, целиком шедшая от декана и заставляв¬
шая ворчать старых знатоков, склонных к рутине и генеральству, к ули¬
точной замкнутости в ориентализм и официальности. Декан объявил войну
инертности, чиновности, трафарету, расхлябанности, нытничеству, кое-
каковству. Всякое дело начиналось, прослеживалось, заканчивалось во¬
лею декана, который вообще всему сообщал и жизнь и направление. Де¬
кан давал резкий отпор всякому, кто слишком считался с какой-либо
баррикадой, видел, а тем более сам создавал препятствия и сам же пу¬
гался их. Декан не боялся обострения личных отношений, которыми,
однако, дорожил, и шел на все, чтобы только процветал факультет; и,
несомненно, этот последний декан факультета за семь лет сделал для
него больше всех своих предшественников, зачастую очень достойных,
но никогда не ведших дела с такой энергией и [таким] темпераментом.
Декан был первым и последним деканом-демократом, отбросившим
от себя всякое генеральство своего чина и положения и впервые объеди¬
нившего курульные кресла ординариев с диваном и стульями приват-до¬
центов. Вместо прежнего покровительства (не всегда, между прочим, до¬
брожелательного) декан поднял молодежь из бесправия, но зато обратил
3е
35
к ней всю свою требовательность. К ней именно декан обратил свой пла¬
менный призыв покончить с тайнами и приемами медресе и начинать
с руководящих и все освещающих вводных курсов, которые вел и сам
(как известно, с исключительным вдохновением и успехом). Он мыслил
их как различные статьи на одну и ту же тему введения в широкое
востоковедение и в науку вообще. Повинуясь своей стихии, декан в 1917 г.
вел единолично настоящую кампанию за расширение востоковедных дис¬
циплин, вплоть до слияния их с общей филологией и историей. Дело
окончилось, как известно, расформированием факультета6, которому дей¬
ствительно не было уже места в университете: восточные языки кончи¬
лись как ding an und fur sich*; начиналось научное, широкое востоко¬
ведение. Декан, однако, не был одним лишь организатором. Нет, это был
вдохновенный исключительный профессор, дававший всем пример. На
положенные шесть часов в неделю проф. Марр отвечал едва ли не два¬
дцатью часами своей программы (доплат за добавочные часы, как из¬
вестно, не полагалось). Никакой звонок не мог убедить профессора за¬
кончить лекцию, если она не кончилась органически.
Но, конечно, шедевром профессорского творчества были знаменитые
марровские магистерские экзамены, на которых развертывалась всех нас
очаровывавшая, пленявшая и учившая картина научного воспитания.
Мне не забыть никогда этих блестящих, остроумных и глубоких вопро¬
сов, задаваемых профессором магистранту, которые свидетельствовали
о том, что в аудитории этого профессора творилась подлинная наука, не
только выучивавшая, но именно воспитывавшая искателя. Профессор
требовал инициативы, не только знания, но именно умения решать на¬
учные задачи. Этот профессор, несомненно, писался с большой буквы.
Я счастлив, что я на этих экзаменах присутствовал. Я несчастлив, что
сам им не подвергался и лишь ликовал за других. Я воспитывался на
них как мог, конечно, и не хочу, чтобы эта сторона деятельности покой¬
ного профессора осталась в тени.
Другие лучше меня говорили о Николае Яковлевиче как о борце,
вызывавшем на бой самые крупные авторитеты, и особенно как об об¬
щественном деятеле, тратившем дни, месяцы, годы на дела обществен¬
ные, отрывая это время от непосредственной научной работы. Общест¬
венник питал, как пеликан у Мюссе, свою деятельность своею же науч¬
ной кровью7.
Это был один из тех редчайших ученых, которые не только пони¬
мают, что узкая специальность мыслима лишь как подробность общей
научной жизни и что уйти от научных неудобств и несовершенств к себе
в кабинет, брюзжа на всех и вся, есть всего-навсего политика облезлого
страуса, но и жертвуют лозунгом «Мой дом — моя крепость» для улучше¬
ния тех нелепых условий, которые так часто создает так называемая
жизнь или, вернее, нелепые люди, очутившиеся не на своем месте. Эти
редкие ученые вмешиваются в самую гущу жизни, работают до самозаб¬
вения в больших и общих масштабах, с тем чтобы, добившись массового
признания за наукой принадлежащих ей прав, идти в свой кабинет по¬
жинать за себя и за других плоды своего триумфа. Как часто мы, жив¬
шие и живущие трудами Николая Яковлевича, мирно копались у себя
в кабинете в то самое время, когда он, тот самый он, которому каждая
минута спокойной работы несла мысль, озарение, творчество, мчался из
Ленинграда в Москву, из Москвы на Кавказ, в Среднюю Азию — всюду,
и все для того, чтобы оплодотворить своею пылающей инициативой сте¬
рильные души, вывести запутавшихся из роковых трех сосен, создать
из хаоса людей и бумаг нечто живое, действенное.
* Вещь в себе и для себя (нем.).
36
VII
О наследии Н. Я. Марра говорить, конечно, не мне. Если позволено бу¬
дет высказаться в весьма общих, единственно мне доступных чертах, то
можно заранее предречь, что буря, поднятая многолетнею деятельностью
Николая Яковлевича, если и уляжется в очередной штиль, то, несом¬
ненно, при значительно иной конфигурации дна и берегов задетых бурею
мест. Во всяком случае, и наша молодежь, выросшая при Николае Яков¬
левиче, значительно отличается от былой молодежи и будет учиться на¬
стороженно и как-то по-новому.
Впрочем, специалистам это виднее. Мне же кажется, что с кончиной
Николая Яковлевича начинается пора, когда после ухода большой лич¬
ности встает на очередь долгое и трудное осваивание ее наследия. Перед
нами теперь как бы трудный текст, подлежащий расшифровке соединен¬
ными, правда, усилиями, но уже без вмешательства самой оригиналь¬
ной личности, этот текст создавшей. Будем надеяться, что это трудное
дело все-таки будет сделано.
Когда теперь оглядываешься на «бег жизни» Николая Яковлевича,
невольно дивишься, как при такой не щадившей себя напряженности
можно было дожить до этих семидесяти лет, и, хотя про умершего в та¬
кие годы даже обыкновенно вежливые некрологи не говорят, что он
умер преждевременно, про Николая Яковлевича надо это сказать непре¬
менно, ибо вплоть до наступления ужасной болезни оп был самым энер¬
гичным из нас, более всех производящим, более всех волнующимся, от¬
зывающимся, работающим.
Точка поставлена террором болезни и смерти, но не им самим и не
памп пн в коем случае. Достаточно вспомнить Николая Яковлевича на
юбилее ныпе покойного С. Ф. Ольденбурга, когда он — всего ведь два
года тому назад! — горел пламенною речью, блистал остроумным распо¬
рядком пира, сказал юбиляру все самое живое, все наиболее прочувство¬
ванное, самое дорогое, ценное и лучшее.
От нас отошел крупнейший ученый, прерванную деятельность кото¬
рого — увы! — вряд ли поддержит добрый десяток наследников-специа¬
листов, как бы разносторонни они ни были.
Среди нас жил, мечтал, действовал, страдал и мучился жаждой
большой, универсальной, мировой, ничем не ограниченной истины в пол¬
ном смысле этого слова недюжинный человек, столь непохожий на нас
своим чудовищным богатством и всем укладом своей ни во что не укла¬
дывающейся личности. С его кончиной мы как бы теряем нерв жизни п
вряд ли скоро дождемся появления среди нас подобного яркого и жар¬
кого светоча.
1.3. ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О Н. Я. МАРРЕ*
Не мне здесь говорить: я стою на первом месте, очевидно, по возрасту,
титулу и алфавиту, ибо мое место, конечно, самое последнее, поскольку
я могу сказать о Николае Яковлевиче менее всего значительное и новое.
Однако этот вызов я принимаю и за честь, хотя бы и официальную,
весьма благодарен.
Характеристику Николая Яковлевича надо начать с того, что это был
человек недюжинный. Это было очевидно для всех — как специалистов,
так и всех прочих. В Николае Яковлевиче закон «причин и следствий»
* Конспект доклада, прочитанного 19 апреля 1940 г. на заседании Кавказ¬
ского кабинета ИВАН и 7 апреля 1940 г. на дому у А. А. Марр (ЛО ААН, ф. 820),
37
действовал особым образом: все видели следствия, а причин — никто, ибо
они рождались феерически, из каких-то атомов, рассеянных в постоянно
насыщенной электрическими зарядами атмосфере.
Николай Яковлевич служил своей стране и своему обществу по¬
истине самоотверженно.
Типичный мыслитель, искатель, изобретатель, он служит в Публич¬
ной библиотеке и целом ряде учреждений, где часами администрирует,
в то время как каждый час его — это целая статья, повое открытие! Ез¬
дит в Москву чуть ли не через день, читает лекции и там и здесь, засе¬
дает, председательствует па собраниях, где люди как будто поклялись
говорить никому не нужные вещи... и теряет, теряет время там, где ни¬
кто не согласился бы терять ни минуты, особенно из тех, кто дорожит
временем для своих опусов... Вот эта черта особенно характерна. Это
редчайшее из самопожертвований, на которое не пойдет никто.
Николай Яковлевич отдал своей стране не только все что мог,
т. е. работу. Нет, он отдал и отдых, и покой, и здоровье, он буквально
истощил до дна весь запас своей энергии, заключенной в его орга¬
низме. . . Это пример среди нас небывалый, неслыханный. Да и пример ли
это? Кто из нас может этому примеру подражать? Есть люди, кото¬
рые науку делают (шесть часов в день!), и есть антиподы, которые на¬
укою живут... как Николай Яковлевич.
Вся эта энергия питалась редкостным научным чувством. Проф. Пе-
тражицкий в книге «Университет и наука» (1899) [545] прекрасно оп¬
ределил основу науки как «научное чувство» (вернее, чувство и ощуще¬
ние науки). В личной беседе с ним я, к его изумлению, определил тео¬
рию этого чувства у восточника, читающего текст, как его выразителя.
Он был поражен, никогда об этом не думал! Николай Яковлевич был яр¬
ким выразителем.
Новая и оригинальная мысль начинает и заканчивает всякую статью
и книгу Николая Яковлевича. Никаких стереотипов, никаких научных
хваток с традиционными «с одной стороны, нельзя не признаться, с дру¬
гой стороны, нельзя не сознаться» или «такой думает то-то, а такой
это-то... Можно согласиться с одним и не согласиться с другим, а в об¬
щем вопрос не ясен» и т. д. Ничего подобного у Николая Яковлевича!
Его статья — громовая речь, проповедь. Он нарочно минует все извест¬
ное, шаблонное и устаревшее, даже не сражаясь с ним. Он знает столько
вещей, что ему удить в чужой воде нечего... Он задыхается от своих
мыслей. (Знаменитые «яйца» в его корректурах — огромные овалы, утра¬
ивавшие содержание.) Если бы дать ему четыре руки, они все были бы
заняты.
Доклады Николая Яковлевича в Археологическом обществе об архео¬
логических его «кампаниях» действительно были кампанией. Среди сно¬
творных копаний это были настоящие кампании воинствующей науки,
вооруженной всеми знаниями и воодушевленной своим замечательным
полководцем.
Примечательны были магистерские экзамены Николая Яковлевича.
У других это была сонная одурь консирантов *. «Ну вот, возьмите от¬
сюда» — аспирант «берет» и «жарит», а профессор слушает, говорит «до¬
вольно» и по выходе аспиранта («Алексеев, выйдите!» — как говорил
мне Жуковский) ставит отметку. Здесь же было совсем другое: научный
спор, научное «испытание». Формула: «Ну, это вы, конечно, как грузин
(или армянин) знаете. Ну, а вот это как будет?»—и туземец ломал
себе голову. Не надо было быть специалистом, чтобы видеть ясно, что
происходит: факультету представлялась вся научная личность, а не толь¬
* Вероятно, производное от лат. сопсег — «просеивать», т. е. «просеиватели»,
38
ко... текстоизвергатель на некий, так сказать, русский лад. Все это было
совсем иное. В магистерских экзаменах у других специалистов Нико¬
лай Яковлевич принимал участие, ибо знал массу языков (я видел его
на экзаменах по персидскому, турецкому, еврейскому и другим языкам).
Везде его вопросы были совершенно иными, чем у обычных спецов.
Когда Николай Яковлевич кому-либо возражал, то эти возражения
были так новы и неожиданны, что независимо от специальности ожив¬
ляли научную беседу куда как за пределы частных придирок, столь
обычных у нас. Он умел ставить вопрос не там, где он и без него уже
стоял, и не там, где его, несомненно, ставил и сам докладчик, но потом
передумал (а большинство «возражателей» у нас напирает на частности,
которые докладчику только досадны, ибо они им давно изжиты), нет, он
обладал инвенцией, как никто, и мог оплодотворить чужую мысль,
хотя бы и вне своей специальности, озарить ее, переродить ее.
Во имя нового дерзания мысли Николай Яковлевич шел на все: на
сопротивление тех, чьим мнением не мог не дорожить, доходя до раз¬
рыва личных отношений, на публичный скандал (на заседании Академии
наук), на публичное глумление (на заседании по поводу «языка и мы¬
шления») — решительно на все.
Есть люди навязчивых идей, маньяки, которые надоедливы и
смешны. Николай Яковлевич был наводнен такими сложными потоками
идей, что даже те, которым он казался сплошным анекдотом (а такие
были!), и те бывали всегда смущены, когда взволнованная, прерывистая
речь начинала проясняться и выплывал новый конструктивный мир. Ни¬
колай Яковлевич был весь оригинальность и неожиданность. С ним
было, сознаюсь, страшно говорить. Его взор где-то блуждал, и он мог
вдруг ошарашить своей репликой, совершенно неожиданной, и очень
сердился, когда стоящий перед ним с разинутым ртом не мог ничего от¬
ветить. .. Николай Яковлевич был прирожденный новатор, реформатор,
революционер.
На моей вступительной лекции по китайской фонетике <.. .> вмеша¬
тельство Николая Яковлевича меня спасло1. Он сказал, что пора нако¬
нец думать не только о том или ином знании, но и о науке. Среди спе¬
цов, которые считали знание за науку («он знает ведь свой предмет!»),
это было как бы электрическим разрядом.
Мне пришлось наблюдать любопытную стадию его новаторств в пе¬
реходе к исследованиям китайского языка во время «занятий» (всего
одно!) с Николаем Яковлевичем у него на дому: словарь Куврера и ком¬
ментарии к нему. Вероятно, никакая опера или симфония не произво¬
дила на заправского меломана большего впечатления. А ведь то, что
я успел ему сообщить, были только matter of fact*, побасенка китаистов.
«Ученик» вел за собой «учителя», как магнит опилки! 2.
Вспоминаю первые годы деканства на факультете после канцеляри¬
ста Жуковского. Идея вводных курсов (собрал на это заседание в Восточ¬
ном музее исключительно нас, молодых), чтобы студент мог ориентиро¬
ваться и выбрать наконец свой язык сознательно! .. Я был всегда ярым
пропагандистом этой идеи (которую начал сразу же в 1910 г.)...
Среди врагов всякого новаторства, безразличных ко всем другим,
кроме себя, Николай Яковлевич был единственным новатором, «дерзаю¬
щим в науке» и притягивающим к себе всех, а не только своих спецов
(«Надо спросить специалистов» было сакральной формулой). Среди
«ординарных» (!) профессоров, сидевших в своих курулах вокруг жел¬
того стола и смотревших на нас, приват-доцентов, как на пустое место,
Николай Яковлевич резко выделялся своей приветливостью и участием.
♦ Только факты (англ.).
39
Он впервые сдвинул нас со 100 рублей (в начале войны), на что завист¬
ливые старички, которые не желали нарушения... дистанции, никогда бы
не пошли.
Председательство Николая Яковлевича на факультете — нечто сверх¬
образцовое. Вместо канцелярской отписки и «текущих дел» — научная
жизнь! Вопросы принципиальные доминировали, вызволяя всех из сон¬
ной одури... Один лишь сопротивлялся: «учитель» (по чередованию по¬
колений!) В. Д. Смирнов. Это было для вспыльчивого Николая Яковле¬
вича подлинною пыткой и вечным искушением.
В 1918 г. молодые силы факультета восточных языков под предво¬
дительством декана, который был по научному чувству и научной силе
моложе и сильнее всех, пришли к убеждению, что «факультет восточных
языков» есть анахронизм, ибо пет такой науки «востоковедение», есть
комплекс наук, в котором восточник не есть подстрочник (вернее, не
должен им быть), а полноправная научная особь, для которой дорог не
тот или иной язык с его парадигмами или иероглифами, по та общая
всем наука, методами которой он работает и к вкладу в которую все¬
мерно стремится. Факультет восточных языков был разрушен — и пра¬
вильно! (Как странно, что его теперь снова восстановят! Я был единст¬
венным, которой этому решению в Москве сопротивлялся изо всех сил.
Ссылался на Николая Яковлевича — не помогло!)
Революцию Николай Яковлевич принял безоговорочно и работал на
нее, не теряя ни минуты. Его высказывания были всегда прямы и опре¬
деленны.
В совете университета Николай Яковлевич громовою своею речью
против ядовитых, но очень сильных оппонентов проникновения в уни¬
верситет «журналиста из „Вечерки"» Богораз-Тана3 провел его, чего не
мог бы сделать никто другой и даже вся наша группа выдвигавших его
в профессора.
Когда Горький пригласил нас во «Всемирную литературу», то
С. Ф. Ольденбург настоял на том, чтобы Николай Яковлевич даже при
всей своей занятости принял участие, и он создал для «Востока» нечто
вовсе неожиданное.
Как директор Публичной библиотеки Николай Яковлевич размах¬
нулся также во всю ширь4. Когда он пригласил меня в консультанты,
мы задумали с ним полную реорганизацию застойного восточного
фонда, курсы переводчиков и библиографов при Публичной библиотеке
(у меня сохранились мои записи ему5), но штатов не дали, и вся энер¬
гия Николая Яковлевича разбилась об ограниченность тогдашних упра¬
вителей.
Николай Яковлевич был антиподом ученых, произносящих речи и
доклады только для отчетов и для того, чтобы их не забыли еще до их
смерти. У меня было всегда впечатление такое, что если его не остано¬
вить соображением времени и пространства, то он мог бы говорить, осо¬
бенно экспромтом, без конца. Его лекции, затягивающиеся вчетверо
дольше, чем полагалось, тому свидетельство. Однажды я должен был ви¬
деть Николая Яковлевича как декана. Ждал его у аудитории, когда все
сроки окончания лекции уже прошли... Гремела за стеной на весь кори¬
дор вдохновенная речь и закончилась наконец ораторским финалом. Из
аудитории вышел Николай Яковлевич, и за ним следом — единственный
слушатель... Алиханян! Так не совпадает ученый с аудиторией. Подоб¬
ное же было и в 1902 г., когда восточный факультет выпустил из своих
скучных тренировочных аудиторий 17 человек6, а историко-филологиче¬
ский факультет по классическому отделению (Жебелев—Ростовцев—Зе¬
линский)... всего два человека, один из них библиотекарь Мурзин, и
только!
40
Привычный к комплексному мышлению, Николай Яковлевич часто
не договаривал фраз, усиленно мысля все дальше и дальше и заставляя
собеседника самого додумывать, что следует. Он оставлял собеседника
Louche bee перед своей сентенцией и не заботился о том, чтобы он все
понял. Но сердился, когда собеседник был недотепа.
Боясь разбрасывания и отступлений, Николай Яковлевич все свои
речи, отчеты, доклады непременно писал. Но говорил при этом не вслух,
а самому себе и потому часто перегружал фразы, так что слушать его
было порой трудновато. Однако все чувствовали, что перегрузка сделана
ценным металлом, а не переливанием из чужого в свое.
Как организатор Николай Яковлевич был опять-таки среди нас
исключением. Люди с инициативой среди нас редки, тем более с круп¬
ною и настойчивою. Так, бросить мыслишку-две безответственным по¬
рядком во время перекурки в коридоре, но от нее же отказаться, буде
она потребует работы, а главное, срочной. Николай Яковлевич умел
убеждать и настаивать даже там, где инициативы своей не было, даже
в крупицах. Тем более шел он с исступленным восторгом в глазах на¬
встречу животворящей и радостной, крупной инициативе, которой сам же
сообщал подъем энергии, во много раз превосходящей оригинал. Он мог
в один день сделать то, что другому хватило бы на год: быстро, точно,
с подъемом и до конца.
Моя речь и статья «Китайский язык как общий фактор филологиче¬
ской и лингвистической подготовки» 7 была в марровском духе и с ним
согласована, но натолкнулась на оппозицию в разных кругах и напеча¬
тана так и не была... Я не хотел обращаться к Николаю Яковлевичу за
помощью, да он был уже смертельно болен. Мы с Николаем Яковлеви¬
чем задумывали совместно написать статью о тотемах племен Китая, но
по своему нерадению и занятости я не успел вопрос подготовить, и, та¬
ким образом, requiescat in расе2*.
Обычно после смерти ученого, после всяких некрологов, речей и
вставаний жизнь идет тем же темпом: несколькими статьями меньше
(докладами, отчетами), на одну фигуру реже состав заседаний —и
только... Но со смертью Николая Яковлевича весь темп востоковедной
жизни стал иной. Открытия прекратились — все стало очередною диссер¬
тацией, и, как ни кричат в Президиуме АН о недостаточных темпах раз¬
работки идей Николая Яковлевича, даже его лекции не изданы, не го¬
воря уже о полном собрании сочинений, которое давно пора переиздать.
Обыватель оценивает ученого в полной и дикой несправедливости, и
стоит ученому совершить что-либо отрицательное, обывателю более по¬
нятное, чем наука, как он разит его сугубым презрением. Мы, ученые,
судим иначе, и тот актив, который числится за Николаем Яковлевичем,
заставляет нас полностью забыть о неровностях его страстного, увлека¬
ющегося характера. Самозабвение есть нечто всестороннее. Нельзя пред¬
ставить себе человека, ложноклассически выдержанного только в одних
тонах. Темперамент, как температура, поднимается во всем организме, и
человек, неумеренный в одном, неумерен и в прочем. Николай Яковлевич
был человек с температурой кипения. Его волновали страсти, из которых
одна, страсть к науке, произвела все то огромное, что перед нами. Эрга,
замолчим обо всем том, что его страстный темперамент причинил обижав¬
шимся на него. У меня было много личных и тягостных для воспомина¬
ния столкновений с Николаем Яковлевичем, но я их вычеркиваю из об¬
щего баланса, как, я думаю, и все те, у которых они были в не меньшем
1Ф Разинув рот (франц.).
2* Да почиет в мире! (лат.).
41
количестве. Надо видеть лес из-за деревьев и не рассматривать всю
жизнь одни царапины.
Николай Яковлевич любил науку страстно, неистово, до полного са¬
моотвержения. Ему свойственны были поэтому все фазисы страстной
любви и в этом направлении. Когда его творческий акт натыкался на
непонимание, на холодную индифферентность или враждебность, он бо¬
лел всем тем, чем болеет влюбленный и страстный человек. Но... он был
умен и глубок, и потому из него не получился ученый сектант, как то
получилось бы из всякого другого.
В нашей среде, привыкшей к размеренным посылкам и не менее
размеренным (ponderes) выводам, бурные взмахи научной мысли Нико¬
лая Яковлевича вызывали непривычностью своей ропот, сарказм, на¬
смешку, возмущение... Особенно его постоянные эволюции производили
волнение в нашей среде, где каждый ученый и через 40 лет твердит то же
самое, что затвердил вначале (во имя своей «научной физиономии»). За
ним нельзя было угнаться. Его нельзя было уловить... Впрочем, я зна¬
вал и таких, которые, клянясь in verba magistri1Ф, что они все понимают,
и изъясняясь ему в верноподданной любви, были сплошными игноран-
тами и ничего не поняли... Сателлиты-статисты и те менее одиозны, чем
эти лицемеры.
Николай Яковлевич был человек оригинальный, но не оригинал.
Никто не видел, чтобы он оригинальничал по-обывательски: причудливо
или демонстративно как-либо одевался, причесывался, жил, ел и пил
не так, как все. Наоборот, самый скромный из всех, живя, особенно в на¬
чале своей карьеры, на гроши, он ни во что не ставил внешнюю жизнь,
не обращал на нее внимания. Не обращал никакого внимания ни на от¬
дых, ни на развлечения... И погиб из-за переутомленности, пе зная от¬
дыха. Николай Яковлевич был враг комфорта для себя и работал где по¬
пало и как попало, вплоть до холодного вагона, с сальной свечой в руках.
Любой другой человек подобного темперамента ео ipso2* ненавидел бы
сибаритов, не садящихся за научный опус иначе как после сытного
обеда, с сигарой в зубах, на мягчайшем кресле, с чаем и крендельками и
прочим. Нет, Николай Яковлевич не был изувером и охотно признавал
людей, подверженных изнеженности и комфорту. В разговоре
с С. Ф. Ольденбургом и мною (мы шли из «Всемирной литературы») Ни¬
колай Яковлевич вместе со мною считал, что нельзя дольше терпеть та¬
кое скверное, затрапезпое помещение факультета восточных языков на
верхотуре, в камерах арестантов. Сергей Федорович возражал, как сен-
тименталытый идеалист: «Здесь-де учились и мы с вами. Наука — вот
жизнь. Все равно, где и как она творится!» Николай Яковлевич оппо¬
нировал: он был уже большевиком, сражающимся за новую, богатую и
счастливую жизнь. Переехав из маленькой, низенькой квартиры, где
смертельно заболели оба его сына, в академический дом № 7 по 4-й ли¬
нии (где живет также акад. Жебелев), Николай Яковлевич наивно удив¬
лялся такому «палаццо» и сейчас же делал вывод: «Вот видите, все ме¬
няется! Не надо упорствовать в пессимизме!»
Как собеседник и конвив Николай Яковлевич был ни с кем не срав¬
ним. Где он, там и остроумие, и самая занимательная беседа. Тамада
(например, на юбилее С. Ф. Ольденбурга) был также изумительный. Он
был вообще всегда и везде блестящ, ни с кем не сравнимый и никем не
заменимый. Смеялся заразительно, создавая сам поле смеха там, где смех
был еще далеко не виден, так что собеседник порой... досмеивался, по¬
няв остроту через полчаса. Подобного острого ума я не видел. Вместе
1Ф Словами учителя (лат.).
2* Этим самым (лат.).
42
с тем Николай Яковлевич был недоступен обычному, обывательскому
анекдоту: надо, видите ли, было... слишком мало думать — и его на это
не хватало, было слишком дешево — и он не смеялся...
Я вижу, мне не исчерпать сегодня даже этого скудного запаса впе¬
чатлений о Николае Яковлевиче Марре. Многие знали его лучше меня,
и им по праву здесь принадлежало бы слово, а не мне. Простите за не¬
компетентную речь человека, который, не наблюдая нарочно за Нико¬
лаем Яковлевичем, лишь невольно созерцал развернувшуюся перед ним
картину огромной, оригинальной и светлой личности.
1.4. ПАМЯТИ АКАДЕМИКА Б. Я. ВЛАДИМИРЦОВА *
17 августа с. г. от нас отошел наш товарищ, акад. Борис Яковлевич Вла-
димирцов, мировой ученый-монголист, за работами которого с вниманием
следили и в Европе и в Азии, давая о них исключительно благоприятные
отзывы, и потеря которого отозвалась искреннею скорбью и у нас, и
в Монголии, и в Бурятии, и в Америке, и во Франции, и в Германии, и
в Польше, и в Финляндии, и в Японии, и в Китае. Нам же говорить
о нем особенно трудно, ибо судить объективно о Борисе Яковлевиче сей¬
час, когда мы, потрясенные неожиданною его кончиной, еще не собра¬
лись с мыслями, вряд ли кто может. Однако в ожидании более подроб¬
ного и специального некролога считаю нужным посвятить памяти доро¬
гого коллеги несколько общих и кратких строк.
К своему научному служению Борис Яковлевич готовился долго
и с чрезвычайной энергией. Он прежде всего взял все, что мог (и что мог
только он), от русской школы1 как по своей ближайшей специальности,
так и по соседним и наконец по дисциплинам, редко привлекающим
к себе обычного востоковеда. Так, он получил лингвистический метод
в монголистике от В. Л. Котвича и А. Д. Руднева, филологический и фи¬
лософский в индианистике от Ф. И. Щербатского, широкое знакомство
с турецким миром от В. В. Радлова и В. В. Бартольда, тонкий лингвисти¬
ческий анализ близко знакомых явлений от А. А. Шахматова, философ¬
скую интуицию от А. И. Введенского, общелингвистическое сравнитель¬
ное мировоззрение от И. А. Бодуэна де Куртенэ, правовое мышление от
Л. И. Петражицкого и т. д. От французской школы Борис Яковлевич по¬
лучил строгую точность, бодрость и широту лингвистической мысли
(у Мейе) и литературно-фольклорных сравнительных методов (у Бедье2) .
Однако эта обширная подготовка Бориса Яковлевича отнюдь не была
обычною выучкой пассивного слушателя и реализовалась исключительно
на его личных особенностях и качествах.
К таковым надо отнести прежде всего прочего редкую его работоспо¬
собность — особенно в смысле быстроты чтения и точности запомина¬
ния — и абсолютную эрудицию, которая поддерживала общение Бо¬
риса Яковлевича с учителями. В самом деле, если знать о широчайшей
его начитанности в научной литературе во всех так или иначе задеваемых
его интересами областях (не говоря уже о специальности), и особенно
в рукописной монгольской литературе, которую он изучал, как никто
до него вообще и редкий востоковед свои оригиналы в частности, то
можно легко представить, как вся эта подготовка со стороны легла
канвой на большое содержание, связанное ею в удивительно стройное
целое, сложный мир знаний и интересов, вряд ли подлежащий характе¬
ристике и формуле.
♦ Статья-некролог напечатана: ВАН. 1931, № 8, стб. 11—18. Здесь печатается
по рукописи (ЛО ААН, ф. 820).
43
Другим личным качеством Бориса Яковлевича, регулировавшим его
сложную подготовку, было его исключительное критическое чутье, ред¬
кое даже в ученой среде, позволявшее ему весьма быстро ориентиро¬
ваться и всегда выбирать только насущно важное и новое. Эта способ¬
ность, выраженная, кстати сказать, весьма резко и определенно, вывела
Бориса Яковлевича на настоящий путь еще на университетской скамье.
Здесь он, между прочим, повинуясь плохому осведомлению, попал сна¬
чала в среду, где для науки места не отводилось, и, таким образом, он
был едва ли не единственным питомцем факультета восточных языков,
сознательно избравшим не рутинный путь в компании карьеристов, а на¬
учный поиск тет-а-тет с таким же изолировавшим себя учителем.
Эта же критика во всем и прежде всего дала ему возможность овла¬
деть языком и диалектами своей специальности без помощи профессио¬
нальных туземных учителей, к которым обыкновенно прибегали мы, про¬
чие ориенталисты. Ею же надо объяснить и тот решительный поворот от
начетнического знания и его разновидной, хотя и однообразной информа¬
ции, составлявших сущность русской монголистики еще в недавние вре¬
мена, к научной критике и формуле, что надо считать основною миссиею
и наибольшею заслугой покойного: ведь то, что он писал, было ново,
было им открыто и продвинуто в науку, и, таким образом, схоластиче¬
ская описательная монголистика стала европейскою наукой, вопросы ко¬
торой волнуют всех, как восточников, так и многих других. Все это пе
дает ни права, ни возможности говорить о Борисе Яковлевиче как
о «типе» ученого, если не считать таковым общие характеристики вроде:
ученый с обильною мыслью на обильном материале, ученый критических
заданий и т. д. Одно ясно: Борис Яковлевич был один из тех академиков,
которые владели академическою квалификацией задолго до официального
их признания на выборах в Академию наук3.
Однако также ясно, что основным (но не исключительным) типом
его интересов и работ была монголоведная лингвистика, подарившая нам
много работ по изучению многих диалектов Монголии, по их классифи¬
кации и по сравнительным сближениям как между собой, так и в более
широких масштабах (например, в работе об отношении монгольского
языка к индоевропейским языкам Средней Азии) [234]. Его сравнитель¬
ная грамматика монгольского языка даже в своей первой части (единст¬
венной появившейся) [238], по отзыву наиболее компетентных лингви¬
стов и ориенталистов, является капитальным трудом, не имеющим пред¬
шественника и еще надолго определяющим достижения монголистики и
монголистов, молодое поколение которых имеет в ней надежное и самое
серьезное научное пособие — редкий дар, не во всех специальностях
наблюдаемый!
И эта грамматика, и все предпосланные ей так или иначе этюды яв¬
ляются продуктом абсолютно зрелым и вступающим в науку в качестве
лидера мысли, а не дискуссионных проблем. Однако создание грамма ■
тики, появившейся лишь в позапрошлом году, хотя разработанной и за¬
конченной гораздо раньше, было едва ли не предпосылкою к истории
монгольского языка, особенно языка письменного, трудно поддающегося
формуле, которую Б. Я. Владимирцов стремился установить в течение
всей своей жизни. Эта задача волновала его еще в 1917 г., когда он по¬
святил ей свое предисловие к изданию и переводу монгольской версии
знаменитой Панчатантры4; эта же задача стояла перед ним и в послед¬
ние дни жизни. Он, несомненно, создал теорию этого языка, и даже то,
что мы имеем от 1917 г., является открытием. Это скажет всякий, и тем
более пишущий эти строки, прошедший сам старую школу монголоведе¬
ния и знающий лучше, чем кто-либо, резкую разницу между тем, что
было, и тем, что создано акад. Владимирцовым. Незаконченная грамма¬
44
тика повергает нас в не меньшее уныние, чем его курс «Введение в язы¬
кознание», читанный им в свое время (1919—1923) в Географическом
институте и основанный на материале, который был (и остается) подоб¬
ным курсам вовсе неизвестен. К сожалению, и этот курс не имеет шан¬
сов быть восстановленным, так как покойный ученый при своей изуми¬
тельной памяти не имел привычки к лекционным конспектам и тем бо¬
лее к полным текстам своих лекций.
Как уже сказано, лингвистический уклон интересов ученого не яв¬
лялся единственным. Более того, я не один буду утверждать, что он ему
служил лишь базой и функцией для постройки более широких схем:
Борис Яковлевич не принадлежал к числу ученых, подготовленных ко
многому, но с легкостью замыкающихся лишь в одной узкой области.
И прежде всего за лингвистикой он мыслил более обширную с ее по¬
мощью филологию — область, где им сделаны безукоризненно научные
разыскания, которые должны были увенчаться сулившим большой науч¬
ный интерес его исследованием «Секретная монгольская история», кото¬
рое вместе с имеющим вскоре появиться за границей другим крупнейшим
исследованием того же памятника5, вероятно, навсегда закончило бы эту
проблему чрезвычайного значения.
Через лингвистику и филологию Борис Яковлевич подходил уверенно
и широко к истории монгольской литературы и как собиратель рукопи¬
сей, и как издатель записанных им лично произведений монгольской
народной литературы. Хотя до сих пор Академия опубликовала лишь
ничтожную их часть, однако и эти тексты как бы создают нам новую
литературу. Во всяком случае, можно смело говорить об открытии
Б. Я. Владимирцовым монгольского эпоса, особенно в его творимой форме,
о чем он подробно и живописно рассказывает в предисловии к своему
«Монголо-ойратскому героическому эпосу» [453]. Однако и здесь Борис
Яковлевич не остановился па роли регистратора, теоретика и историка
одного явления, одного народа. Его компаративистский критический уклад
требовал объяснений даже этому, казалось бы, характернейшему из явле¬
ний, и он находит корни народного монгольского эпоса в индийской
поэтике, углубляясь в которую он приобщает себя к индианистике (при¬
чем в полной ее сложности) и далее — к тибетской поэзии, увлекшей его,
между прочим, образом и произведениями Миларайбы (о нем оп, к сожа¬
лению, дал всего небольшой очерк [233]). Точно так же его не удовле¬
творяла стереотипная индивидуализация монгольской литературы, давав¬
шаяся его предшественниками, которые проводили слишком бодро знак
равенства между языком страны и ее литературой, и Борис Яковлевич,
читая в бесконечных томах (так, как умел только он один) монгольские
версии китайских романов и повестей, видит в этой литературе целую
эпоху, весьма важную для истории и отдельных языковых характеристик.
Конечно, небольшая популярная его статья о монгольской литературе
(в «Литературе Востока») пе может служить верным, а главное, полным
отражением его теорий и воззрений, но и в ней легко видеть все то новое
и свежее, что шло от неутомимого поиска ученого. Как переводчик Борис
Яковлевич дал себя лучше всего оценить в «Эпосе» [453], где былинный
уклад переводной речи в точности отражает эпическое настроение и ори¬
гинала и переводчика, совпадение которых нельзя не признать исключи¬
тельным. Как и во всех других областях, продукция Бориса Яковлевича
как переводчика отнюдь не может считаться достаточно отраженною
в его печатных работах. Внимание, уделяемое Академией наук и обще¬
ством востоковедению, доселе микроскопично.
От историка литературы Б. Я. Владимирцов отходит далее к исто¬
рику Монголии и Средней Азии, всего монгольского мира на протяжении
его истории. Его небольшая популярная книжка о Чингисхане, изданная
45
хотя и на русском языке, но за границей [239], и в СССР почти неиз¬
вестная, создала до такой степени новую научную картину начала мон¬
гольской истории, что за ее английский перевод [996] Борис Яковлевич
получил приглашение быть членом Американской академии политических
и социальных наук (в Филадельфии), не говоря уже об оценке нашей,
даже очень суровой (В. В. Бартольд) критики [143].
Можно сказать, что вместе с В. В. Бартольдом Б. Я. Владимирцову
удалось переоценить всю историю монголов, дав ей освобождение от ки¬
тайских и персидских летописных сказаний, отраженных в русских и
европейских пересказах. Его открытия в этой области увенчались недав¬
ним обнаружением «затерянных», но значащихся в номенклатуре и на
карте «пяти племен», что представлялось и ему самому, и другим явле¬
нием крупным [232].
За последнее время Борис Яковлевич расширяет свои исторические
этюды и ставит их на почву социологических исследований, предполагая
дать ряд интереснейших этюдов, из которых первый же принял вид боль¬
шой книги («Общественный строй монголов» [237]) и будет с интересом
прочтен по выходе из печати, куда он уже сдан.
Как путешественник и этнограф Б. Я. Владимирцов точно так же
не успел проявить себя в печати полностью. Его монументальные днев¬
ники им не редактированы и вряд ли увидят свет, хотя наука этого и
требует повелительно. Неутомимый в экспедициях и странствованиях,
из которых многие были рискованны донельзя, он кочевал в своей юрте
вместе с окрестными номадами и, исходив таким образом всю Монголию6,
сумел сродниться с монголами и получить на почве своего редкостного
характера особый дар понимания восточного человека и внимания к нему,
что чрезвычайно ценилось знавшими его монголами, которые оплакивают
его смерть вместе с нами.
Борис Яковлевич был деятелем и среди нас, и в Монголии. У нас
он всюду был вдохновителем научного поиска и строго научного препо¬
давания; для монголов это был постоянный научный консультант Мон¬
гольской и Бурятской республик, создавший им кадры научных деятелей
из их же среды, создав им алфавит и дав научную его латинизацию.
Как человек Борис Яковлевич был отражением своего ученого об¬
лика, на редкость гармонировавшего с его житейским образом. Он выше
всего в жизни ценил науку, понимая ее как особого порядка психическое
сознание, которому и подчинялся во всех своих поступках. Его мысль
непрестанно работала, не боясь критических переоценок и разрушений.
Скромный и молчаливый в научном обществе, он, заговорив на научную
тему, быстро вдохновлялся и доходил до экстаза, захватывавшего его,
бывало, на протяжении длинной лекции. Помимо своего широкого науч¬
ного образования он был вообще исключительно образованный и начи¬
танный человек, общение с которым было всегда и всем необычайно инте¬
ресным. При этой своей широте он мог быть доступен кому угодно, и его
«узкая специальность» никому из собеседников не мешала. Как в своей
науке, он в жизни был человек искренний и откровенный до конца, без
многословия, но не без выбора. Радушие и доброта его нами всегда цени¬
лись, и не было людей, которые не питали бы к нему глубочайшего ува¬
жения и искренней симпатии.
Наследие Бориса Яковлевича значительно превышает все им опубли¬
кованное, хотя и не приведено в окончательный вид. Помимо драгоценней¬
ших его дневников, интересных каждому исследователю жизни ученых,
не говоря уже о специалистах, остался огромный лексикографический,
грамматический и вообще лингвистический материал, а главное, весь
научный аппарат, которому надо будет сохранить жизнь, а не смерть
в архиве за нумером, как это у нас часто принято.
46
Живым наследием Б. Я. Владимирцова являются его ученики. Он
честно выполнил свой долг перед Родиной, дав ей сменный кадр серьезно
подготовленных людей. От них зависит оправдать надежды, на смену
возложенные. Можно смело сказать, что весь состав работающих у нас
и в Монголии исследователей-монголистов направлен и наставлен покой¬
ным академиком.
Из всего сказанного видно, что от нас отошел крупный ученый, и
отошел преждевременно, ибо он только что начал развивать свои неисто¬
щимые фонды и добираться до крупных синтетических произведений.
Это был ученый, вечно стремившийся к самообновлению и к эволюции,
весь в росте и стремительном энтузиазме. Однако, несмотря на свою явно
преждевременную смерть, он исполнил перед наукой свой долг полностью.
Наука дала ему им самим выбранных наставников, она же получила от
него сильное движение вперед и в его лице приобрела наставника для
всех будущих его последователей.
Да будут эти краткие строки скромным надгробием скончавшемуся
товарищу и другу!
Список некоторых работ Б. Я. Владимирцова, доступных неспециа¬
листам:
Буддизм в Тибете и Монголии. Лекция, читанная на первой буддийской выставке.
СПб., 1919.
Монгольская литература. — «Литература Востока». Вып. П. Пб., «Всемирная лите¬
ратура», 1920.
Чингисхан. Берлин—Петербург, 1922.
Статьи и переводы в журнале «Восток». Кн. 1—5. 1922—1925.
Монголо-ойратский героический эпос. Пб.—М., Госиздат, 1923 («Всемирная лите¬
ратура»).
Приложение 1
АКАДЕМИК БОРИС ЯКОВЛЕВИЧ ВЛАДИМИРЦОВА
17 августа близ ст. Сиверской (Варш. жел. дор.) скончался от паралича сердца
академик, профессор Борис Яковлевич Владимирцов, 47 лет от роду. Покойный
был первый в мире монголист, сумевший поставить монголоведение на высоту
европейской науки, сообщив неизвестному до него материалу окончательную
ясность при образцово выработанном методе лингвистического, литературного и
исторического исследования. Действительно, в то время как его грамматика мон¬
гольского языка (ч. 1) [238] является и явится еще надолго фундаментальным
трудом, имеющим создать целые поколения ученых-монголоведов и многое препо¬
дать туркологам, маньчжуристам, тунгусоведам и пр., его этюды Панчатантры
[235; 236] показали монгольскую литературу в невиданном еще освещении, а но¬
вый и — увы — последний его трактат о монгольской феодальной системе [237]
начинает собою целую историческую эпоху в исследовании Монголии и Средней
Азии. Недолгая, но вся в научном порыве жизнь ученого, светла в прошлом,
ярка в будущем, которое мимо нее никоим образом пройти не может.
Приложение 2
26 августа 1931 г. Б. Ижора
Дорогой мой Федор Александрович!2*
<.. .> До сих пор — и на всю жизнь — я не могу привыкнуть к столь тяжкой
для меня утрате. На каждой своей мысли я ловлю себя, что я ее готовил для
него, ибо мы с ним ничего друг от друга не скрывали. И какая же теперь ждет
меня одинокая пустота!
а Рукопись предполагавшейся заметки (ЛО ААН, ф. 820).
2* Из письма Ф. А. Розенбергу по поводу смерти Б. Я. Владимирцова (ЛО ААН,
ф. 820).
47
1.5. АКАДЕМИК И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ.
ПРЕДИСЛОВИЕ И ПОСВЯЩЕНИЕ*
В этом дорогом нам сборнике мы, люди, в сущности, весьма различных
специальностей (как бы ни старались нас втиснуть в одну «восточную»
специальность неосведомленные люди), объединились с исключительным
подъемом и радостью, чтобы отметить редкую дату ученого совершенно
особого типа, каковым всем нам представляется Игнатий Юлианович
Крачковский. Это наше настроение вызывается уверенным предчувствием
радости (тоже не из обыкновенных) отдать ему на суждение и оценку
свои статьи, которые он, несомненно, прочтет и оценит, как он всегда
читает все востоковедное, являясь исключительным примером востоко¬
веда необычайного диапазона, охватывающего всю нашу науку в целом,
как бы ни подходить к ней в суете современных расчленений и специали¬
заций. Таким образом, мы все убеждены, что так или иначе мы входим
с ним в научное соприкосновение и что он-то и есть наш лучший чита¬
тель и ценитель каждого из нас. Ведь среди нас есть кому вспомнить,
как 30 лет тому назад диссертация китаиста была впервые им, арабистом,
во всех подробностях разобрана и оценена задолго до оценок ближайших
специалистов и неизмеримо лучше их. Может ли теперь тот же самый
китаист не предвкушать заранее счастья беседы с Игнатием Юлианови¬
чем по поводу посвящаемой ему здесь статьи, содержащей в себе перевод
и осмысление самой эзотерической из всех возможных поэмы о китай¬
ском каллиграфе?
Предоставляя более квалифицированным почитателям талантов Игна¬
тия Юлиановича охарактеризовать их подробно и достойно, в диапазоне
настоящего мирового ученого, т. е. не только известного всем арабистам
всех стран, но и всем гуманитариям мира в качестве достойнейшего пред¬
ставителя советской науки, ученого, всею своею эрудицией и личностью
противопоставившего себя понятию об узком ученом-ориенталисте, я вос¬
пользуюсь этим предисловием, чтобы попытаться превратить его в посвя¬
щение и, минуя биографический рассказ, охарактеризовать Игнатия
Юлиановича как личность, с которою тесно связана и моя жизнь, и жизнь
многих других из его современников, которые, наверное (я это знаю),
ко мне присоединятся.
И я вспоминаю, как 45 лет тому назад всеобщее внимание студентов-
восточников факультета восточных языков СПб. университета приковал
к себе скромный и чрезвычайно благообразный юноша, о котором одно¬
курсники, а за ними и все прочие рассказывали как о студенте с необык¬
новенной культурной подготовкой, с необыкновенным умением работать,
все понимать, во всем разбираться и быстро идти вперед1. Живя среди
нас в общежитии студентов университета, где легкомыслие и бесшабаш¬
ность были едва ли не наиболее частым типом жизни, молодой студент
без всяких аффектаций и борьбы с ветряными мельницами держал свой
строгий курс на все то лучшее, что он так талантливо описал в своей
последней книжке—«Над арабскими рукописями» [392]. Вот человек,
который сам себе был лоцманом, в своих лоциях никогда не ошибаясь!
Он был ведь единственным студентом (думаю, что это так), который,
несмотря на то что его усердно приглашали ориентироваться то на дипло¬
матическую службу, то на административную, взял лоцию историко-фило¬
логической науки и превратился в настоящего филолога среди всех нас
♦ Это предисловие было написано к сборнику «Советское востоковедение»
(т. IV, 1947), посвященному акад. И. Ю. Крачковскому, к 40-летию его научной дея¬
тельности. В этом томе была опубликована статья В. М. Алексеева «Артист-кал¬
лиграф и поэт о тайнах в искусстве письма».
48
прочих, полуюристов, полувосточников, часто совершенно неопределив-
шихся людей. Студенческая жизнь Игнатия Юлиановича — сплошное
научное вдохновение, согретое его учителями, быстро превратившимися
в друзей его и почитателей. Он был не только их слушателем, но и на¬
стоящим учеником, общающимся с ними и в жизни и в науке. И так
отличался он от тех прочих, которые, читая и слушая чтение восточных
текстов, порцию за порцией, подавали на экзамене прочитанное и усвоен¬
ное ими по минимальной и твердой программе в чаянии диплома, кото¬
рый редким из них сулил дипломатическую или административную
службу на Востоке, а большинству — провинциальное чеховское прозя¬
бание с полным забвением и пренебрежением к былой «науке». Живя
напряженною научною жизнью с первых же шагов своего студенчества,
Игнатий Юлианович был достойнейшим учеником своих достойнейших
учителей — В. Р. Розена, В. В. Бартольда, П. К. Коковцова, А. Э. Шмидта
(говоря пока только о востоковедах), — обеспечивших ему научную адек¬
ватность без всяких добавочных поездок за научным вдохновением и за
научною тренировкой в Европу. И действительно, он стал известен всем
арабистам и другим востоковедам Европы не как ученик, а как полно¬
правный ученый, использовавший свою корреспонденцию, как редко кто
из нас. Вообще, работ начинающего, работ детских у Игнатия Юлиано¬
вича нет: он не из тех, кто сначала пишет худо и затем всю жизнь
в зависимости от темперамента то хватается за голову, то с конфузом
извиняется, да и сам себе извиняет manentia scripta Чувство научного
«как следует» ему, по-видимому, никогда не изменяло: оно, очевидно,
ему прирождено, и он вышел из студенчества уже готовым ученым евро¬
пейского типа, и когда представил диссертацию (1914) 2, то его «оппо¬
ненты» могли только (как берусь свидетельствовать я сам, присутство¬
вавший на диспуте) петь ему дифирамбы и сами сконфузились, не дав
ему вместо магистра доктора.
Вступив на факультет приват-доцептом с обязательными курсами3,
Игнатий Юлианович был уже вполне сложившимся профессором, что
было признано факультетом, избравшим его своим секретарем4 вопреки
уставу и обыкновению, требовавшим от секретаря профессорского звания.
Будучи сам как бы воплощенным резюме всего лучшего, что дали
ему наиболее достойные факультетские учителя, Игнатий Юлианович
сразу же занял достойное место среди этих самых учителей и сразу же
начал создавать свою школу, ту школу, которая никогда не имела кон¬
курентов и была у пего единственною.
Что сказать о влиянии Игнатия Юлиановича на своих учеников?
Ведь трудно указать какие-либо аналогичные примеры, где понятие учи¬
теля было бы столь всепоглощающим и самоотверженным. Сюда входила
вся психологическая гамма этих сложных отношений, начинающихся
с поощрения тех, кто еще намечает себе специальность, и закапчиваю¬
щихся (если только о каком-либо конце может идти в этом смысле речь)
направительною и редакторскою (также со всею градацией этого «редак¬
торства») помощью.
Однако центр деятельности Игнатия Юлиановича переместился
в Академию наук, и это было задолго до его избрания в действительные
члены Академии наук в 1921 г.5 2*. Он был самым деятельным сотрудни¬
ком б. Азиатского музея и затем его наследника — Института востоко¬
ведения. Ни один из сотрудников Института востоковедения6 никогда
не умел так научно поставить коллективную исследовательскую работу,
1Ф Остающиеся писания (от лат. scripta manent — «написанное остается»).
2* 9 ноября 1946 г. мы с восторгом отметили, как могли, его редкий юбилей
25-летней деятельности в звании академика.
4 Заказ № 836
49
как Игнатий Юлианович. Всякая наиболее научная инициатива и всякое
исполнение работы такого порядка непременно связаны с ним, причем
в масштабах не только кабинетских, но и внеакадемических, мировых.
Кто не знает о работах над арабскими географами, над текстами Шамиля,
над историей арабской литературы, над серией «Горький на Востоке»,
в которой статья Игнатия Юлиановича является, как всегда, исключи¬
тельною и ни с чем не сравнимою, над биобиблиографическим словарем
арабистов, который является шедевром создателя блестящей школы.
Затем, создать среди часто инертной массы арабистов, молодых и старых,
ассоциацию, блещущую своею исключительною деятельностью7, мог
только Игнатий Юлианович, который, будучи умелым лоцманом своего
личного корабля, дает не мепее точные, верные лоции и другим. Итак,
всем и во всем давая пример, всегда на своем посту, здоровый или даже
больной, без всяких самопослаблений и снисходительный только к другим,
он вел свои занятия в Институте востоковедения и университете под
бомбами захватчиков в 1941 и 1942 гг. в Ленинграде8, где кроме всего
прочего он же сам рубил и носил дрова, доставал воду из проруби, стра¬
дал от голода и жестокого холода, подвижнически охраняя научные цен¬
ности Ленинграда и достоинство его научных коллективов (что и было
отмечено впоследствии высшею правительственною наградой).
Полносочная деятельность всегда отмечала Игнатия Юлиановича среди
всех его коллег и в других объединениях и обществах. Доклад, построен¬
ный на акрибических, неопровержимых данных, к которым обычно нечего
добавить, — вот самое частое и обычное для Игнатия Юлиановича явле¬
ние, например, в б. Восточном отделении Императорского Русского архео¬
логического общества9, в б. Коллегии востоковедов при Азиатском музее
АН10 и др., когда он выступал в них, наполняя затем знаменитые
«Записки» («Zapiski») 11 этого объединения ориенталистов Ленинграда
па 50% своими статьями. Самые значительные вклады ориенталистов
в пауку географию делаются не кем иным, как Игнатием Юлиановичем.
Наилучшие экспертизы (для отдачи в перевод) литератур на 26 языках
мира во «Всемирной литературе», руководимой в свое время М. Горьким,
а также наилучшая востоковедная, переводческая и научная продукция
в этом издательстве принадлежали, конечно, только ему.
Итак, мы в этом сборнике отдаем дань любви и уважения тому, кого
считаем одним из самых замечательных ученых пашей страны и нашей
эпохи, во всей жизни которого никогда не было кривых линий, который
сам себя особым порядком воспитал в научной твердости, точности, вес-
коп и устойчивой критике, в научном благородстве и безупречности.
Обозревая продукцию Игнатия Юлиановича, как печатную, так и гото¬
вую к печати, а также находящуюся в той или иной рабочей стадии,
можно лишь изумиться несоответствию прожитых им в научной работе
(хотя и долгих, в общем) лет ее огромному объему, которого хватило бы
па несколько жизней, ибо, несомненно, Игнатий Юлианович принадлежит
к числу могикан пашей ориенталистики (Бартольд, Коковцов, Щербат-
ской). Чего стоит один его перевод Корана, который, вероятно, нашел
только в пем своего полного изъяснителя! Ничтожною частью целого
являются, вероятно, и новоарабские писатели, вышедшие в свет, по срав¬
нению с находящимися в его бездонных портфелях! Хотя Игнатий Юлиа¬
нович и был провозглашен в особом заграничном юбилейном издании
лидером п самым крупным историком новоарабской литературы, но это,
по-видимому, следует распространить и на всю прочую арабистику.
Среди нас живет и процветает самый крупный советский и мировой ара¬
бист, которым наша страна может только гордиться. Ряд заграничных
академий, в том числе и Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland,
избрали его в почетные члены 12.
50
Трудно найти среди нас равного Игнатию Юлиановичу не только
в арабистике, но и в востоковедении вообще. Не говоря уже о его поли-
глотстве, полиглотстве наилучшего закала и высшей формации, выражаю¬
щемся в прекрасном знании 26 языков Востока и Запада (количество,
среди нас неслыханное!), его надо охарактеризовать как исключительного
по своему диапазону ориенталиста, который наряду с языками интере¬
суется всею гуманитарною наукой Востока и Запада. Тот, кто слышал
его выступления на докладах различных ориенталистов и европеистов,
тот знает, каким внимательным на докладах и деятельным в отличие от
многих других является его участие, выражающееся в ценных репликах
и добавлениях, всегда новых и оригинальных. Он всегда в курсе всех
наших гуманитарных дел, и лингвистических, и исторических, и литера¬
туроведческих; он читает всю нашу продукцию; полагаю, что это обстоя¬
тельство следует отметить как редкое, ибо обычный тип ориенталиста —
это узкий специалист, замкнутый в узком кругу своих текстов, читающий
только то, «в чем он разбирается», и игнорирующий все прочее. Наш
лучший читатель, Игнатий Юлианович в то же время и этим самым наш
лучший друг, не знавший никаких других к нам отношений, кроме науч¬
ной правды и научного чувства, которое у него развито чрезвычайно
сильно: он никогда не позволяет себе снижаться до личных пересудов
и мелочей, которые столь часто загромождают жизнь ученых обывателей,
эрудитов-левиафанов за своим рабочим столом и пигмеев вне его.
Игнатий Юлианович — исключительный товарищ, строгий и верный
друг: его совести можно себя доверить и вручить. Это исключительный
собеседник, умеющий дослушать вас до конца, иногда с героическим тер¬
пением, и затем высказаться кратко, ясно и определенно. Его обстоятель¬
ность, остроумие и юмор могут только восхищать. Его эпистолярный
стиль, будучи всегда совершенно открытым и искренним, остается тем
не менее безукоризненно литературным, сохраняющим в общем стиле
свой стиль, с личными особенностями, вплоть до поговорок, излюбленных
максим, явно чувствуемой акцентуации и даже как бы слышимой адре¬
сатом интонации.
Игнатий Юлианович — человек неуклонной, неумолимой принци¬
пиальности, не знающий компромиссов с совестью, человек необыкно¬
венно чуткий и деликатный, которого, однако, никто пе упрекнет в сла¬
бости, хотя бы минутной, и в потакании тем, кто готов использовать
чужую слабость в своих интересах. Он верен своему слову и обещанию;
он точен и аккуратен во всех статьях своей жизни, по без аффектации,
мелочности, нотабен и придирчивости; он старается не заслонять собою
окружающих.
Игнатий Юлианович — самый радушный и гостеприимный хозяин,
умеющий окружить гостя сосредоточенным, искренним и глубоко трога¬
тельным вниманием; он добрый и сердечный человек, готовый и умею¬
щий помочь словом и делом. Он самозабвенный музыкант, знающий и
понимающий высокую и глубокую музыку. Очарование некоторых мело¬
дий чувствуется его собеседником в необычных порой тембрах его мерной
и твердой речи: этот человек мечтать и чувствовать умеет!
Патриот своей Родины, Игнатий Юлианович с честью и славой слу¬
жит своей стране, своему народу. Советское правительство высоко оценило
его научные заслуги: грудь его украшают два ордена Ленина.
Итак, вот кому мы посвящаем, как умеем, свои труды последних
лет! Пусть дорогой наш юбиляр прочтет их и одобрит! И пусть будут
наконец напечатаны непростительные залежи его собственных многочис¬
ленных трудов в ряде сборников, не меньших по размерам и, конечно,
более значительных по научному достоинству, чем этот наш скромный
сборник!
4Ф
51
Vivat, prospered laboret,
gaudeatque, floreatque,
et nos amet admirantes
Illustrissimus Collega !*
Игнатий Юлианович Крачковский!
Приложение 1
ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ К И. Ю. КРАЧКОВСКОМУ2*
Baignuts. Dax. Landes. France.
22 августа 23 г.
Дорогой Игнатий Юлианович! Не знаю, как благодарить Вас за любезное
письмо, а главное, за труды по корректуре «Монахов-волшебников» 13, о печатании
которых я и вовсе не знал. <.. .> Это очень большая услуга, оценить которую, по¬
верьте, я умею.
Жаль, что Веллеру нельзя переслать рукопись университета, но мнение Вла-
димирцова и Котвича для меня ultima ratio. Говорю «жаль», ибо это был бы боль¬
шой дружеский шаг по адресу немцев, которые очень хотят <.. .> жить с нами
в дружбе.
... Мы с С. Ф. [Ольденбургом] писали в Академию <.. .> не об «Энциклопе¬
дии», а о даосском каноне — вещи исключительной по значению, перепечатка кото¬
рой целое событие. Но вы в своем ответе правы: нельзя из-за этого съесть все
кредиты. <.. .> Скоро в Азиатский музей эти 1500 томов начнут приходить14.
<.. .> Жаль, что № 4 «Востока» еще не идет усиленным темпом, ибо теперь, когда
о «Востоке» 15 от нас узнали, его спрашивают всюду. Надеюсь, мои 9 статей для
№ 4 получены. Материала, конечно, сколько угодно. Эти же статьи написаны в Бри¬
танском музее наспех, currente calome3*.
22 марта 1928.
Дорогой Игнатий Юлианович! Позвольте поблагодарить Вас за брошюру
о Гпргасе16. Как Ваш доклад, так и она мне особенно интересны. Заслугу же
Вашу перед историей науки я также как-то при этом особенно чувствую. Привет
Вере Александровне.
Ваш душевно В. Алексеев.
9 июня 32 г. Б. Ижора.
Дорогой Игнатий Юлианович! Разрешите извиниться за гнусную кальку (поп
est culpa mea4*) и послать Вам набросок моего плана, который, конечно, будет
впоследствии несколько уточнен и улучшен17. За всякое Ваше замечание или
за совет буду сердечно благодарен.
Встречали ли Вы подобные книги раньше? Ясен ли Вам план: «сначала на¬
берись фонда, потом как следует пользуйся справочником, чтобы достойно подойти
к тексту, который, в свою очередь, есть тот же фонд и тот же справочник, лишь
в не всем доступном виде»?
<.. .> А мы, все как есть, кланяемся Вам обоим. Ваш искреннейше преданный
Василий Алексеев.
27 августа 34 г.
<.. .> С 1-го числа я в лямке. Летом не отдохнул, как следует. Взятые для
прочтения книги так и не читал. Даже газет не читаю: все правлю свои машинки-
рукописи «Библиографии».
30 января 1936.
<... > Радуюсь очень, что некролог (Ф. А. Розенбергу. — Ред.) готов и что я
его буду читать с тем же волнением, что и слушал оный в Москве 18. На вопросы
Ваши ответить, вероятно, как следует, не сумею (mea culpa, culpa mea5*).
’* Да будет здоров, да будет благополучен, да трудится,
да радуется, да процветает
и да любит нас, своих почитателей,
Блистательный Коллега (лат.).
2* ЛО ААН, ф. 820.
3* Беглым пером (лат.).
4* Не моя вина (лат.).
б* Моя вина, вина моя (лат.).
52
2 февраля 1936.
Дорогой мой Игнатий Юлианович! Очень Вам благодарен за огромное удо¬
вольствие, которое Вы мне доставили раньше, чем всем прочим читателям Вашего
превосходного некролога, прочувствованного, глубокого, учительного [394]. Вами
приняты все меры к тому, чтобы этот редкий конгломерат ученых добродетелей —
Ф. А. [Розенберг] не казался собранным ad hoc в некрологе. Вы предвидели, что
читателям это может показаться невероятным, тем более тем из нас, которые
были свидетелями его жизни, состоявшей из праздных моментов на значитель¬
ную часть. Но тем не менее Вы правы со всех сторон: медлительность и невыска-
зывание уживались с быстротой сообразительности и с научною предприимчи¬
востью.
Извините за эту неуклюжую реплику, кое-где я тронул рукопись карандашом
(в пустяках, конечно).
Прилагаю письмо Андре Жида 19 и усердно кланяюсь.
Ваш В. Алексеев.
Боровое. 11 января 1942.
... Перевожу очень усердно, по до непозволительности медленно, так что за¬
кончу (без комментария, для которого пет книг) не ранее чем через шесть мес.,
но надеюсь, надеюсь, что к этому времени буду уже дома. <.. .> Вспоминаем все
Вас: так до боли хочется знать, как Вы там и что у Вас. <.. .> Пишите же тем,
кому каждая Ваша строчка дорога.
Василий Алексеев.
Боровое. 15 марта 42 г.
Дорогой мой Игнатий Юлианович!
<.. .> Когда прочел о всех этих смертях, у меня в глазах потемнело. <.. .> Как
выдержать всю тяжесть этих потерь? Но хорошо, что Вы, судя по почерку, так же
тверды и непреклонны, такой нее герой (говорю без фигуры и нелицеприятно). Ка¬
кое счастье жить и дружить с Вами, дорогой мой, лучший друг! Очень Вам со¬
чувствую по поводу этой, серьезной порции функций, на Вас свалившихся. Это
при недостатке времени и света опять-таки прямо нечто героическое, а тут еще
без воды. <.. .>
Пишу здесь свои бесконечные переводы, не имея возможности пи о чем спра¬
виться: у меня с собою только одна книга + словарь! Кстати, позвольте Вам как
директору ИВ сообщить20, что к тому времени, как Вы получите это письмо
(а по-моему, уже через две недели, к апрелю), я закончу (в первом этапе и без
комментария, для которого нет пи справочников, пи бумаги) «Мастеров китайской
художественной] прозы в худ (-ом!) переводе». После первого концентр [ического]
круга в 67 произведений я в апреле и мае прибавлю еще столько же, и далее —
до 200. Весь мой план на этот год я этим выполню, если будет бумага. Иначе,
force majeure 1*, буду сосать кулак и вообще неизвестно что делать.
19 марта 42 г.
... Бескпижье вообще удручает до сумасшествия (что я и предвидел в моих
предотъездных мучениях), и, не будь у меня с собой переводного материала ad
infinitum2* (хотя в одной книге!), я был бы невменяем. Соображение о количестве
оставшейся бумаги гудит во мне набатом. «Илаи» дальнейших переводов строго
исходит из него, но все равно ничто не может считаться готовым, поскольку даже
о дате автора и события, не говоря о прочем, мне узнать негде.
Боровое. 21 апреля 1942.
... Сижу целыми днями за переводом своих стихов, получая неуклюжие
вирши, которые хотя «немножечко дерут, зато уж в рот хмельного не берут»2‘,
т. е. очень дословны и добросовестны. Размер дубово-дубинный: 7 китайских сло¬
гов множится па 3, и получается 20—21 русский слог в дактилях и амфибрахиях,
минуя злостный анапест, который к тому же капризен.
Боровое, 17 мая 42 г.
<.. .> [Беляев] писал, что 22-я глава «Географии у арабов» у Вас уже готова,
а 17-я зачитана в ИВ22. Позвольте обнять Вас и поздравить с научным подвигом,
Непреодолимая сила (франц.).
2* До бесконечности (лат.).
53
который потомство с благодарностью оценит, а о нас, Ваших современниках,
нечего уме и говорить: мы все, как один, преклоняемы перед Вами как образцом
для нас во всех отношениях. Надеюсь, то, что я пишу, не ново ни для меня,
ни для других, ни для Вас самого.
... Я сижу над своими антологиями. Читаю переводы Винникову, который
дает очень дельные реплики, но, конечно, от своих еловых виршей я страдаю,
как люди от чесотки: отстать от них пе могу, желая сделать перевод докумен¬
тальным, пригодным для историка литературы в первую очередь, и только потом,
в той части, что, так сказать, остается, — для «общего» читателя.
Перевожу богдыханскую поэзию, надоевшую до тошноты, и не смею выбро¬
сить, ибо такова gloria mundi sinici1ф. Действительно, трагедия переводчика: пере¬
водить не то, что нравится тебе лично! А я вовсе не китаист-омнивор2*, уверяю
Вас. Быть же китаистом-эклектиком я, право, не решаюсь. <.. .>
Боровое, 3 июня 42 г.
Я упорно сижу над кит[айцами]—мандарино-поэтами, изводящими меня
подлою виртуозностью своих льстивых виршей, в которых слова «милость», «соиз¬
волил», «августейший» варьируются на сотни ладов, а то просто подразумеваются,
и мне приходится их выдумывать для построения вообще какой-либо фразы.
У меня в голове, равно в словаре, этих слов нет, и на них отзываюсь глухим
раздражением. Работаю сильно замедленными темпами. Не думаете ли Вы, что
поэзия с утра до вечера a la longue3* вызывает кислую реакцию, особенно
у переводчика, который обязан не только сам сосать и смаковать, что дают, но
и других заставляет делать то же без их желания, согласия и даже, увы, возмож¬
ности. Вообще, погибаю от собственного однообразия и убожества, выход из кото¬
рого, конечно, есть: «дайте» мне выбрать антологию по своему вкусу! Да, но
научно ли это? Китаец говорит: «Я люблю вот это», а русский ему: «Нет, ша¬
лишь! По-моему, вот это лучше!» Будет не антология, но педантология, ad usum
vulgarem4*, ибо кто судья китайской поэзии? Не я же! Тем не менее, если: 1) буду
жив, 2) буду действовать, непременно дам том IV — «Антология по выбору пере¬
водчика». Как Вы думаете?
Боровое, 7 марта 43 г.
<.. .> Я сегодня заканчиваю свою «среднюю» программу «Антологии китай
ской классической прозы», ч. II (II в. до н. э.—XX в. н. э.) 23, ибо для «большой»
нет материала, а для комментария по-прежнему нет бумаги, ибо та, что пришла,
промокает. <.. .> Кроме того, даже классиков под рукою пет, и, значит, точной
справки нигде нельзя взять. Более глупого положения я не переживал: все, все
лежит в Ленинграде, а сам я там работать не могу!
Боровое, 7 апреля 43 г.
<.. .> Прежде всего спешу выразить свою благодарность и свое искреннее вос¬
хищение Вашим некрологом П. К. Коковцова24. Все стало ясным, и туман вокруг
его личности рассеялся. Как мы все должны быть Вам благодарны за подобный
монументальный памятник «унику», которого Вы наконец освободите от кавычек!
«В Рукописном отделе» 25 я читал вчера с Наталией Михайловной (ей вслух), и мы
были очарованы этими миниатюрами, поражены открывшейся нам еще новой сто¬
роной Вашей личности. Мы находим все это исключительно интересным, исклю¬
чительно хорошо написанным, даже, я бы сказал, популярно, несмотря на строго
научный дуктус. Можно только настоятельно требовать продолжения и заверше¬
ния, хотя последнее, как я вижу, невозможно, ибо как Вы всем этим бездонно
богаты! Я только не знаю, где Вы будете это печатать. Вот где пригодился бы по¬
койный «Восток»!
Боровое, 12 апреля 43 г.
<.. .> Возвращая Вам Вашу рукопись26, которую я давал читать А. А. Фрей-
ману и Г. А. Князеву (Вы, может быть, не возражаете?), еще раз восхищаюсь
Вашим умом, тактом и умением сопоставить «уника» с научною закономерностью.
Слава мира китайского (лат.).
2* Всеядный (англ.).
3* В конце концов (франц.).
4* На потребу широкой публики (лат.).
54
И все это так хорошо прочувствовано, так вдруг озарилось сквозною понятностью.
И нам, знавшим этого человека, после аттестаций С. Ф. Ольденбурга, который
считал его только непонятным и курьезным, остается благодарить Вас за столь
мастерский синтез его личности, что у Вас вышло гладко, по не без труда ведь!
Боровое, 27 апреля 43 г.
<•. .> Сейчас сижу весь раздвоенный: чи мне переводить 5-ю антологию, чи
мне писать комментарий к предыдущим. Все дело в том, что время, па кото¬
рое могу рассчитывать, совершенно неизвестно, а без него что за расчеты? На днях,
на очередном заседании, Берг возмущался моими переводами, которые ему совер¬
шенно непонятны (а это было нечто вроде Буало), а Лпикеев, сидевший тут же,
наоборот, их усердно хвалил. Вот и пойми эту вековечную страду переводчика
и историка литературы.
Боровое, 24 мая 43 г.
<.. .> Очень жаль, что Вы не хотите меня еще раз и другой угостить своими
вдохновенными эскизами чувств и настроений глубокого ученого. Ни один ориен¬
талист не имел подобных диспозиций, темперамента и, конечно, умения и та¬
ланта. <.. .> Сейчас собираемся втроем: А. А. Фрейман, Аникеев и я, неизменный и
еженедельный докладчик. На днях сообщал о «Римлянине Горации и китайце
Лу Цзи (ум. 303) о поэтическом мастерстве»27. Продолжу в следующую пятницу,
ибо материала слишком много для одного раза. Затем перейду к «Французу Буало
и китайцу Юань Хуану о том же самом»28. Транспорт книг меня обеспечивает
работой как переводчика, полукомментатора и полуученого, профессора китайского
языка, преподавателя английского и французского языков. Но... классиков под
рукою пет, значит, и ничего нет точного. Наконец перестану писать па отребье и
красными ужасными жидкостями.
Боровое, 17 июня 43 г.
<.. .> Составляю указатель к своим переводам, сам проклиная эту анафем¬
скую работу. Но без нее никак нельзя: не знаю, что у меня есть. Читаю па днях
здесь очередной доклад ad usum delphinium*, опираясь, по обычаю, на свои
переводы. Боюсь, как бы не собралось больше, чем нужно, людей, ищущих обыч¬
ных фраз, а не нового материала.
Боровое, 24 июня 43 г.
... Все дни сижу за указателем к моим переводам и имеющимся теперь кни¬
гам. <.. .> В числе прочих книг (моих же) пришла чрезвычайно обстоятельная ки¬
тайская литературная энциклопедия29, по вот беда — только три тома (вероятно,
из 12), без указателя, и потому к пей нужно составить указатель того, что есть.
Опять лихая беда! <.. .>
«Пану» Фрейману читаю еженедельно разные доклады, составляемые, между
прочим, «впрок», ио в виде полуфабрикатов, ибо писать и получить обратно пли
угодить в корзину мне надоело. С другой стороны, только переводить, не осмысляя
переводов, невозможно.
Боровое, 17 декабря 1943.
... Сейчас только что закончил (как обычно, в полуфабрикате) большую
статью «Буддизм в китайской культуре и изящной литературе»30, которая обни¬
мает с десяток переводов, из них один — подлинный tour de force — «Надпись на
стеле в храме Тоуто (483?)». Настроение во время перевода было проклятое:
претенциозный, высокого штиля мудреный текст; два комментария, делающие
вид, что они понимают то, что непонятно; буддийский язык в самой условной
его форме и т. д. Переводил и ругался, скрежеща зубами, по доведя тем не менее
до конца. Зато для статьи он аргумент, вернее, демонстрация резко определенная,
а главное, зело прославленная, и меня не упрекнешь за безвкусный выбор. Ста¬
раюсь сделать так, чтобы дать по статье на каждый переводной эссей и затем
чтобы их группировать в нечто более общее и внушительное, а не эпизодическое
и ad hoc. Все это, повторяю, без элементарно нужного аппарата и, главное, без
картотеки и рукописей: приходится на память повторять, что давным-давно уже
продумано...
* На потребу детям (лат.).
55
Боровое, 19 мая 1944.
... Очень сожалею и негодую на задержку Вашей книги о рукописях, кото¬
рую считаю самою воспитательною для всех нас и для поколений, грядущих
за нами в ближайшем будущем.
Сижу над переводами самых трудных текстов и редактированием плюс ком¬
ментарием к поэтической антологии. Негодующе чиркаю в том, что произвел два
года тому назад, ибо в своем перев [одческом] искусе ушел дальше начатков
своих... Однако если через каждые два года я буду все целокупно уничтожать,
то где же остановка? В могиле, что ли? Сильно встревожен этим открытием и
вообще пребываю в беспокойстве ежедневном и затяжном...
Боровое, 12 июня 1944.
Дорогой Игнатий Юлианович! Сегодня я получил официальное извещение
от ОЛЯ, что «Гораций и Лу Цзи» будет напечатан в № 4 (calendarum graeca-
rum1*?). Я очень доволен, что олагодаря Вашему настоянию они кое-что все-таки
взяли, и спешу восчувствовать Вашу благодеющую мне длань. <.. .> Буду надеяться,
что и другие статьи найдут себе место в следующих номерах, хотя когда это еще
будет!
11 сентября 1948.
Дорогой Игнатий Юлианович! Как я радуюсь успеху Вашей прекрасной, до¬
стойнейшей книги!31 Так заинтересовать своею интимною жизнью других могли
только Вы, ибо она у Вас чиста и безупречна.
Еще, и еще, и «tris» читаю Ваши тихие страницы, по которым течет полным
потоком внимание любого из нас.
Честь Вам и слава!
Кланяюсь, умиляюсь!
Ваш В. Алексеев
Приложение 2
О НАШЕМ МИРОВОМ УЧЕНОМ
Глубокоуважаемый Игнатий Юлианович 2*!
Институт востоковедения, Ваши товарищи, ученики и почитатели привет¬
ствуют Вас и поздравляют с редким научным торжеством — с выбором в почетные
члены Королевского Азиатского общества Англии32. В этом Обществе Вы отныне
будете представлять советскую науку ориенталистику с достоинством, нам хорошо
известным и несомненным.
Содействуя прогрессу международной науки, Вы, как высокий авторитет и
среди нас и среди тех, что творят науку вдали от нас, являетесь светочем, кото¬
рый наконец люди ставят на свещнице понемногу и далеко не теми темпами, как
это казалось бы справедливым нам, Вашим искренним почитателям, которые уже
давно признали себя озаренными Вашей наукой, мыслью, поиском, творчеством.
Да процветет Ваша наука как наука советская и как наука мировая!
Слава мировому ученому!
24 августа 1946 г. [Алексеев]
1.6. АКАДЕМИК В. П. ВАСИЛЬЕВ.
ЗАМЕЧАНИЯ ПО ПОВОДУ НАУЧНОГО ТВОРЧЕСТВА
И НАСЛЕДИЯ
(К 50-летию со дня смерти) 3*
Мы собирались для речей и воспоминаний о Василии Павловиче в сто¬
летие со дня рождения 5 марта 1918 г. и в 30-летие кончины 27 апреля
1930 г. и собрались теперь — в 50-летие смерти. Но и в 1975 г. и в 2018 г.
еще будет что сказать.
Превосходное свидетельское показание о В. П. Васильеве в статье
Греческие календы (от латинской пословицы: ad calendas graecas, т. е.
«никогда»).
2* Статья в стенгазету (ЛО ААН, ф. 820).
3* Печатается по рукописям двух докладов 1950 г. (ЛО ААН, ф. 820).
56
С. Ф. Ольденбурга «Памяти В. П. Васильева и о его трудах по
буддизму» [513]. В докладе я пе раз обращусь к ней и к речи В. В. Бар¬
тольда, в которой оп называет В. П. Васильева «гениальным исследова¬
телем Дальнего Востока» [144, с. 549].
Я беру на себя повторение темы А. И. Иванова «В. П. Васильев как
синолог» [316], исходя из того нового, что я под нею разумею в 1950 г.
Я хотел бы взять на себя и разгадку личности Василия Павловича, по па
это потребовалось бы гораздо больше времени.
Редкий ученый так резко и точно сам аннотировал свою биографию,
как В. П. Васильев: Баталии (учитель) «любил меня, заботился обо мне,
пророчески называл меня „восточной звездой44, а пороть — порол» [199,
с. 150]. Розги, порка в совершенно невероятном количестве: «Раз чуть
по двести розог вкатил Баталин за то, что я с другими шумел, бегал по
лестнице, а внизу жил учитель латинского языка, который ему пожало¬
вался» [199, с. 150]. Всяческое унижение, порки, порки розгами... за
излишнюю резвость и, видимо, за неуживчивость.
Очевидно, Василий Павлович с детства обладал скверным характе¬
ром, задорным, неуживчивым, злым на язык. Ои всех вооружал против
себя. Чтобы извинить ему его выпады, надо было слишком много пони¬
мания его и его идей. Я не из тех, кто обвиняет человека за его харак¬
тер, в том числе за его неуживчивость. Это то же, что ругать за горб,
уродливый нос и за все то, что люди с такой несправедливой насмешкой
подмечают, например, в фамилиях Некрасов, Нехорошев, Безруков, Тол¬
стопятов и т. д. Несомненно, что к свойствам характера Василия Павло¬
вича люди в большинстве относились спокойно, ибо было за что его ува¬
жать при всех других обстоятельствах. Долговременное пребывание на
посту декана факультета восточных языков (1878—1893) говорит о том,
что с годами его характер стал общительнее, уживчивее и мягче.
Василий Павлович вместе с Бичуриным и Кафаровым составляет
знаменитую русскую триаду, которая использовала свое пребывание
в Китае достойным образом. От 1840 до 1847 г. и частью в 1849 г.
В. П. Васильев и Палладий, оба крупнейших русских синолога, были
сожителями в духовной миссии в Пекине !, вместе выстаивали церковные
службы и выкрадывали время для своих научных занятий. Земляки по
Казани и сверстники (1818 и 1817) 2 жили в соседних кельях и занима¬
лись одновременно буддизмом, пожирая «любопытным взором» огромные
количества буддийских книг (Васильев удивлялся числу поглощаемых
Палладием книг — 750!), монгольским текстом (Палладий языка не знал,
а Васильев знал, но... не участвовал в работе), китайско-русскими сло¬
варями (оба отдельно и в разные даты). Невольно спрашиваешь себя,
в каких они были отношениях и чем разнились между собой. Жалобы
Василия Павловича на одиночество в Пекинской миссии странные. Оба
занимались буддизмом, оба читали одно и то же— «Трипитаку»! Но «лед
и пламень» пе сходились. Васильев замечает, что Кафаров был «человек
в высшей степени скромный, сдержанный.. . никогда никого не осуждав¬
ший с горячностью и ничем не возмущавшийся до фанатизма...» [535,
с. 1] 3. Чего никак нельзя сказать о Василии Павловиче — ровно противо¬
положное.
Оба были крупнейшие русские буддологи. Кафаров был шире и без
парадоксов. На месте Васильевского бесплодного скептицизма у Палладия
(Кафарова)—стремление спокойно разобраться в буддизме. Васильев
был атеист, и в этом было их расхождение. Васильев как демон лермон¬
товский: «И все, что пред собой он видел, иль презирал, иль ненавидел!»
У Палладия же «все полно мира и отрады».
Стереотипная оценка десятилетия в Пекине не знает, что это было
за мучение. Но по автобиографической записке видно: ужасно! Можно
57
догадаться, какие кары на пего возлагались, когда он вместо молений,
молитв, акафистов и всяческих служб сидел над языком «басурманов»
и нехристей!
Кафаров делал экспедиции в Уссурийский край4, а Василий Павло¬
вич, кроме путешествий туда-обратно (Казань—Пекин—Казань), не де¬
лал. От этого его большая книжность вместо широты живого Китая.
В. П. Васильев как ученик и эмиссар О. М. Ковалевского выполнил
миссию в Китае честно и самым лучшим образом, гениально. Но, вызвав
духов буддизма, он не смог с ними справиться. «Мои мысли, мои взгляды
родились в Китае. В Пекинской миссии прежде и менее меня угнетенным
приходилось давиться, принимать яд... Я, конечно, тоже не выдержал бы,
если бы не находил утешения в фантазиях...» [199, с. 153]. (Однако
Палладию всего этого было не нужно.) «И вот я десять лет горел вну¬
тренним огнем, меня всего жгло, а нужно было казаться беззаботным,
веселым...» [199, с. 152].
Его дневники поражают нас, бывших после него в Китае: как он мог
из своего северо-восточного захолустья5, тем более с принудительным
монашеским богомольем, столько видеть и столько понимать? Ум и глаз —
остро наблюдательные, описания — выразительные до пределов. Все это
с пряной усмешкой, характерной для всего Василия Павловича. Судя
по «Воспоминаниям о Пекине» и дневнику [207; 208], он мог, конечно,
дать остроумное, а не стереотипное, «генеральное», описание Китая, как
у Уильямса [1014], Базена [723] и пр. Но он жалуется на свою обста¬
новку. Во всяком случае, его «Воспоминания о Пекине» из всех аналогич¬
ных воспоминаний являются самыми свежими, остроумными и крити¬
ческими.
В. П. Васильев идет непосредственно вслед за Иакинфом Бичуриным
(1853). Но ему он противопоставил более глубокие знания и большую
пользу отечественной пауке и преподаванию китайского языка. Переводы
В. П. Васильева более надежны, чем у Бичурина.
В. П. Васильев был личностью ярко своеобразной.
Средн многих типов ученых можно выделить, между прочим, два
взаимно противоположных по характеру и настроению. Первый тип —
чтущий себя и свою работу до последней буквы и строящий свою науч¬
ную пирамиду только ввысь. Второй — обратный ему, тип, стремительно
разрушающий все свои достижения ради постройки пирамиды из дей¬
ствительно достойных материалов — таков Василий Павлович.
Ум скептический, недоверчивый, материалистически настроенный,
полемический, задорный, беспокойный, по в массе ученых трудов только
оживляющий их, не лишая их ни на минуту серьезности. Мировоззрение
В. П. Васильева было позитивистское, материалистическое (по тогдаш¬
нему — антирелигиозное).
У Василия Павловича были ум и настроение пионера-искателя: ми¬
новать проезжие дороги, прокладывать свои пути. При всех прелестях
таких путей им всегда грозят опасность открывать Америки и неизбеж¬
ная парадоксальность. Привычка идти своим путем сыграла двойную
службу: привела к инвенции системы, уклонила от Европы. В творчестве
Василия Павловича было нечто от Ломоносова. То же желание идти
своим путем, а не на поводу у немцев (и, далее, всех других иностран¬
цев) и оцепить свою науку как русское достояние мысли.
Склонность к парадоксам (особенно в «Религиях Востока» [225])
затуманивала ясность изложения и обесценивала научную жизнь; Васи¬
лий Павлович любил острить и выражаться образно, предпочитая такое
изложение серьезному. В этом направлении он часто переходил пределы
допустимого... Да, но за всей этой декорацией шла большая и широкая
мысль.
58
По-видимому, лозунг его был: во всем быть оригинальным и ни
у кого ничего не заимствовать. Даже у китайцев! Индивидуально он их
не хочет признавать, а только насмешливо: «китайцы говорят...» Откро¬
венно о своих методах: «Мы. . . более всего имели в виду изложить наши
взгляды, которые, надеемся, не лишены некоторой новизны и оригиналь¬
ности. Нам не хотелось, чтобы эти взгляды, добытые путем научного
труда, но невозможные для пас в научном изложении [!], пропали совсем
бесследно; хотя бы они и оказались впоследствии несостоятельными [!]
при более глубоком изучении предмета большими силами, все же они
дадут пищу для разработки конфуцианства с той стороны, в которую
до сих пор не заглядывали» [220, с. 4]. Это отличает Васильева от Кафа-
рова, который никогда подобной поверхностности себе не позволял.
В инструкции О. М. Ковалевского, данной В. П. Васильеву, есть
совет «хранить беспристрастие, необходимое для научной работы, и не
делаться ни „китайским патриотом44, ни „китаененавистником44» (цит.
по [513, с. 533]) 6. И вот впечатление о Китае в «Автобиографии»: «Я ви¬
дел перед собой страну богатую, с многочисленным трудолюбивым, спо¬
собным населением и между тем погруженную в классическую дребедень,
которая хуже невежества, потому что искажена» [199, с. 153]. (Чем и
объясняется стиль примечаний ко II и III выпускам «Китайской хресто¬
матии»: иллюстрировал «дребедепь».)
«... Впоследствии, — пишет В. В. Бартольд, — он признавал достоин¬
ства теоретических положений, составляющих основу китайской куль¬
туры, по продолжал полагать, что лучшие книги становятся вредными,
когда из предмета изучения обращаются в предмет культа и слепого
преклонения, лучшие теории могут губительно отозваться на жизни на¬
рода, когда общество под их влиянием „носится в заоблачных простран¬
ствах и не желает ниспуститься на землю, чтобы осмотреться с действи¬
тельными потребностями44» [226, с. 10], когда оно увлекается отвлечен¬
ными теориями, забывая, «что у него есть народ, к которому заявляют
требования другие пароды» [144, с. 551—552].
Самобытность у Василия Павловича часто смешивалась с самонадеян¬
ностью и недостаточным методом. Его ужасная статья об отношении
китайского языка к среднеазиатским подлежит исключению из его ак¬
тива. Свои мысли Василий Павлович часто предпочитал своим знаниям
и этим лишал их основательности: они скользили по гладкой поверх¬
ности. Мысли у него теснились, толпились иногда в слишком большом
изобилии, мелькали — их было трудно уловить и связать вместе. Научные
догадки Василия Павловича бывали несерьезны и неряшливы до высшей
степени (кэдоу — копты; Капилавасту — кобылья паства; Вирудака —
выродок п т. п.) 7. От них, однако, можно с досадой отмахнуться, ибо
лоток научных идей Василия Павловича нес в себе то многое серьезное,
что и сейчас, через 50 лет после его кончины, заставляет нас читать его
и перечитывать, к идеям его все более и более присоединяясь. Так, на¬
пример, его антиконфуцианская идея «Шицзина» (фольклор, и только)
сходна (но не имитирована) с Гу Цзе-ганом [1023; 1024] и Гране [871;
872]. В. П. Васильев доволыю близок к никогда его не читавшему Мар¬
селю Гране в интерпретации «Шицзина». Однако издевательский топ
опять-таки все дело погубил. У Гране это критическая отповедь китай¬
ским критикам и комментаторам, у Васильева — упражнение в остроумии.
Идея утрирована до невозможности ее использовать в дальнейшем про¬
грессе нашей науки. Василий Павлович был из тех ученых, которые,
вооружившись большим знанием, действуют им без контроля и острастки:
размахивают в воздухе, а не двигаются сквозь джунгли вперед.
Крайний научный скептицизм составлял характерную черту
В. П. Васильева. С 1836 г. (избрание в Академию наук) «научный скеп¬
59
тицизм его становился все сильнее и упорнее, — пишет С. Ф. Ольден¬
бург, — он стал сомневаться во всем, особенно отрицать всякую древность
исторических памятников, изощряясь в их критике. Я хорошо помню, как
ошеломляюще действовал его безбрежный скептицизм на наши молодые
умы и как невольно рождался протест против этого бесплодного, убивав¬
шего творчество отрицания» [513, с. 538].
С. Ф. Ольденбург говорил мне, что «Заметки по буддизму» 1889 г.
[212] нельзя было печатать из-за излишних наплывов полемических и
беспочвенных выдумок. Скептицизм был манией (преследования?), нездо¬
ровой, бесплодной. Он не оплодотворил ни одного исследования В. П. Ва¬
сильева.
При всем своем скепсисе, как внутренне заложенном, так и нескры¬
ваемом и даже, наоборот, демонстративно афишируемом, Василий Павло¬
вич, однако, был научным работником, подверженным доверчивости к чу¬
жим словам без особого разбора, кто это говорит («китайцы»!). Василий
Павлович отчетливо ставил вопрос о критическом отношении к китайской
официальной истории, по и здесь он «принимает на веру слова китай¬
ских ученых, объяснявших из китайского языка монгольские и другие
народные названия и титулы» [144, с. 554].
Отсутствие лингвистической методологии не дало успеха в «срав¬
нении китайского языка со среднеазиатскими» [218] и довело до абсурда
последователя Васильева — Георгиевского8. «Происхождение китайской
письменности, — пишет В. В. Бартольд, — Василий Павлович, как и мно¬
гие до него, был склонен объяснять влиянием Запада, именно Египта (су¬
ществование в Передней Азии столь же древней письменности, как еги¬
петская, в то время еще не было установлено), но не делал попыток по¬
дробно обосновать свой взгляд; его крайний скептицизм заставлял его со¬
мневаться даже в древности египетских памятников» [144, с. 555].
В своей книге «Религия Востока» (1872) В. П. Васильев полемизи¬
рует, как всегда, со всеми, по пишет в топе Базена (1856) [724]. Как
всегда, оригинален и ничего пе заимствует. Работа не вошла в научный
обиход из-за предвзятых идей о превосходстве Запада над Востоком9.
В книге, по словам С. Ф. Ольденбурга, «полное пренебрежение источни¬
ками, и крайняя догматичность, и вместе с тем несомненная предвзятость,
против которой Василий Павлович так ополчался до перелома. Когда оп
в „Религиях Востока44 вернулся к интересовавшим его когда-то вопросам,
оп уже пе принял в расчет того, что было сделано другими, а то, что до¬
был сам, дал без новой необходимой проверки, в результате чего эта лю¬
бопытная во многих отношениях работа почти не вошла в научный оби¬
ход» [513, с. 538]. В. П. Васильев преувеличивал значение религии
в жизни народов — таково мнение В. В. Бартольда. Народной же религии
вовсе пе заметил!
В «Графической системе» В. П. Васильев напрасно старается воз¬
вести графическую систему в ранг научной системы — это не научная
система. Ее эволюция в розенберговскую «алфавитную» систему была
ближе к цели 10. Да, но и алфавитные системы тоже не научны, а плоско
п грубо механичны (ванна-вар-васса-вата-вафля и т. д.). Словарь («Гра¬
фическая система») [209] как словарь тоже уступает словарю Палладия
[536] (как это Палладий не повлиял на товарища, непонятно). Впрочем,
содержание «Графической системы» как словаря Васильева не беспокоит
(небрежность его отличала).
Переводы В. П. Васильева слишком небрежны, не отделаны и не за¬
служивают научных ссылок на них. Это, как говорит С. А. Козин, просто
схемы [360, с. 774]. Для В. П. Васильева и П. С. Попова переводы клас¬
сиков не были делом их жизни: почти обывательское предприятие [223;
224; 567; 568]. Они просто отбояривались, а не решали задачу: кое-что
60
для совсем невежественных учеников вроде принудительного ассорти¬
мента. Образцы несерьезного, детски-немудрого, упрощенного до карика¬
туры перевода в «Очерке...»: «Волк то наткнется па зоб, то зацепит хво¬
стом; Князев внук большебрюхой, в красных туфлях, самодоволен! Слава
без ущербу» [220, с. 40]. (Ср. антипод Виктора Штрауса [989].)
Объяснением может быть то, что во время пребывания Василия Пав¬
ловича в Пекине ему, очевидно, попались (в углу Пекина) сянынэны та¬
кого типа, что антиконфуцианство его имело полное основание. Это были
зауряд-учителя, не шедшие дальше «Чжу Си цзи чжу» 11 и вообще Чжу
Си, почему он Чжу Си и невзлюбил.
В. П. Васильев считал китайцев-комментаторов мудреными советни¬
ками, затемняющими простое дело, мудрившими в течение двух с полови¬
ной тысячелетий над простыми, например, «народными» песнями «Шиц-
зина». Счастливые упрощенцы, в это верящие! Я же думаю, что отбор
столетиями умных людей не так легко дискредитировать.
Василий Павлович в конце жизни (да и ранее) не интересовался но¬
вейшими исследованиями, в которых он не видел достаточных, по его
мнению, знаний. По общей установке факультета восточных языков:
«знаток» перед «ученым». Конечно, ему претили наивность и несовершен¬
ства, например, Дегиня с его «Шуцзином» [834]. Да, но Легг должен же
был импонировать! 12. Василий Павлович, конечно, не мог не презирать
Потье п, по-видимому, распространил это презрение к фантазеру па
других европейцев. На таких, как Шлегель, можно было действительно
только фыркать. В «Очерке китайской литературы» не упоминается Ба-
зеп 13. И вообще, «в Европе» и «китайцы» замещают более точные имена
и названия. Васильев в «Очерке...» полемизировал с «китайцами» из
«Сы ку цюань шу цзун му тияо» 14, а Уайли их только пересказывал
[1015], и то... по «цзяпьмин мулу»15, а не по полному. Наконец, Ва¬
сильев окончательно изгнал «методы» писания и «переводов» Клапрота,
которые без него держались бы еще долго (с 1820 г. ...).
Однако В. П. Васильев разделял с Ремюза и особенно с Жюльеном
увлечение китайскими романами, хотя и не переводил их 16. Имел о них
суждение знатока языка — ив этом все. Это увлечение передалось
А. В. Рудакову.
В. П. Васильев, несомненно, стоял по своему достоинству среди фран¬
цузских академиков Био, Сен-Дени, Девериа. Но он был шире их и
глубже по своим знаниям, но не по приемам, которые часто смешивали
научное исследование с общим писательством (особенно в «Очерке...»).
Сюань-цзан и И-цзин переведены В. П. Васильевым раньше, чем
Жюльеном и Шаванном 17. Оценить знаменитое путешествие Гюка и Габэ
в Тибет мог только такой полноправный китаист-тибетанист, как
В. П. Васильев [221].
Своим «Очерком...» В. П. Васильев опередил на целые 20 лет
Джайлза [867], причем тот не заместил его, а, пожалуй, лишь дополнил
в части параграфной, анекдотической и переводческой. «Очерк...» до сих
пор оригинален и интересен, гораздо больше, чем его последующие за¬
местители (Джайлз, Грубе [876] и т. д.). Просто удивительно, как Васи¬
лий Павлович создал «Очерк истории китайской литературы». Такого ру¬
ководства не было ни на китайском, ни на японском. Это все из синтеза
своего обширного знания. Но не по источникам.
Если «Очерк...», быть может, пора изъять из современной синологии
как науку, то как произведение научной журналистики и литературы ап
und fйг sich * — сохранить.
♦ Само по себе (нем.).
61
Василий Павлович знал в совершенстве (доктор!) китайский, мань-
чжурский, тибетский, монгольский, знал корейский, японский, санскрит.
Со слов очевидцев (акад. Шишмарева) передаю впечатление от 76-лет¬
него старика В. П. Васильева, который выступал на диспуте С. Ф. Оль¬
денбурга в 1895 г.18 как оппонент не только с необыкновенным стилем ис¬
черпывающих возражений, ио и с необыкновенной эрудицией санскри-
тпста, буддолога, монголиста и главным образом китаиста. Торжество
ученого-полиглота!
Васильев относился к китайскому языку полуиронически, считая, что
им одним «сыт не будешь» даже для Китая, ибо для всей Азии он имеет
только ограниченное значение. Со смертью Василия Павловича отошел от
программы и этот взгляд: китаисты попятились к Китаю, и широта пред¬
ставления В. 11. Васильева ушла с ним в вечность. Полиглотство Василия
Павловича, по только в составе китайский — монгольский — маньчжур¬
ский было от нас усвоено (через Грубе) в Германии. Но там маньчжур¬
ский понимали как помощь трудным китайским текстам.
Как знаток тибетского языка В. П. Васильев ни в Казани, ни в Пе¬
тербурге не нашел применения (в программу не включали). Об этом
у С. Ф. Ольденбурга: «Своих глубоких познаний в тибетском, приобре¬
тенных из книг и из общения с учеными ламами, ему не пришлось при¬
менить в преподавании, так как тибетский язык не был еще включен
в университетское преподавание 19. Обстоятельство это ярко подчеркивает
наше неумение организовать дело и пользоваться людьми знания: на За¬
паде мы постоянно видим, как появление выдающегося специалиста явля¬
ется стимулом для предоставления ему возможности путем создания ка¬
федры образовать школу, у нас же мы видели, с одной стороны, пустую¬
щие кафедры, с другой — специалистов, не находивших применения своим
знаниям» [513, с. 534—535].
Василий Павлович своему полиглотству придавал особое значение, и
потому ему с Палладием, моноглотом (даже при чтении «Юань чао би
ши»20), было не по пути! Полиглотизм увлек его на опасный путь восто¬
коведного универсализма.
Василий Павлович под синологией понимал весь комплекс всех на¬
учных предметов. Он боялся ограниченности и узости. Синология как
служба и служение общему востоковедению его губила.
Научное возбуждение, длившееся всю жизнь, было обосновано разно¬
образием предметов занятий. Но чрезвычайная разносторонность тем пе¬
реходит к разбрасыванию (синологическая разбросанность помешала и
Шавапну сосредоточиться на Сыма Цяне, и тоже из-за буддизма, но на
этот раз не по собственному влечению, а под давлением Леви). В неиз¬
данных материалах мы видим «заметки и записки» для (и по) мань¬
чжурской грамматики, словари, хрестоматии; по тибетской хрестоматии,
грамматике тибетского языка; словарю скорописи; китайско-русскому
словарю; английской транскрипции южнокитайских наречий; по япон¬
скому праву и т. д. Без конца.
Все было сделано у Василия Павловича, чтобы написать серьезную
историю буддизма в Индии, сначала как перевод Даранаты [205], а по¬
том. .. Потом, возможно, он перешел бы к своим парадоксам.
В. П. Васильев стремился единолично охватить буддийскую литера¬
туру во всей ее исторической целостности, а не в ее «ходячем» палийском
изложении21. Он не только старался представить буддизм в его материале
(своими переводами), но и составил терминологический словарь. Ва¬
сильев сделал все, чтобы насадить у нас буддологию настоящую, а не
любительскую, каковою он считал западную науку.
«Буддизм» Васильева [204; 205], по словам Ф. И. Щербатского, не
устарел за 70 лет [633, с. 1815] (и за 100 лет!). Это объясняется совер-
62
шенно исключительными достоинствами и характером научного подвига
В. П. Васильева, овладевшего тибетским и китайским языками в объеме,
неслыханном для европейских буддологов. Записка о выборе в академики
ставит В. П. Васильева в пример парижским и другим европейским буд-
дологам 22.
«Когда издали мою первую часть „Буддизма", так другой, располо¬
женный даже ко мне критик не нашел ничего лучше, как сказать, что
после трудов Бюрнуфа это лучшее сочинение» [199, с. 152]23. Но извест¬
ный буддолог Кеппен признался, что без «Буддизма» Васильева он «пи¬
сал о буддизме, как слепой о красках» (цит. по [633, с. 1815]). «Только
после уже перевода этой книги на немецкий Кеппен сказал, что до Ва¬
сильева „Буддизма" мы были слепцами. Когда не встречаешь сочувствия,
так и руки отнимаются...» [199, с. 152].
В. П. Васильев среди современных ему буддологов выделяется в пер¬
вой группе, важнейшей. После «Foe koue ki» Ремюза [716] и после всех
других его «Буддизм» является колоссальным. Васильев прежде всего от¬
личался от всех синологов своего времени как знаток важнейших языков
буддийского мира (китайский, санскритский, тибетский, монгольский,
маньчжурский). Он был наилучший буддолог всего мира. И это притом,
что «если первый и третий тома „Буддизма" Василия Павловича имели
большое значение для изучения этой мировой религии и навсегда заняли
почетное место в истории этого изучения, то, конечно, не они могут слу¬
жить истинною меркою Васильева как специалиста по буддизму: это
только его первые шаги, показатель того, что оп считал нужным сделать,
указание на тот путь, по которому, как он был убежден, надо было идти,
чтобы понять эту сложную религию, покоящуюся па философском базисе,
построенном величайшими умами Востока. Васильев сам справедливо го¬
ворит про свой первый том „Буддизма", что это „только первая и самая
меньшая часть моих материалов"24. Ведь мы должны помнить, что оп
привез в переводах, извлечениях и обзорах весь китайский так называе¬
мый канон буддийских писаний, извлечения из громадного числа китай¬
ских и тибетских книг догматического содержания — тысячи листов рукопи¬
сей, писанных его рукою, в которые была вложена его исследовательская
мысль, его понимание буддийских текстов...» [513, с. 536]. «Представьте
себе, что опубликован был весь тот материал, который оп привез из Пе¬
кина как результат десятилетнего труда, и опубликован тогда же, в 50-х
годах прошлого века, и вы должны признать, что все изучение буддизма
повернуло бы по другому пути и мы бы давно уже имели настоящее пред¬
ставление о буддизме и о его историческом развитии» [513, с. 543].
Его знаний в области буддологии было достаточно для обзорных книг
типа им выпущенных и реферативных вообще. Однако вместо научных
теорий и в этой области он дал много сумбурных полемических выпадов,
которые истории этой религии не помогали, ни как энтузиасты его вре¬
мени Бийл [726—728], Эдкинз [841], Эйтел [843], Райс Дэвиде [963],
пи как настоящие критики вроде Палладия (Кафарова). (Можно сожа¬
леть, что методы знаменитого его товарища по пекинскому монастырю,
Кафарова, которого он очень уважал, не оказали на него решающего вли¬
яния.) Он посеял немало смуты, и только Палладий (Кафаров) вывел
русскую буддологию на истинный путь (см. Пеллио).
Тот неуспех, перед которым у Василия Павловича опускались руки
в 1857 г., пришел у его последователей (Щербатского, Розенберга) к ус¬
пеху, хотя и своеобразному. Без Васильева не бывать бы тому, что на¬
стало. Об этом у С. Ф. Ольденбурга: «Здесь для нас намечаются три
имени, и все три принадлежат русским ученым; это: Васильев, Щербат-
ской, Розенберг. Правда, мы в силу тех особых условий развития русской
науки, о которых сказали в самом начале, лишены возможности говорить
63
о преемственности, но мы вправе говорить о духовном родстве, и если нет
преемственности, то в этом виноват не Васильев, а общие условия рус¬
ской научной работы» [513, с. 542—543].
Педагогическое рвение Василия Павловича далеко превосходило то,
что напечатано («Анализы», хрестоматии, история литературы и т. д.).
Если бы, например, энциклопедический справочник был напечатан25, то
дело преподавания китайского языка давно уже было бы поставлено
лучше, чем где-либо. Никто из нас, последователей Василия Павловича,
не сделал и доли того, что сделал он для исполнения своего долга перед
университетом. Но пользуемся его службой исправно: «Очерк...» даем
читать; «Анализ...» [200—202] есть до сих пор отличное введение; пе¬
реводы — наиболее точные подстрочники; система иероглифов (графиче¬
ская) до сих пор живет в словаре Колоколова [373] и т. д. На замену
Василия Павловича почти ничего не идет, и, например, «Хрестоматия»,
часть 1, — единственный самоучитель для начинающего.
Большая заслуга Васильева в том, что его часть II «Анализа иерогли¬
фов» идет не по ужасной и бестолковой системе ключей, а по стройной —
графической. Увлечение «анализом» иероглифов было оригинальным и
полемическим с Ремюза и Жюльеном. «Шовэнь»26 по графической си¬
стеме! Оригинально до сих пор.
Василии Павлович положил начало синологической библиотеке на¬
шего университета. Особенно «Вас. уч.» он предназначал для студентов
по весьма разнообразной программе27. Они, эти «Вас. уч.», до сих пор нам
помогают.
ШКОЛА ВАСИЛЬЕВА
С. Ф. Ольденбург:
«Васильев как ученый, главным образом автодидакт, на нем мало
заметны следы школы, и сам он. . . школы не создал» [513, с. 532].
В. В. Бартольд:
«Василий Павлович, как было отмечено после его смерти в академи¬
ческом некрологе, не создал школы; его крайний скептицизм скорее ос¬
лаблял, чем усиливал, рвение его учеников» [144, с. 559].
В. П. Васильев действительно был и сам самоучкой, и этого же тре¬
бовал от своих учеников. Вряд ли он сам понимал, какую школу ему
надо создать. Он демонстративно отстаивал свое право быть только ори¬
гиналом и оригинальным. Как можно воспитать в таком причудливом об¬
разе других? Но школа Васильева — факт! Ивановский, Георгиевский,
Кюнер, Рудаков, Шмидт — всё его школа. Школа была крепкая, но не
установочная, а критическая до пределов («китайский язык не изу¬
чить» и т. п.).
Своих ближайших учеников (особенно А. О. Ивановского) он сумел
приохотить к своим идеям и к своей работе. Ивановский был им пол¬
ностью очарован как настоящий ученик. Как ученый во всем хотел сле¬
довать учителю, которого прямо обожал. Ресурсы были (по рассказам и
мемуарам С. Ф. Ольденбурга [487]). Это было видно и мне: он все знал.
Продолжал полиглотство В. П. Васильева (маньчжурский, монгольский,
санскрит, тибетский), но уже далеко не в такой степени. Как ученый
дал две книги об инородцах [323; 324], нигде не защищенные. Напитал
все опусы Грум-Гржимайло28. Как профессор продолжал В. П. Василь¬
ева, переиздавал его и «читал» по его учебникам и переводам. В 1900 г.
А. О. Ивановский был так потрясен смертью Василия Павловича, что
помешался (была и другая великая драма — смерть сына...).
Ученики Васильева были не на высоте его поручений. Откуда и
небрежность его работ (хрестоматия, II и III части примечаний). «Ре-
64
лигии Востока», покоясь на чистоганном знании, подверглись нашествию
какой-то газетной полемики. После этой книги (1873 г., когда автор был
в цвете сил —ему было всего 55 лет!) ни у кого не хватало храбрости
взяться снова за его материалы. Грубе отошел к немцам, с Васильевым
демонстративно порвал29. П. С. Попов не улучшил Васильевского
«Лупьюя» и «Мэн-цзы». Георгиевский не был полиглотом и вообще мало
напоминал учителя. Его исследования калькировали учителя, но бес¬
плодно. П. П. Шмидт хотя и говорил о любимом учителе, но от него
отошел... к немцам и убогой грамматике. А. В. Рудаков тщился овла¬
деть знаниями Васильева, но не мыслями его. В. М. Алексеев отошел от
Васильева по всем статьям, но его наследие не сравнится с Васильевским
по разнообразности и охвату синологии. Н. В. Кюнер, хотя не считал
себя учеником Васильева, старался охватить весь Дальний Восток и
в этом успешно продолжал дело Васильева.
В. П. Васильев писал: «Может быть, найдут, что 25-летнее прохож¬
дение школы (с 7 до 32 лет) наложило на мои взгляды особую ориги¬
нальность. Иначе я взглянул на буддизм, иначе — на историю Китая, на
его литературу, создав особую методу преподавания китайских иерогли¬
фов. Все это оценка будущего. Я не уверен еще, что найду продолжате¬
лей моей системы и моих взглядов» [199, с. 152].
Василий Павлович был мало понят современниками, у которых даже
для контроля его не было ресурсов. Им часто приходилось верить ему
на слово... а слово у него было очень часто задорное, не располагающее
к доверию. Как и Ломоносов, он опередил свое время: для его семян пе
было почвы. А немцы твердили: Rossica sunt — non leguntur.
Нужно читать В. П. Васильева умеючи: «отличать широту и глу¬
бину основных идей от парадоксов, противоречий и даже отсталых взгля¬
дов в частностях» [144, с. 559]. Василий Павлович любил полемический
задор, но писал неуклюже, и задор больше чувствовался, чем понимался.
«Говорят, что главное управление по делам печати отозвалось о моей
книге так: видно, что патриот, только уж чересчур бранится! И за это
ее измололи... Сама цензура сознала, что у меня зубы остры!»
[199, с. 153].
По С. Ф. Ольденбургу: смелые начинания, глубокие, новаторские
мысли, кропотливый и упорный труд... и все недоделано, прервано, за¬
брошено, не издано. «К В. П. Васильеву, — пишет С. А. Козин, — в осо¬
бенности приложима характеристика „беспорядочного гения": он не лю¬
бил, не умел и не мог отделывать своих работ и — еще менее — должным
образом издавать их» [360, с. 773]. Вот за что его ненавидели немцы
в Академии наук: не рассмотрели жемчужин.
О Василии Павловиче можно воскликнуть с горестным умилением и
удивлением: как вообще при столь трагических обстоятельствах могло
получиться то, что получилось? Самородок! Алмаз, не отделанный на¬
столько, чтобы сиять и пленять!
«Василий Павлович дал очень много русскому востоковедению и во¬
стоковедению вообще, его имя навсегда занесено в историю науки, и если
тем не менее я решаюсь назвать его жизнь драмой ученого, то делаю это
потому, что убежден, что самое важное, самое ценное из работы Василь¬
ева не увидело света, и притом не по его вине» [513, с. 538—539].
«Васильев пережил глубочайшую для ученого внутреннюю драму, от
последствий которой он как ученый никогда не оправился... в его науч¬
ной работе получился непоправимый надлом. В предисловии к главной
своей книге „Буддизм" Васильев сказал об этом в поразительно красно¬
речивых своею простотою и глубокою меланхолией словах: „... время ле¬
тит и делает труды, которые могли казаться довольно свежими за не¬
сколько лет перед тем, запоздалыми и не соответствующими состоянию
5 Заказ ЭД 836
65
науки; изолированная деятельность ученого пропадает даром в безвест¬
ности, и если дело касается славы русского имени, убеждения, что и рус¬
ские могут, со своей стороны, сделать что-нибудь для науки, то тем бо¬
лее не заслуживает ли сожаления безвестная смерть многолетней дея¬
тельности. ..“» [204, с. VI—VII; 513, с. 535].
Как Ломоносов, В. П. Васильев вел непосильную борьбу с немцами
в Академии, не печатавшими его трудов, написанных по-русски. Шифнер
долгое время шел ему навстречу и помогал, пока не разразилась анти-
немецкая гроза со стороны В. П. Васильева: «Шифнер оказывал мне
столько услуг по изданию моих сочинений, что я ... с охотой приписал
ему честь поправок, которые приходилось мне делать» (1869) [206, с. 4].
Тяжелое впечатление производят его статьи 1869 г. против Шифнера и
немцев в Академии по поводу Даранаты и буддизма [211, с. 3]. Поле¬
мика с Шифнером и вообще полемический тон в изобилии проступают
повсюду. Иногда не видно, с кем именно полемизирует Василий Павло¬
вич. Если бы он был более эластичен и уживчив, он был бы в Академии
на 30 лет раньше и печатал бы с извлечениями на немецком языке все,
что хотел. Но он был патриот и хотел Академию сделать русскою, а не
оставлять ее навеки в немецком обличье.
<.. .> И в то же время издавались в Санкт-Петербурге плохие, не¬
годные книги по Китаю... Трагедия жизни и надрыв (по его собствен¬
ному признанию): не печатались книги, прислуга топила его рукописями
печь. Буддологические материалы — в печке и мусорной яме! Очень ха¬
рактерным было для Василия Павловича оставить без присмотра и ка¬
кого-либо футляра рядом с печью драгоценные свои рукописи, результат
его неустанных работ в Пекине.
Надрыв Василия Павловича — с 1885 г. Можно себе представить:
даже только переписать все, что он творил, чем горел, о чем думал, пи¬
сал. .. И полное равнодушие к человеку, столь удивительно неравнодуш¬
ному к своей науке! В конце «Очерка...»—пессимизм ученого: «Воз¬
можно ли единичной силе, закинутой в совершенно несочувственный мир,
работать без средств и надежды, что труд не пропадет, не останется
в рукописи, которая по смерти автора достанется макулатуре» [220,
с. 163].
Самые крупные из трудов Василия Павловича (1850—1870) так и
не увидели свет. Самое важное и самое ценное. И притом не по его вине.
Неизданные труды В. П. Васильева лишили его должного влияния на на¬
учную современность и на школу (лишили ее длительности).
1950 год застает нас — увы — на том же месте, как и 1900-п и
1930-й: некому взяться за переработку и переиздание работ В. П. Ва¬
сильева. Мы в долгу перед памятью его (издание рукописей, доселе не
замещенных; буддийский канон). Ясно, что мы никогда не дождемся
русского синолога такого размаха и широты.
Записка академиков Щербатского и Ольденбурга (30 мая 1926 г.)
говорит о рукописном наследии В. П. Васильева как о чудовищном по
размерам и... трудности освоения [633]. Характерно для Василия Пав¬
ловича бросать все в необработанном виде, в набросках. Стоит прочесть
перечень неизданных работ по буддизму по спискам С. А. Козина, чтобы
понять грандиозный размах. Неизданные работы заставляют искренне
горевать, но нас, по словам С. А. Козина, «не должна останавливать ог¬
ромная трудность этого предприятия, трудность и количественная и ка¬
чественная. Чтобы судить об огромности дела, надо иметь в виду, что
самый грубый подсчет почти готовых к опубликованию одних только буд¬
дологических работ... составит не менее 280 печ. л., т. е. примерно де¬
сять больших томов научного текста. Вся же буддологическая масса ра¬
бот В. П. Васильева при переиздании его опубликованных работ, в том
66
числе и соответствующих частей из литографированных „Материалов по
истории китайской литературы", выразилась бы примерно в 14—15 боль¬
ших томах. Исключительная же ветхость рукописей и крайне неразбор¬
чивый почерк делают с каждым годом все более затруднительным вос¬
становление их текста. Большая часть буддологических текстов к насто¬
ящему времени переписана на пишущей машинке, но при этом не ме¬
нее трети текста не разобрано или разобрано неверно и требует еще боль¬
шой и кропотливой работы специалистов для его удовлетворительного
восстановления» [360, с. 771].
Требуют опубликования и «Пекинские дневники», из «которых опу¬
бликована лишь самая незначительная часть содержащегося в них бога¬
того материала из путевых впечатлений и наблюдений в Бурятии, Мон¬
голии и Китае: наблюдения, выводы и обобщения в живой буддийской
среде монголов и бурят; многочисленные замечания о буддийской куль¬
туре и ее памятниках; ряд интереснейших географических описаний
пройденных мест Монголии и Китая; заметки о финансах, экономике и
статистике Китая; о жизни современной ему духовной миссии в Пекине
и т. д. Независимо от этого дневники содержат исключительно интерес¬
ный автобиографический материал, ярко обрисовывая личность одного
из крупнейших людей 40-х годов. Не менее интересны в этом отношении
и сохранившиеся фрагменты его позднейших дневников, за 70—90-е го¬
ды, когда В. П. Васильев мог окинуть взглядом почти целиком пройден¬
ный им XIX век (1818-1900)» [360, с. 774].
В «Автобиографии» Василий Павлович писал: «Я имею маленькую
претензию быть ни больше ни меньше, как только реорганизатором Рос¬
сии. Все не так, все не по-моему, вот как я высказался в предисловии
к своим „Трем вопросам" (СПб., 1878)» [199, с. 153]30.
«Он был убежден, — пишет В. В. Бартольд, — что не только „поло¬
жил начало науке по своей специальности", по „в то же время указывал
России ее надлежащий путь" [199, с. 1541 и что то и другое когда-ни¬
будь будет всеми признано. С трогательной заботливостью он принимал
меры к тому, чтобы в тот день было воздано должное и его учителю —
О. М. Ковалевскому» [144, с. 555].
«Для выполнения культурной миссии России Василий Павлович
призывал русский народ к всестороннему использованию своих естест¬
венных богатств, к широким реформам во всех областях жизни, особенно
в системе образования, без рабского подражания готовым образцам, без
„настойчивого поддержания однажды принятых взглядов" [227, с. 83].
Василий Павлович стоял за широкое привлечение всех живых сил
страны, отвергая всякие привилегии и монополии и не признавая иной
аристократии, кроме аристократии ума и таланта» [144, с. 558—559].
Перед нами прошла жизнь человека, который до боли сердца, до ис¬
ступления и мании искал правды и ненавидел ложь, который безжа¬
лостно резал то, что другой приобрел бы в собственность. Из него вы¬
шел бы первоклассный атеист и антирелигиозный деятель, обрушиваю¬
щий всю силу мощного знания на какую угодно силу мракобесия.
Пародируя Пушкина:
Слышу призыв за призывом:
не верить, не верить, не верить...
Старца мятущегося
чую смятенной душой.
5*
67
Приложение
ПРОФЕССОР В. П. ВАСИЛЬЕВ1*
Сегодня исполняется десять лет со дня смерти профессора Казанского и за¬
служенного профессора С.-Петербургского университета, ординарного академика,
магистра татарской и монгольской словесности, доктора восточной словесности,
одного из лучших знатоков буддизма в Европе и учителя всех русских синологов,
вышедших из особой, им организованной в вышеназванных университетах школы,
Василия Павловича Васильева.
Будучи совершенным самоучкой в области китайской литературы, как и все
бывшие до него и случавшиеся после него русские исследователи Китая, Василий
Павлович за время своего десятилетнего (1840—1850) пребывания в Пекине сумел
и успел накопить в себе такой огромный запас гениального знания, что вся его
последующая ученая деятельность, выразившаяся в целом ряде научных трудов
(некоторых даже европейски известных и знаменитых), занимает первое по вре¬
мени и качеству почетное место в русской литературе, не говоря уже о его сочи¬
нениях для руководства студентов, на которых воспитался весь непрерывающийся
ряд русских синологов начиная с 1850 г., года начала профессорской деятельности
покойного.
Краткость этой заметки не позволяет подробно перечислить все его научные
труды, да и кто из серьезно интересующихся Китаем их не знает? В настоящее
время, когда Китай начинает уже мало-помалу терять свой прежний политически-
специфический облик, все же необходимо держаться за те сведения, которые нам
предложены в трудах Василия Павловича, как за надежное руководство к позна¬
нию цивилизованного колосса, растущего не по дням, а по часам до европейской
видимости. Те, кто желал и желает быть знакомым с Китаем не как с курьезом,
по слепо надерганным из неизвестных источников дилетантским статьям, а по со¬
лидным трудам как с феноменом истории человечества, значит, главным образом
мы, воспитанники Петербургского университета, обязаны благоговейно почтить
в этот день, столь печально к тому же связанный с трагической судьбой другого
профессора, ученика Василия Павловича, А. О. Ивановского, его память и поже¬
лать, чтобы полувековая деятельность его вызывала непрерывных подражателей.
Теперь настало уже время, когда о Китае можно беседовать и вне специальных
аудиторий и когда знающие люди должны свой голос возвысить до широких
кругов общества, которое, по-видимому, хочет знать о Китае больше, чем то сооб¬
щается ему на школьной скамье из учебников.
1.7. ПАМЯТИ ПРОФЕССОРА ЭДУАРДА ШАВАННА2*
Эдуард Эммануил Шаванн родился 5 октября 1865 г. в Лионе. Родители
его были швейцарские выходцы. Он исповедовал лютеранство, что впо¬
следствии ставило его в междуслойное положение во французском обще¬
стве, которое выказывало ему холодное, вежливое невнимание, да и он
сам не стремился к объятиям блестящего парижского общества.
Окончил курс Ecole Normale Superieure 3* в 1885 г. и стал agrege de
philosophic 4* в 1888 г. Заинтересовался религией Китая как новым по¬
лем применения того научного воодушевления, которое известно под име¬
нем Esprit normalien 5* и имеет свои хорошие и дурные стороны, сказав¬
шиеся в дальнейшей деятельности Шаванна. Начала китайского языка,
преподанные ему в Ecole des langues orientales \ едва ли оказались
прочнее уроков Сен-Дени2. Личная настойчивость и дружба с Девериа
дали значительно больше.
Печатается по тексту, опубликованному в «С.-Петербургских ведомостях».
1910, 27 апреля (10 мая), № 92, с. 1.
2* Доклад в Восточном отделении Русского археологического общества
(Музей древностей в университете) 17 октября 1918 г. Библиографические данные
работ Эд. Шаванна, названия которых были в тексте статьи, см. в Библиографии
в конце книги.
3* Высший педагогический институт (франц.).
4* Агреже философии (франц.) —ученое звание, приблизительно соответ¬
ствующее кандидату философских наук.
5* Студенческий запал, воодушевление (франц.).
68
В 1889 г. Шаванн едет в Китай, в научную миссию, для большей
прочности прикрепив себя к бесплатному месту атташе при посольстве3.
По мудрому совету Девериа сразу же берется за основные тексты китай¬
ской религии — древний трактат Сыма Цяня о жертвоприношениях фэн
и шань, и этот первый этюд (основательно переделанный им позднее)
определил будущего Шаванна с его научным укладом4. Однако тут же
произошла и трансформация: прочитав с туземными учителями всего
Сыма Цяня и сделав вчерне его перевод, Шаванн из историка—исследо¬
вателя религии становится историком по методу и материалу и только
изредка возвращается к религии. Действительно, тут же, в Китае, он пи¬
шет чисто историческое исследование о древнем китайском календаре
[742], вопросе крупнейшей важности, занимавшем его отныне всю
жизнь. По справедливости надо сказать, что разрешение этого вопроса,
если и не окончательное, принадлежит именно Шаванну.
Еще больший толчок его работам, чем установление основ историче¬
ского исследования (каковым является хронологическое изыскание, отли¬
чающееся сложным и точным аппаратом), дала Шаванну его первая по¬
ездка на родину Конфуция5. И не только проблема Конфуция, которая
отныне — наравне со всею массою нахлынувших на историка при изуче¬
нии сложного Сыма Цяня вопросов — занимает его, возникает и новый
сюжет: ханьская скульптура добуддийская, оригинальная, уносящая меч¬
тательного исследователя в ряд сложных сопоставлений. Именно этот
сюжет и владеет им. Он быстро и блистательно справляется с его труд¬
ностями (впоследствии еще дополняет и отделывает) и печатает свой
классический труд о скульптуре периода Хань [799]. Трактат этот по¬
казал ученому миру археологию Китая во всем ее истинном научном зна¬
чении. Рассеял миражи мечтателей о Китае как хранилище тысячелет¬
них до нашей эры археологических богатств (на самом деле только около
нашей эры) 6, но и поставил исследователя в смущение перед грандиоз¬
ными проблемами совершенно некитайского искусства, которое ранее
представлялось европейцам китайским. Этот свой великолепный труд
Шаванн представил на соискание кафедры в Коллеж де Франс, которая
только что в 1893 г. освободилась и на которую уже стремился небезыз¬
вестный Леон де Рони. Книга произвела сильное впечатление, была под¬
держана всеми, кто был способен к научной оценке, и молодой, 28-лет¬
ний Шаванн профессорствует в Коллеж де Франс7 — эра в преподава¬
нии синологии. Начинает пульсировать колоссальный запас знания и
интереса, источник жизни и радости слушателей.
Вместе с этим археологическим сюжетом, открывшим самые серь¬
езные проблемы синологии и введшим ее в общеисторический цикл науч¬
ных и мировых разработок, Шаванн начинает еще более важный и нуж¬
ный цикл работ по китайской эпиграфике, открывая эту серию не пре¬
взойденных доселе работ — истинной своей специальности — статьей
«Циньские надписи» [763], появившейся в том же, 1893 г.
Разрастаясь как снежный ком, эти его научные предприятия-гиганты
дошли до атласа надписей (в 1910 г.), за разработкой которых он умер.
1894 г. застает Шаванна за новым увлечением, для синологии, как
таковой, по-моему, чреватым роковыми последствиями. Отчасти под дав¬
лением первого своего стимула — исследования религии, отчасти под но¬
вым влиянием чувства научного долга перед мировой наукой вообще и
широкой ориенталистикой в частности он начинает серию своих круп¬
нейшего значения работ по переводу грандиозного количества китайских
текстов, нужных для исторического и иного изучения буддизма [772].
Это роковое увлечение, возникшее вследствие им же самим выработан¬
ного на почве научного джентльменства чувства долга, отняло у вели¬
кого синолога очень крупную часть его времени, предоставив все резуль¬
69
таты в помощь буддологам, и задержало собою развитие собственно сино¬
логии. Результат этого увлечения сказался и на наследии безвременно
погибшего ученого, о чем далее.
Не менее роковым надо считать и следующее его увлечение, обнару¬
жившее себя в том же, 1894 г. началом серии трудов, также крупнейшего
значения, по эпиграфике иностранного происхождения [780]. Всею этой
сериею, оказавшей науке, несомненно, первоклассную услугу, Шаванн
точно так же изменил своему китаеведно-историческому служению и
точно так же отдал свой труд в распоряжение других ученых, обосновав¬
ших на труженике-синологе свою славу исследователей.
Только в 1895 г. появляется наконец первый том его бессмертного
труда «„Исторические записки44 Сыма Цяня» [773], вызвавшего наиболь¬
шее доселе внимание синологов (14 рецензий и 6 сообщений в Азиат¬
ском обществе) и действительно создавшего эпоху. Не говоря уже о са¬
мом оригинале (ему принадлежит будущее: когда вся история Китая бу¬
дет разработана, оценят каждую строку Сыма Цяня и китаеведы, и все
историки мира), по научной фактуре это труд непревзойденный: историк
с эрудицией и научной перспективой слился с синологом-текстуалистом.
Впервые изучен текст во всей своей сложности перевода — ответствен¬
ное тождество. Аппарат исследования первостатейный и окончательный.
Труд Шаванна о Сыма Цяне первый и единственный, положивший
основы изучению китайской истории8. Только представить себе, что этот
труд не доведен даже до половины (34%, т. е. одна треть!). Закончив
блестящею главою о Конфуции, являющейся теперь единственным науч¬
ным авторитетом по основному вопросу конфуцианства, Шавапп остав¬
ляет, таким образом, сиротливо ожидающими второго Шаванна все
остальные крупнейшие вопросы, которые немыслимо теперь разрешить
иначе, чем по-шаванновски. Таковыми являются бесконечно важные и
интересные главы Сыма Цяня о крупных фигурах конфуцианской идео¬
логии (Бо-и), о школе Конфуция и первом конфуцианстве (в том числе
о Мэн-цзы), о расцвете конфуцианства при Хань (Фу Шэн, Дуп Чжун-
шу), о патриархах даосизма (Лао-цзы, Чжуан-цзы), о крупных мыслите¬
лях и деятелях просвещения (Сюнь Цин, Мэнчан цзюнь, Пипъюань
цзюнь, Синьлин цзюнь), о первом великом поэте (Цюй Юане), о первом
классическом поэте установившейся уже литературы (Сыма Сяп-жу), об
удельных государственных умах — реформаторах (Шан Ян, Су Цинь,
Чжан И, Фапь Суй, Юэ И, Люй Бу-вэй), о крупнейшей фигуре Ли Сы,
исполнителе предначертаний Цинь Шихуана, его генерале Мэп Тяне,
о ханьских генералах, укрепивших прочную государственность (Бай Ци,
Ли Гуан, Вэй Цин, Хо Цюй-бин), о борьбе уделов с монархией и об окон¬
чательном расцвете прочного государственного строя трудами лучших
государственных умов (Сяо Хэ и Цао Цань). Особенно же главы о хуппу,
Западном Китае (Давань, Усунь, Кангюй, Да Юэчжи, Аньси), о Тонкине,
Кохинхине, юго-западных «варварах», Корее и т. д. Все эти вопросы,
постоянно задевавшиеся, эффлерируемые * синологами-любителями и
даже таким серьезным ученым, как Хирт, требовали для своей постановки
и светлого решения именно Шаванна. И если бы он не отклонился от них,
а, наоборот, отклонился от всего другого, он дал бы науке гораздо больше.
Лучше было воздвигнуть монумент на веки вечные для синологии, чем,
расплывшись в задачах, многообразие которых от прикосновения к ним
только осложняется, забыть о своем прямом долге перед синологией.
Осталось на совести китаеведов еще по крайней мере 25 таких тру¬
дов, не менее сложных, как, например, «Иностранные династии в Ки¬
тае» (хотя бы «Юань ши»9). Как же не считать прискорбным для науки
* От франц, effleurer — «обрывать цветы», «слегка касаться».
70
всякое отклонение от этой стези такого единственно приспособленного уче¬
ного, как покойный Шаванн. История Китая, выплывая блестяще в своей
отправной точке, остается погруженной во тьму на всем своем долгом
протяжении 10.
За десятилетний период (1895—1905), протекший между появлением
тома I «Исторических записок» и тома V, увы, последнего, ярко обозна¬
чились те начала, которые разложили могучую деятельность первоклас¬
сного китаеведа, превратив ее из созидательницы шедевров в научную
полиграфию. Действительно, с одной стороны, мы видим, как развивается
во все стороны его историческая экзегеза, охватывающая кардинальные
вопросы хронологии применительно к сомнительным пунктам Сыма Цяня
[743; 787], и самые основы критики исторического текста [771], и во¬
просы древней картографии, и столь существенно важные вопросы, свя¬
занные с показаниями китайских историков о западных странах (Турке¬
стан [789]), и очерки по древней религии Китая, полученные исследова¬
нием историка [748]; статья о Конфуции — наилучший опыт синтеза
[745]; наставления императора Хун-у как стадия конфуцианства [798].
С другой стороны, мы видим, как разбегается его интерес в сторону
Центральной Азии [749], и северных завоевателей Китая [813], и ино¬
родцев Юньнани [766]. Видим, как ненасытная жажда документов овла¬
девает им вне всякой меры, толкая его на мысль о грандиозном путеше¬
ствии, к которому он начинает усиленно готовиться [747], и в то же
время оп упорно продолжает переводить буддийские тексты [759; 762;
768; 769; 811; 816], а также буддийские надписи [761; 792; 802] и, на¬
конец, затевает колоссальное дело переводов сказаний Трипитаки. Работая,
таким образом, на потребу буддологов (иногда совместно с ними, напри¬
мер с Сильвеном Леви, который главным образом и вводил его на этот
путь), Шаванн не мог остановиться на этом пути и, являясь единствен¬
ным мощным сотрудником всех, кто искал помощи в китайском тексте,
не будучи сам в состоянии сладить с ним, рыцарски великодушно отда¬
вал все свое знание и время па освещение тех вопросов, которые не вол¬
новали его лично [752; 764; 777]. И при всем том этот удивительный че¬
ловек в период напряженной работы над основной задачей — Сыма Ця¬
нем — находит еще время для писания общих исторических очерков
[760], статей в «Grande Encyclopedic» (Khitan, Lao tse etc.) n, а глав¬
ное, десятков рецензий на многие появляющиеся в Китае и Европе
книги, так или иначе относящиеся к востоковедению.
Если оригинальные труды Шаванна составляют эпоху в синологии и
востоковедении вообще, то его рецензии, искренние, мастерские, в выс¬
шей степени коррректные и, главпое, крайне содержательные, стремя¬
щиеся не только осветить книгу, но и дополнить ее, эти рецензии явля¬
ются в синологии исключительными и единственными. Серия рецензий
Шаванна, особенно возросшая с переходом после смерти Шлегеля (1904)
в его руки китаеведного журнала «Тун бао»12, ставшего сейчас же
исключительно серьезным органом востоковедения, есть история китаеве¬
дения, как бы уже написанная за 25 лет (1893—1918). Несмотря на это,
Шаванн ухитряется (все в тот же период) изучать вопросы, на него
наплывающие независимо от его воли и требующие от него основатель¬
ного освещения [755; 778; 790; 793; 794; 805]. Деятельно поддерживая
своими рецензиями и докладами в Азиатском обществе всякое синоло¬
гическое начинание13, он в то же время участвует в периодической
прессе, откликаясь на современные темы [758; 801], и, наконец, прини¬
мает участие в составлении самого серьезного из путеводителей по Ки¬
таю, где пишет целую статью о китайских путешественниках [812].
Охваченный таким стремительным потоком разностороннейшей дея¬
тельности, Шаванн губит свое основное дело и в дальнейшем уже пас-
71
спвно отдается страсти к новым источникам и новым эмоциям, связан¬
ным с их разработкой.
Второй период жизни и деятельности Шаванна, от безвременной
смерти его грандиозного начинания — перевода Сыма Цяня — до смерти
его самого, протекает, во-первых, в потоке деятельности академика
(пзбрап в 1903 г.14), создающей, организующей и решающей проблемы
синологии путем привлечения к ней блестящих сил (Пеллио, д’Оллон,
Сегален, Петруччи), основания крупных органов китаеведной мысли
(«Memories concernant TAsie orientale» 15, «Ars Asiatica» 16), а во-вторых,
в приготовлении, организации, совершении и обработке результатов своей
поездки в Северный Китай [774—776]. Это была первая, организованная
по всем требованиям науки китаеведная экспедиция, извлекшая наконец
путешествия в Китай из жалкой компетенции миссионеров, консулов и
других полуглобтроттеров. Вся огромная археологическая литература
Китая была использована в точнейших деталях так, что Шаванн на ме¬
стах поражал всех (я был как член экспедиции этому свидетель), даже ме¬
стных ученых-археологов (эрудиция которых отличается серьезностью),
солидностью имеющихся в его руках данных. Все расчеты и маршруты
были оборудованы наилучшим образом, и, следовательно, с этой миссией
пришел конец пассивному созерцанию Китая, излитому в столь многочис¬
ленных «путешествиях» европейцев по Китаю (вернее, «блужданиях»).
Когда я пробегаю свои дневники 1907 г. [7], я восстанавливаю в па¬
мяти образ этого замечательного путешественника во всех деталях. Мне
не забыть той величавой эмоции, которая охватила его при виде гран¬
диозных пирамид-могил древних государей Ци и Лу на родине Конфуция
в Шаньдуне, могил, таящих недостижимое для синолога археологическое
откровение. Пробираясь с ним по бесконечным дорогам Северного Китая,
настойчиво отыскивая в каждом археологическом углу, обозначенном
в программе дня, какой-нибудь шедевр, эксплуатируя каждый момент,
каждый памятник, каждое лицо для достойного выполнения задания, во¬
влеченный таким образом в поток грандиозной мысли, я являюсь свидете¬
лем того, о чем Шаванн не успел поведать миру в обещанном дневнике
и тексте к великолепным альбомам, изданным уже в 1909 г.
Научное воодушевление, соединившееся с неукротимой страстью к со¬
биранию всех документов, начиная от местных археологических и геогра¬
фических трактатов (тысячами) и кончая этнографической литературой
и материалами, не покидало его ни на минуту. Единственно, на что он
досадовал, это на невозможность сейчас же приступить к обработке этих
материалов. Страдания его от долгих дней вынужденного бездействия
(на берегу разлившихся рек, в местах без всякой возможности продвиже¬
ния, на дорогах, проходящих по неинтересным местам) были ужасны,
доходили до ожесточения, почти помешательства и вовлекали его, столь
уравновешенного и холодноватого, в самые резкие сцены с извозчиками,
властями и вообще всеми, кто так или иначе мешал. Путешествовал Ша¬
ванн без всяких генеральских замашек, при минимальных издержках,
со скромностью, которая может быть названа даже скупостью. Един¬
ственным непререкаемым авторитетом его был авторитет знатока
Сыма Цяня, который ощущался, конечно, всяким китайским ученым
представителем власти и буквально умилял местных ученых до того, что
приходилось задерживать днями свой отъезд, чтобы исполнить настойчи¬
вое желание визитеров беседовать с ним часами. Путешествие 1907 г.
можно назвать трудовой научной миссией среди прекрасных людей,
всюду старавшихся сделать все возможное, чтобы быть приятными и по¬
лезными.
Результаты путешествия, вылившиеся в ряде предварительных отче¬
тов, в гигантском альбоме фотографических репродукций (4881), в ре-
72
формированном и дополненном труде о ханьской скульптуре (централь¬
ной задаче поездки), в статьях об отдельных памятниках — все эти ре¬
зультаты являются первоклассными, и Шаванн со всею энергией при¬
нялся за их обработку, используя, таким образом, свой бесконечный
источник вдохновения. И действительно, вслед за перечисленными ре¬
зультатами миссии Шаванн принимается за эпиграфические тексты, при¬
шедшие в Париж и в Fontenay aux Roses (место его жительства) в боль¬
шом количестве, и за историческое, столь излюбленное им исследование
религиозных сюжетов. Крупнейшим из таких исследований надо считать
превосходную его монографию о культе горы Тайшань [804], одном из
центральных культов для древнего и нового Китая. Конечно, в этот во¬
прос Шаванн внес наилучшую определительность и исчерпывающую пол¬
ноту исследования. Оставалось теперь издать (обещанный при появлении
альбома воспроизведений) археологический текст и дневниковый мате¬
риал, обрабатывая все это постепенно и в той же логической очереди,
в которой было задумано само собирание материала. Однако и эта, каза¬
лось бы, основная линия работ претерпела ту же участь, что и задание
Сыма Цяня, которое она должна была сменить. Шаванн, охваченный
страстью к новым материалам, идущим от им же организуемых миссий,
набрасывается на них с поспешностью и научной алчностью и опять
забывает об основном задании. Так, от колоссального эпиграфического
материала, непосредственно им собранного, он быстро переходит к надпи¬
сям Юньнани [765; 766; 779] и от них —к документам Стейна [750],
потребовавшим совершенно исключительной преданности научному делу,
работоспособности и знаний. Справившись с этой задачей, Шаванн отча¬
сти держится (по мелочам) на курсе прежних своих исторических иссле¬
дований [767; 788; 795; 807], но сейчас же отвлекается в работу по буд¬
дологии, которой после ряда мелких статей он дал огромный сборник ска¬
заний, взятых из Трипитаки [744; 756], и в сотрудничестве с Сильве¬
ном Леви две ответственные и важные статьи о загадочных титулах буд¬
дийских экклезиастических иерархий и о знаменитых 16 архатах [814;
815]. Затем, верный своему принципу публиковать все, что служит про¬
движению науки, он выпускает вторую серию текстов монгольско-китай¬
ских канцелярий, обогатив монголистов неоценимым материалом; изучает
знаменитый цикл 12 животных под знаменем их турецкого происхожде¬
ния и вовлекает ряд ученых в научный спор на эту тему [746]; пишет
статью, нужную молодому тибетанисту [751], и, наконец, в сотрудниче¬
стве с Пеллио дает санкции совершенного исследования знаменитому
отныне манихейскому трактату, найденному в Дуньхуане [817]. Методы
этой работы совершенны. Наконец, парижская полунаучная мода на ис¬
кусство Дальнего Востока обращается, понятно, к тому же вечному по¬
ставщику научных сведений, Шаванну, за разъяснениями вопросов, кото¬
рые не под силу порхающему эстетизму, и он, верный своему долгу, идет
навстречу организаторам и пишет статьи о выставках художественных
произведений [753; 782; 800; 818].
В водовороте всех этих работ, принимая еще во внимание рецензии,
число коих перешло за 200 и охватить которые могли только исключи¬
тельное научное дарование и беспримерная научная потенция Шаванна,
погибло и второе основное задание его научной жизни — разработка ма¬
териалов, привезенных из путешествия 1907 г., или по крайней мере во¬
влечение их в научные операции по уже намеченной схеме. И вся труд¬
ная и блестящая 28-летняя деятельность распылилась и расхитилась по
частям, вместо того чтобы составить монолит, на котором могла бы быть
установлена история Китая.
Наследие, оставленное Шаванном, огромно, как и его научные за¬
слуги. По недостаточному моему исчислению, он написал 88 оригиналь¬
73
ных книг и статей, сделал 16 сообщений в научных обществах, три до¬
клада о работах конгрессов, написал пять некрологов, 207 рецензий, из
коих некоторые имеют лишь осведомительный характер, но большинство
являются замаскированной, оригинальной и крупной работой исследова¬
теля, творящего и суд и строительство 17. Все это, не считая тех ориги¬
нальных курсов в Коллеж де Франс, где его гений проявлял себя с еще
большей свободой, убедительностью, живостью и оригинальностью, чем
в статьях и книгах.
Другое наследие Шаванна — это его библиотека, равной которой по
значению, богатству и превосходному оборудованию нет в мире. Нация,
приобретшая такое исключительное богатство, воспитает на нем китаи¬
стов, которые прибавят к заслугам Шаванна еще много лавров.
Важно особо отметить и определить чрезвычайно существенное для
китаиста отношение Шаванна к «живой традиции», к тем ученым-начет¬
чикам, которые дали ему подходы к претворению чужой мысли в свою
собственную. Вопрос этот, конечно, настолько интимный, что судить мо¬
жет только тот, кто знал Шаванна близко. И вот я могу свидетельство¬
вать, что Шаванн в своей непреклонной и суровой требовательности
к отчетливому пониманию текста никогда не избегал общения с китай¬
цами, встречавшимися ему в Париже. Наоборот, он всячески старался
привлечь их к себе и своей работе, даже тогда, когда они оказывались
недостаточно квалифицированными. Как догадку могу предположить, что,
по-видимому, оригинальных и крупных единиц так называемой «живой
традиции», которые суть те же мировые умы, движущие знанием евро¬
пейцев, ему, как и всем нам, встречать в Париже не приходилось.
Заслуги Шаванна перед наукой неизмеримы: он сделал для синоло¬
гии больше, чем все предыдущие синологи. Он прекратил всякую коти¬
ровку ненаучных вещей китаеведной литературы. Он дал основание на¬
учной историографии китаеведа великолепным памятником — переводом
Сыма Цяня, вся оценка и все значение которого еще в будущем, когда
выяснится окончательно отношение китайской истории к истории мира.
Это шедевр. Ничего подобного китаеведение до Шаванна не знало. Он —
отец научной историографии Китая, основавший ее на строгом исследо¬
вании текста, хронологии и эпиграфики. Он завершает блестящий ряд
французских синологов-академистов (Ремюза, Жюльен), первых в мире
поборников научной синологии, и прав профессор Джайлз, отнюдь не пи¬
тавший к Шаванну нежных чувств, который в письме на имя председа¬
теля Academic des Inscriptions et Belles Lettres 18 пишет по поводу своего
дара на премию за лучшее сочинение по Китаю и Японии, что он не со¬
мневается в preeminence indiscutable des orientalistes frangais specialement
en chinois *19. Это блестящее свидетельство, вырванное логикой вещей
у человека, по роду деятельности совершенно чуждого Шаванну. Оно не
упоминает его имени, но кто будет оспаривать, что имя Шаванна, будучи
табу для кембриджского профессора, горит в этих строках с полной
яркостью.
Отличительными качествами Шаванна как человека и ученого
должно считать его джентльменство, проявленное открыто и в его бес¬
численных письмах-ответах всем спрашивающим20. Это был ученый, во¬
плотивший в себе девиз, высказанный одним из русских профессоров:
«Всякий час, проведенный вне кабинета, есть час потерянный». Неуклон¬
ная, ни перед чем не останавливающаяся регулярность труда, отвлекав¬
шая его даже от явно дорогих ему людей — учеников и бесед с ними,
была соединена с точным методом и трезвым поиском основного и суще-
♦ В неоспоримом превосходстве французских востоковедов, занимающихся
Китаем (франц.).
74
ственного (fil directeur {*), с неуклонным стремлением к исчерпывающей
полноте материала и исследования, с отчетливою сдержанностью во всех
суждениях и враждебным отношением к научным галопадам и соблазни¬
тельным теориям, возникающим вокруг неисследованных текстов (при¬
мер— «Ицзин»). Подход к тексту Шаванн обусловливал всем комплексом
материала и никогда в своей безупречной научной честности не забывал
вернуться и исправить себя или же сознаться в заблуждении. В отличие
от синологов, ищущих успеха и сбыта своих книг у публики, ими же пре¬
зираемой, Шаванн отдавал себя пауке вне всяких посторонних сообра¬
жений, руководясь лишь своим увлечением, а также суровой необхо¬
димостью, влекущей его к отправлению научного долга. Можно при из¬
вестной придирчивости упрекнуть Шаванна в его ровном увлечении
сюжетом без настоящего озарения, реформаторского и великого; в его фи¬
лологическом аппарате, лишенном лингвистического таланта; в его архео¬
логическом усердии без непосредственного чутья и т. д., но, повторяю,
«это будет усилием придирчивых душ, точащих елей лишь на себя. Я же
беру на себя смелость говорить обо всем этом на равных правах с не-
сомпеппыми заслугами первоклассного китаиста.
Научная слава Шаванна была всюду несомненной и определенной,
всякий серьезный ученый ее поддерживал совершенно искренне. Прихо¬
дилось, правда, встречать людей, писавших в 1907 г. научный трактат
о Конфуции и не знавших трудов Шаванна, но их труды. . . как «откро¬
вения» для всех нас пропадают, не создавая ни своей, ни чьей другой
славы.
Однако Парижу случалось бывать и местом ученой интриги. Вспо¬
мним тяжелый odium sinologicum 2*, выразившийся в ожесточенной поле¬
мике Потье с Жюльеном в половине прошлого столетия21, полемике, по¬
стыдной для обоих, по, конечно, в неравной мере, и слава Жюльена от
нее не померкла. Это порождение грубой зависти и циничного тщеславия,
воплотившись в повых лицах п новых формах, пе замедлило оплести
своею ядовитою сетью ореол благородной славы прекрасного ученого.
С самого начала ученой карьеры Шаванпа, как только был принят в Ази¬
атском обществе его перевод Сыма Цяня, небезызвестный, к сожалению,
писатель в областях, напоминающих синологию, Леон де Рони почему-то
вдруг в «.Journal officiel» счел нужпым заявить во всеуслышание о своем
грандиозном предприятии, которое, конечно, было не что иное, как. . . пе¬
ревод Сыма Цяня22, которому тут же предпосылалось пышное введение,
взятое, вероятно, из справочного пособия на европейском языке. Этот
блеф, коиечпо, сейчас же отпал. Однако компания лиц, искавших в си¬
нологии главным образом средства достичь известности и монополизиро¬
ванной бесконтрольности, не дремала. Время от времени появлялись
в прр^е заметки, старающиеся обратить внимание общества на слишком
зарвавшегося монополиста знания, однако выступить открыто в печати
не решались, зная, как силен Шаванн в проповеди и отповеди, и ждали
лишь случая, чтобы найти подходящее лицо, которое могло бы начать
открытую кампанию. Такое лицо долго не появлялось: слишком велик
был авторитет Шаванна и слишком явиа была его сила. Когда выпады
Впсспора. рассуждавшего «на основании грамматики» о переводах Ша-
вапна, не возымели действия на Азиатское общество, украшением кото¬
рого ПТярапп всегда был, и особенно когда в Париже появился блиста¬
тельный научный завоеватель Пеллио и, вместо того чтобы по ожиданию
компании начать вражду с прежней звездой науки и затмить ее, вдруг
самым трогательным образом склонился перед ней, сливая свои лучи с ее
1Ф Направляющая нить (франц.).
2* Ненависть синологов друг к другу (лат.).
75
сиянием, компания перенести этого не смогла и решила действовать. Удар
был направлен против только что появившихся надписей инородческих
властителей Юньнани, надписей чрезвычайно трудных и ответственных,
от которых (за их загадочность и неопределенность) отказался бы вся¬
кий другой китаист, не желающий подвергать себя критике в тех местах,
где сила знания не превосходит обстоятельств, но от перевода которых
не мог уйти Шаванн: это было не в его принципах! Местом удара были
выбраны, во-первых, Азиатское общество, уже неоднократно бывшее аре¬
ной действия компании, но постоянно и упорно отвергавшее попытки
к свержению авторитета Шаванна, и, во-вторых, Лондон, где тоже были
синологи, деятельности которых — на славу и деньги — честная трудовая
слава Шаванна начинала мешать.
Лицом, избранным для роли былого Потье, оказался некий Фарже-
нель23, известный доселе как автор ничтожных статей, принадлежащих
к типу статей Рони, поучающих публику тайнам синологии, с которой,
по существу, они ничего общего, кроме собственных к ней претензий, не
имели. И вот в 1910 г. в JRAS появляется статья, критикующая шавал-
новский перевод юньнаньских надписей и в параллельной колонке да¬
ющая «настоящий» грамматический смысл [848] . Не говоря уже о тоне,
принятом в статье, все ее содержание настолько постыдная литература,
что, отвечая на нее, Шаванн мог в каждом случае давать лишь одну
неизменную реплику: «Синологи оценят». Удар по Шаванну в Азиатском
обществе помимо издевательства в параллельных сопоставлениях был
направлен главным образом на следующее. Описывая археологические
сочинения, служившие ему для установки текста, не всегда на эстам-
паже ясного, Шаванн мимоходом отметил свое огорчение печальным со¬
стоянием познаний автора одного из юньнаньских трактатов, который
ухитрился надпись, идущую в необычном порядке (слева направо),
инкорпорировать в общий текст, идущий, конечно, в обычном направле¬
нии, т. е. справа налево. Здесь тон глумления достиг апогея, и Фарже-
нель спрашивал Шаванна, не все ли равно, как китайцу читать — справа
налево или обратно — и как он мог сделать такое неосторожное открытие,
порочащее честных китайцев. Тогда Шаванн потребовал, чтобы возраже¬
ния Фарженеля были напечатаны в той именно форме, в которой они
были заявлены [850], а вместо обстоятельного ответа воспроизвел то место
трактата, о котором шла речь и которое явно доказывало правоту Ша¬
ванна [939]; автор действительно наивно начал писать с последней строки
эстампажа, сочтя ее первою. Председатель собрания Сенар в своей реплике
отметил, что, по мнению Общества, Шаванн не должен давать никаких
ответов и что вполне достаточно того, что он предъявил, восхитив всех
своей «щепетильной деликатностью, которую каждый оценит» [940,
с. 584], и сеанс был закрыт25. Так окончилась бесславно травля Ша¬
ванна компанией завистников, в которой глуповатый Фарженель играл,
по-видимому, более пассивную, нежели активную, роль. Истинные же
авторы благоразумно хранили молчание, и только появление возмутитель¬
ной статьи Фарженеля в JRAS проливает свет на истинное происхожде¬
ние всей этой скверной выходки.
Таков Шаванн в своей непререкаемой славе отца научной синологии,
давший ей на долгие годы превосходное направление и руководство. Лю¬
бой из его трудов, и особенно классические (Сыма Цянь [773], ханьская
скульптура [799], Тайшань [804], документы Стейна [750]), могут слу¬
жить верным орудием самовоспитания китаиста. Но не менее велико его
значение и обаяние как профессора в Коллеж де Франс, в скромном
зале которого он читал свои на редкость подготовленные, и научно
и педагогически, лекции о всем том, что созрело в нем к данному мо¬
менту и что он мог уже проповедовать аудитории26. Школа Шаванна
76
была основана на историологии, но он делал экскурсы и в область линг¬
вистики, и это действовало на аудиторию освежающе. Необыкновенно
чуткий к ней, старавшийся, с одной стороны, ввести ее в самые истоки
знания, с другой — сблизиться с ней и поискать в умах, обращающихся
к нему, нового и серьезного, Шаванн был — я говорю это с полным со¬
знанием, как его ученик, — образцовым во всех отношениях профессором,
с неподдельным научным воодушевлением, чудесным даром слова, пре¬
восходным педагогическим тактом, с безукоризненной отчетливостью со¬
общаемых знаний и особенно перевода, которому отныне должен быть
присвоен эпитет «шаванновский». Чувство долга и великой ответственно¬
сти владело им при отправлении профессорских обязанностей настолько,
что лекции отнимали у него гораздо больше времени, чем прочие на¬
учные работы. Сборная и часто случайная аудитория Коллеж де Франс
не удовлетворяла Шаванна: он жаждал аудитории, получающей у него
систематическое образование университетского типа27.
Для того чтобы оценить значение Шаванна как первоклассного, как
единственного для своего времени учителя-китаиста, достаточно вспом¬
нить, что он выступал в своей прекрасной, образцовой деятельности в те
годы, когда Европа давала лишь учителей-суррогатов. Рядом с ним читал
свои возмутительно претенциозные лекции Рони28, декламировал по сло¬
варю добродушный рёге Specht29, тренировал в Институте восточных язы¬
ков своих учеников Виссиер30, типичный консул-китаист, узнавший
о грамматике лишь при столкновении с аграмматическим укладом китай¬
ской фразы. В это же время в Англии дряхлый Дуглас31 чему-то учил
в Лондоне, присяжный полемист профессор Джайлз32 уверял меня
в Кембридже, что не предполагается, чтобы профессор преподавал «any
scientific Chinese» !*, робкий Баллок33 в Оксфорде был рад читать по Леггу
первые фразы Конфуция. ..Ив Германии, где был серьезный профессор
Грубе34, дело обстояло плохо, ибо царила та же растерянность перед же¬
лезной волей аудитории, стремящейся за свои деньги и за свое время по¬
лучить возможно скорее выгодную и реальную компенсацию.
Шаванн продолжил и заключил мое подготовительное специальное
образование. Я ему обязан всем, чем бывает обязан ученик своему учи¬
телю, т. е. главным образом созданием себе целого ряда научных перспек¬
тив и способностью находить средства к их достижению.
Так забыть ли мне тот день в 1905 г., когда я впервые пришел
в Коллеж де Франс и увидел моложавого профессора, автора столь огром¬
ных трудов, объяснявшего китайский текст так, как я даже представить
себе не мог? Забыть ли мне эти два семестра, в которые я усердно обла¬
чался в новую одежду смиренного перед истинным знанием ученика?
Увы!
Приложение 1
ПИСЬМО В. А. ЖУКОВСКОМУ2*
17.VIII.06.
В течение двукратного посещения мною Парижа член Института Франции и
профессор Коллеж де Франс Эд. Шаванн живо интересовался моими занятиями и
в значительной степени ими руководил. Он весьма любезно предоставлял в мое
распоряжение часть своего крайне занятого времени, знакомя меня самым искрен¬
ним образом с методом своих научных изысканий и со своими взглядами на задачи
изучения Китая и их перспективы. Помимо той доли личной симпатии, которая
была вполне очевидна в его ко мне отношении и которую я объясняю тем, что
я был, кажется, единственным из всей его сравнительно многочисленной аудито¬
рии в Коллеж де Франс, к кому обращаться могло целиком его выдающееся и
аргументированное красноречие, я счастлив констатировать еще следующее.
’* Китайский язык на каких-то научных основах (англ.).
2* Личный архив В. М. Алексеева.
77
Профессор Шаванн принадлежит к тем редкостным за границею людям, кото¬
рые, не только научно мысля в области своих специальных исследований, но и
применяя научный метод мысли к пониманию феноменов современной жизни
наций, понимает глубоко и ясно настоящее нашей страны, размышляя покойно и
здраво о ее будущем. Основываясь, быть может, отчасти на том, что я имел удо¬
вольствие ему сообщать на его расспросы, оп в целом ряде наших с пим бесед и
письменных сношений не только доказал свое широкое понимание совершающегося
в России, но и старался всячески предугадать средства к тому, чтобы будущее
моей Родины к моменту его окончательного сформирования имело работников
научной мысли, способных к смелому натиску в жизнь духа. <.. .> Не имею сомне¬
ний в том, что, относясь ко мне так, как сказано выше, проф. Шаванн руково¬
дился именно этими побуждениями: он желал, со своей стороны, всячески спо¬
собствовать воспитанию моему в условиях труда, которому в русском универси¬
тете и в России более, чем где-либо, предстоит быть продуктивно применимым.
Лично весьма тронутый подобным вниманием к целой серии вещей, мне бес¬
конечно дорогих, и признавая наличность в проф. Шаванне оезукоснительно доб¬
рой воли и убежденнейшей симпатии к университету в России, я имею честь сим
покорнейше просить Вас, глубокоуважаемый Валентин Алексеевич, не отказать
в предложении факультету согласиться на выражение — в той форме, какая ему
кажется удобной, и от его имени — благодарности проф. Шаванну за его прямую
услугу факультету в виде создания исключительно благоприятных условий для
моей двухлетней миссии на Западе.
Господин аббат Руссо, профессор Католического института в Париже п ди¬
ректор Лаборатории опытного звуконаблюдения в Коллеж де Франс, взял па себя
труд провести меня через суровую школу, подготовляющую к непосредственному
наблюдению звуковых феноменов. Оп руководил лично и через своих паучпых
помощников моим изучением тех феноменов китайского произношения, коп с не¬
запамятных времен по почину китайских схоластов называются «тонами», и взял
на себя сложные хлопоты по изданию первого опыта точного анализа музыкаль¬
ной высоты и других феноменов, наблюдаемых в произношении китайских зву¬
ковых комплексов. Труд этот, имеющий выйти за границей в недалеком будущем
под заглавием «А-propos des tons chinois»35, при всех своих несовершенствах
все же является первым в истории фонетики исследованием подобного типа.
Плод неопытных моих начинаний, труд этот обязан всем, начиная с инициативы
и кончая заключительною редакцией, господину аббату Руссо.
Глубоко признательный этому лицу за его отечески заботливое внимание
к моим начинаниям и настойчивое неоднократное ободрение меня на тяжелом пути
сплошных неудач, коими начались мои опыты; признавая затем всю важность
подобной школы для специалистов по отраслям языковедения <.. .>, я присоеди¬
няю к предыдущей сходную ей просьбу в отношении аббата Руссо.
Моя статья в «Жур[нале] министерства] п[ародпого] пр [освещения]» за бу¬
дущий сентябрь—ноябрь36 займется посильным обозрением преподаванпя двух
лиц, о которых шла только что речь. Я надеюсь, что факультет будет снисходи¬
телен к недостаточности и недостаткам изложения наблюденного мной, особенно
на первых страницах статьи.
Магистрант Василий Алексеев
Приложение 2
КОЛЛЕЖ ДЕ ФРАНС1*
Ссылаясь па статью Д. М. Поздпеева [558] в тех именно местах ее, где автор
говорит о характере преподавания китайского языка и истории в Коллеж де Франс,
я имею здесь добавить следующее.
Одну лекцию в неделю проф. Шаванн продолжает посвящать Сыма Цяню.
Сжато разбирая в аудитории вопросы, связанные со сложным пониманием текста
первого китайского хронографа, он разрабатывает их в то же время и в деталях,
подготовляя к печати продолжение своего известного труда «Memoires historiques
de Se Ma Tsien» (вышло всего пять томов).
Подобное совмещение нельзя не признать крайне удачным. Профессор сам
работает па лекциях, излагая слушателям сравнительный метод своих исследова¬
ний, высказывая свои сомнения по поводу тех или других текстов китайской
истории, сообщая сведения, почерпнутые из источников разного рода, способствую¬
щие выяснению и точному пониманию текста и восстанавливающие историческую
картину излагаемых событий. Профессор особенно долго останавливается на све¬
дениях географических. Так, изъясняя ряд глав «Ши цзи» 2* (лечжуань СХШ—
1* Отрывок из «Заметок об изучении Китая в Англии, Франции и Германии».—
ЖМНП. Н. сер. Ч. V. 1906, октябрь (см. также отдельный оттиск. СПб., 1906).
2* Т. е. «Memoires historiques».
78
CXVI), описывающих походы У-ди на юг, профессор указывает слушателям
на важность географических сочинений китайцев, часто замечательных по точ¬
ности данных, и с картою в руках объясняет мотивы и действия китайской завое¬
вательной политики. Профессор производит обширные исследования по вопросу
об исторических дорогах Китая и доказывает на примере, как может быть ясен
загадочный при других обстоятельствах текст Сыма Цяня для обладающего точ¬
ным знанием в этой области китайской географии.
Затем Шаванн дает слушателям обильную серию пояснений — исторических и
филологических. По поводу последних мне хотелось бы заметить, что при всей той
убедительности большинства из них, которая получается в устах талантливого
профессора, натянутость некоторых и довольно важных из них ускользает от его
внимания. Последнее особенно касается анализа китайских знаков. Но так как де¬
тальный разработке этого вопроса надо предпослать годы серьезнейшего археоло¬
гического изучения китайской письменности, что, насколько мне известно, в Европе
доселе еще не имело места, и так как, с другой стороны, для филологического
исследования трудных мест текста нужны опытность и знание китаиста-филолога,
обращавшего бы все свое внимание главным образом па топкости структуры раз¬
говорного языка, а затем на модификации и символизации его в письме, то Ша-
ванн, который, как известно, никогда не претендовал ни па то, пи на другое,
очевидно, делает многое единственно ввиду неподготовленности своей аудитории,
состоящей большею частью из учеников Школы живых восточных языков. Ко¬
нечно, оп никогда пе упускает случая признать сомнительными некоторые объяс¬
нения, добываемые обыкновенно им из источников, наиболее осведомленных по во¬
просам анализа китайских знаков, вроде «Шовэня» 2* (в его сравнительно недавно
вышедшем комментарии и издании). На пего Шаванн ссылается очень часто, и,
очевидно, пе без основания. Усилия совладать логически с анализом китайских
«знаков по одним лишь китайским источникам вряд ли приведут к удовлетвори¬
тельным результатам. Надо начать с очерков по психологии начал письменности,
которые уже начинают появляться в европейской литературе.
Само собой разумеется, что профессор, стоящий в курсе литературы по ки¬
таеведению, дает слушателям весь нужный им библиографический материал по
тому или другому вопросу, критикуя и рекомендуя важнейшее.
Все это указывает на блестящую постановку дела в Коллеж де Франс. Я пе
буду прибавлять оговорок, которые найдутся в статье Д. М. Поздпеева и с кото¬
рыми всякий согласится. Коллеж де Франс, вообще говоря, пе служит целям систе¬
матического обучения, и я нахожу систему проф. Шаванна безукоризненно отве¬
чающей задачам этого учреждения. <.. .>
Затем я позволил бы себе высказать еще следующее. В том превосходном
рассаднике востоковедов, который представляет собой факультет восточных язы¬
ков СПб. университета, более, чем где-либо, есть место курсам, подобным курсу
профессора. Только так, пе стесняя профессора программой хоть на один час
в педелю, можно дать ему возможность работать самому, сообщая слушателям
не обрывки сведений, а всю полноту их и тот метод их добывания и приложения,
который руководит им самим в его научных изысканиях. Выводя, таким обра¬
зом, студента из цепи программы и указывая ему научные перспективы, можно
быть уверенным в том, что факультет восточных языков, соединяя в себе все до¬
стоинства европейских учреждений, посвященных изучению Китая, будет самым
авторитетным их представителем.
В течение семестров 1904 и 1905 гг., которые, к моему глубочайшему сожа¬
лению, ограничились для меня всего четырьмя месяцами моего пребывания в Па¬
риже, проф. Шаванн, как я уже говорил выше, одну из двух своих недельных
лекций посвящал истолкованию глав СХШ—CXVI Сыма Цяпевых «Ши цзи» («Мё-
moires historiques...»), излагающих походы ханьского У-ди на юг и юго-запад
Китая. Между всем прочим, о чем я имел уже случай говорить па предыдущих
страницах, профессор обращал особое внимание своих слушателей, сравнительно,
скажу кстати, многочисленных, на осторожность в пользовании китайским ком¬
ментарием, зачастую голословным, ошибочным, противоречивым, вводящим в за¬
блуждение излишне доверчивого читателя.
Он переводил обыкновенно все без исключения отрывки китайского коммен¬
тария, вставленные в текст, хотя для экономии времени этого можпо было бы и
избежать ввиду сравнительной незначительности некоторых из пих для слуша¬
телей профессора, не собирающихся, например, разбираться в противоречивых по¬
казаниях китайских толкователей о произношении того или другого знака в том
или другом древнем собственном имени (задача, вообще непосильная для тех, кто
не занимался историческою диалектологией Китая, и притом неразрешимая, так
как показания комментаторов в таких случаях почти всегда голословны или же
’* «Знакотолкователь». I в. н. э.
2* Правитель династии Хань, царствовавший от 140 до 86 г. до н. э.
79
основаны на произношении комментатора, которое, конечно, может быть и неиз¬
вестно). Перевод профессора отличается точностью и необыкновенною вырази¬
тельностью, что так важно при передаче китайских лаконических сентенций древ¬
них текстов и что так трудно поддается новым языкам. Профессор охотно оста¬
навливается на характеристике китайского исторического слога, составляющей
плод его давнего и опытного наблюдения над слогом Сыма Цяня и других источ¬
ников древней истории Китая.
В основу освещения фактов, сообщаемых текстом, профессор кладет целую
серию теорий, находящихся в соответствии с современною научною мыслью и
основанных на том сравнительном изучении текстов, которое постоянно и настой¬
чиво рекомендуется им на лекциях. Из таких теорий упомяну, между прочим,
весьма много объясняющую теорию о совместном действии всех частей древнего
Китая с их оригинальным складом мышления и фантазии на мифологический и
космогонический элементы древней китайской истории. Ниже я назову еще ряд
теорий, знаменательных для прогресса синологии и составляющих основу учения
об источниках древней истории Китая, которому Шаванн посвящал вторую не¬
дельную свою лекцию в Коллеж де Франс. Главным сюжетом этого ряда лекций
было доказательство подлинности «Чжу шу цзи нянь», летописи древних событий
Китая, написанной на узких бамбуковых планках и найденной при разграблении
могилы одного князя удела Вэй в 281 г. <.. .>
После этого введения было приступлено к описанию обстоятельств, сопро¬
вождавших открытие бамбуковой летописи в могиле князя Сян удела Вэй, на
основании свидетельств истории династии Цзинь, в самом начале царствования ко¬
торой был открыт памятник, и послесловия, принадлежащего известному коммен¬
татору III—IV вв. Ду Юю. Читая повествование «Чжу шу цзи нянь» о первых
властителях Китая (Хуан-ди—Чэн-тан), профессор сделал следующего рода сооб¬
щения.
1. О системах хронологического счисления в Китае. Система так называемых
10 пней (гань) и 12 ветвей (чжп) служила сначала для обозначения дней, что
показывают приведенные профессором цитаты из «Шуцзина» и труда Сыма Цяня.
Владетели из дома Инь назывались циклическими знаками — по дням их восше¬
ствия на престол. Цикл 60-ти, парные комбинации из 10 и 12 предыдущих,
не был применяем к счислению лет до второй Хань (25—220), и, таким образом,
циклические показания «Чжу шу цзи нянь» суть не более как позднейшие вставки
ученых-комментаторов. Впервые эта летопись циклически цитирована в «Люй ли
чжи» (главе о летосчислении) истории династии Суй (гл. XVII, с. 6).
Переходя к циклу Юпитера и изображая его графически, профессор указывал
способы этого счисления с помощью двух систем, давая примеры из различных
исторических памятников, которые иллюстрировали, между прочим, отсчитывание
двух лет (т. е. двух пунктов графического деления) от пункта, соответствующего
двузначному названию. Последний способ был в ходу до Хань.
Обе системы употреблялись порознь или вместе. Последнее — для большей
точности. Затем профессор сообщил о цикле 12 животных, приведя его в соответ¬
ствие египетскому, и иллюстрировал его примерами из надписи на каменописном
памятнике Кюль-тегиня и др. Цикл этот, по мнению профессора, тюркского про¬
исхождения. В заключение было обращено внимание слушателей на десятичную
систему хронологического счисления, даваемую словарем «Эръя».
К сожалению, профессор останавливался на этом важнейшем историческом
вопросе хронологического счисления китайцев слишком кратковременно, не указав
ни источников своих сведений, ни больших деталей вопроса, многие пункты оста¬
лись невыясненными. Имею все данные полагать, что уважаемый профессор вер¬
нется к этому вопросу в тексте своей будущей работы, основы которой служили
темами для его лекций.
2. О мистических теориях, положенных в основу мифического периода истории
Китая, и их влиянии на порядок властителей, который, как известно, варьируется
в разных источниках истории Китая, каковы, например, «Цзочжуань» 1Ф, «Да Дай
ли» (глава «Юэ лин»2*), «Люй-ши Чуньцю» 3*, «Люй ли чжи»4* (в «Цянь
Хань шу»5*), «Ицзин»6* (шо гуа7*), шаньдунские барельефы «Ши
цзи», «Чжу шу цзи нянь» и др. Последние две в этих пунктах сходятся, если
!* Детали и продолжение к сжатой летописи Кун-цзы «Весны и Осени»
(название, точно соответствующее нашему: летопись).
2* «Ритуалы», редакция старшего Дай. Глава: «Месячник».
3* «Летопись Люя» (по имени Бу-вэй).
4* Календарная табель».
5* «Летописный свод первой династии Хань».
6* Сборник гадательных вещаний, загадок, источник китайского метафизиче¬
ского умствования.
7* Толкование на магические группы линий в «Ицзине».
80
не считать некоторых порч текста «Чжу шу цзи нянь», обязанных перетасовке
разрозненных планок.
В этих теориях особенно важно подметить борьбу двух мнений: элементы
друг друга производят или же уничтожают. Вывод профессора тот, что формация
мифического периода китайской истории обязана мистическому умствованию трех
последних веков до нашей эры над материалами разношерстного китайского преда¬
ния, сформированного из преданий, но соседних, чуждых племен.
3. О китайских земледельческих календарях, составляющих важную отрасль
древней китайской литературы. Таковы: «Ся сяо чжэн» **, глава «Ши сюнь» (поуче¬
ние о временах года) и «Чжоу-юэ» (круглый год) из коллекции «И Чжоу шу»
(книги, относящиеся к династии Чжоу, но не вошедшие в канон конфуцианства),
«Люй-ши Чуньцю», «Юэ лин» (глава из «Лицзи»), «Ши цзэ» (глава из «Хуайнань-
цзы»2*), «Цзочжуань» и т. д. Несколько странным казалось мне неупоминание об
одной главе «Шицзина» («Гофэн»), в которой календарные заметки земледельца
представлены очень характерно и поэтически живописно.
4. О «Шуцзине», истории его текста и о двух важных последствиях много¬
кратной гравировки его на камнях: сохранности текста и переходе к книгопеча¬
танию, мысль о котором могло дать равномерное распределение строк и знаков
на механически (наложением листа) копируемом каменописном памятнике.
Профессор обращал внимание своей аудитории на важный факт в истории
китайских религий, именно на обряд добровольного жертвоприношения, о котором
говорит глава «Шуцзина» «Цзинь тэн»3* и на котором подробно останавливаются
«Ши цзи» («Чжоу бэньцзи»4*), Мо-цзы5* и «Люй-ши Чуньцю». По поводу этих
обрядов профессор изучал тексты, свидетельствующие о непосредственной мистике
в древнекитайском культе земли (шэ) и доказывающие сознательность приемов
культа во всех случаях, известных из книг, до нас дошедших.
5. Последним пунктом изучения «Чжу шу цзи нянь» было ее повествование
о Му-ване (государе Величественном), по поводу чего профессор излагал свою
теорию о вероятии иностранного происхождения мифа о Сиванму6*, развитого
при последних Чжоу не без участия инородческого элемента в виде фантазии
кочевых элементов удела Цинь (собственные имена лошадей и их важная роль
в предании, истории возчика и т. д.), элемента, внедренного в общую область
китайских преданий, искаженного фантазией позднейших рассказчиков и сформи¬
рованного наконец в «Му тянь цзы чжуань»7*. В настоящее время нет воз¬
можности строить гипотезы8*, объясняющие этот миф.
Закончив свой курс оценкой последнего источника для изучения древностей
китайской истории — археологических надписей на древней утвари, сохранившейся
на деле или же традиционно и точно имитируемой, профессор резюмировал его
в следующем виде: «Чжу шу цзи нянь» неоспоримо памятник древний и именно
принадлежит к той эпохе, которая указана его первыми исследователями, т. е.
к III в. до н. э.
Летопись начертана была на узких и коротких планках, заключающих в себе
каждая всего одну линию вертикального направления. Порядок этих планок ввиду
обстоятельств, сопровождавших находку памятника, а равно и ввиду того, что
связующий их материал от времени истлел, был значительно нарушен. Отсюда —
неумышленная порча текста. Комментаторы исказили текст вставкою циклической
системы годового счисления и переводом удельной хронологии памятника на тра¬
диционные чжоуские даты9* по методе «Чуньцю». Очевидность наслоений состав¬
ляет, так сказать, цепь внешних доказательств подлинности летописи и переход
к внутренним, из которых важнейшим является сходство (за незначительными
исключениями) фактических показаний Сыма, не знавшего летописи, с показа¬
ниями последней. Миф грома, мистически запутанный в графическую кабалистику
!* Земледельческий календарь первой династии Ся.
2* Мыслитель страны на юг от реки Хуай, Лю Янь, принц царствовавшего
дома Хань.
3* «Золотой ящик» с молитвой о дожде и клятвой самопожертвования.
4* Летопись событий и имена государей династии Чжоу.
5* Философ Мо, IV в. до н. э.
6* Имя, переводимое обыкновенно «мать западных ханов», но которое, по
мнению профессора, есть не что иное, как транскрипция имени одного тюркского
хана, которого навестил князь с посмертным титулом «Величественный» и который
мог и не быть чисто китайским ханом (Му-ван), как это допускается обыкновенно
всеми анналами. Об этом подробнее в 5-м томе «Memoires historiques».
7* «Повесть о сыне Неба Му». См. выше.
8* Разные попытки изъяснить его составляют уже целую литературу с име¬
нами Джайлза, Форке и др. и с весьма развитыми приемами полемики авторов
заметок между собой.
Т. е. даты главного (срединного) удела, земли сюзерена.
А Заказ № 836
81
восьми гуа и теории пяти элементов, поэзия земледельческих календарей на пер¬
вых шагах китайской цивилизации, «Шуцзин» и прочие источники первичных
китайских опытов хронографии, затем все изложенное выше, составляя прямое,
непосредственное дополнение к повествованию бамбуковой летописи, объясняет
многое в ней и свидетельствует подлинность древнего происхождения ее факти¬
ческих показаний.
1.8. ЕВРОПЕЙСКАЯ СИНОЛОГИЯ
У ГРОБА ЭДУАРДА ШАВАННА *
Печальный триумф выпал на долю знаменитого французского китаиста
Эдуарда Шаванна! Лишь у его гроба все его знавшие поняли, кого лиши¬
лись, и впервые за всю историю китаеведения его представитель был
оплакан как мировой ученый, а не как «узкий специалист».
Шаванн погиб преждевременною смертью от крайнего переутомле¬
ния. <.. .> В 52 года он выглядел вполне моложавым, и никто не думал
о грозящей ему опасности. Тем более удивительно, что собравшиеся
к гробу и произнесшие речи друзья покойного в три дня сумели найти
ответственные слова для его торжественной характеристики как члена и
президента Академии, профессора Французской коллегии и члена Азиат¬
ского общества. Во всех этих учреждениях Шаванн действительно про¬
явил совершенно исключительную деятельность, и его надгробное увенча¬
ние ни в чем не было преувеличено [894]. <.. .>
К сожалению, говорившие, будучи крупнейшими учеными вообще,
не были тождественны Шаванну по специальности, и потому их речи пла¬
вали в пафосе эмотивном, а не деловом, который, как показывают статьи
Пеллио, Масперо, Леви, гораздо сильнее. Рассказав довольно расплывчато
и в ораторской французской манере жизнь Шаванна, они сошлись, все
трое, на характеристике его высокой личности, очевидной всем его уче¬
ным друзьям, и выражения, которые они для этой характеристики нашли,
свидетельствуют о редком в наши дни достижении вообще, ибо всякий
смертный имеет «хотя»... и «но», а соединение дарований, деятельно¬
сти и всех научных достоинств с общепризнанною красотою нравствен¬
ного облика — соединение поистине чрезвычайно примечательное.
«Никто, — воскликнул президент Академии1, — не убежден больше,
чем я сам, в моей некомпетентности судить о его работах, принесших ему
славу. .. Чтобы воздать ему честь и справедливость, нужен был бы
красноречивый голос собрата, посвященного в его исследования...»
[894]. Такой собрат и ученик Шаванна был при печальном торжестве.
Но, конечно, не всем же говорить! А в торжественную речь президента,
к сожалению, попали неточности — как в датах, так и в свидетельстве
о характере его работ. <. . .> Можно было бы также избежать весьма ба¬
нальных фраз вроде такой: «Китай его покорил: оп пе мог его познать,
не понимая и не любя» [894]. О пресловутой любви к предмету своих
исследований можно молча выслушать в салопе, но смешать любовь
к науке с любовью к ее предмету не значит ли внести диссонанс в тор¬
жество, хотя и похоронное, где выслушивают тоже молча?
Однако, несмотря па эти досадные промахи, вполне извинительные
неспециалисту, общий очерк личности Шаванна дан, повторяю, в реаль¬
ной справедливости и редких по искренности тонах.
Гораздо более содержательны газетные статьи Сильвепа Леви [916]
и Альфреда Фуше [854], друзей и товарищей Шаванна, его сотрудников
и почитателей. Здесь Шаванн охарактеризован с большим подъемом чув¬
ства, на этот раз во всех деталях точно отвечающего действительным
* Личный архив В. М. Алексеева.
82
фактам. Личность Шаванна обрисовывается в этих статьях, написанных
бегло и наскоро, с большой полнотой, весьма поучительной для будущего
историка жизни Шаванна и его научной деятельности.
За этими речами и статьями, мелькнувшими перед публикой, идет
большая биобиблиографическая статья долголетнего учителя, друга и со¬
трудника Шаванна, члена института, известного историка и библиографа
Китая Анри Кордье [823]. Он рассказывает жизнь Шаванна по мере его
вступления в ту или иную полосу работ и деятельности, попутно цитируя
во всей точности его статьи и книги, а также бегло и популярно сообщая
общее содержание всей данной полосы этих работ.
При всей своей поучительности и большой подробности статья не
без пропусков (не упомянуто о деятельности Шаванна в Практической
школе высших знаний по религиозной секции). Кроме того, принятая
автором система изложения не объясняет связи между отдельными мно¬
гообразными устремлениями Шаванна. Так, трудно понять переход от
перевода китайского историка (Сыма Цяня) к переводу мемуаров буд¬
дийских паломников из китайцев [823, с. 117—118].
Читаем следующий абзац, весьма характерный для всей статьи: «По
поводу боксеров или, вернее, общества Ихэцюань (следуют иероглифы,
всем китаистам известные), т. е. „кулак общественного согласия" (1а
poing de la concorde public) (!!), Шаванн опубликовал два официальных
документа, помещенных в китайской газете „Hoei Рао"2, печатаемой
иезуитами в Зикавее3. Они доказывают существование этой ассоциации
с начала XIX в. В другом исследовании Шаванн показывает нам па при¬
мерах, что „рисунок в китайском народном искусстве почти всегда сим¬
волический; он выражает пожелания". Он посвятил одну работу истории
царства Шапь, названного китайцами Напьчжао (опять известные иеро¬
глифы!), которое существовало в Юпьпапи с 728 г. п было разрушено
монголами в 1252 г.» [823, с. 129—130].
Но и подобная своеобразная система изложения пе дает автору
вполне, казалось бы, оправданного ею простора, и па той же странице он
говорит: «Мы даем заглавия нескольких его работ, не упомянутых на
этих страницах (10 статей: о монгольском амулете [786], о символик©
благопожелапий [754], о „Даодэцзипе" Лао-цзы [805], об археологиче¬
ской подделке [757], о китайской газете [785], о фальшивых барельефах
Хань [783], об археологе Лоу Цзи [770], о некоторых нравственных
идеях китайцев [796], о сутре царя Чжань То-е [803]. Порядок цитат
сохранен), причем обращаем особое внимание па его важную работу
о монгольской канцелярии — работу капитальную...» [823, с. 129].
Почет к старейшему нам вполпе понятен, и мы, облагодетельство¬
ванные трудами академика Кордье, не смеем, конечно, протестовать про¬
тив его именпо статьи, но ввиду вышепзложеппого пе можем не выра¬
зить пожелание, чтобы она бь ла по крайней мере дополпепа превосход¬
ным знатоком и критиком Шаванпа, его учеником, академиком Пеллио,
на совести которого, как пам кажется, лежит написать историю жизни
и деятельности самого замечательного из китаистов.
Помимо подобных непоследовательностей и хаотических соединений,
в статье Кордье есть и другие промахи, которых лучше было бы избе¬
жать. Так, рассказывая о визите к нему в 1888 г. юноши Шаванна,
автор сообщает, что оп указал ему слишком огромное поле для ученой
деятельности занимающегося китайской философией, на котором,
однако, д-р Джеймс Легг уже оставил сильный отпечаток своими «Ки¬
тайскими классиками» [823, с. 115], и что лучше было бы с этой боль¬
шой научной подготовкой приняться за историю, до сих пор находив¬
шуюся в пренебрежении, и, избрав, например, одпу из 24 больших дина¬
стических историй, перевести ее и целиком комментировать. «Совет
6*
83
этот, — заканчивает академик Кордье свой пассаж, — как можно будет
видеть, не пропал» [823, с. 115].
Совет действительно не пропал, если не считать неудачей то печаль¬
ное обстоятельство, что даже неслыханная энергия покойного ученого
не могла справиться и с половиной первого же из 24 китайских истори¬
ков, и, таким образом, «слишком огромное поле» китайской философии
было советовавшим заменено еще более огромным полем истории. Кроме
того, более близкий к делу ученый вряд ли бы указал начинающему на
Легга как на авторитет, после которого делать уже нечего, а тем более
в области философии, ибо авторитет английского почтенного миссионера
дальше хорошего суммария комментаторов и осторожного, бесцветного
перевода текста классиков не идет. А разве китайская «философия»
в классиках только? Одним словом, кто знает, может быть, этот совет,
если он только был действительно роковым, лучше бы не оглашать
или в крайнем случае снабдить его оговоркой, для 1918 г. уже необ¬
ходимой.
Примеров этого библиографического гипноза взамен библиографиче¬
ского критицизма найдется в статье Кордье еще несколько, и это ее
отнюдь не украшает. Да и весь библиографический материал, изложен¬
ный на 24 страницах и крайне ценный, — при обилии тем, книг, статей и
особенно рецензий Шаванна — требует приведения в иной вид или в край¬
нем случае дополнения перекрестным новым указателем имен, названий,
сюжетов, ибо деятельность Шаванна похожа на энциклопедию знаний,
которая в таком ее аспекте требует наилучшего упорядочения, для того
чтобы ею можно было быстро и точно пользоваться.
Блестящим коррективом к статье Кордье является превосходный
очерк научной деятельности Шаванна, данный, с одной стороны, во всту¬
пительной лекции его ученика и его преемника по Французской коллегии
Анри Масперо [930], с другой — его старшего ученика и давно уже со¬
брата Пеллио [955] как ближайшими специалистами-синологами,
а также его долголетним сотрудником и товарищем Сильвеном Леви
[917]. Здесь вся научная деятельность покойного получила наконец
яркий и убедительный, синтетический облик, чрезвычайно поучительный
и глубокий. Тем не менее, повторяем, это еще не все, и следовало бы
написать большую книгу о Шаванне, хотя бы в назидание потомству, не
говоря уже о необходимости подвести более тщательный итог разнообраз¬
ной деятельности замечательного ученого.
Особенно внушительна по сосредоточенной оценке синолога статья
достойного представителя иной специальности — индианиста Леви. Сам
будучи в своей области блестящим знатоком китайского буддийского тек¬
ста, как переводного, так и оригинального, он сумел оценить ту круп¬
нейшую роль, которую Шаванн играл в индианистике своими блестя¬
щими, литературными, безупречными переводами сказок и притчей буд¬
дизма, а равно и хождений его паломников к святым местам и вообще
всех многочисленных статей Шаванна, имевших отношение к исследова¬
нию «Западного края». «Шаванн, — заключает Леви свою статью, — был
не только выдающийся синолог; он и в индианистике оставил прочный и
плодотворный след» [917]. Принимая во внимание, что именно этот самый
индианизм и отнял Шаванна от прямого подвига его жизни — перевода
Сыма Цяня, можно с крайним удовлетворением читать эти строки компе¬
тентного судьи. «Разбрасыванье» Шаванна, на которое не может не обру¬
шиться «узкий специалист», оказывается, было таким же оплодотворя¬
ющим науку, как и его прямое дело; подвиг не оказался и здесь ему не
по силам.
Все французские статьи о Шаванне при всей их крайней справедли¬
вости и отсутствии каких бы то ни было умилительных гипербол были,
84
однако, написаны под известным девизом: de mortuis nil nisi bene 1#. От¬
ступление от этого девиза выпало на долю русского ориенталиста акад.
В. В. Бартольда, сопровождавшего свои характеристики, правда иногда
помеченные ссылками на немецких и других китаистов, суровой крити¬
кой тех убеждений Шаванна, которые он считает неправильными (о расе
и расовых особенностях, о скудости идей Конфуция), и упреком в незна¬
нии русского языка, связанным с печатанием книги в русской Акаде¬
мии наук4.
В этой части ничего, конечно, нельзя возразить Василию Владими¬
ровичу. Вместе с тем неупоминание Шаванном перевода Иакинфа «Исто¬
рия младших Хань» [146] есть всего лишь библиографический промах,
ибо хотя этот перевод и существует, но для науки того времени, когда
писал Шаванн (1907), он мог и не существовать, так как малоясная речь
переводчика, пересыпанная уродливыми пекинскими (и то подозритель¬
ными) транскрипциями, уже ничего общего не имела с переводами Хирта
и его последователя — Шаванна.
Недостаточно правильно также утверждение, что «среди трудов Ша¬
ванна нет ни одного ответа на рецензию, ни одной полемики» [146,
с. 1772]: его споры со Шлегелем5 и Фарженелем6 общеизвестны, хотя,
конечно, его полемика от «полемики» в кавычках, исшедшей от вышена¬
званных лиц, отличается, как белое от черного. Наконец, небольшой про¬
мах на с. 1769, где однозвучность слов «лун мэнь» («Драконовы ворота»)
привела автора статьи к смешению северного Лунмэня в реке Хуан
с южным в реке И, где действительно и находятся знаменитые благодаря
описаниям Шаванна гроты.
В той же статье другой академик, С. Ф. Ольденбург [146], взявший
совершенно иной тон, близкий к евлогам французов, дает очень справед¬
ливые и проникновенные характеристики покойного синолога, и в об¬
щем вся статья, написанная тотчас же по получении одним из учеников
Шаванна от его вдовы траурного письма уже в ноябре 1918 г. (Шаванн
скончался в январе), есть весьма достойное надгробие достойному члену-
корреспонденту русской Академии наук7.
Так воздали память почившему собрату и учителю все его знавшие,
хотя и в лице лишь нескольких представителей. Нет сомнения, что и
в других странах на эту катастрофическую смерть откликнулись много¬
численные ученики и почитатели Шаванна. Что касается пишущего эти
строки, то он был первым сообщившим о деятельности своего скончавше¬
гося учителя в Восточном отделении Археологического общества, но за
отсутствием в то время нужных документов опубликовать свой доклад
в том виде, в котором ему это бы хотелось, не мог 8.
1.9. ЗАПИСКА О ПРЕДЛАГАЕМОМ
НИЖЕПОДПИСАВШИМИСЯ К ИЗБРАНИЮ
В ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЕ ЧЛЕНЫ АН СССР
ПРОФЕССОРЕ НИКОЛАЕ АЛЕКСАНДРОВИЧЕ
НЕВСКОМ2*
Н. А. Невский родился в 1892 г. в г. Ярославле в семье судейского
служащего, воспитывался без родителей, рано умерших, у родственни¬
ков, окончил с медалью Рыбинскую гимназию, переходя из класса
1Ф О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.).
2* Проект «Записки» в Академию наук СССР составлен и подписан В. М. Алек¬
сеевым (ЛО А АН, ф. 820).
85
в класс с высшими отличиями. Окончив гимназию, Николай Алексан¬
дрович сразу же определил свое призвание и зачислился на факультет
восточных языков СПб. университета в 1909 г., но, уступив настойчи¬
вому желанию и требованию родственников и директора гимназии, вы¬
держал конкурсный экзамен в Технологический институт, где пробыл
один год, сдав паровозную практику и этим ликвидировав свое вынуж¬
денное техническое образование. В 1910 г. Н. А. Невский поступает на
китайско-японское отделение факультета восточных языков, где его
преподавателям, в том числе и одному из подписавших эту записку,
стало очевидным полное соответствие призвания с наличностью необы¬
чайных способностей и такой же рабочей силы. В результате своих за¬
нятий он написал работу на исключительно для него предложенную
тему, требовавшую поэтологического анализа наиболее трудных стихо¬
творений Ли Во \ и справился с темой, как с тех пор никто из уча¬
щихся-китаистов, проявив исключительное умение разбираться в труд¬
ных текстах, и особенно в поэтологическом тезавре-конкордансе «Пэй-
вэнь юньфу» 2, пользование которым в руках студента, кроме данного
случая, ни разу не было отмечено за 36 лет наблюдения. По окончании
факультета в 1914 г. он был представлен к оставлению при универси¬
тете для приготовления к профессуре, но за неимением в то время (при
начавшейся войне) стипендии вынужден был искать работу на стороне,
каковая, к счастью, оказалась для него плодотворной, а именно класси¬
фикация китайских и японских монет на основании китайских и япон¬
ских источников.
В 1915 г. удалось настоять на командировке Н. А. Невского в Япо¬
нию, но очень скоро университет перестал высылать стипендию, и оп
вынужден был искать в чужой стране, при исключительно трудных об¬
стоятельствах военного времени, себе заработок, часто не имевший об¬
щего с научною деятельностью. Наконец ему удалось при частых пе¬
ребоях и перипетиях судьбы найти себе место преподавателя русского
языка в г. Отару и г. Осака, место, во-первых, позволившее развер¬
нуться его японологическим занятиям, а во-вторых, давшее ему возмож¬
ности частых поездок, которые он посвятил не обычному для европей¬
цев на Дальнем Востоке увеселительному отдыху, но крайне трудным
и опасным экскурсиям в самые отдаленные уголки и на острова Япо¬
нии 3. В результате этих поездок и благодаря своим исключительным
научпым качествам Н. А. Невский вскоре выработал из себя крайне
редкий для японистов-неяпонцев тип исследователя наиболее трудных
и редко стоящих па очереди этнографических и лингвистических про¬
блем, при этом не тех, что выглядят наиболее эффектно в японологи¬
ческой информации для неспециалистов, но именно тех, которые зани¬
мают японских исследователей, вследствие чего его работы обращены
именно к этой аудитории и чаще всего написапы па японском языке,
которым оп владеет в совершенстве, явив всем нам пример редкого
овладевания стихией иностранного языка вплоть до полного ее инди¬
видуального претворения в родной язык. Этнографические исследования,
основание которым было положено его общением с известным нашим
оригинальным и широким этнографом Л. Я. Штернбергом (ему Нико¬
лай Александрович посвятил прочувствованный некролог на японском
языке4), полны открытий, например, этюд о «мертвой и живой воде»
на япопо-рюкюской почве [1035]; этюд о заклании (на полях) живот¬
ных, обловивший вопрос данными личного наблюдения этого обряда па
полях Формозы [1031]; этюд о магических фигурах из соломы, также
датированный личным наблюдением [1034]; этюд, опровергающий при¬
нятое толкование танца «сисямай» как танца «льва» и возводящий этот
танец в древнюю концепцию оленя [1033], и т. д. Но главным его до¬
86
стижением в этой области является собрание материалов по фольклору
и языку айнов — достижение, признанное японскими учеными, пригла¬
шавшими Н. А. Невского читать лекции по этому предмету в Киото-
ском университете. Огромный, отлично обработанный материал этот вме¬
сте со столь многими другими ждет только печатания 5.
Как видно из предыдущего, этнографические работы Н. А. Нев¬
ского выведены им из нового материала, собранного предприимчивым
ученым-лингвистом. И действительно, Николай Александрович является
таковым и в области японской фонетики, и в области не исследованных
до него диалектов (острова Мияко, Рюкю, Формоза) 6. Но едва ли не
более всего оригинален он в своих занятиях тангутским письмом, увен¬
чивающихся ныне составленным им тангутско-русско-английским сло¬
варем, который точно так же ждет только печатания7. Его работам
в этой области Институт востоковедения обязан расчлененным оформле¬
нием тангутского фонда (из находок Козлова в Хара-Хото), в котором
он обнаружил доселе неизвестные и, по-видимому, нигде более не имею¬
щиеся тексты, в особенности небуддийские, дающие научному поиску
больше всех прочих.
Далеко не последнее место в его лингвистических работах и мате¬
риалах занимают этюды по языку и фольклору народа цоу, живущего
в центре Формозы, лично им наблюденного с немалыми опасностями.
Грамматика этого языка, полная неожиданных лингвистических явле-
пии, обработана им по требованию издательства, к сожалению, лишь
конспективно и сдана в печать [460] 8.
Долговременное преподавание русского языка японцам дало
Н. А. Невскому возможность выработать метод преподавания иностран¬
ных языков, каковым оп с 1929 г. превосходно пользуется у нас при
преподавании японского языка в ЛВИ и ЛИФЛИ, а также при руко¬
водстве аспирантами в ИВАН, а главное, при составлении учебника
японского языка (напечатан в ЛВИ), имеющего от всех пользующихся
им паилучшие аттестации 9. Точно так же только он мог взять на себя
методическое руководство японскими и корейскими преподавателями
японского языка в ЛВИ и ответственную редактуру японо-русского пе¬
чатаемого ныне словаря. Наконец, руководство новыми для Эрмитажа
собраниями по тапгутско-китайскому искусству могло быть вверено
только ему.
Итак, принимая во внимание, что в лице Н. А. Невского мы имеем,
во-первых, первого в СССР знатока японского языка и его диалектов,
языка цоу, языка айнов, и тангутской письменности, и, кроме того, пер¬
воклассного китаиста; во-вторых, методологически зрелого исследователя
научных этнографических и лингвистических (чаще всего соединенным
порядком) проблем, весьма далекого от информационного показа;
в-третьих, исследователя, изобилующего исключительным материалом,
которому должна быть предоставлена полная возможность этот материал
опубликовать, мы, нижеподписавшиеся д. чл. Ак. наук СССР, как сви¬
детели научной деятельности и научной квалификации профессора Ни¬
колая Александровича Невского, считаем своею обязанностью предста¬
вить его к избранию в действительные члены АН СССР по востокове¬
дению.
Д. чл. АН В. Алексеев
11 ноября 1934 г.
87
Приложение 1
ПИСЬМО Н. А. НЕВСКОМУ »♦
2 ноября 1917 г.
Церковная, 33, кв. 13.
Петроград.
Дорогой Николай Александрович!
Как я рад был^ получить Баше письмо от 8 октября! Вы себе не можете
представить! Подумайте, ведь я в Вас вижу все самое лучшее, Вы лучший из всех
моих учеников... В Вас горит и энтузиазм, и свет науки, Вам принадлежит буду¬
щее. Со способностями Вы соединили редкую любовь к труду п знанию, окрашен¬
ные в идеальный колорит, бескорыстный, честный, молодой и яркий. Когда мне
Елисеев говорит о том, сколь высокого мнения о Вас японские ученые, то я верю
и не удивляюсь. Еще бы! Разве можно не восхищаться Вами? Однако помните
всегда мой завет: ищите тех «ученых друзей», что лучше Вас, а не равны Вам.
В этом отношении нужно быть крайним эгоистом. «Побей, но выучи!» 10 (Помните?)
Это я по поводу Ваших восхищений японцами-этнографами. Я, знаете ли, неболь¬
шого мнения о японских, скажем, ком [ментариях] на китайских писателей.
Думаю, и вообще у них «толк слаб»... Впрочем, это все в скобках. Итак, про¬
должайте. <.. .>
Штернбергу пишите, может быть, он Вам и ответит, но вернее обратное:
слишком занят революцией и редакторскою деятельностью. Увлекаетесь, милый,
«Golden Bough» [856]. но ведь этот цзинь гуан, не цзин же! 11 <обрыв> китом на
удочке — недурной сюжетец для науки. Его, между прочим, англичанин <обрыв>
Steele произвел в St. Patrick’a! Кстати, о своих работах спишитесь с Борисом
Леонидовичем Богаевским 12, профессором Пермского университета, упомянув меня
и прося выслать Вам его работы по земледельческой религии Афин и проч. [156],
библиографически, во всяком случае, великолепно оборудованные. Он — милейший
человек... Вы оба увлекаетесь одним и тем же, а это редко и приятно.
Статья моя «Бессмертные двойники и даос с золотою жабой в свите духа
богатства» [3] лежит в сверстанном виде, но Аллах ведает, получу ли я ее до
моей смерти. Если таковая случится до Вашего возвращения, то знайте, что все
мои рукописи, курсы, книги, коллекции отходят к музеям Азиатскому и Этно¬
графическому. Как жаль, что Вы не китаист и не можете воспользоваться трудами
моей жизни. А все же попробуйте или других научите. Скажите им, другим, что
я желаю им, как родным, добра. Да воссияет в них, как в Вас, моя любовь к зна¬
нию и к сообщению его другим. Немного я сделал в своей скучной жизни, и жаль
умирать теперь, когда колоссальные монографии о Тао Цяне 13 и Ли Бо уже при¬
ведены (первая) в состояние готовности к свершению труда. Теперь, только теперь
я в состоянии выпрямиться наконец во весь рост и дать монументальный
опус. <.. .>
Если больше не увидимся, обнимаю Вас крепко, от души и желаю Вашей
жизни большего смысла и большего успеха, чем то выпало на долю мне, но я
счастлив был и остаюсь тем, что Вы были моим учеником. В качестве лучшего
пожелания скажу: да будет и у Вас такой же! Опыт мне подсказывает, что это
больше разу может и не быть.
Ваш всей душой
В. Алексеев
Приложение 2
ОТЗЫВ О Н. А. НЕВСКОМ 2*
Николай Александрович Невский родился в 1892 г. В 1910 г. поступил на
факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета, на китайско-
японское отделение. Во время прохождения университетского курса он выказал
исключительные дарования, большую научную начитанность и серьезность науч¬
ного энтузиазма. Оставленный при университете для подготовки к профессорскому
званию при кафедре японской словесности, он в 1915 г. командируется универси¬
тетом в Японию, где и пребывает по сей день, не имея возможности вернуться
в Россию, сначала из-за отсутствия средств, а затем из-за политических ослож¬
нений на Дальнем Востоке.
фотокопия письма из архива Тэнри, Япония (ЛО ИВАН, ф. 69).
2* ГИАЛО, ф. 14, on. 1, № 11015, л. 53.
88
Судя по отчетам, усомниться в действительности которых ни один из бывших
его учителей и руководителей не имеет никаких оснований, а равно судя по отзы¬
вам столь компетентных людей, как С. Г. Елисеев, бывший преподаватель Петро¬
градского университета, а теперь профессор Парижского университета, как пыпе
покойный О. О. Розенберг, бывший профессор Петроградского университета,
Н. И. Конрад, состоящий ныне преподавателем того же университета, и многих
других лиц, могущих в письменной форме заверить свои слова, успехи Н. А. Нев¬
ского как в области технического усвоения языка, так и в филологической науке
япоиологического типа превышают все, что-либо доселе виденное. За эти семь лет,
находясь в ужасных условиях жизни и отыскивая себе пропитание после прекра¬
щения высылки университетской командировочной стипендии средствами, мешаю¬
щими научному исканию, он тем не менее не останавливал последнего ни на
минуту и в настоящее время располагает огромным первоклассным научным мате¬
риалом в области японской этнографии и литературы, подлежащим обработке на
русской территории и в русском университете.
Точный список трудов Н. А. Невского, написанных пока на японском языке,
дан быть не может, но у пишущего этот отзыв нет сомнения в том, что молодой
ученый сумеет при должных условиях поделиться ими с аудиторией и сделать ими
вклад в науку русского японоведения, доселе еще как следует быть не постав¬
ленную.
Ввиду всего вышеизложенного считаю своим долгом засвидетельствовать не¬
обходимость принять спешные меры к облегчению Н. А. Невскому доступа в Рос¬
сию и материальному ему вспоможению на проезд, требующий расходов, не оправ¬
дываемых его более чем скромными ресурсами преподавателя русского языка
в японской школе иностранных языков (Осака).
Профессор китайской филологии Вас. Алексеев
27 июля 1922 г.
1.10. ЗАПИСКА О НАУЧНЫХ ТРУДАХ
И НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРОФЕССОРА-КИТАЕВЕДА
ЮЛИАНА КОНСТАНТИНОВИЧА ЩУЦКОГО *
Ю. К. Щуцкий родился в 1897 г. в г. Свердловске в семье ученого-лесо¬
вода, сумевшего внушить своему сыну с детства уважение и любовь
к познанию природы и, далее, мироздания, призывая его прежде всего
ощущать величие космического процесса, и возможно, что ощущение це¬
лого, предшествующее детальному его осознанию и научному анализу,
столь характерное для Юлиана Константиновича, было воспитано в нем
именно таким образом.
Мать Юлиана Константиновича, профессиональная преподаватель¬
ница музыки, сумела, в свою очередь, развить в сыне унаследованное им
от нее сильное музыкальное дарование, которое в соединении с общим
художественным предрасположением, развившись путем и воспитания и
самовоспитания, в настоящее время дает ему возможность свободно ори¬
ентироваться в труднейших текстах (в том числе и китайских), касаю¬
щихся искусства и искусствоведения, во всех областях, не исключая и
поэзии, дар к которой у него весь налицо наравне с прочими.
К востоковедению Юлиан Константинович пришел путем исключе¬
ния начатых им других систем высшего образования. Точно таким же
путем пришел он после некоторого испытания в других областях восто¬
коведения и к китаистике. Но, во всяком случае, вступив в аудиторию
факультета восточных языков университета осенью 1918 г., он уже имел
прочную ориентацию.
Обладая чрезвычайно разносторонними способностями, в том числе
и способностью к критическому разбору и усвоению, что встречается
в аудиториях весьма редко, он с первых же шагов студенчества обнару¬
жил вдобавок к прирожденным талантам редкую усидчивость, выдержку,
♦ Печатается по рукописи, датированной 1 февраля 1935 г. (Личный архив
В. М. Алексеева).
89
соединенную с любовью к медленному, вдумчивому чтению и к работе
над читаемым, а во главе всего — научным энтузиазмом. Не удивительно,
что и вся университетская программа (по индивидуальному плану у про¬
фессора В. М. Алексеева) была выполнена им едва ли не в утроенном
размере (например, по количеству и разнообразию текстов), включая
в то же число и фонетическую студию китайского языка, в которой им
были достигнуты вообще исключительные, редкие среди прочих учив¬
шихся в ней результаты L
Не удивительно поэтому также, что, не бывав ни разу в Китае, он
сумел общенаучным, организованным и главным образом умозритель¬
ным порядком овладеть китайским текстом в его основном, т. е. в не
размеченном пунктуацией, виде, что также является в практике препо¬
давания китайского языка редкостью.
Энтузиазм, быстрое схватывание самого главного, натиск к овладе¬
нию трудным предметом дали ему также весьма редкую возможность
еще на ученической скамье овладеть трудно дающимся по своей насы¬
щенной и условной образности поэтическим языком, в результате чего
появилась (к сожалению, в сильно урезанном редакцией и издательством
виде) «Антология китайской лирики VII—IX вв. по Р. X.» (Пг., «Все¬
мирная литература», 1923), которая доселе является непревзойденною
па русском языке (да, пожалуй, и среди иноязычных антологий) как но
редкой точности перевода (отмеченной в компетентной рецензии проф.
Н. И. Конрада [381]), так и по чрезвычайно удачной художественной
его форме, вызывающих у многих курьезное в конце концов обвинение
в «излишней русификации», которое может и должно служить, наоборот,
к наилучшей аттестации художественного перевода, особенно такого, ко¬
торый делается не по «принципам», навязанным со стороны, а по наи¬
лучшей обработке текста и по наилучшему его ощущению.
Реализовав в своем сознании почти одновременно с началом китай¬
ских штудий необходимость для китаиста действительного знания япон¬
ского языка, Юлиан Константинович сумел так овладеть им, что не
только нужная ему как китаисту литература на японском языке стала
для него открытой, но и краткая, к сожалению, его поездка 1928 г.
в Японию не была никоим образом сокращена еще технической «практи¬
ческой подготовкой». Кроме того, когда в 1934 г. понадобились экстрен¬
ные часы преподавателя японского языка, Юлиан Константинович сумел
эту должность занять с честью и был неоднократно премирован за до¬
стижение наилучших результатов.
В университетской же аудитории сложились и основные синологиче¬
ские интересы Юлиана Константиновича: философские писатели древнего
и средневекового Китая, особенно даосские и буддийские, к изучению
которых он приступил расширенным порядком, привлекая к своим шту¬
диям всю японскую даологическую и буддологическую литературу. Уже
первые его доклады в университетских кружках свидетельствовали
о большой инвенции, ярко отделенной от пассивной учебы и стараю¬
щейся обособить научный поиск и искать только новых путей. В резуль¬
тате этих стремлений появилась его работа об одной интереснейшей
фигуре «Даоса в буддизме» (1927) [702], раскрытой им, несмотря на
очень трудную, почти криптологическую оболочку языка материалов.
Таких проникновенных работ до этой в русской синологии не было.
Точно так же в его следующих за этой работой «Основных пробле¬
мах в истории текста ,,Ле-цзы“» (1928) [705] сделан новый этюд в евро¬
пейской даологии, выгодно выделяющийся из господствующего иногда
любительства, излагающего известное.
Наконец, эти же еще студенческие его этюды созрели к 1934 г. до
вполне самостоятельного критического исследования, изложенного им на
90
китайском языке, овладение которым точно так же далось ему вне спе¬
циальной тренировки: «Ду Гуан-тин дуйюй даоцзяо сянчжэн чжи цзянь-
цзе» [1046].
И в этой работе Юлиан Константинович отклоняется от обычных
даологических повторений, давая выход в свет даосскому средневековью,
вносящему в ранний загадочный период даосизма живость и ясность, тем
более что, вводя в даологические операции нового писателя, Юлиан Кон¬
стантинович тем самым сильно расширяет обычные, всем наскучившие
схемы учебников и учебных антологий: даосизм становится как предмет
во всей широте.
Само собой разумеется, что классики даосизма Лао-цзы, Чжуан-цзы,
Ле-цзы имеются у Юлиана Константиновича уже в том виде, который
вызывает появление в свет детального обследования их и сложного пере¬
вода. Однако постоянно устремленный мыслью в истоки китайской автох¬
тонной философии и вообще не имеющий привычки останавливаться
перед трудными проблемами, Юлиан Константинович не мог обойти
главного камня преткновения всех китаистов всех времен и наций, начи¬
ная с китайцев и японцев и кончая американцами, именно так назы¬
ваемой (условно) «Книги перемен» («Ицзин»), оккультной по форме и
философской по содержанию, которая привлекала и привлекает
самые трезвые умы своею неразгаданной системой2. Как бы ни отно¬
ситься к такому превышению силы не только отдельного исследователя,
но и целых рядов их сменяющихся поколений, несомненно одно мини¬
мальное условие успеха научного исследования этой книги, а именно —
история китайской мысли, упорно и беспрерывно вращавшейся па «Иц-
зине», как на стержне, и отмечавшей все свои этапы на новом и новом
его понимании. Ю. К. Щуцкий, работая над проблемой «Ицзина», как
никто из доселе известных пекитайских исследователей, также более всех
нас квалифицирован для этой работы, как, во-первых, приобретший боль¬
шую устойчивость в основах древней философии, во-вторых, прочи¬
тавший огромную литературу об «Ицзине» на всех языках, в том числе
и главным образом на китайском и японском, и овладевший системой
книги (хотя бы и индивидуально, ибо других пониманий до сих пор не
было) и, наконец, как я уже указывал, как обладающий ощущением це¬
лого, хотя бы интуитивным, по, несомненно, путеводным, ярким и, ко¬
нечно, без всякой упрощенности и нарочитой схематизации.
Однако, поскольку философская система «Книги перемен» дает, как
было уже сказано, в каждом новом понимании исключительно индиви¬
дуальный уклон и едва ли не индивидуальную систему, постольку задача
Юлиапа Константиновича являлась в данном отношении и привлекатель¬
ною как философское творчество, и прекарной * как научная проблема.
Поэтому он совершенно правильно избрал в качестве основной своей ус¬
тановки установку исследования филологического, которое своею объек¬
тивностью принесет пауке больше, чем очередной философский взлет.
С этой целью им поставлены и ныне решены (ибо речь идет об уже
готовой к печати книге3) следующие, доселе неизвестные науке проб¬
лемы «Ицзина»:
а) проблема монолитности текста современной «Книги перемен»,
б) проблема дифференциации «Книги премен» по содержанию,
в) то же по технике мышления,
г) то же по технике языка,
д) проблема диалекта основного текста «Книги перемен» и его от¬
ношения к другим, уже изученным диалектам древнего китайского
языка,
* От precaire (франц.) — «непрочный», «шаткий».
91
е) проблема хронологической координации составных частей «Книги
перемен»,
ж) проблема отражения социального строя в основном тексте и свя¬
занного с ним определения приблизительной даты основного текста
«Книги перемен»,
з) проблема истории изучения «Книги перемен» в комментаторских
школах и дифференциации этих школ,
и) проблема отправных точек комментаторских школ в различных
частях «Книги перемен»,
к) проблема влияния «Книги перемен» на китайскую философию —
как конфуцианскую, так и даосскую и буддийскую,
л) проблема современной роли «Книги перемен» в Китае и Японии,
м) проблема перевода «Книги перемен» — филологически точного и
интерпретирующего, а в связи с этим и
н) проблема оборудования синологической лаборатории, необходи¬
мой для этих переводов (сюда же относится оценка маньчжурских и
японских переводов «Книги перемен»).
Дав решение всех этих проблем, которое является первым не только
в русской, но и в других специальных литературах, Юлиан Константи¬
нович с особой тщательностью, доходящею вплоть до каллиграфической
и безупречной переписки начисто, закончил свой двойной перевод. За¬
дача была из всех существующих синологических самая трудная, ибо
при наличии обычных переводов, дающих безумный набор слов или нуд¬
ную бессмыслицу, отойти от таких пародий на оригинал к его достой¬
ному представлению может только переводчик, владеющий целостной
системой и пропорциональными формами ее выражения, каковым, несом¬
ненно, является Юлиан Константинович.
Ныне, с окончанием работы, можно считать, что советская синоло¬
гия обогащается впервые за все время существования Советской Рес¬
публики крупнейшим вкладом в человеческое знание, проникающее в ис¬
токи мысли Востока без всякого, как велось до сих пор, ее отчуждения
от мысли Запада4.
Как профессор Юлиан Константинович со свойственной ему науч¬
ной оригинальностью и предприимчивостью не мог пройти мимо труд¬
ной проблемы преподавания китайского языка, которая, как известно, до¬
пускает слишком много решений, чтобы считаться вообще решенной. Им
составлен (вместе с Б. А. Васильевым) наиболее из всех оригинальный
учебник китайского языка5 с самыми новыми и рациональными уста¬
новками, которые уже дали весьма ощутимые результаты в препода¬
вании.
Точно так же не осталось вне его инициативы и творчества его раз¬
нообразное знание языков: японского, маньчжурского, корейского, сиам¬
ского, кантонского китайского, бирманского, бенгали, хиндустани, араб¬
ского и древнееврейского. Из них наилучше обработан «Строй аннамского
языка» (сдан в печать) [707], приведший к появлению также «Учебника
аннамского языка» [708], который, несомненно, является не только пер¬
вым вообще подобным учебником на русском языке, но и первым по
типу и насыщенности среди других иноязычных, тем более что учебник
этот представляет собой демонстрацию нового учения Н. Я. Марра
о языке, которое, будучи вполне усвоено Юлианом Константиновичем,
еще в 1932 г. вызвало появление совершенно нового для китаистики его
труда —«Следы стадиальности в китайской иероглифике» [706], где
в эту темную область вносится ряд освещающих ее мыслей, которые, во
всяком случае, поставлены в научную очередь.
Принимая все вышеизложенное во внимание и считая, что соединение
в одном лице интенсивно углубленного и экстенсивно многоязычного ки-
92
таиста является чрезвычайно редким и в нашей практике не встречав¬
шимся, что Юлиан Константинович, воспитавший уже ряд поколений,
выходящих из его школы с самыми серьезными знаниями и запросами
к науке (один из них уже получил ученую степень кандидата восточ¬
ных языков), несомненно, как источник знания имеет законный и приз¬
нанный приоритет и, наконец, что законченная им в рукописи книга не
нуждается в публичной защите как диссертация, поскольку оппонентов,
располагающих более совершенным знанием в этой области, а потому
и единственных, имеющих право критики, в настоящий момент у нас не
имеется, я полагаю, что было бы только справедливым увенчать научную
деятельность и научные труды профессора Юлиана Константиновича
Щуцкого присуждением ему ученой степени доктора востоковедных наук
Honoris causa
Приложение 1
ЗАМЕЧАНИЯ НА ПЕРЕВОД Ю. К. ЩУЦКОГО
«БАОПУ-ЦЗЫ» 2* 6
Дорогой фра!7
Ваша работа исполнена с максимальной добросовестностью. Мне было приятно
видеть, как Вы развиваетесь. Однако, критикуя Вас, я тоже встал па точку
зрения максимальной щепетильности, прекратив с нынешнего дня критику по
упражнению и заменив ее резкой критикой по научной состоятельности. Вот так
я хочу вывести Вас из состояния ученичества, с которым покончены счеты,
а равно из литераторского переводничества на путь праведной пауки, насколько
я его верно понимаю сам.
Вам грозит опасность конгениального «глаголания в духе» нравящихся тем.
Этого надо опасаться и иметь к разным «цзы»3* «синь жо сы хуэй»4*. Сла¬
дость — в наблюдении над ними возвышенной (под ними же, между прочим) особи,
а не в приникании к ним.
Все остальное уложено в замечания и оговорки, которые прошу Вас оценить
по существу, простя мне заранее и суровость, и игривость, пущенную для разно¬
образия.
А за сим обнимаю Вас, желаю успеха, так явно обозпачающегося.
Ваш В. Алексеев
... Резюмируя мои суждения, я пахожу, что работа выполнена хорошо и
доклад готов: он интересен и красноречив. Одпако сомнительно, чтобы слушатель
восточного отделения, наделенный критическим чутьем, не сделал бы целый ряд
недоуменных возражений, 7ю которых помечена хотя бы у меня на этих листках.
Слушателю многое всунуто, а не преподнесено для прочного восприятия. Доклад
весь сшит, и швы ясно видны. Так, перевод не отделан (в ч. 1), и его чередо¬
вание с Вашей адвокатурой помечены мелом. Построение доклада нельзя назвать
искусным, как и все изложение. Интереснейший материал убивает неровный темп
изложения, сшитого из разных частей и доходящего часто до непонятности. Тон
необъективный, жаль! В нем я отмечаю прорывы в простой логике за счет неиз¬
вестно чего. Утверждения часто (как отмечено у меня) сомнительны. Рекомендую
с этой точки зрения доклад пересмотреть. Многое требует незаслуженного кредита
со стороны слушателя.
Анализ текста произведен, с одной стороны, слишком обильно, с другой —
недостаточно. Так, ни слова о поражающих гиперболах главы: откуда они? Библио¬
графическая сторона доклада совсем плоха. Биографическая едва выходит из китай-
щины и тоже погибает. Вот к чему приводит незнакомство с литературой типа
статей Шаванна и Пеллио. Учитесь у них!
Но все эти возражения делаются мною, как всегда, sub specie aeternitatis5*,
без всякого снисхождения. Тем не менее я думаю, что Вы на него не должны
рассчитывать, особенно с моей стороны, и принять вещи и слова tels quels6*.
’* Во внимание к заслугам (лат.).
2* Дата на рукописи —12 сентября 1922 и 28 мая 1923 г. (ЛО ААН, ф. 820).
8* Цзы —философы (кит.).
4* Сердце, подобное хладному пеплу (кит.).
5* Под видом вечных (лат.).
6# Такими, как они есть (франц.).
93
А доклад пересмотрите с моими замечаниями в руках. Он выйдет лучше.
Во всяком случае, повторяю, заслушан он может быть и должен сейчас же.
Посмотрим, какой будет отклик у нашей скучающей братии!
В[асилий] А[лексеез]
К сожалению, разрушение потолка, изволившего на меня пролить хлябь, поме¬
шало мне продолжить заметки.
Приложение 2
В НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ
им. А. Н. ВЕСЕЛОВСКОГО1*
Имею честь предложить институту к зачислению в научные сотрудники
II разряда окончивших курс этнолого-лингвистического отделения ФОН Петро¬
градского университета по китайской филологии студентов и моих слушателей
Юлиана Константиновича Щуцкого и Бориса Александровича Васильева, как ока¬
завших наивысшие доселе наблюденные мною успехи и готовых к научной работе:
один (Щуцкий) — в области даосизма, другой (Васильев) — конфуцианства.
В. Алексеев
30 сентября 1922
Приложение 3
ПИСЬМО Н. Я. МАРРУ
от 12 апреля 1924 г.2*
Глубокоуважаемый Николай Яковлевич! Направляю к Вам Ю. К. Щуцкого
с прошением в институт и моим отзывом. Некоторая спешность (он не закончил
пока не только трехлетнего, но и двухлетнего стажа) оправдывается как общим
положением дел в университете, побуждающим искать университетские санкции,
когда только возможно, так и назревшею необходимостью читать даосские и буд-
пийские тексты в университете с большим вниманием, чем это делаю я при
12 часах в неделю и сборной, энциклопедической (по необходимости) программе.
Я обязуюсь сделать на заседании института общее введение в положение дел,
предшествующее деятельности молодого ученого, и подвергнуть его научному до¬
просу по поводу его темы до полного удовлетворения членов института.
С низким поклоном В. Алексеев
И. Ю. Крачковский и Б. Я. Владимирцов поддерживают мое ходатайство.
В. В. Бартольд не возражает.
Приложение 4
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА
О НАУЧНОМ СОТРУДНИКЕ II РАЗРЯДА Ю. К. 1ЦУЦКОМ
НА ПРЕДМЕТ ВЫДАЧИ ЕМУ АВТОРИТЕТНОЙ НАУЧНОЙ КВАЛИФИКАЦИИ
(в 6-ю секцию научно-исследовательского института
сравнительного изучения языков и литератур Востока
и Запада при Ленинградском университете) 3*
Юлиан Константинович Щуцкий принадлежит к довольно редкому типу учив¬
шихся на б. факультете восточных языков, которые избрали свою область, пред¬
варительно ознакомившись с нею и предпочтя ее другим, уже известным из опыта.
Он окончил в 1915 г. реальное училище принца Ольденбургского и поступил
сначала в Политехнический институт на экономическое отделение, но в 1917 г. уже
занимается китайским языком в б. Практической академии восточных языков,
а в 1918 г. поступает на б. факультет восточных языков университета, в котором
слушает полный четырехлетний курс китайской филологии, выполнив благодаря
способностям и воле приблизительно утроенную против обычной программу. Кроме
общего, чрезвычайно успешного ее исполнения Щуцкий особенно удачно усвоил
элементы фонетической студии, что случается исключительно редко, и обнаружил
не менее редкое, ясное и точное понимание даосских текстов. Кроме того, своими
занятиями японским языком он добился того, что к концу курса умел читать
всякий нужный ему как китаисту научный японский текст. Эти занятия, руково¬
димые сначала ныне покойным О. О. Розенбергом, а впоследствии Н. И. Конра¬
дом, дали ему возможность запяться буддийскими текстами, изданными, объяс¬
ненными и переведенными японцами.
>♦ ЛО ААН, ф. 820.
2* ЛО ААН, ф. 820.
3* Рукопись. 17 мая 1924 г. (ЛО ААН, ф. 820).
94
Зачисленный осенью 1922 г. научным сотрудником II разряда по кафедре
китайской филологии в научно-исследовательский институт, Щуцкий под моим
руководством занялся критико-философскою литературой по конфуцианству и дао¬
сизму, причем были читаны тексты, не только неизвестные европейской сино¬
логии, но и лишенные пунктуации, а также каких бы то ни было комментариев
и критических заметок. Результатом этих, а главное, идущих с ними лишь в тех¬
нической параллели занятий было чтение отвлеченно-исповедных трактатов Гэ
Хуна (IV в. н. э.), понимание которых, умение переводить и излагать в научном
духе Щуцкий доказал в своем обстоятельном докладе «Исповедание дао у Гэ Хуна» 8
перед б. Восточным отделением Русского археологического общества. Точно так же
свое принципиальное отношение к даосской терминологии он проявил в докладе
перед тем же собранием «О даосских дао и дэ», где на небольшом числе харак¬
терно отмеченных текстов доказал очень простое и весьма верное соотношение
этих двух основ Лао-цзы и Чжуан-цзы, появляющееся в синологии Европы впер¬
вые и заслуживающее литературного распространения. Следующею областью дао-
логии было чтение Щуцким Ле-цзы, писателя, лишь намечаемого синологией к ра¬
боте путем все эффлерирующих !* переводов, но в общем неизвестного. Результатом
этих работ явится его речь о «Проблемах Ле-цзы». Наконец, прибывший в Ленин¬
град японский синологический журнал «Тоё гакухо» позволил Щуцкому ознако¬
миться с даологическими изысканиями японских ученых и дать о своих занятиях
отчет перед б. Восточным отделением Русского археологического общества в виде
речи «Основные искания японской даологии» 9.
Помимо этих однородных занятий, обладая большим поэтическим чутьем и
недюжинным поэтическим талантом, Щуцкий много занимался под моим руковод¬
ством поэтическими переводами с китайского. Часть этих переводов удалось опуб¬
ликовать в издательстве «Всемирная литература» («Антология китайской лирики
VII—IX вв.», 1923 [138]. Ими он, как отмечено, между прочим, в одной из рецеп¬
ций, единственной по достоинству критического приема, доказал свое умение со¬
единить почти буквальную точность перевода с абсолютной поэтизацией, и в этом
отношении его переводы являются едва ли не единственными в Европе.
В лице Юлиана Константиновича Щуцкого мы имеем прежде всего синолога,
умеющего читать всякий нужный справочный и вспомогательный текст — дости¬
жение первое, но едва ли не самое трудное. Затем, как естественное следствие из
предыдущего он имеет доступ к оригиналам независимо от их предварительной обра¬
ботки и синологической литературы. Далее, он располагает всеми качествами пере¬
водчика, как филолога, так и поэта, чутье которого и терминологическая эрудиция
позволяют держаться в научно и эстетически закономерных пропорциях. Наконец,
умение излагать свои мысли в научно принятом виде им также доказано.
Сама область даологии, намечавшаяся лишь отчасти <.. .>, получает со вступле¬
нием Щуцкого в наши ряды давно желанного работника. Своими знаниями он
будет содействовать установлению начал, па которых строится и китайская религия,
и философия, и вся высшей формы поэзия. Без изучения даосизма нет синологии.
Таким образом, курс Щуцкого есть курс надежный, логически и практически
оправданный, поддержанный, хотя лишь отчасти, европейскими синологами и, как
оказывается со слов Щуцкого, в наисерьезнейшем обилии — японцами.
По типу научного искателя Щуцкий прошел фазу экстенсивных увлечений
и ныне со всем своим молодым научным энтузиазмом должен быть причислен
к типу интенсивных исследователей, не расстающихся с областью, овладение кото¬
рою создает ученого наиболее быстро и основательно.
Считаю Юлиана Константиновича Щуцкого вполне пригодным к чтению уни¬
верситетских курсов «Введение в даологию» 10, даосских и в случае необходимости
буддийских текстов. Кроме того, считаю возможным допустить его к чтению поэти¬
ческих текстов антологического типа.
Приложение 5
ПРИПИСКА К ЗАЯВЛЕНИЮ Ю. К. ЩУЦКОГО
О КОМАНДИРОВКЕ ЕГО В КИТАЙ И ЯПОНИЮ
ЗА КНИГАМИ ДЛЯ АЗИАТСКОГО МУЗЕЯ 2*
Присоединяясь вполне к заявлению Ю. К. Щуцкого, не могу не указать
в добавление к нему, что, как человек, не бывший в Китае, Юлиан Константи¬
нович пе может в настоящее время предвидеть целого ряда комбинаций, чрезвы¬
чайно благотворных как для сформирования его научной личности, так и для дела
’* От франц, effleurer — «обрывать цветы», «слегка касаться».
2* Рукопись. 31 января 1927 г. К заявлению приложен проект сметы путе¬
шествия Ю. К. Щуцкого с 1 мая по 1 октября 1927 г. (ЛО ААН, ф. 820).
95
Академии. Принимая затем во внимание, что Азиатский музей в настоящее время
является единственным учреждением, собирающим литературу по Китаю и Япо¬
нии неслучайным порядком, нормальным положением вещей надо было бы считать
ежегодные поездки одного из трех китаистов Азиатского музея в Китай, где проис¬
ходит чрезвычайно знаменательная для нашего века культурная ломка без куль¬
турных сокрушений и общий рост синологической науки. Ввиду того что моя
прошлогодняя поездка не была предназначена для чисто академических целей,
я поддерживаю ходатайство Ю. К. Щуцкого, как по своим мотивам заслуживаю¬
щее внимания и рассчитанное на силы и способности, которыми он, несомненно,
обладает.
Старший ученый хранитель Азиатского музея
В. Алексеев
Приложение 6
ДИРЕКТОРУ АЗИАТСКОГО МУЗЕЯ АН СССР
ЗАЯВЛЕНИЕ СТАРШЕГО УЧЕНОГО ХРАНИТЕЛЯ
АЗИАТСКОГО МУЗЕЯ В. М. АЛЕКСЕЕВА 1*
Прилагая при сем мотивированное заявление научного сотрудника Азиат¬
ского музея Ю. К. Щуцкого и вполне к нему присоединяясь, прибавляю к нему
исходящее из моего опыта утверждение о необходимости окончательной выработки
китаиста с японологическим уклоном, и в частности буддолога, продолжателя тра¬
диции, столь неожиданно прервавшейся со смертью О. О. Розенберга ll, что, в свою
очередь, поможет наиболее яркой деятельности формирующегося даолога. Ввиду
всего этого ходатайствую о командировании Ю. К. Щуцкого в Японию па шесть
месяцев как предварительной для будущей его длительной поездки в изучаемую
им главным образом страну — Китай.
Приложение 7
ЗАПИСКА О Ю. К. ЩУЦКОМ 2*
Юлиан Константинович Щуцкий с самого начала своего востоковедного обра¬
зования и по сей день выявил себя прежде всего как ориенталист с наиболее
широкими масштабами. Помимо своей основной специальности, китайского языка,
знание которого может быть квалифицировано лишь как выдающееся, ибо он
освоил его тонкости и детали, доселе не входившие в curriculum русских и затем
советских специалистов, как, например, освоил некоторые южные диалекты, изу¬
чение которых, как известно, сопряжено с мучительным процессом переусваивания
и фонической и лексической систем языка. Таким образом, он является первым
и среди русских, и среди советских китаистов, изучивших все языки, пользующиеся
иероглифической письменностью, ибо ко всему сказанному надо добавить его исклю¬
чительное знание (знание специалиста) японского языка и этюды в области корей¬
ского языка («О латинизации корейского языка» сдано в печать ВЦКНА еще
в 1932 г.). Такой полный охват у китаеведов вообще доселе не встречался.
Не менее широк его охват и в области идеологических надстроек. Все так
называемые три религии Китая (конфуцианство, даосизм, буддизм) нашли в нем
прежде всего философа-исследователя, а не индифферентного информатора, как
чаще всего это бывало с писателями по этим статьям синологии. Начав еще
в 1925 г. свою печатную продукцию со статьи «Даос в буддизме» [702], обнару¬
жившей редко встречаемую у молодых китаистов углубленность знаний и владение
трудным текстом, он к настоящему времени может почитаться авторитетом в этой
области, которая к настоящей дате у него расширена во все стороны и на дан¬
ном этапе завершается переводом и интерпретацией «Ицзина», труднейшей из всех
классических книг, требующей высшего напряжения интеллекта независимо от
знаний и научных приемов, унаследованных от традиций Китая и Европы.
Как переводчик Юлиан Константинович засвидетельствовал себя еще на сту¬
денческой скамье выпуском «Антологии китайской лирики» [138], впервые получив¬
шей на русском языке достойное оформление в полноправном русском стихе,
отражающем, как никогда до сих пор, китайские оригиналы.
Как профессор Юлиан Константинович с первых же шагов своей преподава¬
тельской деятельности засвидетельствовал исключительный успех у аудитории
своею всегда вдохновенной, оригинальной, насыщенной свежестью мысли речью,
всегда убедительною, мастерскою, образною, увлекательною.
Рукопись. 28 сентября 1927 г. (ЛО ААН, ф. 9—928. По архиву: № 13,
1928, с, 9).
2* Рукопись. 18 октября 1934 г. (ЛО ААН, ф. 820).
96
Все это приводит меня к заключению, что в лице Юлиана Константиновича
Щуцкого мы имеем полноправного профессора, и то, что вопрос о его квалифи¬
кации возбуждается только в настоящее время, является болезненно пережитым
мною и столь многими из нас недоразумением.
1.11. ПАМЯТИ СОВЕТСКИХ КИТАИСТОВ,
ПОГИБШИХ ПРИ БЛОКАДЕ ЛЕНИНГРАДА
От редколлегии. В годы войны в Боровом (Сев. Казахстан), куда были эвакуиро¬
ваны многие ученые, В. М. Алексеев на каждое известие о гибели своих учеников
и коллег в блокадном Ленинграде и на фронтах Великой Отечественной войны
откликался сообщением-некрологом на собрании востоковедов (участвовали А. П. Ба¬
ранников, А. А. Фрейман, И. Н. Винников, В. М. Аникеев). Эти сделанные по па¬
мяти некрологи он считал «только наброском к будущим документированным».
Все они имеют мету «In Memoriam» и относятся к лету 1942 г. (ЛО ААН, ф. 820).
1.11.1. ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ РУДОВ
Введение. Каждый из нас приходил к востоковедению и языку по-
разному, разными путями, чаще всего смутными (слухи, аттестации раз¬
ных лиц, надежда карьериста и т. п.). Но к науке мы шли уже через
школу и эту школу несли на себе всю дальнейшую жизнь. Сегодня
я представлю вам двух воспитанников русской школы — Л. Н. Рудова и
К. К. Флуга, двух китаистов-антиподов, близких по возрасту и схожих
внешне, но весьма разных по убеждениям. Прежде всего задержусь на
характеристике самой школы. Мой этюд больше критический, чем погре¬
бальный, и, если принцип de mortuis nil nisi bene ** не будет выдержан,
прошу извинить.
Школа В. П. Васильева. Тезисы школы Васильева: китайцы — народ
«мудреный», но не «мудрый»; письменность заслоняет сущность, которая
ничтожна; конфуцианцы в течение 2500 лет морочили Китай; буддизм
и даосизм — тем паче; научиться китайскому языку нельзя, ибо сами ки¬
тайцы своего языка не знают; заменив нелепую «ключевую» систему ки¬
тайской письменности новою, рациональною, этим низведем дутую
«китайскую грамоту» на степень весьма обыкновенной и тогда получим,
что единственное, что интересного и важного на китайском языке есть,
это те переводы с санскритских книг, которые сохранились только на
китайском языке; все остальное второстепенно и нужно изучать лишь
для ознакомления и диплома, но не для науки; кроме того, Китай —
грандиозный и сплошной фальсификатор; ни к чему нельзя прикос¬
нуться — все подделано, ненадежно. И т. д.
И действительно, в своих «Материалах по истории китайской лите¬
ратуры» (литография, редкое издание) [217] Васильев отводит перевод¬
ным и отчасти оригинальным буддийским сочинениям не менее 3Д всего
объема, что научно совершенно неправильно. Наконец, особенно в конце
своей жизни, Васильев называл (ipsissimi verbi 2*7 буддизм «сплошным
жульничеством одних и дуракованием других».
Основным злом и вместе с тем соблазном школы Васильева было
убеждение в том, что пессимизм есть самая сильная форма критицизма,
что ирония и высмеивание помогают прояснению и уточнению в оценках,
характеристиках, даже подходах к чужой культуре. Это соблазн вред¬
нейший для науки. Школа Васильева была стерильной и — увы — стери¬
лизующей, мертвящей. Она убивала научный поиск, ибо непобедимым
1Ф О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.).
2* Этими самыми словами (лат.).
J Заказ Kt 836
97
врагом объявлен был прежде всего китайский язык с его «грамотой»,
а далее: китайское ханжество, лицемерие, вранье, подделка, втирание
очков и т. д. Не было никакой общедоступной научной атмосферы, и
человек задыхался.
Передо мной сейчас нет словаря Палладия [536]. Я бы мог просто
прочесть любую из основных статей (не предлоги, конечно!) и показать,
какой это ужас для русского человека и особенно китаиста. Затем
я сравнил бы все это с Куврером [829] (и даже Джайлзом [863]), и все
встало бы на свое место! ..
Пессимизмом Васильева убиты талантливейшие люди: А. О. Иванов¬
ский, Н. И. Монастырев, А. И. Иванов, В. Грубе (вовремя спасся!),
Э. Кох, Н. В. Кюнер... Я тоже был в тисках этой школы вплоть до лек¬
ций Шаванна в Коллеж де Франс (т. е. с 1898 по 1905-й, семь лет!),
и потому я могу судить и других. <.. .> Хотелось продолжить глумление
учителя над «мудрым народцем». У меня есть яркие, к сожалению, сви¬
детельства моего покорного увлечения Васильевым: описание китайских
монет Эрмитажа с «переводами» няньхао [45]; описание китайских книг
Азиатского музея, где я употреблял выражения вроде «стишки такого-то
автора» [64, с. 073]; «Нумизматическая коллекция богдохана Цянь Луна»
[39] магистрантская письменная клаузурная работа «Судьбы конфу¬
цианства при Хань» 2, в которой я отразил Васильевское миросозерцание,
и так крепко, что даже П. С. Попов, эту работу принимавший, сказал:
«Темно!», даже он, такой же васильевец. Теперь я хватаюсь за голову:
я ли это писал!
Востоковедение в России — наука, заимствованная с Запада. И, оба
типа китаистов — хвалители и хулители — также. Типом китаиста-евло-
гиста был С. М. Георгиевский («Принципы жизни Китая» [252]), типом
хулителя — И. И. Толстой3. Но баланс в России был нарушен хулите¬
лями, а на Западе иначе: там научный баланс не нарушался, хотя под¬
почва была такая же. Школа Васильева — отражение сомнений (как и
во всякой истории всех стран), высказанных давно уже и в Китае и
в Европе. Но нигде отрава высокомерного суждения не была так опасна.
К сожалению, несмотря на мою отчаянную борьбу, ее сладкий «фило¬
софский» яд глушил очень многих и после 1910 г. В числе их был
и Леонид Николаевич Рудов. Особенно пагубно было это влияние на него
через словарь Палладия и Попова (впоследствии Иннокентия) [332],
которым Леонид Николаевич был затискан и заторкан. Это явление час¬
тое. Так, у Шаванна легко проследить французскую лексикологию Кув-
рера, у англичан — влияние Джайлза.
Учебные и следующие годы. Биография Леонида Николаевича про¬
ста. 25 лет был бухгалтером Госбанка, как и его отец — банковский слу¬
жащий в Новочеркасске (отец жаловался мне на бесплодность занятий
сына и науки вообще; в семье была драма).
Как студент (1908—1912) был выдающийся, исключительный по
своим способностям и прилежанию. Это был красивый, несколько неук¬
люжий юноша, товарищ Конрада. Окончил и университет (факультет
восточных языков), и так называемую Практическую академию восточ¬
ных языков4. Бывал всегда на всех докладах и внимательно слушал.
В Китай Леонид Николаевич попал в 1911 г. (от Практической ака¬
демии) и привез оттуда очень хорошее понимание китайского языка5.
Однако в 1912 г. он пе был оставлен при университете и должен был
поступить в банк, где и проработал 25 лет. Все эти 25 лет после тяже¬
лого банковского дня оп усаживался за китайский язык и весь «отдых»
проводил за своими занятиями. В результате этого оп овладел китай¬
ским языком, как никто, и, вероятно, был для своего поколения луч¬
шим его знатоком. Это был китаист редких способностей, для которого
98
учебные годы прошли без труда, но вся оостальная жизнь была сплош¬
ным трудом над сложными, доселе кажущимися нам неразрешимыми во-
просами, требовавшими времени, и он отрывал это драгоценное время от
своего отдыха, столь нужного после тяжелой, напряженной службы це¬
лого дня, службы, не имеющей со специальностью ничего общего. От
этого получился тот страшный надрыв, которого не знал никто из нас,
любовь к науке трепала скудные физические ресурсы, не давала ни от¬
дыха, ни мало-мальски сносной жизни. Перед нами десятки лет ходил
и работал исхудавший донельзя человек, больной тяжелой желудочной
болезнью и явно весь истраченный на труд и вдохновение.
Знание Леонида Николаевича было очень точным и переводы тоже.
Феноменальная память позволяла ему читать без словаря что угодно и
в каком угодно размере с совершенно исключительной быстротой. Точ¬
ность его перевода была вне конкурса. К сожалению, он плохо справ¬
лялся с культурной жизнью языка и с научными формулами китайских
культурных ценностей. Им владела школа Васильева, особенно, повто¬
ряю, в виде китайско-русского словаря Палладия—Попова, от удушения
которым и я спасся только за границей. Поэтому и переводы его иногда
бывали экзотичны, невразумительны, порой комичны... Все это происхо¬
дило от Васильева и его переводов, которые в своей экзотике превосхо¬
дили все дозволенные пределы («Конфуций во время грома сидел дура¬
ком») 6. Первостепенный знаток языка, Леонид Николаевич не смог об¬
ратить свое знание в науку: у него не было системы и устойчивой кри¬
тики.
Леонид Николаевич был задавлен громоздкостью китайского языка.
Он не понимал его величия и величия выражаемой им культуры, кото¬
рая систематичностью своей напоминает самые великие культуры мира.
Он в китайской культуре видел хаос, причуды и... вообще китайщину
(как Васильев), жаловался всегда на «муть» в голове от китайских труд¬
ностей. Был типичный пессимист.
Деятельность как китаиста. Леонид Николаевич, несомненно, знал
больше и лучше, чем мог изложить. В нашем коллективе он играл не
последнюю роль богатым запасом своих знаний, которые его память
сохраняла ему в великолепном наборе.
Как составитель нашего китайско-русского словаря Леонид Николае¬
вич был образцовым сотрудником, редким по аккуратности, полноте, точ¬
ности, добросовестности, трогательной и полноценной. Читать его стра¬
ницы и карточки было удовольствием. И его банковская специальность
нам чрезвычайно пригодилась при составлении словаря, ибо он давал
консультации там, где мы все были бы беспомощны. А коммерческий
язык Китая в нашем современном словаре играет огромную роль.
Л. Н. Рудов преподавал в университете, где был полезен как знаток
перевода и расшифровщик эквилибристической подчас китайской конст¬
рукции. Он преподавал также в Восточном институте коммерческий язык
Китая и банковское дело7.
Ввиду того что он ничего не написал, я пе мог привлечь его в Ин¬
ститут востоковедения. Однако он был привлечен для создания «пере¬
водческой базы», и им как переводчиком пользовались многие.
В наследии Леонида Николаевича очень много переводов, имеющих,
как таковые, свое значение, особенно при составлении академических
учебников. Он ухитрялся, не имея никакой связи с новым Китаем, добы¬
вать из случайной, хаотической информации нужные сведении и ориенти¬
роваться в современной прессе и, таким образом, перейти в новый ки¬
тайский мир без ежедневной обязательной тренировки, которая, как мы
знаем, даже китаисту, живущему в Китае ряд лет и по службе своей
обязанному быть в курсе всех дел, дается с трудом.
7*
99
Тип ученого. Л. Н. Рудов был ученый весь во власти необыкновен¬
ных теорий, которые не легко было понять, ибо их интуитивная часть
не совпадала с выразительною и ее средствами. У него не было школы
и сравнительного метода, а также солидной общей подготовки. Он не
мог справиться с духами, которых сам же вызывал. Он был как бы
во власти навязчивых идей.
Леонид Николаевич взялся за расшифровку киданьского письма, но,
увы, и тут всякая система казалась ему вообще подозрительной, а хаос —
более обещающим. Несмотря на то что общественность института вся¬
чески рекламировала это изобретение, оно никого не убедило (на пле¬
нарных заседаниях Института востоковедения). Леонид Николаевич тем
не менее сделал в киданьском вопросе очень много, и надо все это учесть.
Без его работы двигаться вперед нельзя8.
Леонид Николаевич был тип сурового мечтателя, ищущего правды
для самых основных вопросов китаистики, часто вопреки наличности ре¬
сурсов, и своевременности, и научной очереди. От этого ему не удавалось
довести до конца своих начинаний, о чем можно очень пожалеть. Он
почти ни с кем не общался по вопросам, на него наседающим и им вла¬
деющим. Когда же обращался, его трудно бывало понять, тем более что
он всегда исходил из не существующих в науке точек зрения, на кото¬
рые встать вместе с ним было очень трудно. Он и решал их каким-то
особым эзотерическим путем, но неизменно пессимистически.
Леонид Николаевич держался застенчиво донельзя, был неразговор¬
чив, но, вызванный на разговор, уже не умолкал, ибо вводил в разговор
свои темы, не имевшие ни облика, ни конца и неизменно пессимистиче¬
ские, полные отчаяния и бессилия. Вот что делает «школа»!
Леонид Николаевич был больной человек и имел вид голодного ас¬
кета. Глубоко апатичный ко всему, еле двигаясь, он тем не менее в ра¬
боте был неутомим, и, например, словарная его продукция всегда и ре¬
шительно в несколько раз превосходила всех других.
Так преждевременно погиб этот человек, превосходящий нас всех
своей любовью к науке, которая пе была его профессией почти в течение
всей его жизни, изъеденный физическим и материальным, а главное,
нравственным недомоганием, гоняясь, как очарованный странник, за хи¬
мерой, но и зажатый в тиски научного цинизма. В лице Леонида Ни¬
колаевича ушел от нас честный, талантливый, добросовестный, полезный
всегда и во всем научный работник, подвижник с роковой судьбой и
с вечным горением чистого внутреннего света, явившего нам себя в неза¬
бываемом следе на темном небе нашей трудной науки.
Приложение
ИЗ «ОТЗЫВОВ О ЧЛЕНАХ КИТАЙСКОГО КАБИНЕТА.
3 АПРЕЛЯ 1938 г.» ♦
Рудов Л. Н., китаист, без степени, но с долгим стажем весьма самоотвер¬
женной работы в обстоятельствах, подобную работу, казалось бы, вовсе исклю¬
чающих. Работ печатных не имеет, но деятельность его в Китайском кабинете
всеми признается как исключительно полезная всему коллективу кабинета. Тема
его работ о киданьской и чжурчжэньской письменностях привлекает наше все¬
общее внимание, и вообще в области языков древней Маньчжурии он является
у нас передовым и единственным специалистом. Весьма способный китаист, с не¬
ограниченным владением всеми источниками, отличный работник, которому жизнь
помешала оформиться академически.
* ЛО ААН, ф. 820.
100
1.11.2. КОНСТАНТИН КОНСТАНТИНОВИЧ ФЛУГ*
Константин Константинович Флуг, мой ученик, товарищ и друг, был обра¬
зец культурно подготовленного китаиста, для которого одоление китай¬
ского языка не представляло трудностей, ибо он, как редко какой ки¬
таист, понимал китайский язык как условный комплекс, а не какой-то
особо трудный «предмет».
Студенческие годы К. К. Флуга — любимое мое воспоминание:
в аудитории сидел скромный студент, редко дававший реплики, но, не¬
сомненно, полно реагировавший на происходящее в аудитории. Как при-
шел в мою аудиторию в 1921 г. (в ЦИЖВЯ), так и остался до конца
своих дней скромнейшим, неразговорчивым, старающимся остаться неза¬
метным. В начале 1922 г. на зачетах в ЦИЖВЯ я не мог не обратить
внимание на этого не подающего в обычное время знаков о себе молодого
человека. И в течение многих лет (и по окончании вуза) Константин
Константинович был украшением моей аудитории. Он выступал в ней
критиком и требовал выяснения всех волнующих его вопросов, ибо при
всей своей скромной видимости и внешности он был необыкновенно дея¬
тельный, самостоятельный китаист, приведший себя в непосредственную
связь с западной наукой уже в студенческие годы и выработавший в себе
умение ставить и решать трудные вопросы. Так, между прочим, он был
единственный студент, осуществивший мое требование (по Ленину!)
изучать иностранные языки но переводам с них на русский в обоих
порядках.
В лице К. К. Флуга мы видим редкий образец человека с глубокой
внутренней культурой, которая проявлялась сразу же и для которой
учеба была учебой, т. е. просто канвой, по которой вышивался узор,
диктуемый уже сложившейся личностью. Зная цену трудностям китай¬
ского языка, оп не изнемогал под ними. Для него язык был только спо¬
соб к достижению знаний, а не культовая вещь или крепость, которую
надо взять и которая оказалась неприступной. Знание китайского языка
у Константина Константиновича было очень твердое и ведущее к та¬
ким же поисковым результатам. Я пе помню случая, чтобы он где-ни¬
будь ученически проштрафился (как это видим у слишком многих). Его
знание не было словарным и только: на понимание текста влияла эру¬
диция в этом именно предмете.
Константин Константинович был единственным из моих учеников,
который не спрашивал, чем бы ему заняться, как заняться, где книги
и т. д., но все ему преподанное усваивал в полной мере и использовал
так же. Выйдя из стен практического вуза, он — опять-таки один из
редких — отверг практику и все, что с нею связано, для науки. Как
глубоко культурный человек, К. К. Флуг шел в науку путем не случай¬
ного увлечения, а продуманно координируя научную наличность с науч¬
ным поиском. Библиотека Института востоковедения и была как раз тою
наилучшею научною наличностью во всем Союзе.
Затем я устроил его техническим работником в Азиатский музей.
В Институте востоковедения он был в немилости и в загоне, и, в то
время как другие были учеными-специалистами, он был, несмотря на
все мои старания, только научно-технический персонал.
С 1923 г. К. К. Флуг работал в Азиатском музее и далее в Инсти¬
туте востоковедения. Вся переработка фондов (китайско-японского и ки¬
тайско-маньчжурского) была сделана им9. Цену китайской книги и ки¬
тайской рукописи знал и понимал из молодых только он один. Ему было
* Доклады в собрании востоковедов 18 мая и 17 июля 1942 г. Боровое (ЛО
ААН, ф. 820).
101
доверено описание китайских рукописей, и он был единственным, кто на
это пошел и оказался на своем месте. Между прочим, он был единствен¬
ным в Азиатском музее и Институте востоковедения работником, никогда
не отлучавшимся от своего стола (и на общие завтраки не ходил).
Как составитель китайско-русского словаря Константин Константи¬
нович был наилучшим из всей коллегии, вносившим в наше дело науч¬
ность больше, чем прочие. Его страницы полны драгоценных наблюде¬
ний, тонких определений исследователя, превосходных переводов, безу¬
коризненной, редчайшей добросовестности. Он и здесь не старался блес¬
нуть своею изобретательностью переводчика и лексикографа, но по точ¬
ности п прочности характеристик ему не было равного, и его части
выделялись из всех других. Я думаю, что мы с ним и Разумовским сде¬
лали бы словарь без изъянов.
К. К. Флуг был редким китаистом, нашедшим свое призвание в оп¬
ределенном цикле интересов. Они сосредоточились на истории китайской
книги, он был библиограф, сконцентрированный текстуалист. Большая
сосредоточенность и инициатива отличают этого ученого. Его предметом
была точная история китайской литературы, и далее — китайской книги,
и далее — китайской рукописи. Оп не расходовал своих сил на другие
предметы. Китайская поэзия, например, его отпугивала своей причудли¬
востью и импрессионизмом (как и Шаванна, и Пеллио). Константин
Константинович не был информатором, автором «научно-популярных»
брошюр. Он был редким китаистом, стремившимся создать новое, а не
повторять поучения для некитаистов, старые выписки из старых китай¬
ских учебников. Все то, что оп написал, войдет в науку прочно, ибо это
был ум исключительно трезвый, уравновешенный, ищущий точности и,
так сказать, «сероватой истины».
Несмотря на, казалось бы, образцово обстоятельную работу амери-
капского китаиста Т. Картера о китайском книгопечатании [739], Кон¬
стантин Константинович в своих работах нашел везде новые, а главное,
более точные материалы. Точно так же, несмотря на обширный каталог
даосского канона известного китаиста-миссионера палиграфа Вигера
Г1010], К. К. Флуг взялся и за эту тему и дополнил, уточнил и переделал
Вигера на европейски научный лад, вытащил его из миссионерской ази¬
атчины [660]. Константин Константинович делал в соответствии с науч¬
ной современностью экскурсы в область истории китайской культуры и
ее древнейшего периода, все для того, чтобы вывести вопрос из неясных
поисков и фантастических догадок, которым оп был совершенно чужд.
Константину Константиновичу принадлежат наилучшие на русском
языке статьи о древней китайской культуре, и особенно о культуре
книжной, причем в области научной (а пе информационной) библиогра¬
фии он был среди нас единственным. Его докторская диссертация «Кни¬
гопечатание в Китае» — важнейшая из тем в области китайской куль¬
туры [654]. Феноменальная скромность его не позволила ему, несмотря
па мои настояния, представить свои разыскания на докторскую диссерта¬
цию, которая, несомненно, была бы увенчана степенью cum eximia laude *.
Замкнутый в самом себе, Константин Константинович вообще своими
разысканиями делился лишь в готовом, печатном виде. Его статьи
в «Записках Института востоковедения» и особенно в «Библиографии
Востока», классические по своей выдержанности и окончательности, от¬
личаются точностью, чрезвычайным обилием привлеченного к исследова¬
нию материала, крайней осторожностью и вместе с тем определенной яс¬
ностью и твердостью выводов. На статьях этого прекрасного ученого должны
учиться все наши будущие китаисты: в них нет никаких научных поро¬
♦ С особым отличием (лат.).
102
ков, незрелости, плохих переводов, опасных сравнений, личных выпадов
и пр.
К. К. Флуг был из тех редких китаистов, которые не переняли пес¬
симизма Васильева и его школы. Он считал Китай страной сложной
и последовательной культуры, не «мудрой» ине «мудреной», а подлежащей
более точному исследованию — историческому и другому. Константин
Константинович не сторонился науки нового Китая — напротив, стре¬
мился идти в стезе современных китайских научных поисков.
Крупнейший китаист нашего времени Пеллио отзывался о К. К. Флуге
самым лучшим образом, как устно, так и письменно10. Осталась гото¬
вая книга-диссертация, осталась и картотека — важнейшая! Нельзя дать ей
погибнуть, как у Шаванна. Я узнал, что вдова Константина Константи¬
новича, последовав моему совету, отдала все наследие, книжное и ру¬
кописное, в Институт востоковедения. Надо добиться, чтобы оно не оста¬
лось лежать мертвым капиталом, а было динамизировано, т. е. не только
в инвентарной строчке, по и в картотеке.
К. К. Флуг непрерывно развивался. Из него в дальнейшем, несом¬
ненно, вышел бы большой китаист, историк китайской культуры в ее
высших проявлениях.
Как личность К. К. Флуг был образцово порядочный человек,
джентльмен с головы до пог, деликатный, вежливый и демонстративно
незаметный. В трудные минуты испытаний, когда совесть очень многих
сдала, Константин Константинович не поступился ничем, ни одним своим
словом, ни даже жестом.
Константин Константинович был нелюдим, неразговорчив, но в бе¬
седе открывался человек с критическим умом, верящим только в науку —
как-то без всякой сентиментальности, а деловито. Он, впрочем, больше
сомневался, чем верил, по работе его сомнения только помогали, ее от¬
нюдь не разрушая. Высказывался он искренне вполне, не щадил самого
себя, даже неловко было собеседнику.
Константин Константинович был физически чужд желания где-либо
и в чем-либо выступать. Когда он говорил среди других, то бледнел,
в замешательстве быстро умолкал. Никогда не делал докладов (а статьи
его доказывают, что он-то и был настоящий докладчик!), и к преподава¬
нию его нельзя было привлечь никакими силами, как и Ф. А. Розенберга.
Так же как Ф. А. Розенберг, он не хотел быть профессором, хотя мог им
быть, к величайшей пашей пользе.
Константин Константинович пришел к учебе в вузе поздно, после
долгих перипетий и поисков. К кончине ему не было и 50.
Константин Константинович Флуг скончался 13 января 1942 г. Из
письма его вдовы Инны Александровны Мальвини:
«В ноябре он изредка посещал институт; так как дирекция отнес¬
лась к нему очень внимательно и разрешила не являться каждый день
в институт, он много занимался дома.
22 и 23 декабря он два дня подряд ходил в институт за обедом, так
как я была больна, ходил пешком, трамваев не было, пришел домой и
сказал: „Больше я никуда не пойду“. <. . .> 27-го он слег в постель. ..
Мой муж угасал как свеча. Болел он с таким же достоинством, как и
жил, он умирал от истощения, но ему и в голову не пришло, что он
может съесть кошку или собаку.
А жить он хотел страстно, мучительно, сколько планов, сколько меч¬
таний! <.. .>
Я, потеряв голову от отчаяния, решила, что, может быть, я смогу
сохранить его жизнь за счет морального удовлетворения, и вот я начала
его умолять, чтобы он позволил мне хлопотать о присвоении ему доктор¬
ской степени без защиты, работа его была готова, много лет он работал
103
над ней — „Книгопечатание в Китае44. Я с этой работой и с его письмом
была у Игнатия Юлиановича Крачковского. И. Ю. мне сказал, что,
если бы от него одного зависело это, он двумя руками подписал бы ему
степень как достойнейшему. По совету И. Ю. я направилась к Дмитрию
Ивановичу Тихонову, который тоже чрезвычайно внимательно и тепло
отнесся к Константину Константиновичу и даже не стал смотреть его
работу, сказав, что он знает всю порядочность и добросовестность К. PC,
обещал что-нибудь придумать и попросил позвонить ему в понедельник.
Дозвониться к Д. И. не было никакой возможности, это было 12 января
1942 г., а мой муж уже был почти в забытьи. Я сказала, что дозвони¬
лась к Д. И. и что в среду будет заседание и ему безусловно присудят
степень доктора. Как он был рад, как он воскрес, сестра его принесла ему
котлетку и настоящий кофе, он поел и сказал, что ему очень хорошо.
<.. .> В 8 часов он заснул и, не просыпаясь, в два часа дня умер».
Этот человек жил наукой всегда и везде. Отшельник, почти не знав¬
ший мира, живущего за его книгой, он был сложнее как научная форма¬
ция, чем человек общества. Счастлив был тот, кто, как я, имел возмож¬
ность наблюдать его и подсмотреть стыдливо скрываемые от всех стороны
характера твердого, определенного, решительного, применившего к науке
и отдавшего ей все лучшее, что было в жизни этого внешне изможден¬
ного, но сильного и замечательного человека.
Приложение 1
ЗАПИСКА В ДИРЕКЦИЮ
ИНСТИТУТА ВОСТОКОВЕДЕНИЯ АН СССР *♦
Тов. К. К. Флуг, лично мне известный как слушатель и сослуживец по быв¬
шему Азиатскому музею, далее по Институту востоковедения, принадлежит к типу
китаистов, высоко ставящих точное понимание текста и точные же о нем данные.
Над выработкой в себе этих научных достижений он работал очень много, и
о результатах можно судить по его библиографическим работам, частью напеча¬
танным («Очерк истории Дао-цзана», «Новый труд по истории Западного Ся»
[659; 660]), частично печатающимся и мною просмотренным («Сы бу цун кань»
[662] и др.). В лице К. К. Флуга Институт востоковедения давно уже имеет
надежного знатока, которому, как известно, поручено трудное дело описания
китайских рукописей, за которое, кроме него, трудно было бы кому-либо взяться.
Я уже несколько лет протестовал против незаслуженной дисквалификации
К. К. Флуга на положении н. с. II разряда, особенно по сравнению с другими.
В настоящее время еще раз прошу рассмотреть мое предложение о квалификации
его как ученого специалиста, ибо описание рукописей, тем более не имеющих
европейской библиографии, может быть поручено только лицу этой квалификации.
25 октября 1933 г.
Приложение 2
ОТЗЫВ О СТАТЬЕ ТОВ. К. К. ФЛУГА
«ИЗ ИСТОРИИ КИТАЙСКОЙ КНИГИ»
Эта статья — и даже книга — соединяет в себе ряд достоинств, каковыми отли¬
чаются и прочие сочинения автора: точность, обилие проверенных и чрезвычайно
полезных данных, сжатость, убедительность. Она стоит в ряду наилучших библио¬
графических кодексов китаеведения в Европе и заслуживает быть напечатанной
отдельным академическим изданием.
17 мая 1936 г.
Приложение 3
ИЗ «ОТЗЫВОВ О ЧЛЕНАХ КИТАЙСКОГО КАБИНЕТА.
3 АПРЕЛЯ 1938 г.» 2*
Константин Константинович Флуг, кандидат (без защиты диссертации), сино¬
лог с исключительным владением источниками и языками без ограничений, главные
’♦ АВ ЛО ИВАН, ф. 152, оп. 3, № 333.
2* ЛО ААН, ф. 820.
104
работы которого (см. список их) относятся к истории китайской книги — теме,
доселе у нас не представленной, — и имеют абсолютную научную ценность, доста¬
точно отмеченную в печати. Он является единственным знатоком китайской ру¬
кописи, достигшим в ее описании большого мастерства, и в библиографии Китая
он единственный специалист, для всего нашего коллектива исключительно полез¬
ный. Имея все данные и все ресурсы для докторской диссертации, не выступает
с нею, очевидно, вследствие своей переходящей в болезненность застенчивости
и скромности.
1.11.3. КОНСТАНТИН ИВАНОВИЧ РАЗУМОВСКИЙ1*
Мой ученик, товарищ и друг был редким типом китаиста по убеждению
и по определенной, ясной, руководящей установке с самого начала сту¬
денческой подготовки. Его влекло к китайской культуре и ее языку
стремление узнать и исследовать китайское искусство, в дальнейшем —
особенно живопись. Его студенческие годы были озарены именно этим
вдохновением, и критическая определенность его вкусов и настроений
помогла ему выработаться в зрелого китаиста без поездки в Китай и
практической учебы. Он был один из редких китаистов, получивших уче¬
ную степень по предъявлении работы, и, несомненно, достойнейшим, ибо
его диссертация «Китайские теории портрета» по своей исследователь¬
ской фактуре, основательной продуманности и целостности и, главное,
новизне могла бы быть достойной и докторской степени, если бы не его
роковое увлечение дословным переводом, утратившим до некоторой сте¬
пени художественный колорит н.
Искусство Китая, археология, литература и культура в целом — вот
размах его научной деятельности, оборвавшейся задолго до ее полного
проявления. На последней конференции по китайскому искусству Кон¬
стантин Иванович был основным докладчиком, создавшим научное ядро
среди деталей 12.
Как знаток китайского языка Константин Иванович был представи¬
телем наибольшего семантического охвата, глубины, диахронической ас¬
социации, строгой меры в выборе переводов, и потому как составитель
китайско-русского словаря он вносил в свое дело большую находчивость
и изобретательность, строгость, четкость, широту и глубину.
Константин Иванович прожил жизнь, полную лишений и тревог.
Весь изможденный и немощный с виду, он был чрезвычайно энергичен
и бодр. Он никогда не жаловался на скудости и жил полною жизнью,
красота которой была в его неизбывном вдохновении, в его счастливом
даре и умении видеть и чувствовать прекрасное, доходя до его познания
всеми путями, в том числе и филологическим. Мир тебе, дорогой това¬
рищ, озаренный сам и нас озарявший.
Приложение 1
ЗАЯВЛЕНИЕ
ДИРЕКТОРУ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЭРМИТАЖА2*
Я поддерживаю ходатайство тов. К. И. Разумовского о принятии к защите
па степень кандидата его прежней темы «Китайский портрет», а не вновь заяв¬
ленной «Из истории фарфорового производства в Китае XV—XVIII вв.», исходя
из того соображения, что в науке вообще процесс и результат улучшения работы,
уже раз закопченной, предпочтительнее работы, впервые заканчиваемой, и, во-
вторых, в качестве диссертации нам выгоднее иметь работу более широкого обще¬
ственного интереса и к тому же более всего отвечающую задачам Государствен¬
ного Эрмитажа.
22 декабря 1936 г.
ЛО ААН, ф. 820.
2* ЛО ААН, ф. 820.
105
Приложение 2
ОТЗЫВ О РАБОТЕ ТОВ. К. И. РАЗУМОВСКОГО
«КИТАЙСКАЯ ТЕОРИЯ ПОРТРЕТА», ПРЕДСТАВЛЕННОЙ
НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА♦
Как долголетний руководитель тов. Разумовского, я утверждаю, что он при¬
надлежит к числу китаистов зрелых, основательных, с большой надежной эруди¬
цией и умеющих читать серьезный китайский текст независимо от языка, на
котором тот написан.
В своей работе он вполне освободился от аморфной расплывчатости очень
многих из своих предшественников, противопоставив им надежный, сосредоточен¬
ный материал и такую же научную мысль. Не говоря уже о том, что на русском
языке таких работ никогда не бывало, работа тов. Разумовского в случае ее пере¬
вода на один из западных языков, несомненно, встретит точно то же положи¬
тельное к ней отношение, т. е. явится абсолютной новостью, интересно показанною
и доказанною.
Заслуги этой работы тов. Разумовского начинаются с его тяжелой борьбы
с недостаточностью материала в СССР, ибо эта его тема принадлежит к числу
наименее благодарных, т. е. требующих долгого и весьма активного пребывания
в Китае.
Тов. Разумовский выбрал ее тем не мепее очень продуманно и очень удачно,
ибо как раз в этой именно области китайская живопись являет нам наиболее остро
всю свою специфичность, весь свой китаизм, осознать который, а тем более пока¬
зать его — заслуга крупная, заслуга серьезная.
Правда, и китайский текст, взятый в научный оборот, и само исследование
не отличаются крупными размерами, по все зрело продумано и по существу,
думаю, возражений не встретит; кроме того, будучи, как я уже отметил, работою
пионера, опа тем не мепее ни в каком снисхождении не нуждается: наоборот, она
принадлежит к числу таких работ, на которые (особенно в исправленном после
сделанных возражений виде) можно ссылаться, что я считаю редким и отличным
качеством.
Работа тов. Разумовского, таким образом, уже вышла из ученического состоя¬
ния и является нашим общим научным приобретением: она построена достаточно
гармонично в смысле должной координации всех ее частей. Она основана на боль¬
шой и хорошей начитанности, и автор идет, как то и следует, развернутым фрон¬
том на одно из самых узких мест китайского искусствоведения, и идет успешно.
Текст, переведенный тов. Разумовским, принадлежит к числу труднейших, напо¬
минающих едва ли не те знаменитые китайские алхимические трактаты, от кото¬
рых откажется любой китаист. В самом деле, вместо терминов (например, искус¬
ствоведческих) в нем сплошные условные образы, которые надо сурово и строго
па каждом шагу расшифровывать, переводя их на наш научный язык.
Работа тов. Разумовского учит нас, китаистов, читать недоступный нам без
специального изучения текст; это его заслуга первая и крупная. Тов. Разумовский,
не побоявшись трудного текста вообще, не побоялся далее посмотреть в корень
вещей, где он правильно увидел китайскую физиомантию, что в десятки раз
осложнило его и без того сложную задачу, а нам, китаистам, дало еще новую
серию идей, значит, ассоциаций.
Но и для некитаистов, теоретиков искусства, эта работа тов. Разумовского
дает возможность включить в свой диапазон нечто абсолютно повое и, возможно,
оплодотворяющее и питающее науку.
Я совершенно убежден, что работа тов. Разумовского будет не только про¬
чтена интересующимися этим предметом с восхищением, но и долго будет слу¬
жить предметом и стимулом к дальнейшему изучению.
Во всяком случае, тот социологический подход к теории китайского портрета,
который мы видим в этой работе, — новость для всех нас, характерная и инте¬
ресная.
Не говоря уже о том, что все условия правительственного декрета о научных
степенях для данной работы нужно считать соблюденными, я думаю, что своей
научной новостью и серьезностью она идет значительно дальше в своих достоин¬
ствах, и, если бы не те многие возражения против целого ряда методологических
установок и переводов, которые я имею тов. Разумовскому предъявить, я счи¬
тал бы эту работу весьма близко подходящей к тому типу диссертаций, для
которых правительственный декрет предусматривает степень доктора.
* Документ относится к 1937—1938 гг. (ЛО ААН, ф. 820).
106
Приложение 3
ЗАМЕЧАНИЯ НА РАБОТУ-ДИССЕРТАЦИЮ К. И. РАЗУМОВСКОГО
«КИТАЙСКАЯ ТЕОРИЯ ПОРТРЕТА» ♦ »3
Вступление. В июле 1936 г. я уже был готов выступать на Вашей диссерта¬
ции, которая была закончена в 1935 г., и мы ждали возможностей.
Три года в жизни ученого!
Ваша работа пролежала без движения сначала в Эрмитаже, потом у различ¬
ных секретарей, невежество которых оказалось подлинною сатрапией, а за это
время Ваш приоритет был в значительной (хотя, конечно, далеко не полной)
степени предвосхищен статьей В. Контаг, о которой Вы упоминали в своей речи
[821]. Вот против подобного обращения с ученым и его рукописью я заявляю
протест. Очень жаль, что подобные деяния не наказуются.
Я Ваш бывший (уже давно) руководитель, по в этой диссертации участия
никакого не принимал принципиально.
Как руководитель, характеризую: Константин Иванович — человек основатель¬
ной и долгой учебы. Он достиг многого. Начитан широко. Владеет текстом. Осо¬
бенностью подготовки Константина Ивановича являлись его ранняя серьезность
(выход из ученичества) и целеустремленность (интерес к искусству).
Среди китаистов начинается наконец специализация — приветствую. Мы, ста¬
рые, более аморфны и расплывчаты (субъект общих знаний).
Приветствую новую (у нас) китаеведную специальность, без которой никакое
изучение китайской культуры (лучшим ее представителем является ведь искус¬
ство!) несостоятельно.
На русском языке серьезных работ по искусству Китая вообще не было.
По портрету же и на иностранных языках не было (только Контаг в 1937 г.).
Литература по западному портрету велика, а по китайскому — мала и схоласти¬
чески замысловата (связана, как показал Константин Иванович, с физиомантией).
Ни в Ленинграде, ни в Москве Константин Иванович не нашел и не мог найти
удовлетворительного материала. Вот еще новое доказательство неудовлетворитель¬
ности наших собраний на эту тему и на темы китайского искусства вообще.
В Эрмитаже его руководители, занятые лишь своею специальностью, не отводят
китайскому искусству вообще места.
По существу говоря, от этой темы надо было бы отказаться, ибо при этих
условиях (нет книг, нет портретов) ее решить нельзя. Она остается загадкой до
упорной работы в Китае. Но новизна подкупает, и осудить Константина Ивано¬
вича за это нельзя: тема выбрана удачно, ибо именно в портрете китайская жи¬
вопись наиболее остро являет нам китаизм, который мы берем все еще как непри¬
ступную крепость.
Исследование невелико, но пе расплывчато (вопреки общему обыкновению)
и весьма насыщено мыслями и отчетливыми знаниями. Все зрело продумано.
По существу возражать вряд ли можно и стоит (не придираясь). Работа пионера,
но в снисхождении, как таковая, пе нуждается.
В заслугу Константина Ивановича надо поставить серьезную разработку со¬
вершенно нового для всех нас сюжета, выработку терминологии из живописных
выражений, оснащение китайской теории портрета. Надо всячески благодарить
Константина Ивановича за то, что он не отчаялся взяться за этот текст, весь
полный условностей, технических недосказанностей, конспиративно-цеховых наме¬
ков. Здесь знание китайского языка должно быть очень веским и идти далеко
за пределы грамотных конструкций переводчика.
Трудности текста. Сам текст часто говорит о трудности выражения словами
интуиции портретиста, заимствуемой только из практики. С трудным текстом Кон¬
стантин Иванович боролся долго и старательно. К сожалению, не везде успешно.
В общем, перевод падежный и его можно цитировать. Однако у меня есть
против пего немало возражений, которые не худо бы принять к сведению.
Недодумано при подготовке к работе. Название работы неточно. Разве одна
китайская теория портрета? Из самой работы ясно, что их несколько. Это — экзо¬
тическое объединение разнородного (при достаточно пытливом взгляде на дело).
Несколько сумбурно изложена сама теория (вернее, теории, их синтез), слиш¬
ком монистически. Здесь надо было проявить большую строгость системы. Ре¬
конструкцию в систему китайских теорий надо считать работой недоделанной.
Работа вообще. Работа должна иметь своей задачей сближение китайцев
с Западом на этой столь общечеловеческой почве. Задача эта не решена, только
еще начата.
По-моему, нельзя было не ввести — на правах едва ли не самого главного, —
почему и чем китайские теории портрета отличаются от западных и в чем их
* 1937—1938 гг. (ЛО ААН, ф. 820).
107
общечеловечность. Надо было бы сделать экскурс и в западный и в восточный
портрет, найти место китайскому портрету среди других. Кому же это предостав¬
ляется сделать?
Константин Иванович не указал, что именно европейская теория и практика
портрета могут взять от китайцев.
Можно ли отделять китайские теории портрета от японских? Не указано.
Крупное упущение: конфуцианская теория портрета, ее основы (см. японскую
литературу) и даосская теория не обследованы и не даны.
Я не убежден, что использованы все китайские работы на эту тему. (А но¬
вые?) Работа не тверда. Вряд ли использованы достаточно японские теории китай¬
ского портрета.
Не использованы многие портреты-гравюры в разных китайских книгах и
альбомах. Вряд ли использован весь рукописный фонд Института востоковедения.
Константин Иванович не использовал поэзию к портретам, которая дала бы
много выраженных недосказанностей портрета.
Не выяснено влияние быта на портрет (об этом лишь вскользь). А это статья
немаловажная.
Недоследовано: неужели на основании образцов ханьской скульптуры ничего
нельзя было сказать о технике портрета этого времени?
Общие недостатки перевода. Я не буду останавливаться на подробной критике
Ваших переводов: это было бы слишком долго. Текст был из труднейших, и все
эти недочеты, как бы о них ни сожалеть, понятны и простительны. В Вашу задачу
входило дать такой перевод, который на все 100% удовлетворил бы взыскующего
читателя. Этого, увы, я не нахожу. В Вашу задачу входило дать перевод китай¬
ских трактатов специальным цеховым и научным языком европейского портре¬
тиста. Вышло ли это? Перевод не изложен па портретистском (портретоведческом)
языке. Это большое упущение, надо доделать.
К этому переводу везде нужен особый парафраз или комментарий, иначе для
взыскательного читателя оп выглядит набором громких, но полупустых слов (при¬
меров масса). Комментарий к этому тексту совершенно необходим и некитаисту
и китаисту. Без пего — причудливая экзотика, дословщипа. Технические рецепты
удались лучше, чем отвлеченные.
Перевод вообще пострадал основательно от засилья дословности. Некоторые
фразы по-русски стали еще во много раз темнее, нежели китайские в оригинале.
Ясно, что этот перевод сивилловым языком пе удовлетворит никого. Но он дей¬
ствительно очень труден! Надо было бы еще постараться.
Язык часто оказывается бессильным. А ведь это трагедия! Сильный язык
оригинала переведен на бессильный язык переводчика. Переводчик создал свои
условности, но они, по-моему, пе являются эквивалентами оригинала. Почему во
имя какой-то дословности нужно демонстративное извращение русской фразы?
Некоторые русские фразы приобрели загадочность от неверного перевода. Зачем,
например, из простейшей фразы делать непонятную экзотику: «Обе кисти кружат,
текут, вращаясь, движутся»? Надо: «Обе кисти движутся одна вокруг другой
поочередно».
Небрежности*, лишние слова, могущие ввести в заблуждение; непонятные
фразы; совершенно неотделанный, хотя и верный перевод, повсюду крайне неудач¬
ная пунктуация, затрудняющая чтение и без того трудного в своей экзотической
дословщине перевода.
Пропуск частей текста. Никто Вам не давал права выпустить перевод всех
стихотворных послесловий. Они, конечно, помогают пониманию вещей.
Недопустимое нарушение текста пропусками и смазываниями плюс странное
пренебрежение к конструкции (в частности, к параллелизму). Смысл совсем
обратный.
Перевод из-за частых пропусков может вызвать недоверие. А это опасно!
1.11.4. ВСЕВОЛОД НИКОЛАЕВИЧ КАЗИН *
Б китаистике процесс созревания ученого медленный. Борьба за пони¬
мание трудного (особенно разнообразного — и поневоле!) текста отни¬
мает много времени. Поэтому не всякий китаист, даже 40-летпий, вправе
считать себя созревшим. Потеря Всеволода Николаевича тем более
тяжела.
Студент и аспирант. В 1926 г., прп возвращении моем из-за границы,
мне сообщили, что в числе моих слушателей первого курса имеется не¬
* ЛО ААН, ф. 820.
108
кто Казин, совершенно исключительный субъект. И я вскоре убедился,
что это так, ибо таких студентов я в практике своей почти не видывал.
Студентом Всеволод Николаевич держался весьма самостоятельно, неза¬
висимо. Поплатился за это и был исключен, закончил курс экстерном,
не получив возможности стать аспирантом в университете. Я рекомендо¬
вал его в Академию наук, ручаясь письменно за него как за опреде¬
ленно обещающего ученого (в числе четверых: Казин, Крестинский,
Торсуев, Мельников). Но его кандидатура была отклонена. Однако в Эр¬
митаже на экзамене по историческому материализму и другим предме¬
там он, по словам директора Эрмитажа, поразил всех экзаменаторов и
присутствовавших необыкновенным объемом и отчетливостью своих по¬
знаний.
Тип знатока. Всеволод Николаевич был редкий знаток китайского
книжного языка, из самых крупных. (Разговорного языка практически
не знал и не интересовался.) Он превосходно читал текст, понимая его
во всех статях. Ему была доступна литература на всех языках Европы,
которые он изучил самостоятельно, прекрасно владел и латынью и гре¬
ческим (!). В Эрмитаже он пользовался огромным уважением всех своих
товарищей. Его познания изумляли всех.
Всеволод Николаевич был отличным лингвистом (по отзыву
А. А. Драгунова), не будучи им профессионально. И это также удиви¬
тельно.
Тип ученого. Это был настоящий учепый-китаист. С феноменальной
памятью и такой же эрудицией, как в синологии, так и в ряде других
наук, поражающих своим подбором (например, своими точными сведе¬
ниями по... геральдике). Критицизм его был весьма здравый и прони¬
цательный. Все это делало его крупнейшим из молодых китаистов. Инте¬
ресы исторические у него преобладали, обе его работы — о точной локали¬
зации Хара-Хото и Цзингола и истории бумажных денег в Китае — за¬
служивают докторской степени 14.
Всеволод Николаевич был тем именно китаистом, которого нашей
науке давно недоставало. Он широко использовал китайский текст для
выяснения основных проблем истории монголов 15. Он работал на линии
профессора Пеллио с исключительным успехом. (Когда еще дождемся
мы такого, как он?) Он придумал чрезвычайно остроумную и точную
формулу перевода годов китайского календаря в григорианский. Его
доклад на выставке китайского искусства в 1940 г. в Москве был из
лучших и произвел и на меня и на всех глубокое впечатление как исто¬
рический и искусствоведческий. Впервые харахотские находки нашли
себе достойного истолкователя.
Не видя научности в преподавании азов в университете, он от пре¬
подавания в нем отказался. А жаль! Он мог быть живым примером науч¬
ного пользования китайским текстом. Все же Всеволод Николаевич пре¬
подавал в Академии художеств, и весьма усердно, историю китайской
культуры и искусства. От участия в китайско-русском словаре он отстра¬
нился, также не видя в этом предприятии научности. Первые карточки
его были, кстати, только небрежны — ему такая работа была просто не¬
приятна, и он воспользовался службой в Эрмитаже, чтобы от нее отойти.
Углубляясь в историю Китая, Всеволод Николаевич и о новом Китае
знал больше многих других, как и во всех прочих статьях и дисцип¬
линах.
Наследие. Прочитав доклад и написав статью, он самым резким об¬
разом сопротивлялся их печатанию, ибо вечно дополнял и исправлял их.
Все это было вне всякого масштаба. Всеволод Николаевич не оставил
ни строчки печатной, если не считать его путеводителя по китайским
залам Эрмитажа (1939) [342], который, конечно, не мог быть доста¬
109
точно подробным. Надо все его работы обязательно напечатать, ибо они
действительно научные, дают много нового, полезного и интересного для
всех.
Личность. Всеволод Николаевич охотно говорил о своих занятиях и
интересах, делал доклады, объяснял эрмитажные выставки. Тон его был
всегда донельзя скромен, на экскурсовода не похож.
Всеволод Николаевич не считался с внешностью. Будучи в вечной
нужде, не скрывал этого, но никаких мер не принимал к увеличению
своего заработка за счет прямых научных интересов и времени, идущего
на них. Вообще, был житейски не приспособлен совершенно. Его отец,
инженер, не видел «путного» в занятиях своего талантливого сына, счи¬
тая их бесплодными. В семье была драма; Всеволод Николаевич ушел из
семьи.
Заключение. Перед отъездом из Ленинграда в 1941 г. я имел ряд
бесед с Всеволодом Николаевичем. Он выглядел ужасно. Перед этим он
был в клинике, но поправился и усердно занимался китайским текстом
по истории монголов. Говорил о своих планах и занятиях. Было заме¬
чательно интересно.
Всеволод Николаевич скончался от истощения. Ему было всего
34 года. Но по силе знания и по научной зрелости он превосходил, и
значительно, старших. Всеволод Николаевич погиб в полном сознании
того, что погибает вместе с ним. Он видел свою миссию и свои силы
в науке и умирать не хотел. Еще одна сорванная войною жизнь — и ка¬
кая жизнь! Из Всеволода Николаевича вышел бы самый крупный рус¬
ский китаист-историк, пет сомнений.
1.11.5. ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ БУНАКОВ*
Мой ученик, товарищ и друг был китаист, увлеченный своим делом и
служением, не щадивший себя и своих сил. Он понимал всю важность
кропотливых библиографических, словарных, указательских и других ра¬
бот для формирования прочных баз и собрал пропасть материала.
Это был научный работник, развивавшийся медленно: выдвиженец
из практического вуза, аспирант в Институте языка и мышления, потом
в Институте востоковедения и научный сотрудник в Институте востоко¬
ведения 16. Имел большое желание работать научно, но самостоятельным
знатоком еще не был, ибо текст читать не мог. Избирал пути внетексто¬
вые, особенно библиографию, к которой имел страсть, сильно ему по¬
могавшую. В нем странно соединялись библиограф с порывистой неакку¬
ратностью (чемодан с листками, исписанными как попало). Библиогра¬
фом был скорее типа каталогизатора, книг не читал, но давал заглавия
подробно и обстоятельно.
Работал Юрий Владимирович страшно много, все время, непрерывно
проявляя усердие необыкновенное. Первым его увлечением были иссле¬
дования в области терминологии китайского родства, в которых он опи¬
рался па Моргана, без непосредственного контроля со стороны китайского
текста 17. Я рекомендовал эту его диссертацию проработать и перерабо¬
тать. Во время доработки в американском журнале появилась статья
«Chinese Relationship Terms» [819]. Редкая неудача, ио предвидеть
этого было нельзя из-за отсутствия международной информации (хотя
именно в Америке такая информация есть и надо было за нею следить).
Другим его увлечением в последнее время были история и теория
иероглпфпки [170]. Интерес к иероглифике начался у пего с «гадаль¬
* ЛО ААН, ф. 820.
110
ных костей» (сперва с их библиографии) и развивался далее скорее
скачками, чем a fond [168; 169]. Готовил диссертацию по истории ки¬
тайской иероглифической письменности, строил оригинальный курс ее
для преподавания и, несомненно, дал бы в нем много нового при общей
солидности и полноте 18.
В составление китайско-русского словаря внес большую кропотли¬
вую работу и инициативу, хотя карточки его были не из удачных. Оп
был главным образом техническим редактором.
Юрий Владимирович жил в тяжелых условиях: бежал из дома, жил
в ИВ с раннего утра до ночи, одет бывал плохо, явно недоедал, болел
туберкулезом. Посвятил свою молодую жизнь нашему трудному делу.
1.11.6. ВИКТОР МОРИЦОВИЧ ШТЕЙН1*
Дорогому юбиляру и всем
23 сентября исполняется 50 лет со дня рождения и 28 лет научной дея¬
тельности нашего дорогого и уважаемого товарища, профессора, доктора
экономических наук Виктора Морицовича Штейна. Приветствуем его и
поздравляем, обозревая и вспоминая всю его научную жизнь, полную
заслуг перед самыми разнообразными аудиториями и перед многочис¬
ленными читателями, которые в его книгах и статьях находили и всегда
находят искреннее, ясное и академическое в самом строгом смысле этого
слова изложение весьма новых мыслей, питаемых его непрестанными
учеными разысканиями.
В наш институт Виктор Морицович пришел прежде всего как един¬
ственный авторитетный знаток экономики Китая, давно уже на этой
области сосредоточившийся и много нового в ней давший.
Однако мы были еще свидетелями в лице Виктора Морицовича не¬
бывалого среди нас роста первоклассного китаиста, который в конце
пятого десятка сел за китаеведную «учебу», чтобы работать наконец по
источникам китайской экономической мысли, и с этой «учебой» спра¬
вился, как никто из нас. Надо представить себе занятого и перегружен¬
ного преподавательскою деятельностью ученого, чтобы оценить волю,
дисциплину и усердие, которые помогли Виктору Морицовичу одолеть
подступы к китайскому тексту, до сих пор еще легкостью не отличаю¬
щегося. Теперь в его лице мы имеем не только полноправного китаиста,
но и китаиста с инициативой и выдержкой, которым каждый из пас
вправе позавидовать, да и работает оп над проблемами исключительного
интереса и важности для всех нас.
Пожелаем же юбиляру успехов и всего лучшего на второе 50-летие!
Приложение 1
ИЗ «ОТЗЫВОВ О ЧЛЕНАХ КИТАЙСКОГО КАБИНЕТА.
3 АПРЕЛЯ 1938 г.» 2*
Штейн В. М., профессор, доктор (без защиты диссертации), имеет весьма
много ценных трудов по экономике вообще и Китая в частности. Со вступлением
в Китайский кабинет Института востоковедения стал заниматься китайским язы¬
ком и достиг в нем к настоящей дате значительного совершенства, так что может
считаться синологом-экономистом типа достаточно нового и для востоковедения
весьма полезного. Тема, над которой он сейчас работает, касается одного из важ¬
ных моментов китайской экономической мысли и практики, именно реформ
1Ф Статья в стенгазету. 1940 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2Ф ЛО ААН, ф. 820.
111
XI в. (Ван Ань-ши) \ и имеет исключительное значение. Академиками Струмили-
ным и Алексеевым было в марте с. г. подписано представление его к выборам
в действительные члены Академии наук СССР.
Приложение 2
ИЗ «ЗАМЕТОК О СОВЕТСКОЙ СИНОЛОГИИ»
Проф. В. М. Штейн сделал на сессии ЛГУ особо важный и интересный доклад
о соотношениях древнекитайской и древнеиндийской экономической мысли, напри¬
мер, в китайской книге «Чжоу ли» («Установления династии Чжоу») и индийских
арташастрах2. Профессор убедил аудиторию, о чем и было ему заявлено, что эти
соотношения весьма реальны и что изучение их в дальнейшем направит историков
китайской культуры по более надежным, чем доселе, трактам. Индия влияла на
Китай — это несомненно, но и Китай не был пассивным — п это в устах доклад¬
чика звучало новостью.
Новостью для экономистов больших масштабов явится подготовленная к пе¬
чати и не раз уже доложенная в ученых собраниях книга известного экономиста-
синолога проф. В. М. Штейна, который, ища истоков китайской древней экономи¬
ческой и исторической мысли, обращается к древней Индии и этим опять подни¬
мает вопрос о культурном добуддийском влиянии Индии на Китай. На этот раз
вопрос решается уже не любителем компаративного искусства, а ученым-сино¬
логом, исходящим из повелительных указаний самого китайского текста и его
индийских параллелей. Теперь, если к этому же прибавить статьи В. М. Штейна,
сближающие китайскую древнюю экономическую мысль с древнеклассической
мыслью Греции, то будет ясно значение этих сравнительных этюдов, выводящих
основы китайской культуры из специфической ее замкнутости, свидетельствующей,
как это доказывает В. М. Штейн, исключительно об ограниченности старых сино¬
логов, изучавших Китай ан унд фюр зих как бы для углубления курьеза и ри¬
совки своею будто бы исключительною проникновенностью.
Приложение 3
ОТЗЫВ О ТРУДЕ ПРОФЕССОРА В. М. ШТЕЙНА «,,ГУАНЬ-ЦЗЫ“.
ПОЛИТИКО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ТРАКТАТ ДРЕВНЕГО КИТАЯ.
ИССЛЕДОВАНИЕ И ПЕРЕВОД. Ч. I—II. 1947»2*3
Проф. В. М. Штейн пришел в китаистику не только вполне зрелым ученым-
экономистом, но и с многолетним профессорским стажем и многочисленными тру¬
дами, значительно превосходящими требуемое от доктора экономических наук.
Таким образом, характеризовать его настоящую работу падо прежде всего среди
ее предшественниц, от которых опа к тому же выгодно отличается большим охва¬
том предмета и, главное, сосредоточенностью исследования.
Далее, В. М. Штейн давно был известен нам как автор книг и статей о Китае,
стране, которую он видел в самые критические моменты ее современной истории
весьма опытным уже оком ее историка и дальневосточного экономиста, знающего
Китай с этой точки зрения, как никто другой из советских ученых, писавших
о Китае.
Наконец, к этой своей работе В. М. Штейн подошел вплотную уже с недавно
им приобретенным, но солидным знанием китайского классического языка.
Таким образом, не удивительно, что в сильно запутанный, до загадочности,
вопрос о дате и сложении одного из труднейших для понимания и оценки древ¬
него китайского писателя, именуемого Гуань-цзы, он внес много нового и ввел
своим исследованием и переводами этот древний трактат достойным образом
в современную советскую и мировую науку. Он на каждой странице создает наново
превосходное понимание вещей (например, на с. 49), разрушая ряд предвзято¬
стей, которыми наполнены и китайские и европейские исследования об этом авторе
(например, в своих суждениях о «монополии» по теории Гуань-цзы, с. 305), и
исполняя свою глубоко правильно поставленную и понятую задачу представить
древний китайский трактат в ряду с другими корифеями экономической мысли
человечества.
!* Заметка в газету. Напечатана, не была.
2* Рецензия В. М. Алексеева на подготовленную к печати рукопись перевода,
и исследования В. М. Штейна (в скобках указаны страницы рукописи). Дата:
23 января 1948 г. (ЛО ААН, ф. 820).
112
Перевод Гуань-цзы на русский язык при крайне неудовлетворительных пред¬
шественниках, которых В. М. Штейн характеризует совершенно правильно и осно¬
вательно, представляет собою задачу, не разрешенную ни в Европе—Америке, ни
в самом Китае, да и возможность разрешить ее в указанных условиях мне
кажется проблематическою. Однако В. М. Штейн внес в решение проблем, связан¬
ных с этим исключительным по трудности текстом, много нового и свежего.
И перед нами уже не кустарный перевод какого-либо китаиста, придерживающе¬
гося словарей и комментаторов без всякого обязательства отойти от тех и других
в «чистую воду» научного курса и довольствующегося простою очередною под¬
становкой некитайских слов под китайские, предоставляя осмыслять состряпанный
перевод кому угодно следующему. Нет, перед нами перевод, искренне работающий
над достойным водворением китайского древнего памятника в сокровища обще¬
человеческой экономической мысли, открытой, как течение общей реки, без всяких
порогов, затрудняющих плавание по ней читателю-некитаисту. Стиль перевода
В. М. Штейна выработан альпари, что надо ценить как нечто повое, идущее на
замену старых переводов, трудно понимаемых неспециалистами, равно как и спе¬
циалистами вдали от текста.
Далее, приложенный к исследованию словарь, обнимающий собою кроме
книги Гуань-цзы еще (частично) и книгу Мэн-цзы и «Трактат о соли и железе»,
есть большое приобретение, которое в своих наиболее точных частях уже вошло
в «Китайско-русский словарь ИВАН СССР», где заместило много безответственных
словарных шаблонов экономическими терминами, достойными этого названия.
Однако на этом своем пути В. М. Штейн встретился с препятствиями, которые
не всегда мог обойти. Укажу вкратце некоторые из них.
Так, определив на с. 160 свои синологические задачи весьма ясно и пра¬
вильно, оп далеко не всегда решает их так, как сам того хотел бы: текст очень
часто остается не исследованным по-настоящему (145, 1, 15, 181, 415 и т. д.),
термины, даже очень важные, не выведены из текста убедительным порядком
(30, 60, 162, 165, 188 и т. п.); перевод, как правило, есть пересказ, близкий к тексту
(25, 60, 50 и т. п.), не всегда точный (3, 1, 6, 8, 62 и т. п.), очень часто неверный
(4, 5, 9, 30, 283 и т. д.), совершенно напрасно не использующий более правильный
по мысли и значению китайский комментарий (И, 13, 35, 68, 413 и т. д.) и, наобо¬
рот, окруженный собственными примечаниями, не дающими ничего нового или
просто сбивающими читателя (70, 78, 422, 441, 446 и т. д.). с транскрипцией имен
и терминов или неверной, или дефектной (32, 111, 115, 166 и т. д.) и с заключи¬
тельным словарем слов, терминов, имен, часто ошибочно определенных или нс
представляющих особого интереса.
Все эти погрешности совершенно естественны при переводе и исследовании
древнего китайского трактата, за которые в таком масштабе и с такой эрудицией
никто никогда не брался. Во всяком случае, мимо этого перевода и исследования
сейчас не может пройти пи один китаист, особенно историк, экономист и историк
литературы, — так, как до сих пор можно было совершенно равнодушно пройти
мимо предшественников В. М. Штейна по работе (Арлез, Гейл [859; 882] и др.),
их даже не упоминая. Советскому ученому удалось сделать очень крупный шаг
вперед в одной из труднейших областей китайской философии, экономики, истории,
и надо надеяться, что, когда выйдет из-под его пера совершенно полный, а не
только частичный перевод книги Гуань-цзы, вопрос этот может на долгое время
считаться закрытым, т. е. произойдет то, к чему стремится всякий большой ученый.
8 Заказ ЛЛ Ъ36
Раздел II
ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
2.1. СОВЕТСКАЯ СИНОЛОГИЯ *
От редколлегии. Эта большая статья была написана в 1937 г., затем исправлена
и дополнена в 1945 г. и завершена в 1947-м — к тридцатилетию Советской власти.
В набросках к первому варианту (ЛО ААН, ф. 820) В. М. Алексеев писал: «Вся
□та работа есть лишь очень приблизительный конспект большой книги, картотеч¬
ный вид которой приспособлен пока (ввиду сомнительной возможности печатать
всю книгу) для преподавания, и этот курс занял бы примерно часов 200—300».
По ряду причин книга осталась неизданной, но и сегодня она представляет значи¬
тельный научный интерес не только изложением конкретного материала, знакомого
В. М. Алексееву лучше, чем кому бы то ни было, но и как серия энергичных
оценок того, что происходило в советском китаеведении в первые 30 лет его суще¬
ствования, сделанных крупнейшим представителем этой области пауки, ее знато¬
ком, организатором и историком.
Несмотря на то что после смерти В. М. Алексеева вышел в свет целый ряд
капитальных трудов по истории востоковедения [132; 380; 466; 615], «Советская
синология» остается неповторимым документом, зафиксировавшим многие начи¬
нания и ряд работ, вследствие различных обстоятельств не доведенных до конца,
причем даже рукописи некоторых из них не сохранились. В последующие годы
многое из запланированного тогда было завершено, хотя часто уже другими испол¬
нителями, но еще большее ждет своего исследователя. Очерк В. М. Алексеева,
таким образом, и до сих пор остается образцовой программой синологических
исследований, в значительной части подлежащей исполнению.
Представляя читателю общую панораму развития советской синологии,
В. М. Алексеев предпочитает не называть поименно участников той или иной
работы. Отчасти это вызвано и личной скромностью, ибо при всем упоре на работу
коллег, раскрытие имен показало бы, что львиная доля сделанного приходится па
самого автора обзора. В примечаниях анонимность статьи снята в большей части
библиографическими сведениями, которые тем не менее остаются неполными, так
как не все оказалось возможным раскрыть (других сведений, кроме упоминаний
в данной работе, не сохранилось), и, кроме того, пришлось ограничиться лишь
основными работами, вышедшими в тот период (переиздания, как правило, не учи¬
тывались), избегая дублирующих друг друга публикаций. В примечаниях не ука¬
зываются, за редким исключением, числившиеся в планах, но незавершенные и,
как правило, несохранпвшиеся работы. Исключение составляют труды, написанные
в 1917—1947 гг., но опубликованные впервые позднее.
I
НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ КИТАЯ
ДО И ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Относясь к Востоку высокомерно и третируя его, царская Россия ни¬
когда не стремилась изучать его па одних линиях с изучением Запада,
и потому, «заведя» у себя востоковедение, она и не думала о каком-
* Эта статья, охватывающая советскую синологию за 30 лет, не должна быть
рассматриваема как библиография, ибо в нее вошли положения о деятельности
114
либо его равноправии с западоведением, которое считалось чем-то вроде
большой нормы и потому не требовало специального обозначения, в то
время как востоковедение самим своим названием указывало на некий
отход от нормы.
Октябрьская социалистическая революция положила всему этому
предел, и Китай занял одно из центральных мест в нашем общем для
советских граждан интересе к мировой политической и экономической
жизни.
Советская власть установила совершенно новый род научных ис¬
следования Китая, и советская синология приняла совершенно другой
вид1*. И прежде всего было обращено главное внимание на Китай XX в.,
тот самый Китай, который в царской России совершенно игнори¬
ровали.
В самом деле, если вспомнить, как относилась прежняя китаистика
к новому Китаю, и в частности к китайской революции 1911 г., то не¬
трудно видеть, что русские ученые старались его как бы не замечать:
им казалось, что в «чистый» китаизм, китаизм с трудом, но последо¬
вательно усваиваемый, врывается европейская пошлость, в каком-то
особо досадном убожестве; что она мешает усвоению китайской системы,
обезличивает ее, лишает Китай специфического к нему интереса, на¬
чисто разрушает добытые с таким трудом синологические взгляды
и теории.
В частности, китаец в пиджаке, говорящий на иностранных язы¬
ках, казался монстром, и говорить с китайцем не по-китайски считалось
неудобным, китайская же газета «мешала» сосредоточенному изучению
традиционного китаизма, отождествляемого с наукой, и даже канцеляр¬
ские китаисты, имевшие дело с сегодняшним днем, «отдыхали» за чем-
нибудь старомодно китайским и искали тем «для души»2*.
Темы для ученых диспутов и диссертаций брались из толщ кита¬
изма за несколько веков до нашей эры и из первого тысячелетия пашей
эры, и даже историк нового Китая ограничился XVII в. и маньчжур¬
скими документами первых русско-китайских столкновений1. Лингвист
составлял «мандаринскую» грамматику [678], повинуясь общеевропей¬
ской моде, историк культуры описывал свалочные мукденские арсеналы
[595; 596] и т. д. Таким образом, участвуя в общем хоре европейцев,
презиравших Китай за отсталость, китаисты сами от него отстали — и
как раз в тот самый момент, когда Китай уже пытался выходить из от¬
сталости.
С победой Октябрьской социалистической революции к обследова¬
нию Китая был решительно применен марксистский метод, появилась
новая тематика. Китаисты должны были выйти из своего захолустья,
перестроить себя из кабинетных единоличников в широких обществен¬
ников.
учреждений и лиц, иногда пе зафиксированные в печатной продукции. Тем не мепее
я старался давать формулы, пе отходя от библиографически точных, хотя и не
цитируя книгу во всей полноте. Вообще, статья имеет в виду главным образом
историю проблем и их решений, а потому в ней отсутствуют библиографические
подробности, а также и фамилии авторов. Таким образом, опа пе может претен¬
довать на исчерпывающую полноту, и все же участие в ее материалах коллектива
китаистов Института востоковедения Академии паук СССР дает мне основание
думать, что в общих чертах мне удалось добиться если и не полноты, то, во вся¬
ком случае, должного охвата и должных пропорций.
Печатается по корректуре 1947 г. (АВ ЛО ИВАН, р. 1, on. 1, № 192).
’* Здесь я не хочу повторяться и просто сошлюсь на свою статью «Эволюция
и революция китайского языка и китайской литературы, отраженные в революции
Октября» [73].
2* Один из пих ухитрился даже в своей книге о «современном Китае» (1910 г.)
па 9/ю говорить о Китае тысячелетием [634].
8*
115
II
НОВАЯ АУДИТОРИЯ, НОВЫЙ ЧИТАТЕЛЬ, НОВЫЕ КАДРЫ,
НОВЫЕ ПРОГРАММЫ И ЗАДАНИЯ
И прежде всего их аудитория стала иною. Сразу оказалось, что универ¬
ситетских стен недостаточно и что чтение одних лишь китайских тек¬
стов с переводом и примечаниями для общественного служения китаиста
еще не все. Ряд новых образовательных и исследовательских учрежде¬
ний, фабрики и заводы — все это потребовало от китаиста, чтобы он нес
свои знания в массы. Надо было теперь читать в толковом и доступном
стиле о культуре Китая, его языке, литературе, искусстве, истории, на¬
уке, театре, идеологиях и т. д. Мало того, разлившееся по всей стране
просвещение потребовало от китаиста его участия в просвещении масс.
Нужно было выезжать в так называемую провинцию, читать там лек¬
ции учителям истории, составлять специальные для них хрестоматии,
учебники и т. д. Создалась неслыханная и невиданная перспектива уча¬
стия китаиста (историка, культуроведа, лингвиста) в общеуниверситет¬
ской деятельности и выхода из насиженных мест в широкую жизнь,
привлекая массовый интерес к Китаю, а не отпугивая его причудами
«китайской грамоты», грамоты «за семью печатями».
Но аудитории случайного порядка далеко не отражают огромного
интереса всей советской общественности к Китаю, особенно по сравне¬
нию с аудиторией читающей, и можно смело утверждать, что за эти
30 лет Советской власти было написано о Китае (не считая переводов)
едва ли не больше, чем за 100 предыдущих лет, и что литература о Ки¬
тае на русском языке занимает одно из первых мест, особенно по ко¬
личеству изданного.
Ясно, что и кадры для этих больших общественных и научных за¬
дач понадобились совершенно иные, нежели те, что были до сих пор.
В самом деле, тем китаистам, которые до 1917 г. насчитывались лишь
единицами (вряд ли в общем итоге их число для всей страны доходило
до десятка), конечно, было бы невозможно справиться с нахлынувшими
на новое общество задачами, тем более что эти задачи па этот раз дол¬
жны были решаться нашими собственными усилиями, а не импортиро¬
ваться в готовом, хотя бы и в переводном виде из-за границы, как то
было раньше *, да и ревниво охранительное отношение к «штатам» ра¬
зом исчезло: стал человек для места, а пе место для человека, и общее
государственное строительство окончательно привлекло советскую сино¬
логию к самостоятельному творчеству. <.. .> Китаисты построились
в ряды по своим основным специальностям, и вместо двух-трех энци¬
клопедистов дореволюционного времени мы к началу Великой Отече¬
ственной войны располагали штатом, который в одном только Ленин¬
граде, центре китаистики, насчитывал пе менее 25 текстоспособных ки¬
таистов 2, считающих своими основными специальностями: древнюю ис¬
торию Китая и новую, историю китайских революций, историю китай¬
ской литературы, древней и новой, историю китайской философии, эко¬
номику, древнюю и новую, а равно историю китайских экономических
теорий, китайскую лингвистику с грамматикой китайского языка, ки-
* Акад. В. В. Бартольд печатно сообщает о своем разговоре с царским мини¬
стром, не понимавшим, зачем России нужны целые штаты востоковедов, когда
гораздо проще-де и дешевле можно любой нужный вопрос осветить при помощи
дешевой заграничной книги. Отсюда — наводнение русской литературы безграмот¬
ными переводами, с которыми ничего нельзя было делать, и ряд неудачных коман¬
дировок китаистов за границу, где они пе знали, что им делать и па кого ориен¬
тироваться.
116
тайскую диалектологию с метисацией диалектов и языков, археологию
Китая, географию, этнографию, библиографию, хронологию, историю ки¬
тайского искусства, историю народов, входивших в китайские зоны, с их
письменностями и т. д., включая сюда и расшифровку письменных до¬
кументов, основанных графически на китайской иероглифике (письмен¬
ности тангутская, киданьская, чжурчжэньская). Наконец, понадобилось
разработать более подробно научную организацию нашего научного труда
в виде, например, специальных курсов для студентов и (особо) для ас¬
пирантов.
III
НАУКА И ЖИЗНЬ НА НОВЫХ ЭТАПАХ.
НОВЫЕ КАДРЫ
Нужно сказать, что все указанные достижения в советский период со¬
существовали с целым рядом недомоганий и недостатков советской си¬
нологии, да и вообще летопись этих лет не есть летопись сплошных ус¬
пехов. Начать с того, что паше революционное общество получило в на¬
следие от старого режима какой-либо пяток более или менее филологи¬
чески настроенных энциклопедистов, демонстрирующих в том или ином
виде китайский текст тем, кто с ним не справляется. Кроме того, они
отставали от Европы в целом и от каждого из наиболее крупных восто¬
коведных коллективов в частности как по дате зарождения синологии,
так и по самой фактуре произведений, не всегда покоившихся на солидной
базе. Не удивительно, что наиболее текстоспособные из пас пе проявили
с самого начала революции достаточного интереса к современному Ки¬
таю: проблемы, выдвинутые в советский период революционным поряд¬
ком, были для наличных тогда китаистов слишком велики — они
не были поддержаны предыдущею их начитанностью и деятельностью
их кабинетов-лабораторий. Создалось тяжелое положение, при котором
жизнь требовала одного, а китаистские кадры предлагали совсем другое.
Потребовалось мгновенное переосмысление ценностей, дававшихся с та¬
ким трудом и десятками лет, в индивидуально-генетическом процессе,
определенном, но не эластичном; потребовалась и серьезная мобилизация
как раз тех знаний, которые если и накапливались, то несерьезно и как
бы походя. Вместе с тем быстро антиквировались те самые генетически
образовавшиеся накопления, которые предопределялись к дальнейшему
оформлению в статьи и книги. Кроме того, в оборот надо было брать
тексты, не позволявшие по самой своей природе над ними засижи¬
ваться *, и стали нужны, конечно, совершенно иные темпы. Зияющая
бездна между наукой и жизнью давала себя больно чувствовать.
У нас было в это время уже некоторое количество китаистов-прак¬
тиков, главным образом в Москве, в которой до революции синологиче¬
ские учебные заведения отсутствовали. Москва стала готовить китаистов
практического типа; Ленинград же, как сказано выше, продолжал да¬
вать кадры университетского типа с расчетом (далеко не всегда оправ¬
дывавшимся) на более солидную эрудицию, делая это слишком мед¬
ленно, в ущерб возросшей потребности, и в Ленинграде было по москов¬
скому образцу также основало специальное практическое востоковедное
учреждение, включавшее в себя и китаистику3.
* Один из нас побил в этом отношении рекорд, исследовав на тысяче (без
малого) страниц текст в 1200 иероглифов, т. е. умещающийся целиком на одной
странице, например, современного китайского журнала среднего формата [25].
117
IV
ЦЕНТР И ПЕРИФЕРИЯ
К этому надо добавить, что два других центра китаистики — Харбин и
Владивосток — были отрезаны от Москвы и Ленинграда, вели глухую
провинциальную жизнь, так и не выработавшуюся в какую-либо ощу¬
тительную деятельность1*. В частности, Харбин, имевший решительно
все данные к тому, чтобы бесперебойно быть в центре китайской и ев¬
ропейской науки, выпускал исключительно информационную продукцию
без системы, школы и теории. Кроме того, харбинские коллективы ки¬
таистов, находясь в постоянном брожении и не находя общего языка,
довольно поздно стали выделять советски настроенных писателей, ко¬
торые к тому же, как оторванные от базы, не могли справиться с ки¬
тайским материалом, столь обильно их окружавшим, и точно так же но
дали сколько-нибудь заметной на синологическом горизонте продукции.
Что касается Владивостока как центра, питавшего харбинские ка¬
дры, то ультрапрактицизм, старательно насаждавшийся в нем с самого
его основания в 1899 г. в виде Восточного института, оказался тем бо¬
лее бессильным, что этот синологический центр значительно отошел и от
наших и от китайских материалов, так что, за редкими исключениями,
его синологическая продукция не могла занимать ожидавшегося от нее
места в истории советской синологии.
Попытка насадить синологический центр в Иркутске не удалась4
вследствие случайности пребывания оказавшихся там китаистов и еще
раз (после Владивостока и Харбина) доказала ту простую истину, что
голые географически-территориальные выкладки, не подкрепляемые нуж¬
ными кадрами, при определении центров для культурных предприятий
не решают этого вопроса.
V
НЕРОВНОСТИ СИНОЛОГИИ В ПЕРВЫЕ ГОДЫ РЕВОЛЮЦИИ
Однако и в старом центре синологической жизни — в Петербурге-Ле-
нинграде, далеко отстоящем от Китая, — в первые годы революции си¬
нологическая жизнь пе могла считаться нормальною. Так, с 1917 по
1922 г. ни из Китая, ни из Европы почти никаких книг и информаций
но поступало, а с бурным поступлением синологической литературы
в 1922 г. и последующих была нарушена возможность нормального
охвата всей европейской и тем более китайской продукции, которая была
поистине огромна и требовала для должного внимания к ней и для ее
охвата слишком много времени (тем более что она с этих пор стала ре¬
гулярною, ежегодно пополняемою).
Недостатком в тогдашнем синологическом образовании было то, что
молодые китаисты мало направлялись для своего совершенствования на
Восток, а также в западноевропейские библиотеки. Тем не менее в ос¬
новном этот недостаток был изжит, и, не говоря уже о московских ка¬
драх, часто в большом количестве посылавшихся в Китай, были и среди
ленинградских китаистов лица, так или иначе непосредственно побывав¬
шие на местах2*. Ясно, конечно, что синолог, как и всякий другой уче¬
ный, и в частности как всякий ориенталист, не только имеет право на
пребывание на местах, но и обязуется к этому своею профессией.
1Ф Исключения, как и везде, здесь, к счастью, были, но крайне редкие и ана-
хронизированные.
2* В нашей профессорской среде есть китаисты с десятилетним стажем работы
в Китае и располагающие поэтому соответствующими знаниями и умениями.
118
VI
ПЕЧАТЬ И ИЗДАТЕЛЬСТВА
Однако едва ли не самым тяжелым недостатком нашей синологической
жизни за это время было положение с печатью. Конечно, при разрос¬
шейся синологической продукции нельзя было требовать, чтобы печата¬
лось решительно все, что появлялось в рукописи. Особенно в первые годы
революции, в условиях гражданской войны, печатать большие исследо¬
вания было крайне затруднительно. Вообще, появление книги (в осо¬
бенности большой) стало редкостью, и доминирует статья (как, впрочем,
и па Западе и на Востоке). Неудовлетворительная порой деятельность
наших издательств создавала неверное впечатление отсутствия спроса
на нашу продукцию !*, не говоря уже об анахронизме появления в печати
давней продукции и особенно о ее объеме, который ни в какой мере не
соответствовал рукописной наличности.
VII
ПЕРЕСМОТР ПОНЯТИЯ «СИНОЛОГИЯ», ЕЕ ПЛАТФОРМЫ
И УСТАНОВКИ
Все эти исключительные условия, столь неравно распределившие наши
достижения и наши недостатки, заставили всех пас в неоднократных
дискуссиях пересмотреть само понятие и определение синологии. С подъ¬
емом интереса и внимания к Китаю стало ясно, что приравнять синоло¬
гию к китаеведной филологии было бы несправедливым ограничением
пауки и что в этом отношении нам следует решительно отойти от науки
Запада и от старой синологии, которая расценивала всю нефилологиче¬
скую продукцию как вместе с тем и несинологическую. Идя далее в ре¬
волюционном анализе понятия, мы усомнились в научной рациональности
самого термина синологии. Выше уже были намечены основные пункты
наших сомнений, особенно в связи с сомнением в рациональности отгра¬
ничения самого востоковедения от западоведения. По-видимому, и сино¬
логию как востоковедную науку придется признать лишь временным тер¬
мином для обозначения целого комплекса наук, требующих для насущ¬
ной и научной исследовательской полноты введения в свои операции ки¬
тайского текста как объекта и как субъекта исследований. С этой точки
зрепия ясно, что две работы на одну и ту же тему могут быть неодина¬
ковы в их отношении к синологии, и, скажем, обычное исследование ки¬
тайской флоры будет по типу иным, чем то же исследование, продолжаю¬
щее или реформирующее китайскую науку ботаники, которая, особенно
за пределами простой информации, несомненно, потребует основательного
знакомства и с китайским текстом2*. Но на этом же первом попавшемся
примере видна вся условность термина «синология», ибо с развитием
переводной продукции число китайских текстов, требующих первой обра¬
ботки, будет все сокращаться, и в конце концов переводы и их производ¬
ные заместят науке китайский текст, так же как они заместили для мно¬
гих статей науки, например, средневековую латынь.
** Так, один большой том переводов китайских новелл, читаемых едва ли
не более всех других образцов китайской прозы, был подготовлен в 1919 г., но
выпущен в свет только в 1937 г. [92]. Издательство «Всемирная литература» вообще
оставило к 1925 г. без внимания 70—80% сданной ему нашей продукции.
2* Еще пример: можно написать историю Греции, зная греческий язык и не
зная его. При всех современных совершенствах нашего знания древней Греции
получатся два различных труда.
119
Таким образом, «синология» есть прежде всего термин временный.
Вместе с тем как для нас, так и для самих китайцев синология может и
должна быть термином, тяготеющим к некоторому постоянству, ибо, по¬
скольку китайский культурокомплекс во всех своих многообразных исто¬
рических и бытовых фазисах, отложившихся и запечатленных в самом
китайском языке, есть нечто столь специфичное, что даже для частичной
операции с ним необходимо предварительное и целостное овладение им,
а последнее совершается только научным путем (эмпиризм, в особенности
практический, ведет к дилетантству и убогому любительству), постольку
сама наука, его охватывающая, как субстрат-объект и как творящий
субъект должна предшествовать всяким, тем более частичным с ним опе¬
рациям, — а это и есть синология. Так, и в этом случае надо под синоло¬
гией временно разуметь научную теорию китайского культурокомплекса и
его выразителя — китайского языка, теорию, которая непременно соеди¬
нена с овладением этим последним на предмет свободного исследования
всех китайских источников и в полной независимости от переводов и дру¬
гих типов информации из вторых рук, но она не замкнута в самой себе,
а располагается по линиям мировой науки о природе и человеке. Только
таким образом ставимые и решаемые вопросы могут входить в синологи¬
ческую продукцию и считаться синологически грамотными.
VIII
СОМНЕНИЯ И ДИСКУССИИ.
ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ ТИПА КИТАИСТА
Между тем это определение синологической грамотности подвергалось и
подвергается большим сомнениям и нападкам со стороны авторов, не вла¬
деющих или недостаточно владеющих китайским текстом и указывающих
на узкую как бы конфессиональность китаистов, придерживающихся как
основного признака синологической работы знания китайского письмен¬
ного (а часто и разговорного) языка. Однако, не говоря уже о том, что
этот признак свойствен всякой гуманитарно-общественной науке и вряд
ли кто будет оспаривать ненадежность исследований в области русской
истории или литературы (и, далее, всей русской культуры), вне основа¬
тельного умения читать русский текст как данной эпохи, избранной для
исследования, так п всякий научный русский текст всех эпох, — не го¬
воря уже об этой очевидной истине, абсолютно аналогичной делу сино¬
логии, знание китайского языка помимо формальной грамотности создает
еще грамотность, так сказать, внутреннюю, выражающуюся в чувстве и
сознании пропорций при пользовании источниками и оценке их, в то
время как синологически безграмотному автору весьма свойственно фаль¬
шивое определение источника п вера в него вместо его критической
оценки. Точно так же ему свойственно верить иностранному свидетель¬
ству, переводу, исследованию без должного контроля, который должен
прежде всего исходить из оценки умения цитируемого автора пользо¬
ваться оригиналом, и т. д. Наконец, указывают па своеобразный симбиоз
двух авторов, из которых один — информатор-переводчик, а другой —
осмыслитель полученного, что является, по-видимому, одним из распро¬
страненных на Западе способов изготовления синологических статей. Од¬
нако даже в том случае, когда информатор и его осмыслитель говорят
на одном и том же языке (что вообще сомнительно), то все же такой
способ не отличается от веры в перевод и переводчика, веры, с наукой
совсем не связанной. К сожалению, это основное синологическое недора¬
зумение еще не изжито окончательно, что с наукой несовместимо.
120
В связи с этим образовались среди нас различные типы китаистов,
начиная с текстуалистов, признающих источником хорошо проверенный
и установленный китайский текст, подаваемый непременно в адекватных
переводах, которые могут служить дальнейшим исследователям в каче¬
стве документа, и кончая писателями о Китае, считающимися с китай¬
ским материалом в том его виде, в котором он подан на разных других
языках (далеко не всегда в полном их наборе) минус китайский язык,
и утверждающими, что критика и общая методология определяют все,
делая автора исследования независимым от китайского автора. Между
этими двумя группами стоят авторы, читающие китайские тексты в огра¬
ниченном их подборе (например, только одни разговорные, только совре¬
менные, только статистические, только газетные и т. д.) и по роду своей
деятельности имеющие возможность более или менее удовлетвориться
таким частичным умением читать текст.
IX
КИТАИСТ-БИЛИНГВ
Однако, как бы ни был суверенен китайский текст как источник, он для
китаиста-текстуалиста еще не все. Старая синология требовала от китаи¬
ста сначала знания языков монгольского и маньчжурского как языков
народов-победителей и конституентов китайской монархии. К этому поли¬
тическому императиву присоединялось еще довольно наивное убеждение
в том, что будто бы маньчжурские переводы китайского текста помогают
при чтении этого последнего1*. Однако позднее ввели в качестве «допол¬
нительного» языка еще японский. Теперь удалось внушить — если не всем,
то некоторым, наиболее активным из вновь появившихся китаистов — не¬
обходимость знания японского языка как, во-первых, языка, па котором
изложена старейшая и самая мощная из иностранных синологий, во-вто¬
рых, как языка, из которого современный китайский язык черпает много
своих неологизмов, и, в-третьих, как языка, на котором пишется и изда¬
ется весьма много существенных материалов по экономике Дальнего Вос¬
тока. До Октябрьской революции кадры не давали нам билингвов и из
каждого студента, изучавшего китайский и японский языки, получался
обычно или китаист, или японист, причем оба забывали свой «дополни¬
тельный» (при учебе) язык2*.
К сожалению, до сих пор наши китаисты редко пользуются знанием
китайского языка для решения проблем, связанных с исследованием со¬
седних стран, в частности Монголии и Средней Азии. По-прежнему трудно
подготовить билингва, и только за последнее время на нашем горизонте
появились давно желанные фигуры, на которых можно будет в этом
отношении рассчитывать 6.
Наивность этого убеждения явствует уже из одного того, что все темные
места китайского текста неизменно остаются точно такими же и в маньчжурском
переводе.
К сожалению, то же положение господствует и ныне. Но все же нельзя
не отметить подготовленное в свое время к печати обширное и глубокое исследо¬
вание о «Книге перемен» 5. в котором учтена вся история изучения в Японии этого
труднейшего из китайских архаических памятников, да и глосса к нему также
построена (хотя, конечно, частично) на одной из наиболее примечательных глосс
синолога-япон ца.
121
X
ПРОПАГАНДА НАУКИ И НАУЧНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
СИНОЛОГИЧЕСКОГО ТРУДА
Ясно, что столь важные и столь всех нас волнующие вопросы самого
существа синологического дела не могли не отразиться в наших докла¬
дах, статьях и университетских курсах, как общенаучного и вводного по¬
рядка (каковы, например, наука и фантазия; востоковедение как наука
и востоковед как тип ученого; о руководителе и организаторе востокове¬
дов; о старом и новом востоковедении и др.), так и специально синоло¬
гического, включавшего в себя основные курсы положений о европейской
и китайской синологии, о прогрессе и кризисе синологии, а также кри¬
тику задач и методов синологии, выдвигаемых одною из новых европей¬
ских школ. В этих докладах и вводных курсах1 отмечались события
крупного синологического значения (например, смерть крупнейших си¬
нологов XX в. — проф. Шаванна и Пеллио) и повороты китайской сино¬
логии от средневекового шовинизма к новой науке, которая улучшает
свои методы борьбы за понимание китайской культуры, говоря с нами
уже приблизительно одним научным языком 1#.
Не менее принципиальным было и наше отношение к самому суще¬
ству синологического процесса, к научной организации синологического
труда. Всегда идя под лозунгом освобождения от индивидуалистической
анархии и самотека по направлению к наилучшей расстановке и к наи¬
лучшему использованию наших сил, мы выдвигали прежде всего проекты
создания синологической лаборатории и за последние годы несколько про¬
двинулись в этом направлении, но всем нам ясно, что без решительного
поворота к лучшему мы работать не можем2*.
XI
ФИКСАЦИЯ II ИСПОЛЬЗОВАНИЕ НАУЧНОГО НАСЛЕДСТВА
Затем, согласно с общим лозунгом социалистической науки о планомер¬
ном использовании старого наследия, мы приняли ряд мер к вызволению
из архивов трудов первоклассного значения, таких, как, например, ко¬
лоссальный переводный труд Иакинфа Бичурина и буддологические ру¬
кописи акад. В. П. Васильева (о них будет речь ниже, в соответственных
разделах), и после долгой дискуссии подготовили их к печатанию. Таким
порядком то злостное и роковое недоразумение, которое заслонило от па¬
уки из-за косности и рутины старого востоковедения труды, имевшие
возможность дать ключ к поискам историков и буддологов, далеко выхо¬
дящих за кадры специалистов-китаистов, может и должно закончиться.
В частности, по поводу 100-летия со дня рождения акад. В. П. Ва¬
сильева (1918 г.) были впервые подвергнуты должному анализу все его
сложные труды, как исторические, так и буддологические и, наконец, об-
’♦ Это не освобождало нас, конечно, от пристального внимания к истории
китайской науки старого времени, без знания и понимания которой вообще ника¬
кое синологическое исследование предпринято быть не может. В частности, было
обращено внимание па начало и развитие общественного музейного дела в Китае
XIX в., особенно значительного среди поголовного в Китае музейного собствен¬
ничества.
2* Сложность этой лабораторной структуры значительно разгружается усилиями
великолепных китайских «бюро индексов»8 и других предприятий. Однако нашей
инициативе с ее выработанною уже программой должно быть предоставлено свое
собственное место.
122
щесинологические9. Был сделан ряд докладов, выясняющих сущность
русской синологии XIX в., стремившейся к оригинальности и глубине ис¬
следования, в обособлении от общеевропейского синологического хода ве¬
щей. В частности, подверглись оценке, особенно, например, в перспек¬
тиве современного положения дел с систематикой иероглифов, положения
очень сложного и острого, наиболее оригинальные памятники русской
мысли: словари В. П. Васильева [209] и Палладия Кафарова [536] как
страницы , из истории русской синологии, доселе по-настоящему не раз¬
вернутые 10. В этом же направлении по поводу столетнего юбилея б. Ази¬
атского музея Академии наук (1918) были также выяснены историче¬
ские основы этого крупного по своему былому значению учреждения,
легшего, как известно, всем своим массивом в библиотеку Института вос¬
токоведения и.
XII
БОРЬБА С ЭКЗОТИКОЙ
Создав таким образом ряд установок для синологической пауки, мы вся¬
чески боролись с тем основным злом писателей о Китае и по китайским
вопросам, которое мы суммарно именуем обывательским словом «экзо¬
тика». Нужно помнить, что дореволюционная информация о Китае, рас¬
сеянная в большом количестве книг и статей (за исключением, конечно,
книг и статей китаистов-текстуалистов), шла под флагом откровенной
или наивно прикрытой экзотики. Но то, что имело место под видом раз¬
влекательного чтения в дореволюционном русском обществе, совершенно
недопустимо в советской печати, которая вопросами чужих культур не
забавляется, а интересуется и для этого требует от авторов, чтобы доверие
к ним читателя не было нарушено. Мы давали решительный отпор ми-
стикам-иероглифоманам, стремившимся доказать какое-то особое предна¬
значение китайской иероглифической письменности, и даже ученым из
наших же рядов, увлекающимся в аналогичном направлении, а главное,
тем писателям, которые считали и считают возможным подавать читателю
свой вымысел на китайские темы в виде невероятной и безграмотной эк¬
зотики. По мы, конечно, не ограничивались в этом отношении случаями
из пашей собственной деятельности, а сосредоточивали свою критику па
всяком произведении такого рода, уходящем от синологической грамот¬
ности слишком далеко. Мы не ограничивались также и эпизодическими
реакциями вроде указанных, а вводили борьбу с экзотикой на профилак¬
тических началах прямо в своп курсы. Так, когда была после Октябрь¬
ской революции впервые создана возможность вести планомерный курс
истории китайской культуры, то наш профессор счел нужным предпослать
ему особое введение об оригинальном явлении и научном наблюдении,
в котором старался предварительно разбить толщу обывательского эго¬
центризма и шовинизма, чтобы расчистить себе путь к спокойному и бес¬
перебойному изложению чужой системы идей и институтов в должных
пропорциях, чуждых сравнений и квалификаций.
Далее, для более квалифицированной аудитории филологов мы высту¬
пали с докладами о роли экзотики в филологической науке вообще и в на¬
шей синологической в частности, а равно и об экзотике в искусстве,
борьба с которою особенно трудна и если возможна, то только в свете
наших знаний и при нашем энергичном вмешательстве. Мы верим, что
нашей пауке в одном из ее предназначений полагается разрушить в об¬
ласти культуры те же самые неравноправные договоры с восточными со¬
123
седями по земному шару, которые в политике были так ясно поняты на¬
шим революционным сознанием и уничтожены нашею революционною
действительностью.
XIII
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И ИНФОРМАЦИЯ
Следующим процессом обогащения нашей науки на обновленных и вме¬
сте с тем отнюдь не на упрощенных линиях были библиографические
исследования и информации. Излагая этот процесс более в систематиче¬
ском, чем в хронологическом, порядке **, надо начать с ряда новых кур¬
сов о китайской книге, впервые вводивших аудиторию, доселе воспиты¬
вавшуюся на кустарных хрестоматиях, которые извращают обычно идею
китайской книги до неузнаваемости, в эти основные понятия. Эти курсы
были поддержаны исследованием проблемы начала китайского книгопе¬
чатания по данным Азиатского музея (кайчэнские стелы IX в.12) и, да¬
лее, по современным данным китайской и европейской специальной ли¬
тературы. Наши совместные усилия приблизили эту важную проблему
к тому или иному ее решению и ждут оформления в большую книгу,
в которой, между прочим, займет свое место и поэзия китайской книги,
столь богато представленная в китайской литературе.
Далее, мы старались упорядочить наши знания о наших же книж¬
ных фондах, собранных в свое время, и особенно тех, что были распре¬
делены анархически. Так, после общего исторического очерка фондов
Азиатского музея и письменно изложенного проекта об изменении по¬
рядка формирования синологических фондов (частью реализованных),
а также после доклада о месте восточной книги в фундаментальных биб¬
лиотеках СССР, ждущего своей реализации, надо отметить ряд библио¬
графических статей, впервые на русском языке дающих должное науч¬
ное описание и исследование отдельных частей и экземпляров этих фон¬
дов. Так, подверглись описанию и исследованию редкие рукописные
остатки знаменитой, бесславно погибшей китайской «энциклопедии»2*
«Юн-лэ да дянь», редкая дворцовая рукопись новелл Ляо Чжая [652],
китайские тексты, изданные в Си Ся — тангутском государстве [661],
современные китайские фотокопированные перепечатки древних рукопи¬
сей и ксилографов [662], древние буддийские (равно и небуддийские) ру¬
кописи наших собраний, доселе никому пе известные [655; 656], эстам-
пажи китайских стел и др. Постоянная работа над нашими каталогами
подготовляет решение проблемы сводного каталога, недостаток которого
все время дает себя чувствовать. Библиографические каталоги по Китаю
на русском и иностранных языках сильно облегчали нашу работу за
последнее время. Отдельные к ним этюды собственно библиографиче¬
ского характера, но касающиеся лишь отдельных частей (например, по
дунганам [299]), должным образом поддерживают и списочные ката¬
логи. К ним надо присоединить также ряд полезных библиографий, по¬
стоянно встречающихся в наших исследованиях и ждущих общей систе¬
матизации.
Мы позаботились также и о том, чтобы библиографическое оборудо¬
вание нашей пауки не было эмпирическим, по чтобы оно создавалось
’♦ Этот порядок будет принят и в дальнейшем изложении, ибо. как я уже
говорил, печатное оформление пашей продукции пе стоит в логической с пей
связи.
2* Собственно, собрание оригинальных текстов, расположенных в порядке, на¬
поминающем паши энциклопедии.
124
школой, и провели ряд высших библиографических курсов, оперирующих
на китайском материале, и можно считать, что у нас уже появились на¬
дежные библиографические кадры синологов (часть их погибла на науч¬
ном посту во время блокады и на фронте при защите Ленинграда) 13.
Наконец, мы позаботились также и о том, чтобы спорадические
библиографические описания перешли в систематические, рассчитанные
на стройное оформление синологической эрудиции, и большой труд
о рабочей библиографии китаиста, дающей как бы научное руководство
синологу-эрудиту, готов к печати14.
XIV
СЛОВАРНОЕ ДЕЛО И СЛОВАРНЫЕ ТЕОРИИ
Вслед за библиографическим оснащением пашей науки мы продолжали
не менее важное дело оборудования информационно-справочного, и, та¬
ким образом, проблема синологической лаборатории, о которой была речь
выше, на этом участке разрешается. Теоретическое обоснование этого со¬
ставляет одну из самых существенных частей уже упомянутой выше
«Рабочей библиографии китаиста», но, конечно, в центре всего стоял
важный для нас вопрос о большом китайско-русском словаре. Словарь
этот был после долгих дискуссий и работ составлен, и, по нашему мне¬
нию, он отражает и историю Китая, и современность. Однако даже та¬
кой словарь, составленный нашим текстоспособным коллективом и удов¬
летворяющий первой надобности учащихся, не решает вопроса о настоя¬
щем синологическом словаре, отражающем современность научную, по
мы приняли все меры к этому. Теоретические основы этого дела нахо¬
дят себе отражение все в той же рабочей библиографии китаиста, при¬
том как в целом, так и в деталях, каковыми можно считать такие, па-
пример, отделы *, как взаимоотношения одноязычного и двуязычного си¬
нологических словарей, эрудиция китаиста и синологический словарь, но¬
вейшие достижения китайской лексикографии, научное использование
рифмолога-конкорданса «Пэйвэнь» 15, принципы научной организации
труда в приложении к обработке новых китайских синологических слова¬
рей и к их преподаванию, новые опыты китайских грамматических, гра¬
фических, синологических и т. д. словарей и их европейские имитации
и т. д. Мы выступали также с критикою появившихся малых, элементар¬
ных китайско-русских словарей, особенно с педагогической точки зрения,
а равно делали исторические экскурсы в области старых словарей, как
русских, так и иностранных, с целью выяснить кардинальный вопрос
о научности двуязычного словаря вообще и того его вида, который он
принял в наше время 16.
Русско-китайских словарей появилось несколько, но для советского
учащегося они недостаточны во всех отношениях, не исключая и основ¬
ного — их общей неполноты и неполноценности. Впрочем, для синологи¬
ческой задачи словари этого рода вообще не играют той роли, которую
они играют для китаиста профессионала и практиканта.
Что до общих справочников по Китаю, тем более деталированных
по специальностям (биографический, географический, библиографиче¬
ский и т. д.), то здесь мы, несомненно, сильно отстаем от Китая. Поло¬
жение стало критическим, поскольку, с одной стороны, наличность спра¬
вочников и количественно и качественно определяет успех формирования
наших кадров, а с другой — весь полный комплекс надлежаще оборудо¬
Они служили предметами наших докладов и дискуссий.
125
ванных справочников становится доступным учащемуся уже после окон¬
чания им высшего учебного заведения, ибо даже для того, чтобы навести
такую элементарную справку, как краткая биография какого-нибудь ис¬
торического лица, нужно уметь читать любой китайский исторический
текст, тем паче в сокращенном и очень часто в причудливо афористиче¬
ском виде. Нам совершенно немыслимо поднять перевод с китайского
даже основных типов китайского справочника — биографического, гео¬
графического, библиографического, общеэнциклопедического, — тем более
всех прочих: так много их. Но и оставить дело в этом положении тоже
нельзя. Положение остается па сегодня не разрешенным, так как даже
сам подбор китайских справочников-оригиналов при темпах их совре¬
менной китайской продукции нигде и ни у кого из нас не может быть
сейчас в полной наличности.
Что до тех редких справочников, которые у нас появлялись, то они,
как временная продукция, быстро устаревали. Остальные лишь предпо¬
ложены к печати, и выход их в свет должен очень облегчить наше по¬
ложение, особенно тех из нас, кто преподает в вузах.
Наконец, мы принимали участие в формировании касающихся нас
отделов в советских энциклопедиях17, что было делом немаловажным,
учитывая и ситуацию, которую я только что обрисовал, и значение со¬
ветской энциклопедии в деле массового просвещения; оно было также
делом пе из легких, принимая во внимание, что простое «пользование»
европейскою и китайскою энциклопедиями для данных изданий делу не
помогает.
Однако у нас имеется ждущее лишь оформления предприятие этого
рода, которое явится, вероятно, наилучшим па долгие времена и будет
тем более ценным для нас и всех синологов мира, что в основе его лежит
необыкновенно остроумно продуманная таблица, позволяющая перево¬
дить китайские циклические даты на европейские гораздо быстрее, чем
все доселе известные таблицы (Майерса [933], Хуана [889] и др.).
Этот хронологический справочник, пе списанный с других, а самостоя¬
тельно разработанный одним из лучших молодых историков (ныне по¬
койным), будет одним из очень редких, имеющих научное значение18.
Выдвигая, таким образом, достойную продукцию, мы выступали
с подробною критикой справочников по хронологии Китая, принадлежав¬
ших былым харбинским «деятелям», которые, появившись, к сожалению,
в печатном виде, представляют пример позорной безграмотности, но по¬
данной с такой самоуверенностью, что пользующиеся справочником мо¬
гут быть введены в глубокое заблуждение, из которого два-три слова
огульного осуждения вряд ли смогли бы их вызволить (см. [ИЗ]). При¬
ветствуя вместе с тем и продукцию китайских синологов в этой области,
мы указывали па их недостаточные сведения в европейской пауке, что
является в синологии вообще дефектом (см. [15; 111]).
Мы выступали также и против иностранного справочника, именую¬
щего себя «Китайской энциклопедией» [112; 118], но абсолютно недоста¬
точного для подобного наименования, а равно и против китайского био¬
графического словаря, удобного, однако научно несостоятельного [116].
Таким образом, в этом отделе нашей деятельности мы сильно от¬
стаем, но можем и надеемся быстро двинуться вперед. Здесь мы заяв¬
ляли свое право на ценное и нужное научное оборудование, которое
представляется нам не менее обоснованным, чем в физических и техни¬
ческих пауках, где это право понимается и утверждается при помощи
традиции, которая ведь тоже когда-либо получила свое начало!
126
XV
НОВЫЕ ИНСТИТУТЫ И АССОЦИАЦИИ В ЛЕНИНГРАДЕ
Но все эти научные приспособления были бы лишь очередным процессом,
если бы революционный порядок вещей пе перестроил, а главное,
если бы не надстроил над ними ряда новых научных зданий в виде
совершенно новых и доселе немыслимых институтов и ассоциаций.
Основная цитадель синологии — факультет восточных языков С.-Пе¬
тербургского университета в самом начале революции рукою своего де¬
кана, революционера в пауке, акад. Н. Я. Марра был извлечен из своего
полусонного существования (между еле грамотным обучающим языку
туземцем, чиновничьей перепиской на восточных языках и религиозными
трафаретами) и водворен в определенно научную филологическую и об¬
ществоведческую высшую школу. После многих перипетий и всяческих
перетасовок синология долгое время оставалась научно представленною
только в одном из циклов филологического факультета, пе отгораживаясь
в то же время «китайскою стеной» от филологов, лингвистов, философов,
общественников. Однако этот опыт в течение 25 лет не оправдал себя и
своих принципов, тем более своей практики, поскольку слишком идеали¬
зированный симбиоз Востока с Западом ограничился только одним для
обоих помещением, и с 1944 г. восточный факультет ЛГУ восстанавлива¬
ется, по уже на новых началах. Теперь вслед за реформой 1919 г. после¬
довала реформа академического исследовательского аппарата, который из
индивидуально-кабинетного был перестроен в коллектив, в коем с тех пор
сосредоточена вся основная синологическая мысль.
Между этими двумя основными реформами было немало промежу¬
точных в виде создания новых институтов, в которых наша мысль и
наша деятельность участвовали весьма заметным образом. Так, мы при¬
няли активное участие в деятельности Географического института, где
нам впервые удалось сделать одну из синологических дисциплин (исто¬
рию китайской культуры) составною частью общей программы студен¬
тов-этнографов и где удалось также вывести преподавание западных язы¬
ков из детского состояния в серьезный предмет, связанный с культурой
данной страны, а равно и нашей, что было сознательно скалькировано
с типа нашего преподавания китайского языка, установки которого ока¬
зались более выработанными, чем трафаретная тренировка учащихся
в различных языках Европы 19.
В реформе б. Археологической комиссии и в преобразовании ее ру¬
кою все того же борца за широкую науку, акад. Н. Я. Марра, в Государ¬
ственную Академию истории материальной культуры мы точно так же
выступили как деятельные ее работники, и китайская археология была
там нами представлена советской науке впервые20. В Институте истории
искусств нам также удалось поставить, хотя лишь в виде эпизодиче¬
ского, целый курс китайского народного искусства, который точно так же
был новостью, не находившей себе до революции места вследствие общей
застойности и заскорузлости21. Из слушателей этого курса вышли му¬
зейные и университетские деятели-китаисты.
Но из всех этих учреждений Ленинграда едва ли не самым замет¬
ным по нашей деятельности было издательство «Всемирная литература»,
где нам впервые удалось наладить дело продвижения шедевров китай¬
ской литературы через высококвалифицированный коллектив экспертов
(во главе с А. М. Горьким) в русские читательские массы22. Это было
образцовое культурное издательство, и в нем никогда не бывало таких
недоразумений, как, скажем, в издательстве «Academia», которое при ил¬
люстрации восточного сборника по безграмотности редактора иллюстри-
127
ровало китайский классический текст банальными японскими граффити,
не говоря уже о порче чужого перевода безграмотными местными арбит¬
рами. Во всяком случае, с точки зрения наших советских синологов,
только тот порядок, что был заведен во «Всемирной литературе», осно¬
ванной и устроенной, как известно, А. М. Горьким, обеспечивал и нам,
и нашим товарищам грамотное ведение дела без всяких экзотических
экзальтаций и сусальных нелепостей.
В мощное строительство восточных отделов Государственного Эрми¬
тажа мы также внесли свою лепту и, во всяком случае, помогли опытным
его строителям в расшифровке старых фондов на язык современной си¬
нологии и в оборудовании основных исторических экспозиций23.
XVI
МОСКОВСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ
Но все эти ленинградские предприятия были лишь частью, и притом
небольшою, общего синологического строительства, предпринятого и осу¬
ществленного с первых же лет революции в Москве, где наряду с му¬
зеями восточных культур общего типа (в которых мы, конечно, приняли
участие) 24 были созданы такие организации, как Московский институт
востоковедения25, Научная ассоциация востоковедения26, Научно-иссле¬
довательский институт по Китаю27, Коммунистический университет тру¬
дящихся Востока28, Университет трудящихся Китая им. Сунь Ят-сена29,
Научно-исследовательский институт по изучению колониальных проб¬
лем30, Колониальный сектор Института мирового хозяйства31 и т. д., ко¬
торые в своих недрах и через свои органы («Новый Восток»32, «Револю¬
ционный Восток»33, «Проблемы Китая» 34 и т. д.) воспитали ряд кадров,
в том числе и читательских, которым, конечно, в дореволюционных ин¬
ститутах было бы тесно и даже вовсе бы места не нашлось. Пришли со¬
вершенно новые люди, с совершенно новыми интересами, вооруженные
новою методологией и создавшие огромную новую литературу по Китаю,
в старой России невиданную.
XVII
НОВЫЕ ПРОГРАММЫ, НОВЫЕ ВВЕДЕНИЯ В НАУКУ,
НОВЫЕ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ
В соответствии с этими новыми течениями в наших новых аудиториях
с новыми людьми стал устанавливаться некий новый общий язык. Если
прежде, в дореволюционной аудитории, господствовало снисходительное
к учебе отношение, вызывавшееся давним, ошибочно укоренившимся
убеждением, во-первых, в невозможности, а во-вторых, в архаичной не¬
нужности всего того, что преподносится в аудиториях, особенно перед
будущим отъездом в Китай, где все равно-де придется переучиваться, —
в наших аудиториях этих заблуждений не замечалось. Люди приходили
для того, чтобы закончить учебу с подлинным успехом, а не с приблизи¬
тельным его показателем. Точно так же и практическое преподавание
становилось теперь на строго деловую ногу, и кроме Ленинграда (где
оно сохранялось по традиции) было насаждено и в Москве. Но те¬
перь мы уже не пошли по пути старого компромисса, при котором ки¬
таист в своей учебе колебался между официальными бумагами и конфу¬
цианской догмой, а встали на точку зрения научного пополнения гумани-
128
тарных программ и строго делового отношения к программам практиче¬
ским, понимая под практическим изучением китайского языка отнюдь
не упрощенно-коммивояжерское умение «говорить», но серьезно-деловое
знание в помощь нашему посольству в Китае. Впервые (и у нас и за гра¬
ницей) была дана одним из нас весьма серьезная научная книга, изла¬
гающая особое «Введение в языкознание для востоковедных вузов» [560].
С этим научным напутствием в руках учащийся приступал к своему
учебному делу совсем не так, как мы, старые, в свое время (конец
XIX в.), и в этом был большой прогресс.
Далее, вместо преподавания по столетним стереотипным програм¬
мам мы ввели в преподавание новые предметы, строя его, таким образом,
не на диффузном, общем понятии «языка», а на предметной системе, на¬
учной и эластичной. Мы начинали теперь с введения в нашу науку, да¬
тируя ее последними достижениями и показывая, что она лежит в основе
и общественно-гуманитарного и практически делового преподавания. Во¬
обще, в основу вместо прежнего самотека была положена научная орга¬
низация труда, начинающая свою деятельность с разъяснения самых
злостных туманностей, клубящихся на нашем горизонте, хотя бы в виде
необходимости знания китайского языка для китаиста — истины, упорно
оспариваемой столь многими, рекомендовавшими китаистам ограни¬
читься знанием одного английского языка как языка доминирующей
в Китае прессы и политики западных держав. Выше уже указывалось,
что мы пришли в конце концов к созданию особого руководства по науч¬
ной организации труда для китаиста, выходящего из аудитории в науку
и повседневную практическую деятельность. Сюда включались и про¬
граммы для аспирантов, и руководства для диссертантов. Таким обра¬
зом, достаточно сравнить программы дореволюционного типа с теми, ко¬
торые были выработаны нами за советский период, чтобы видеть, как
мы свернули с традиционно-трафаретного пути самотека и перешли к ор¬
ганизационной деятельности.
XVIII
ЭКОНОМИКА НОВОГО КИТАЯ. НОВЫЕ ЗАДАЧИ И КАДРЫ.
ПРОБЛЕМА СИНОЛОГИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ
И ПОДСТУПЫ К ЕЕ РЕШЕНИЮ
Закончив, таким образом, первую часть обзора, который, как видно, из¬
ложен лишь схематично, я обращаюсь теперь к перечню наших проблем
и их решений, но здесь, естественно, я буду еще более краток, чтобы
не превращать небольшую книгу в многотомную.
Итак, я показал, как наше общее революционное сознание изменило
весь облик старой науки и все ее проявления. Ясно, что в перечне на¬
ших проблем за советский период должна стоять на первом месте не та,
которая, естественно, лежит в основе всех наших стремлений к научному
усовершенствованию, субъективно и объективно, а именно китайский
язык, но скорее всего та, которая привлекла к себе наибольшее внима¬
ние новых кадров. Эти новые кадры новых людей всецело устремились,
как я уже говорил, к изучению нового Китая вообще и современного нам
в частности. Надо, хоть и очень кратко, охарактеризовать их синологи¬
ческие качества.
Начать с того, что почти все они путем подготовки и вне Китая, и
в самом Китае хорошо овладели основным инструментом своих опера¬
ций, т. е. китайским современным разговорным и литературным языком,
притом в темпах, ранее не встречавшихся, и могли читать, например,
китайскую газету с весьма примечательной быстротой и толковостью.
9 Заказ М 836
129
Поэтому им был доступен материал в очень больших количествах, что,
естественно, вызывало к их работам особый интерес и придавало им зна¬
чительность.
Естественно также, что большинство из них интересовались в новом
Китае экономикой и революционным движением. Что касается эконо¬
мики, то эта дисциплина, к сожалению, старыми китаистами, которые
были главным образом филологами, вообще пренебрегалась как якобы
посторонняя китайскому классическому массиву, и, таким образом, но¬
вые советские синологические кадры заняли абсолютно пустовавшее до
них место. На первое место они, конечно, поставили китайский аграрный
вопрос, как наиболее тесно связанный с революционным движением и
вообще лежащий в основе всех китайских экономических проблем. Эта
группа китаистов опиралась в своих исследованиях на вполне надежный
штат людей, с помощью которых анкетным порядком непосредственно
у крестьян собирались необходимые сведения, характеризующие состоя¬
ние их хозяйств. Можно считать, что авторам исследований этого типа
удалось дать яркий анализ отношений землевладения и землепользова¬
ния в исследованных ими местностях и всего того, что с этим связано
[358; 422; 606] 35.
Кроме того, ими были разработаны и финансовые и политические
проблемы современного Китая (см., например, серии «Материалы по ки¬
тайскому вопросу»36, «Проблемы Китая» и т. д.), особенно советского,
и вообще можно утверждать, что в этом отношении советская синоло¬
гия, конечно, вышла на очень видное место, так что ни один историк Ки¬
тая наших дней без этой литературы обойтись уже не может, тем более
что к подбору статей присоединяются уже и систематические своды ма¬
териала, и даже учебники (например, по экономической географии Ки¬
тая), роль которых нетрудно оценить, особенно принимая во внимание
высокую квалификацию некоторых авторов [339; 543; 592; 666].
За последнее время к кадрам молодых советских китаистов присо¬
единился известный профессор-экономист, давший ряд работ по финансо¬
вым вопросам Китая и только что закончивший капитальное исследова¬
ние об этапах колониального закабаления Китая (1644—1839), которое
не пройдет незамеченным37. Автор этих работ пришел к убеждению в не¬
обходимости знания китайского языка современности для учета китай¬
ских данных и китайской специальной литературы и даже, более того,
к убеждению в необходимости знать и китайский старый язык для изу¬
чения эволюции китайской экономической мысли. В связи с этим здесь
уместно будет упомянуть о большой и серьезной работе этого же автора
над текстом и идеологией знаменитого основоположника китайской эко¬
номической мысли философа Гуань-цзы38, доселе недоступного синоло¬
гическому интересу как в Европе, так и в самом Китае. Настоящий эко¬
номист-синолог подошел к этой вековой, тысячелетней синологической
проблеме, вооружившись наконец всеми данными прогрессивной науки
экономики, которая создает ему понимание загадочного текста, впервые
отличное от китайского профессионально-трафаретного комментаторства.
Таким образом, мы на этом примере подходим к проблеме синологиче¬
ской экономики, которая, кажется, существует пока только как проблема
и может быть формулирована в виде ряда вопросов следующим образом:
1) Можно ли вообще с пользой для науки и без дальнейших переделок
и пересмотров ставить и решать проблемы экономики Китая, игнорируя
китайские материалы и китайскую литературу? 2) Можно ли при ны¬
нешних условиях игнорировать японскую специальную по этому пред¬
мету литературу? 3) Можно ли считать научно-популярным исследова¬
ние, базирующееся только на современном материале, без экскурсов
в китайскую историю, экскурсов, требующих несколько более широкого
130
типа знаний, чем те, которыми располагают большинство товарищей, бе¬
рущихся за экономические проблемы современности? И т. д. По-види-
мому, приходится считать синологической экономикой науку главным
образом о китайской экономической мысли, а не отчетную, деловую и
всякую иную информацию о тех или иных вопросах, возникающих в об¬
ласти экономики Китая и требующих вообще зрелого экономиста, но
который будет оперировать только данными на европейских языках, не
сосредоточиваясь исключительно на Китае.
В этом случае, как и вообще, слово «синологический» не есть квали¬
фикационный показатель, и плохая синологическая работа, к сожалению,
не редкость, в то время как блестящие несинологические экономические
исследования Китая всегда предваряли сносные синологические. Таким
образом, хотелось бы внести в понятие синологической экономики глав¬
ным образом историзм. Выражаясь вполне конкретно, хотелось бы счи¬
тать, что синолог-экономист может по данному интересующему его во¬
просу сделать справку по китайской истории и истории философии, ко¬
торые, как известно, на всем протяжении своих колоссальных литератур
экономикой занимались непрерывно и разнообразно.
Очевидно, время для таких работ уже наступило, и мы помимо ука¬
занного новаторства недавно еще выделили из своей среды автора очень
удачной диссертации, который подверг анализу весьма важный вопрос
о китайской военной колонизации XVIII в. на общеэкономической и си¬
нологической линиях39, которые, сомкнувшись, таким образом, дают на¬
глядный урок последующим исследователям. В этой работе китайский
текст использован и как субъект информации, и как объект-материал.
Мы имеем, значит, право надеяться на изжитие исследований односто¬
ронних, любительских, некомпетентных.
XIX
ИСТОРИЯ КИТАЙСКИХ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ДВИЖЕНИЙ
В области же революционных движений в Китае мы уже определенно
выходили в исторические зоны, и ряд наших работ (к сожалению, не
всегда удачных) был посвящен вопросам былых китайских революций
(«Краснобровые» [260], «Ли Цзы-чэн» [611], «Тайпины» [349; 626, 701],
«Боксеры» [166; 263], «Суньятсенизм» [139; 240; 302—304; 344] и т. д.).
Опасность, которая на этом пути грозит неопытному исследователю, за¬
ключается главным образом в излишнем районировании своих знаний,
ибо история какой-либо одной китайской революции должна быть иссле¬
дована на фоне общей их истории, иначе старые фазы могут быть соч¬
тены за новые и так называемая периодизация китайской истории может
быть или форсирована, или вовсе просмотрена.
Но, конечно, революционный Китай современности интересовал на¬
ших молодых товарищей больше всего, ибо проблемы современной рево¬
люции гораздо шире и сложнее всех дотоле бывших, да и материал зна¬
чительно более удобен для обозрения и пользования. Доминировали, есте¬
ственно, интересы к крестьянскому и рабочему движению Китая, но осо¬
бенно к советскому. Литература, созданная этими интересами, является
весьма примечательной и, в сущности, едва ли не самой компетентной
из всех.
Отзвуки Октябрьской революции в Китае были также предметом
многих статей, в которых сопоставлялась, между прочим, китайская рево¬
люция 1911 г. с общею китайской эволюцией, на фоне которой особенно
интересно рассмотреть революционные сдвиги (см. [274; 326; 327; 402;
9*
131
450]). В частности, были подвергнуты анализу переводы сочинений
В. И. Ленина на китайский язык. Анализ показал всю трудность этой
работы, которая, оставаясь в общем успешной, в своих достижениях не
очень самостоятельна (см. [5; 53]).
Таким образом, в этой области мы достаточно поработали за эти
годы, чтобы охватить уже полностью историю китайских революций по
документам и свидетельствам историков, умело анализированным.
XX
НОВЫЙ, ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННЫЙ КИТАЙ КАК ПРЕДМЕТ ИЗУЧЕНИЯ.
ХАРАКТЕР ЭТОЙ ПРОБЛЕМЫ И ПУТИ К ЕЕ РЕШЕНИЮ
В тесной связи с этими двумя крупнейшими областями наших интересов
к Китаю, изложенных в двух предыдущих главах, стоит наш общий,
вызванный революционными установками науки интерес к новому Китаю
(Синь Чжунго). В данном случае наш интерес часто превышал возмож¬
ность насытить его надлежащею и современною информацией. Так, на¬
пример, первый большой доклад о новом Китае в историко-этнографиче¬
ской характеристике, основанный на лично собранных сведениях и впе¬
чатлениях, мог быть поставлен в Государственном географическом обще¬
стве (Ленинград) лишь в 1927 г.40, хотя, конечно, и до него мы делали
доклады и писали о Сунь Ят-сене и его учении, о Ху Ши и его роли
в создании новой китайской интеллигенции, о всех других китайских
лидерах (Сюй Ши-чан, Цай Юань-пэй и др.), старавшихся осмыслить
па свой лад «китайское возрождение», а главное, о так называемой «ки¬
тайской литературной революции», о ее лидерах и их эволюциях, уста¬
новках, результатах их деятельности, об алфавите и «национальном
языке» и о всех прочих больших проблемах нового Китая [48; 70; 80;
127; 129], в процессе выяснения которых нами было установлено, что
новый Китай по меньшей мере не проще старого и что по-настоящему
понять его можно, лишь вооружившись полным пониманием истории
китайской культуры, к изучению которой должна быть применена марк¬
систская методология. А поскольку новый Китай ведет сейчас свое куль¬
турное строительство главным образом под флагом и девизом культуры
европейской, то современному исследователю нового Китая приходится
быть в первую очередь особо хорошо подготовленным именно в этой
области. Надо заметить, что до сих пор, как правило, к изучению Китая
мы приступали, вооруженные всего только элементами обычного школь¬
ного знания, и можно утверждать, что большое количество неудачных
работ в этой области (как и вообще в синологии) объясняется именно
этим дефектом: учащийся не находит в сложившихся у него представле¬
ниях ни материалов, ни тонов, нужных для наблюдения чуждой ему
сложной человеческой культуры. Можно было бы надеяться, что, напри¬
мер, система подбора слушателей наших дисциплин из числа уже имею¬
щих высшее образование этот дефект в значительной степени могла бы
упразднить.
XXI
ЛАТИНИЗАЦИЯ КИТАЙСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ
Завершающим этапом — и одним из самых крупных — нашего интереса
к новому Китаю явилось наше коллективное участие в строительстве
латинизации китайской письменности41. В ряде книг и статей мы стара¬
132
лись привлечь общественное внимание к этому грандиозному делу (см.
[19; 51; 288; 684], дающему массам возможность заместить громоздкую
иероглифическую письменность наиболее элементарною латиницей с наи¬
более элементарной же, не отягощенной традицией (за неимением оной)
орфографией. На Дальнем Востоке наши работники сумели претворить
в жизнь выработанные нами в Ленинграде и Москве предпосылки42, и
уже через пять-шесть лет после начала дела мы видели из манифеста
президента Китайской Академии наук (Academia Sinica) проф. Цай
Юань-пэя43, что в результате ожесточенной борьбы между разными си¬
стемами латинизации в самом Китае, в частности и с нашею системой,
только наша система признавалась в Китае оправдавшею все надежды,
и, таким образом, начатое нами в 30-х годах дело просвещения совет¬
ских китайцев успешно распространяется в самом Китае, где оно при¬
мет, конечно, иные размеры и будет в судьбах китайской культуры
играть исключительную роль.
XXII
ИСТОРИЯ КИТАЯ и ЕЕ ПРОБЛЕМЫ В ИССЛЕДОВАНИИ И ПРЕПОДАВАНИИ.
КИТАЙСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И КИТАЙСКИЕ ТЕОРИИ
Таким образом, первый революционный этап наших занятий Китаем шел
под лозунгом внимания к новому Китаю, к его революционным движе¬
ниям и к экономической их базе. Ясно, что вне исторической справки
и исторического исследования этот вопрос мог оказаться висящим в воз¬
духе. И действительно, исторический экскурс в той или иной мере всегда
сопровождал наиболее солидные из наших работ, и не удивительно, что,
чем дальше, тем больше углубляется этот экскурс, и теперь мы можем
говорить уже об интересе к истории.
Как и следовало ожидать, наши экономисты и все те, кто изучал
новый Китай на вышеуказанных линиях, не могли не обратить внимание
(как я уже указывал) на историческую подпочву наиболее интересных
для них явлений. Не удивительно, что в первую очередь наших экономи¬
стов заинтересовали наиболее оригинальные древние основы и законы
китайского землевладения и землепользования [372; 565].
В других работах ставилась задача разобраться в природе китайского
феодализма и, естественно, должны были дойти до его корней в древней¬
ших эпохах китайской истории. Произведенные этими авторами рассле¬
дования опираются на исторические свидетельства, в которых они раз¬
бираются все лучше и лучше (см. [264; 298; 347; 563]). Им мешают
неустойчивость китайского комментаторского критицизма в чтении древ¬
них документов, особенно надписей, и филологическая их собственная
неподготовленность, поскольку филология не есть нечто вроде справоч¬
ника, быстро перелистываемого ad hoc, и, как везде, историк должен
быть прежде всего филологом, чтобы знать цену того, что он читает.
Следующей исторической проблемой наших исследователей был во¬
прос о существовании и природе рабства в древнем Китае, вопрос, точно
так же возбуждавший большой общий интерес и оживленную дискуссию
(см. [137; 281; 297; 527; 528]). К его разрешению были привлечены все
древние китайские исторические свидетельства, в том числе и архаичные
надписи на оракульных костях, найденных при раскопках. При всем
этом вопрос оказался гораздо более сложным, нежели его себе представ¬
ляли, да и само использование древних текстов в данном случае является
чрезвычайно трудною задачей, связанной опять-таки с почти неразреши¬
мыми филологическими проблемами.
133
Идя в глубь веков, те же авторы подходят также и к анализу родо¬
вого строя первых китайских монархий [157; 172; 348], тем более что
современные раскопки дают совершенно исключительные для историка
Китая материалы именно на этой линии, а все это, вместе взятое, неудер¬
жимо влечет их к определению основ и начала китайской культуры, для
чего, очевидно, нужна целая армия ученых как на местах раскопок, так
и в центрах интересов к этого рода вопросам.
Таким образом, можно утверждать, что исследовательская мысль
наших историков сейчас охвачена не подведением баз под априорные
утверждения, а поиском их и научное возбуждение, с этим связанное,
является большим нашим приобретением, имеющим все шансы к даль¬
нейшему развитию.
Вместе с тем продолжались наши работы над общею историей Китая,
которая, не являясь синологической проблемой по существу, категори¬
чески необходима и для наших кадров, и в качестве общего показателя
наших достижений. Разбирались источники истории Китая, читались
общие курсы лекций, охватывающие ее на всем протяжении, в особен¬
ности в тех соотношениях, которые существуют между китайской исто¬
рией в Китае и вне Китая.
В качестве мер к созданию большого руководства по истории Китая,
доселе у нас не существующего, мы, во-первых, начали подготовлять
к печати 16 томов «Генеральной истории Китая», переведенной Иакин-
фом Бичуриным еще сто лет назад, но не напечатанной по варварству
тогдашних издателей44. Она не утеряла своих основных достоинств при
всех ее расхождениях с современной книгой такого типа. Война временно
приостановила работы по переписке и редактуре. Во-вторых, мы приняли
меры к изготовлению перевода большого китайского учебника истории
для китайских университетов, составленного проф. Ван Тун-лином
[1020]. Этот перевод дал бы нашим аспирантам и вообще учащимся
в руки книгу определенно учебную, но в то же время достаточно серьез¬
ную и какой доселе ни у нас, ни в Европе не было. Гибель части наших
кадров во время блокады остановила и эти работы.
К сожалению, марксистская история Китая остается пока не напи¬
санною, ибо первые такие попытки оказались недостаточно серьезными,
а историка, стоящего в курсе исторической науки Китая и Европы и
способного к научному синтезу, долго не появлялось. Однако ряд исто¬
рических глав и очерков в надлежащем марксистском освещении уже
вошел в советские учебники средней и высшей школы45.
В отдельной области истории русско-китайских отношений, особенно
для XVII в., мы имеем уже почти в готовом виде весьма серьезную
работу одного из наших молодых синологов, которая внесет ясность и
определенность в хаос представлений о международных отношениях, до
сих пор не устраненный даже после целой литературы по этому вопросу,
подчас принадлежащей людям, пишущим больше, чем знающим. Кроме
того, в это дело впервые вступает синолог, умеющий читать исторический
документ во всей его подлинной сущности. Частично в эти отношения
России и Китая в XVII в. внесены новые детали одной статьей о русско-
китайских отношениях по маньчжурским материалам [243]. Главное же
место в писании по этим вопросам по-прежнему принадлежит историкам,
иногда очень крупным, но без синологической подготовки и поэтому легко
подверженным вере там, где нужно двустороннее доказательство.
Вызвала довольно большую, но вряд ли плодотворную в смысле ре¬
зультатов дискуссию теория периодизации китайской истории, принад¬
лежащая китайскому ученому американской школы проф. Ли Цзи и
поддержанная самостоятельными нашими разысканиями в этой области.
Одно только стало ясно после всей этой дискуссии, а именно, что вообще
134
китайскую историю надо знать во всех деталях, прежде чем трактовать
какой-либо из ее вопросов, и что привлечение материалов мировой исто¬
рии при ее изучении дает если не прямые результаты, то, во всяком
случае, улучшенное понимание вещей.
В более скромном, но для синологии, очевидно, в наиболее суще¬
ственном виде китайские теории истории (ши лунь) составляли предмет
преподавания в университетских аудиториях, и эссеи Хань Юя, Су Сюня,
Люй Цзу-цяня, Су Ши и др., теоретизирующие построение китайской
истории и ищущие нити, выводящие историческую мысль из хаотического
или же фальсифицированного материала, воздействуют на формирование
китаиста-историка, вероятно, не меньше, чем общие рассуждения об об¬
щих предметах, хотя бы и исторического порядка (см. [20; 60; 69]).
Наконец, наше участие в международном предприятии по составле¬
нию большого, надлежаще документированного словаря китайских исто¬
рических биографий наиболее крупных деятелей Китая также нельзя
недооценивать.
XXIII
ИСТОРИЧЕСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ
В области исторической археологии нас по-прежнему и в первую очередь
интересовали замечательные открытия китайских и иностранных архео¬
логов на китайской территории, и в особенности те из них, которые да¬
вали новый толчок социалистической мысли о древнем рабстве и родовом
строе. Вопрос о происхождении китайской культуры на основании этих
археологических показаний стоял очень остро, и было сформировано —
пока единичное — мнение о направлении ее с востока на запад, мнение,
имеющее многое за себя, но при условии автохтонного зарождения там
культуры, что, конечно, пока бездоказательно.
Тот же стимул к документированию основных социологических тео¬
рий — на этот раз по поводу китайских терминов родства — привел
к обширным, настойчивым и плодотворным занятиям одного из наших
аспирантов гадальными надписями из Хэнани, которые в виде отдельного
издания готовы к печати и в виде отдельных этюдов входят в работы,
о которых речь будет дальше [168; 169; 732]. Вообще, у нас замечается
стремление всячески использовать этот материал как свидетельство древ-
пейших форм иероглифики о началах китайской культуры.
Из результатов раскопок вне Китая надо, конечно, в первую очередь
упомянуть имеющие мировое значение находки П. К. Козлова, неодно¬
кратно издававшиеся и в своей китайской части известные, но далеко еще
не исследованные до конца [365—371]. О них придется говорить еще
не раз.
Много поводов к дискуссии дал отрывок китайского документа 703 г.,
найденный на горе Муг, в Таджикистане. Эта дискуссия частично при¬
няла печатную форму [526; 564], но вопрос о значении этого памятника
нельзя считать решенным, тем более что содержание фрагмента дает пока
лишь почву для догадок.
Дуньхуанские и кашгарские собрания китайских рукописей впервые
подверглись описанию и библиографической обработке с учетом их важ¬
ного для нас деления на буддийские и небуддийские. Мы следили также
за движением обработки этих материалов за границей и отмечали это
в печати (см. [655; 656]).
В области общей китайской археологии как науки было сделано не¬
мало терминологических и других этюдов, к сожалению пока не оформ¬
135
ленных печатно, но в специальной статье о судьбах китайской археологии
намечались пути и методы использования ее в более широких масштабах
и общее ее значение как науки [66].
XXIV
ГЕОГРАФИЯ. ПУТЕШЕСТВИЯ
В области географии мы, к сожалению, ограничились очередными состав¬
лениями общего типа учебников и карт. Последнее было делом нелегким,
главным образом из-за номенклатуры. По этому поводу мы выступили
с программой и методологической статьей о вопросах, связанных с рус¬
скою транскрипцией на современной географической карте Китая [6],
и надеемся на упорядочение этого дела.
Что касается работ о Китае страноведческого типа, то здесь, к сожа¬
лению, среди многочисленных книг под многообещающими заглавиями:
«Китай»46, «Китай в прошлом и настоящем» [336], «Китай. Страна, на¬
селение, история» [374], «Современный Китай» [229] и т. д. — достаточно
скромное количество работ, основанных на синологическом понимании и
представлении вещей и вообще имеющих синологическую ценность.
Правда, среди них встречаются книги весьма интересные для чтения,
но в них зачастую нетрудно обнаружить неправильную оценку вещей и
прямое отсутствие синологической грамотности.
Мало результатов дали довольно многочисленные путешествия по
Китаю, которые оказались в руках беллетристов и потому не имеют
характера научного свидетельства. После смерти (1918) профессора Кол¬
леж де Франс Эдуарда Шаванна у одного из нас, его спутника по архео¬
логической экспедиции 1907 г., сохранились собственные обстоятельные
дневники, содержащие текстовой материал главным образом фольклорно¬
эпиграфического характера [7]. Все эти тексты разрабатывались в виде
докладов, статей, лекций. Здесь была сделана, между прочим, попытка
обосновать на опыте путешественника по Китаю несколько курсов, стре¬
мящихся ввести этот опыт в некоторые формулы, категории, примеры,
задачи и т. д. Ввиду отдаленной даты путешествия обширный китайский
(главным образом этнографический) материал придется мемуаризировать.
Тем же порядком были обобщены путешествия ориенталиста по Ев¬
ропе с научной целью, и все эти курсы и лекции существовали в б. Гео¬
графическом институте, который давал широкий простор опыту культуро-
веда-путешественника и устраивал целые серии подобных лекций, что
было рационально, но с упразднением института более не возобновлялись.
XXV
СТРАНОВЕДЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. МАНЬЧЖУРИЯ, СРЕДНЯЯ АЗИЯ
В НАУЧНЫХ РАЗЫСКАНИЯХ КИТАИСТОВ.
СТРАНЫ, СМЕЖНЫЕ С КИТАЕМ
Большое внимание занимающихся страноведческими исследованиями
китаистов было направлено на Маньчжурию, и количество этих трудов
весьма значительно. Однако из них нелегко будет выделить труды, имею¬
щие ценность синологическую, т. е. основанные на китайском материале
и главным образом связанные с пониманием истории Китая с самых
ранних дат.
Гораздо более серьезны и в синологическом отношении примеча¬
тельны труды наших китаистов в области Средней Азии.
136
Так, в одной диссертации, о которой я уже упоминал, был очень
удачно в смысле отбора, критики, толкования использован ценный китай¬
ский материал для истории аграрной политики цинского правительства
в Синьцзяне в конце XVIII в. [293; 294]. Эта работа принесет пользу
и китаистам и некптапстам, изучающим историю Средней Азии, и если бы
ее несколько осложнить привнесением документов aliae partis !*, написан¬
ных пе па китайском языке, то работа выиграла бы в устойчивости на
долгое время.
Тот же автор весьма успешно занимался историей дунган [295; 296],
имеющей для нас чрезвычайное значение, поскольку они в громадном
большинстве являются советскими гражданами. Здесь автором привле¬
чены доселе неизвестные материалы, и, во всяком случае, на данном
этапе его работы вопрос выяснен, по крайней мере с библиографической
точки зрения, и пути к плодотворному исследованию расчищены [299].
Но самыми примечательными и научно значительными синологиче¬
скими трудами в области исследования среднеазиатских вопросов явля¬
ются наши труды по истории и языку древних тангутов, носивших
в XII—XIII вв. династийное китайское обозначение «Западных Ся»
(Си Ся) 47. По текстуальной критике, лингвистической точности и вообще
по научной предприимчивости и научному достоинству эти труды могут
полностью войти в мировую науку, что и признано в специальной лите¬
ратуре. Кроме того, здесь использованы наши единственные в мире фонды
тапгутской письменности, которые, как известно, были найдены и при¬
везены в Ленинград П. К. Козловым, неутомимым и необыкновенно удач¬
ливым путешественником-открывателем.
В настоящее время можно считать, что расшифровка этой одной из
труднейших в мире письменностей в общем закончена; составлен обшир¬
ный, полный словарь к прочитанным текстам, который ждет своего опуб¬
ликования, на что мы усердно рассчитываем как на завершение крупней¬
шего синологического предприятия2*. <.. .>
XXVI
КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В СТАРОМ И ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННОМ КИТАЕ
В порядке наших господствующих интересов надо перейти теперь к тому
комплексу предметов и дисциплин, которые мы называем культурой.
О самом этом предмете, как и о его терминологии, существует довольно
много разных мнений, оценок, установок. Но после нашей революции,
когда было обращено особое внимание при изучении страноведческих
дисциплин на культуру во всем ее многообразии, она не могла не занять
в нашем преподавании и воспитании кадров если и не главное, то, во
всяком случае, исходное место. И во Владивостоке и в Ленинграде имело
место чтение курсов о китайской культуре как об особом предмете, то
поделенном на два фазиса (так называемые духовная и материальная),
то трактованном слитно49. Различие в наших мнениях о доминанте китай¬
ской (главным образом книжной) культуры, о сложности ее течений или,
наоборот, о простой логичности ее монолита находило себе выражение
в соответствующих статьях, лекциях, докладах, где китайская культура
формулировалась прежде всего и чисто филологическим порядком как
u Другой стороны (лат.).
2* Проект перевода нового китайского труда по истории Си Ся, защищав¬
шийся в докладах на заседаниях Академии паук, встретил большое принципиаль¬
ное сочувствие 48.
137
конфуцианский универсальный комплекс, но затем и как буддийский
инфильтрат, питающий своими соками не только китайский быт, но и,
например, всю китайскую литературу, и, наконец, как культура даосская,
без которой конфуцианство, очевидно, было бы лишь безжизненным пе¬
дантизмом.
Китайская революция 1911 г. взломала все отстоявшиеся тысячеле¬
тиями китайские толщи, и, как я уже говорил, нас этот новый Китай
стал интересовать с самого начала Октябрьской революции больше, чем
антпквированный и традиционный.
За последнее время в связи с основанием в Китае Советско-Китай¬
ской ассоциации50 мы выступили с очерком китайской культуры в ста¬
рой России и в СССР, очерком, предваряющим (пока порядком лекций
и докладов) большую книгу, которую, однако, написать будет не просто51.
XXVII
КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЛИТЕРАТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Из всех проявлений китайской культуры нас, конечно, в первую очередь
интересовала китайская литература, являющаяся, несомненно, наиболее
ярким и крупным показателем духовной жизни этого народа, в развитии
которого литература сыграла исключительную роль. Движение к общим
очеркам этого содержания дало издательство «Всемирная литература»,
одним из экспертов в котором был китаист, давший, наравне со своими
коллегами, идеологический краткий, простой, популярный и без всяких
претензий очерк китайской литературы [21], который опирается на ката¬
лог предложенных автором очерка к изданию переводов китайских лите¬
ратурных произведений [351]. Этот очерк имеет значение только некоего
вступления или, точнее, приглашения к массовым переводам, из которых,
к сожалению, даже при больших наших стараниях была осуществлена
лишь ничтожная часть (новеллы Ляо Чжая, танские стихи) [91—94; 138].
Безусловно, этому очерку сопутствовали и другие: лекции, доклады,
курсы, стремившиеся охватить сложный предмет как со стороны темати¬
ческой, исходящей из универсального понимания китайской литературы,
так и со стороны формальной и, наконец, со стороны сравнительно-интер¬
национальной. Искали и, может быть, нашли объяснение характера ки¬
тайского литератора былого времени, который писал и читал ту самую
литературу, одоление подступов к которой до сих пор отнюдь не ясная
и не легкая проблема. Затем, в курсе лекций в парижском Коллеж де
Франс удалось дать общий синтез китайской литературы, придерживаясь
формул ее состава, а равно и ее перевода, и усвоения этого перевода
некитайским читателем (см. [79]).
В одной из советских энциклопедий дана была вряд ли удачная
общая статья о китайской литературе [345], замененная лучшею в Боль¬
шой Советской Энциклопедии [198] и ждущая ее дальнейших улучшений
и замещений.
В виде деталей к общим статьям делались особые этюды о китайских
псевдонимах, эстетическом критицизме, теории квалификационно-отбор¬
ной литературы, о литературе на китайской народной картине и т. д.
Но, конечно, и как всегда, нас в первую очередь интересовала совре¬
менная литература как проблема и как факт. Проблема китайской так
называемой литературной революции была едва ли не так же дебатиро¬
вана в наших коллективах, как и в коллективах Китая. Встать ли на
точку зрения тех китайцев, которые утверждали, что эта революция под¬
ражает соответствующим европейским? Есть ли это сплошная евоопеи-
138
зация (или американизация) пли исторически самобытное китайское
явление? Поведет ли она, как того хотят ее лидеры, к упразднению ста¬
ринного стиля, доселе господствующего в Китае (например, в большой
прессе, официальной переписке и т. д.), несмотря на добрых два десятка
лет с начала этой «литературной революции»? И удастся ли на этих
демократических началах довести эту революцию до конца, а вместе с тем
до начала совершенно новой литературы путем латинизации и общего
упразднения иероглифики и т. д.? Вот вопросы, которыми наполнены
были наши дискуссии, статьи, доклады.
При всем этом в наших переводах удалось представить советскому
читателю лишь очень немногое из современной китайской литературы,
притом особенно одного из наиболее ярких ее представителей — Чжоу
Шужэня (Лу Синь) [418; 419]. В своих же статьях мы останавливались
на иностранных влияниях в китайской литературе эпохи империализма
[183], левом фронте в китайской современной литературе и т. д. [187].
Для полноты картины, в особенности при преподавании, пришлось ска¬
зать также и о представителях современной же литературы, но пишущих
на старом языке, что видно прежде всего в эпистолярном стиле, в доку¬
ментах, в поэзии старого типа и ее критике.
XXVIII
АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА. ПОЭЗИЯ. ПОЭТИКА
Для подготовки наших кадров и для научного исследования колоссаль¬
ного наследства тысячелетий, которое именуется китайской литературой,
основным предметом изучения, по-видимому, надолго еще останется лите¬
ратура античная, классическая и неоклассическая. Поэтому университет¬
ское преподавание строилось именно на этой базе.
Наиболее трудною областью преподавания по-прежнему была китай¬
ская поэзия, поскольку ее условности для учащегося целиком новы, если,
впрочем, не считаться с общечеловеческими темами вроде любования
луной, цветком и т. д., что опять-таки отнюдь не гарантирует немедлен¬
ного понимания данного образа. Все это приходилось докладывать и разъ¬
яснять как в общих лекциях, к которым всегда был большой интерес
далеко за пределами синологических аудиторий и коллективов, так и
в статьях, построенных на некотором, хотя и условном единстве китай¬
ского поэтизма при всех его самых причудливых формах и размерах.
Антология по-прежнему была наиболее испытанным чтением, но при¬
нимались меры к иммунитету учащегося от антологического педантизма,
столь характерного для старого Китая. Так было и в преподавании, так
было и в наших печатных выступлениях, где мы, с одной стороны, давали
в стильной (но, безусловно, надежной) русификации* образцы китай¬
ских лириков, рекомендованные китайскими антологиями, с другой же —
пытались (сложным и трудным для одоления способом) дать читателю
образцы той поэзии, которой по ее трудности антологии избегают, но
которые тем не менее наполняют и всегда наполняли литературные сбор¬
ники — отбор для них делался более передовыми китайскими поэтами
(см. [86; 89]). Отбор этого типа производился нами и тематическим
порядком, что дало возможность читать в аудитории наиболее яркие по
♦ Одним из переводчиков был сделан опыт эмоционального переложения
китайской поэзии, ставящего целью интегральную передачу содержания китайского
стиха, его образов, его динамики, но без учета формы оригинала, что вызвало
большую дискуссию, доселе, конечно, не решенную 52.
139
образности и идейности образцы поэзии хризантемы, лотоса, чая и, далее,
поэзии привета и дружбы, книги и учености, поэта и стиха, поэзии содру¬
жества и т. д.
Подготовлялось первое полное издание большого поэта Тао Цяня и
поэта-буддиста Цзяо-жаня, а также второе издание поэмы Сыкун Ту
(«Ши пинь»); не все это было осуществлено, главным образом из-за раз¬
меров, а также из-за полиграфических трудностей.
Особая и только одной китайской поэзии присущая во всем своем
объеме форма палиндрома обращала на себя внимание и в живой ауди¬
тории, и в книге. Никакого нет сомнения в том, что без основательного
анализа и демонстрации палиндрома (а эта поэзия заключается в целых
томах) китайский синтаксис изучить нельзя, тем более когда прибегают
для демонстрации к искусственным фразам, подогнанным к «пра¬
вилу» [32].
Китайской поэтике отведено было значительное место как в изучении
сочинения Лю Се с его вдохновенной картиной жанров, так и в изучении
формы стиха. Особенно следует отметить в этом последнем отношении
статью о метрическом характере китайского стихосложения, которая если
и не вполне убедительно, то, во всяком случае, продолжает давно уже
прерванный метод фонетического изучения китайских графических сти¬
хов [562].
XXIX
СТАРИННАЯ ПРОЗА (ГУВЭНЬ). НОВЕЛЛЫ
Китайская старинная проза служила, как всегда, основой университет¬
ского преподавания, поскольку и в Китае все программы строятся исклю¬
чительно на ней. Наши переводы с китайского в печати точно так же
чаще всего останавливались именно на ней.
Но наибольшим нашим вниманием пользовались китайская новелла
и роман как произведения, которые даже в неприхотливом переводе
являются наиболее доступными массовому читателю. В хронологическом
порядке нас интересовали древнейшие новеллы Ле-цзы, танские новеллы
и, наконец, наиболее «современные» (например, по их распространению)
новеллы Ляо Чжая, которые появлялись в печати не раз, но тем не менее
не дошли в своем переводе даже до трети.
Эти новеллы, литературное достоинство которых в оригинале отнюдь
не изобретательство переводчика, не только переводились, но и исследо¬
вались по разным поводам, и также частично. Так, была объяснена тра¬
гедия конфуцианской личности и мандаринской идеологии в этих новел¬
лах Ляо Чжая; даны некоторые положения к истории демократизации
китайской старинной литературы применительно все к этим же новеллам;
рассмотрены некоторые новые издания этих новелл и, главное, превос¬
ходный рукописный их текст-альбом, имеющий главным образом художе¬
ственное значение; наконец, поднялась целая дискуссия вокруг вопроса
о происхождении этих новелл от танских [17; 68; 181]. Полное собрание
новелл, поэзии и драм Ляо Чжая с обширным исследованием все время
подготовлялось и ждет своего издания *.
В такт с китайским современным увлечением большими романами
прошлых (особенно XIII и XIV) веков мы приступили к научному обсле¬
дованию этих романов с переводом и интерпретацией. Один из них,
«Речные заводи», был представлен в виде докторской диссертации53.
• Переиздание предыдущих переводов и томов уже предпринято.
140
XXX
ТЕОРИЯ ПЕРЕВОДА. ОПЫТЫ
Перед нами всегда стоял вопрос о принципах художественного перевода
с китайского. По-видимому, мы испробовали все возможные принципы
этого перевода: и абсолютно дословные, сопровождаемые сложным, дли¬
тельным и непрерывным комментарием; и близкие к дословным, но от¬
деланные под конструкцию русской речи (если не под русский стиль);
и ритмические, отражающие (в пропорциях) размеры китайской прозы;
и, наконец, переводы фидельные, но изложенные в чисто русских фор¬
мах, не считаясь с китайскими. Мы пришли к убеждению, что для ки¬
тайских стихов и прозы не существует каких-либо стабилизованных
принципов перевода: каждый из них отвечает своему читателю и на¬
значению, и мастерство переводчика индивидуально. Конечно, вопрос
о грамотности перевода, как ясный, из дискуссий исключается.
По этому поводу мы выступали в компетентных коллегиях со сво¬
ими проблемами и с результатами своих опытов в виде докладов о за¬
дачах переводчика, его затруднениях и т. д.54. По-видимому, наиболее
труднопонимаемой и тем не менее наиболее реальною трудностью для
нас остается перевод неслышимого на слух оригинала на слышимый
язык переводчика, ибо этот перевод сам собой упраздняет литературную
фактуру оригинала, если принять во внимание то, что сами иероглифы
(зрительные символы) в китайской художественной литературе служат
средством создания поэтических образов.
Наконец, мы использовали накопившийся за столетие опыт перевод¬
чиков-китаистов и на их ошибках и всяческих недостатках пробуем
строить особой формы экспериментальную грамматику китайского языка,
о которой будет речь на своем месте.
XXXI
ИСКУССТВО. ЖИВОПИСЬ. НАРОДНАЯ КАРТИНА
Следующим разделом китайской культуры, изучавшимся нами, был раз¬
дел китайского искусства, и в первую очередь китайской живописи. Так,
мы приняли участие в организации выставок знаменитых находок Ноин-
Ула, Турфана, Дуньхуана, Хара-Хото и т. д. и сделали ряд этюдов для
выяснения их истории и техники [489; 500; 501; 518]. Далее, мы ор¬
ганизовали выставку китайских картин, привезенных проф. Сюй Бэй-
хуном, составив и сопроводив ее каталог вводными статьями 55. Все это
было представлено должным образом впервые. Однако основные наши
выступления по вопросам китайского искусства были сделаны на вы¬
ставке и конференции 1940 г. в Москве 56, где мы трактовали связанные
с конференцией вопросы в плане истории китайского искусства (как
больших, так и малых форм), о теориях его, поэтических синтезах (на¬
пример, в «Поэме о живописце» Хуан Юэ) [34] и т. д. Эта выставка во¬
обще была первым представлением советской китаистики советской об¬
щественности.
Из исследований в области китайской живописи на первое место
надо поставить давно уже законченную, но доселе не напечатанную
диссертацию о китайской теории портрета, весьма примечательную как
по выбору необыкновенно интересного сюжета, так и по его обработке,
которая потребовала большой эрудиции и больших усилий, ибо пришлось
переводить китайский образный язык в нашу терминологию, в том числе
141
и чисто техническую. Это исследование является вообще первым и в на¬
шей стране, и для мировой специальной литературы. Оно знаменует со¬
бою начало синологических исследований в данной области, сосредото¬
ченных на основных типах 57.
Далее, был дважды издан ритмический перевод китайского трактата
«Тайны живописи», приписывавшегося знаменитому Ван Вэю и изла¬
гающего как бы катехизис китайской живописи в виде ритмической эс-
сеистской композиции [83; 101]. Продолжались и были закончены также
работы над полным изданием «Поэмы о живописце» («Хуа пинь») и
«Поэмы о каллиграфе» («Шу пинь»), которые при всей крайней своей
образной насыщенности могут дать большое понимание китайской жи¬
вописи и параллельного ей искусства каллиграфа [2].
Мы приняли также участие в печатной дискуссии по вопросам, воз¬
бужденным появлявшимися от времени до времени в литературе кни¬
гами и статьями по вопросам китайского искусства (живопись, фарфор,
вышивки и т. д.). К этому был весьма хорошо приспособлен, между
всем прочим, журнал «Восток», издававшийся коллегией «Всемирной
литературы» и прекративший свое существование с полным редактор¬
ским портфелем в запасе и очереди [38; 55; 121; 122; 128].
Наконец, мы по-прежнему занимались вопросами китайского искус¬
ства на китайской народной картине и искали всех способов, чтобы
представить его в должной мере, не хуже, чем это сделано у Ровинского
для русских лубочных картинок. В разное время, вразбивку, по кускам
и по искусственно отобранным темам удавалось нам докладывать и пуб¬
ликовать, наряду с общими тезисами об изучении китайской народной
картины как фольклорной демонстрации и как социального заказа
(крестьян) и классового исполнения (торговца), еще в виде китайской
народной морали (на китайской народной картине), народной религии,
ребуса, детского мира, праздника, быта и т. д. [4; 14; 24; 35; 76] 58. Не¬
смотря на доклады и резолюции по ним, а равно и невзирая на осно¬
вание фольклорных секций при ряде институтов Академии наук, труд
целой жизни одного из нас до сих пор не напечатан, хотя все мы убеж¬
дены в его исключительной важности во всех отношениях, и особенно
ввиду той необыкновенно яркой наглядности, с которою китайская на¬
родная картина отражает культуру и взгляд на мир китайских народных
масс (до появления политического плаката). Само собой разумеется, что
с точки зрения истории китайского искусства вряд ли что может быть
показательнее, чем претворение большого искусства в «малом», что до¬
казывает глубокую народность и монолитность китайской живописи.
XXXII
КИТАЙСКИЙ ТЕАТР
Однако есть одна область китайского искусства, наименее всего доступ¬
ная для восприятия китаиста п вместе с тем наиболее всех других важ¬
ная для понимания китайской культуры. Это китайский театр. С самого
начала революции, когда советский театр, получивший новое вдохнове¬
ние, стал искать новые формы, к нам стали поступать бесконечные пред¬
ложения читать лекции и доклады о китайском театре, так что, несмотря
на всю нашу неподготовленность к речам об этом сложнейшем и самом
непереводимом на какой-либо другой язык проявлении китайской куль¬
туры, мы должны были спешно и соответственно настроиться, чтобы от¬
вечать на эти зовы. Думается, что мы читали и докладывали о китай¬
ском театре за эти годы не менее 50 раз, тем более что мы взяли себе
142
за правило демонстрировать его не только фотографиями, но и все
теми же народными картинами, которые охотнее всего изображают сцены
китайского классического театра, и он этим самым становится народным
[24, с. 15-112; 27; 77; 184-186; 191].
Об этом же театре приходилось читать лекции и в одном из загра¬
ничных университетов, доказывая и показывая на народной картине, что
китайская народная икона изображает обычно того же актера и что оба
типа изображений исходят из, так сказать, исторической «хрестома¬
тии» 59. В китайской же истории мы нашли и идеализацию китайского
актера, даже тогда, когда он был только шутом [1].
Все это как бы начинает новую полосу интересов, до революции
в России не возникавших.
XXXIII
КИТАЙСКАЯ МУЗЫКА
По части изучения китайской музыки, в особенности популярной и те¬
атрально-оперной, как и по части театра, у нас до революции дело было
на нуле.
Но в один из предыдущих учебных годов в нашей аудитории даже
появилась слушательница, желавшая читать текст, связанный с теорией,
или историей, или поэзией китайской музыки. Нетрудно было подобрать
ей и соответствующий текст — оду древней классической мелодии, кото¬
рая еле поддавалась дословному переводу, но давала словесную картину
древних музыкальных переживаний. После долгой обработки удалось
выразить их в ритмическом переводе этой оды на русский язык, на¬
бранном в печати для отметки сложных ритмических чередований также
особым образом [33].
XXXIV
КИТАЙСКИЙ БЫТ
В области китайского быта как культуропоказателя исследовательские
наблюдения задерживались в опубликовании тем, что было затрудни¬
тельно печатать статьи, иллюстрируемые народными картинами в кра¬
сках, без красок же бытовые иллюстрации недействительны или же
предполагают, что читатель все эти вещи видел и знает.
Другой способ анализа структуры китайского быта может заклю¬
чаться в специальной коллекции китайской бытовой эпиграфики, кото¬
рую также ввиду сложности печатания пришлось вводить лишь частями
в статьи и в курсы.
Мы приняли участие в обсуждении вопросов китайского быта, вы¬
двинутых как китайцами, так и иностранцами. Большое впечатление,
произведенное на всех нас прекрасным романом о Китае женщины-си¬
нолога Пэрл Бак «Землица» (вышедшим в русском малоудачном пере¬
воде «Земля»), отражено в специально посвященной этому роману кри¬
тической статье [104; 190].
Наконец, вопрос о системе мер и весов в Китае был с достаточной
ясностью разобран в книге одного из наших владивостокских товарищей
[335], хотя такого рода темы не могут быть эпизодами, а должны трак¬
товаться регулярно.
143
XXXV
ИДЕОЛОГИЯ КИТАЯ. ФИЛОСОФИЯ
Переходя теперь к нашим исследованиям в области китайских идеоло¬
гий и начиная с философии, отмечу, что прежде всего мы преподавали
в университете историю китайской философии — предмет, до революции
в нашем преподавании не значившийся. Курс этот излагал процесс ис¬
торического развития китайских философских систем в связи с общею
историей Китая, но был поддержан более детальной разработкой отдель¬
ных периодов (конец Чжоу, Гэ Хун и идеология алхимиков, Чжоу-цзы
с его гносеологическим и онтологическим учениями и с интерпретацией,
«Тай цзи ту шо» 60 и «Тун шу»61; Чэн-цзы с двойным переводом его
трактата о сущности вещей и т. д.62).
Достаточно оригинальным и серьезным оказался трактат одного из
наших товарищей о философе Ван Би, где впервые поставлен и решен
вопрос о Ван Би как о самостоятельном мыслителе с определенным его
местом в истории китайской философии [546; 547]. Работа нова не
только для нас, но и для Европы, где имя Ван Би было еле известно.
Особенно хорошо отделан перевод-парафраз, отражающий собою полную
картину мысли китайского философа на безупречном философском рус¬
ском языке. Тем же китаистом поставлен и отчасти решен ряд вопросов,
связанных с историей китайского материализма, что точно так же дол¬
жно быть отмечено [548; 549; 551].
Наконец, был дан обзор научных работ и публицистических статей
дореволюционного периода, посвященных вопросам китайской филосо¬
фии [550]. В этом обзоре автор доказывает, что из дореволюционного
тупика в области изучения китайской философии выход может дать
лишь метод диалектического материализма.
Таким образом, в этой области мы, несомненно, не только подви¬
нулись вперед, но и создали новых людей и новую школу с новыми
курсами и исследованиями.
XXXVI
КОНФУЦИАНСТВО
В области основного форманта китайской дореволюционной идеологии —
конфуцианства — мы, конечно, читали университетским порядком соот¬
ветствующие тексты, помня, однако, что старый Китай стал новым и
что то, что было жизнью, стало теперь историей. В публичных лекциях
о Конфуции приходилось как бы заново вырабатывать русский язык,
ибо то, что легко преподать в аудитории, держащей в руках китайски й
текст и китайский комментарий, совсем не просто сделать без этой на¬
личности. В этих лекциях пришлось отмежеваться от всех предыдущих
европейских и русских теорий, трактующих Конфуция и его учение,
обратив внимание на те китайские теории, которые, также отрешившись
от своих предшественников — обожателей Конфуция, пытаются искать
причины его влияния главным образом в логическом стержне учения.
Мы посвящали одному из этих новых теоретиков учения Конфуция,
профессору Ху Ши, подробные статьи, освещая всю суть его новаторства
[70] 63. Мы разбирали также антитезу древнего конфуцианства и дао¬
сизма (для нас основную) в виде описания борьбы рационалистического
и гностического миропонимания в древнем Китае, и вообще думаем, что
приняли все меры к тому, чтобы этот самый основной и самый трудный
144
предмет синологической пропедевтики был освещен со всею полнотой и
ясностью.
Для достижения этой полноты мы выступили со статьей «О Кон¬
фуции в гимне и эпиграфике» [88], где в ритмическом переводе пыш¬
ного придворного славословия хотели дать представление о той макси¬
мальной оценке, какой он достиг в феодальном Китае, и о тех форму¬
лах, в которых китайская традиция старалась выразить все сложное его
учение.
Наконец, мы останавливались в связи с военным временем на кон¬
фуцианских теориях захватчика, на презрении к нему и ненависти,
а равно и на патриотическом возбуждении против захватчика, вылив¬
шемся в бессмертной для Китая поэзии мученика XIII в. Вэнь Тянь-
сяна [47; 49].
XXXVII
КОНФУЦИАНСКИЕ КЛАССИКИ В ПЕРЕВОДАХ,
КОДИФИКАЦИЯХ И ИССЛЕДОВАНИЯХ
Если теперь излагать постепенно наши работы над конфуцианскими
классиками, то прежде всего надо упомянуть о том, что мы старались и
здесь как бы несколько раздвинуть стены наших аудиторий, привыкших
к условному языку преподавателя по поводу еще более условного языка
оригинала, и с этою целью пробовали дать совершенно русский перевод
и текста «Луньюя», и одного из наилучших его комментаторов (Чжу
Си), чтобы перед читателем была полная картина и того, что творится
в тексте оригинала и в уме расшифровывающего его ученого, который
уже па языке текста не говорил 64.
В рукописи находится работа, кодифицирующая идеи конфуциан¬
ской книги «Чжунъюн», самой значительной из всех книг воинствую¬
щего конфуцианства, — кодификация, желающая привести в систему
идеи этой книги, без опасных попыток их координации, как то было
в предшествующей аналогичной попытке Фабера [846] 65. При чтении
этого трактата удалось привлечь внимание аудитории к теории Су Ши
об основных его терминах («Чжунъюн лунь»), и, таким образом, от
школьного преподавания китайского языка мы теперь ушли уже окон¬
чательно.
Исследование классического «Пятикнижия» мы начали (не в хро¬
нологическом порядке) едва ли не с самого крупного из всех синологи¬
ческих исследований за советский период, именно с исследования и двой¬
ного перевода основного текста «Книги перемен» («Ицзин»), той самой
книги, которая оказалась решительно не по силам ни одному из евро¬
пейских исследователей, из которых ни один не ушел ни от китайской
рутины и набора слов, ни от собственного «глаголания в духе». В этом
исследовании дан анализ всех европейских, китайских и японских ра¬
бот о «Книге», поставлен и решен вопрос о составе основного ее текста,
о времени, месте и классе, создавшем данный текст, о его перипетиях
в средние века и в новое время. Двойной перевод (точно филологиче¬
ский и интерпретирующий) впервые в истории этой книги вводит ее
в операции широкой науки, которые наконец могут совершаться нор¬
мальным порядком, ибо исследование сделано филологически весьма
тщательно [703].
«Книга гимнов, од и песен» («Шицзин») преподавалась на совер¬
шенно иных началах, чем раньше, и все внимание было устремлено на
характер глоссы и предыдущих переводов, а также и на применение
Ю Заказ W 836
<45
текста книги к бытовой эпиграфике. Между прочим, значительная часть
этой книги отделана в виде русского поэтического перевода, впервые
сообщающего русскому читателю правильное, живое и художественное
впечатление от великого произведения китайской древности. Исполнение
этой очень трудной задачи мы поручили синологу с поэтическим чутьем
и поэтическим умением, который действительно с задачей справился66.
«Летопись» Конфуция («Чуньцю») со всею своей сложной логиче¬
ской схемой не выходила за пределы аудиторного чтения, ибо обрабо¬
тать ее в чтение, доступное для всех, по-видимому, еще задача не на¬
ших дней67. Другие курсы, сопутствующие основному, трактовали
о «чуньцюизме» в оригинале и литературном преломлении; о борьбе
различных точек зрения в его понимании в старом и в новом Китае;
о «Чуньцю» как о человеческом документе по теории Су Сюня и Су Ши
(отца и сына); и, наконец, большой вопрос о подлинности «приложен¬
ного» к «Чуньцю» текста «Цзочжуань», решенный проф. Карлгреном
(Швеция) [905; 907], вызвал дискуссию, но вошел теперь уже в наши
курсы как принятый нами.
«Книга о церемониях» в куррикулы наших чтений по-прежнему не
входила из-за перегрузки программ и по многим другим причинам. Тем
не менее основной термин «ли» вызвал среди нас как реплику на модер¬
низацию его в статье одного из современных китайских европеизирован¬
ных ученых, так и большую статью о «ли» как о некоем контрреволю¬
ционном форманте, по учению Су Сюня, который для этой цели демон¬
стрировал его на своеобразном синтезе учения всех шести конфуциан¬
ских классиков («Лю цзин лунь») [69].
Особою демонстрацией китайского конфуцианского анахронизма яв¬
лялось чтение образцового экзаменационного сочинения первого канди¬
дата (чжунъюаня) 1895 г., состоящего сплошь из конфуцианских цитат
без всякого намека на их анахронизм по существу и вообще — вет¬
хость 68.
Наконец, в преподавание конфуцианских текстов всегда вводилась
пересыщенная ими обиходная эпиграфика, которой полон китайский быт
и по сей день, так что этот анахронизм при всей своей парадоксально¬
сти обладает еще полною жизнеспособностью.
XXXVIII
БУДДОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
В области буддологических исследований мы имели первоклассное ис¬
следование проблем буддийской философии, имевшее решающее значе¬
ние для всех новых буддологов-китаистов. Эта книга явилась новой сту¬
пенью в исследовании буддизма по сравнению с устаревшим буддологи¬
ческим наследием (например, акад. В. П. Васильева), которое, однако,
имеет свое историческое значение и потому всячески нас интересовало
и подготовлялось нами к печати. Словарь, приложенный к этой блестя¬
щей книге, является вообще достижением, в своем роде единственным
во всем мире [593].
Интересною исследовательскою работой в этой области является ра¬
бота «Даос в буддизме» [702], показывающая нам столь всем известный
и вместе с тем неясный и диффузный процесс взаимовлияния даосизма
и буддизма на биографию одного из наиболее крупных синкретистов
этого типа — монаха Хуэй-юаня.
Деятельность китаистов в области буддологии протекала под извест¬
ным авторитетным руководством крупнейшего нашего буддолога-инди-
146
аниста 69 очень успешно и выразилась в появлении на свет статьи о «Жу
ши лунь» 70, логическом трактате Васубанду, с исследованием текста и
библиографией [992].
Мы выступали также с публичными лекциями на буддийской вы¬
ставке 1919 г. (в Петрограде) о буддизме в китайской культуре и на¬
родной религии и о миросозерцании современного буддизма, а также
следили (в печати) за новыми появлениями китайских буддологических
изданий [110] 71.
Вообще, мы имели в своих рядах отлично подготовленных китап-
стов-буддологов, и, таким образом, прервавшееся было на некоторое
время преемство буддо логов-китаистов было восстановлено и мы были
гарантированы от досадной неполноты, столь чувствуемой обычно в си¬
нологическом коллективе, лишенном буддологов. Кроме того, мы обога¬
тились первоклассным исследовательским произведением, составившим,
по-видимому, эпоху в буддологии.
XXXIX
ДАОССКИЕ АВТОРЫ И ДАОСИЗМ
В изучении даосизма нам не удалось выдвинуть первоклассных иссле¬
дований, хотя эта область нам всем была более близка, чем буддизм,
уже по одному тому, что в объяснении фактов чисто китайской куль¬
туры именно она играет первую роль.
Мы читали в разных версиях университетские курсы, вводящие
в изучение даосизма и представляющие его на его первоисточниках, при¬
чем новым в этих курсах по сравнению с прошлыми было определение
сферы даосских учений, истории развития их и определение понятия
даосской культуры. В результате мы получили частичные переводы книг
Лао-цзы, Ле-цзы, Чжуан-цзы, и, таким образом, перед советским чита¬
телем прошли шедевры китайской оригинальной мысли, поданные в над¬
лежащем переводе 72.
В публичных лекциях о Лао-цзы приходилось, считаясь с аудито¬
рией, держаться некоторых добавочных схем, в том числе параллелей
с конфуцианством, с одной стороны, и с буддизмом — с другой, не от¬
ходя в то же время от единой системы мысли основного трактата.
Кодификация идей книги Лао-цзы в 1945 г. вошла в статью «Логос
и Дао» и будет, вероятно, в этом виде воспроизведена73. Однако уже
давно нами напечатана (на китайском языке) статья о даосском симво¬
лизме Ду Гуан-тина, излагающая технику мышления и космологическую
концепцию позднесредневекового даосизма [1046], и статья об основных
проблемах истории текста Ле-цзы (на русском языке), в которой вы¬
яснен вопрос об отношениях традиционного воззрения на историческую
документацию текста Ле-цзы [705].
Очень ценным приобретением для нас явился точный и полный
очерк истории даосского канона, дающий нам возможность с особенным
пониманием дела пользоваться этим имеющимся в наших библиотеках
сокровищем китайской философской мысли ([660]; см. также [109]).
Мы обозревали соответствующую даологическую литературу и вы¬
разили свое определенное отношение как к первоклассным книгам, осве¬
щающим темные дебри даосской условности, так и к той злостной ма¬
кулатуре, которая загромождает своей исступленною и больной фанта-
зпей то ясное и светлое, что видно читающему даосские трактаты с дол¬
жной подготовкой. Наконец, мы протестовали против современных из¬
вращений книги Лао-цзы политиканами из рядов китайских милитари¬
10*
147
стов, все убожество которых нам было со стороны отчетливо видно (см.
[107; 127]).
Итак, в изучении даосизма, особенно благодаря новым советским
ученым, мы быстро сдвинулись с почти мертвой точки, на которой нас
застала революция, и быстро развили даологические дисциплины, имею¬
щие несомненное значение в общей системе изучения культуры Китая.
XL
НАРОДНЫЕ РЕЛИГИИ КИТАЯ
Что касается религии или религий народных, т. е. не связанных с письмен-
ной догмой, а живущих в свободном синкретизме, то изучение их,
которое в Китае предшествует борьбе с ними, у нас должно предшество¬
вать вообще суждениям о культуре китайских народных масс —одной
из самых важных статей синологии. Чтобы наиболее ярко представить
разницу между нашим методом и всяким другим, достаточно обратить
внимание на многотомные «исследования в области китайских суеверий»
патера Дорэ [836] — сплошной фальсификат для потребы католических
катехизаторов. Задачею советского исследователя является прослежива¬
ние зависимости народных религий от теоретических и социологическое
их объяснение. С этою целью были нашими силами прочитаны в одном
из заграничных университетов лекции: а) одна из них, о китайской
народной религии, отраженной в китайской народной картине, доказы¬
вает, что эта народная религия не монотеизм и даже не теизм, а свое¬
образный конгломерат; б) другая — о китайских богах денег, изображае¬
мых на народных картинах и иконах, где показан был откровенный ци¬
низм торговцев, принявший форму дикого беснования и через посред¬
ство разносчиков, распространяющих лубок и икону, привитый кресть¬
янству 74, и т. д.; наиболее систематично эти же идеи изложены в статье
«Из области китайского храмового синкретизма» [14], где даны соот¬
ветствующие иллюстрации; в) о китайском театре и его связи с лубком
и иконой.
В статье «О народной морали на китайской народной картине» 75
доказывается, что китайская народная мораль совершенно не отправля¬
ется от «божьей заповеди», как везде в других буржуазных странах,
а только от вульгарного конфуцианского «историзма» и такой же вуль¬
гарной идеи добра. Как и в предыдущих работах, исследующих эту об¬
ласть народного искусства, и здесь был прослежен путь от богобоязнен¬
ной народной картины до политически зрелого плаката наших дней, ко¬
торый ее, по-видимому, уничтожает.
Культ бога Гуаня, доминирующего как в Китае, так и в наших
этнографических музеях, был описан в путеводительской листовке [30].
О культе бога мертвых (Чэн-хуана) сообщалось в связи с его исклю¬
чительной по выразительности эпиграфикой.
Мольба к бесу и борьба с ним во всех разветвлениях китайской де-
монолатрии были прослежены в особом докладе с иллюстрациями из на¬
родных картин, дающих самое реалистическое претворение самым неве¬
роятным химерам, рожденным фантазией76.
В этой области, которою занимался один из нас, если и не решены,
то поставлены задачи обследования массовых идеологий дореформенного
Китая, живущих, к сожалению и для нас и для передового Китая, до
наших дней. Все эти задачи могут быть решены при общем изучении
китайской народной картины и иконы, которое может установить те
должные пропорции, с которых начинается научное суждение о целом.
148
XLI
ФОЛЬКЛОР
Тесно примыкая к изучению идеологий и народных религий, китайский
фольклор в весьма значительной своей части точно так же отражается
на народной картине, и потому от степени ее изучения зависит и живое
изучение китайского фольклора.
В самом начале революции мы выступили с фольклорным исследо¬
ванием о бессмертных двойниках Хэ-хэ и даосе Лю Харе с золотою жа¬
бой в свите Цай Шэня, «бога богатства» [3]. Исследование было вы¬
звано статьей одного из старейших этнографов о близнецах Хэ-хэ [696]
и имело в виду сказать, что их близнечность на основании документов
не доказуема, а есть только этнографическая гипотеза. В ответной, чисто
полемической статье доказывалось обратное, и неизбежно был затронут
вопрос о том, чем движется наука — только ли документом или также
и гипотезой, основанной на ряде аналогий. За смертью полемизировав¬
шего дискуссия в этой плоскости не закончилась 77.
На одной из сессий Академии наук СССР по докладу об изучении
китайского фольклора по изображениям народной картины было поста¬
новлено всемерно поддержать это изучение78. Сейчас уже существуют
определенные надежды на оформление таких книг-альбомов.
Бывшие за это время в Китае советские синологи, имеющие вкус
к изучению китайского фольклора, собрали большие коллекции записан¬
ного опросного материала в виде загадок, поговорок (цекоу юр, цяопи
хуар), примет, пословиц, ругательств, клятв, проклятий, скороговорок,
песен нищих (шулай бао, си гэр), заговоров, детских песен, сказок и
рассказов — все в тысячах карточек, для разбора которых и вывода из
карточек в надлежаще оформленные книги нужен не один фольклорист,
не один год упорного труда, не один том и альбом и, вероятно, не одно
собрание с положительною резолюцией 79.
По поводу китайского фольклора и его значения для нашей науки
мы выступали и с докладами и печатно. Но и здесь, в резюме, надо
сказать, что ведь отрицательная сторона дореволюционной синологии за¬
ключалась в ее полном отрыве от жизни Китая и в освоении одной лишь
элементарной китайской схоластики. По-видимому, и первые годы совет¬
ской синологии не сумели пробить эту злокозненную толщу, и, в то
время как на экономическом фронте нам сразу же удалось вскрыть ма¬
териальную сторону китайской народной жизни, на этнографическом
фронте это сделать не удалось, и, пожалуй, не совсем по нашей вине.
XLII
ЭТНОГРАФИЯ
По вопросам этнографическим в самом узком смысле этого слова мы вы¬
ступали с работами по национальному составу Китая [338; 346] и с об¬
ширной диссертацией одного из наших молодых китаистов о проблеме
изучения терминологии родства в китайском языке, проблеме одновре¬
менно и этнографической и лингвистической, разрешаемой в линиях, на¬
меченных Энгельсом (см. [172]). К сожалению, диссертация осталась
незаконченною.
149
XLIII
ПРАВО
Наконец, вопросами китайского права занимались ученые — служащие
советской КВЖД. Они дали ряд книг, достаточно освещающих эту слож¬
ную область смешения Европы с Китаем [603; 604], где так трудно на¬
щупать научно новое и жизненно показательное.
Итак, в области китайских идеологий мы выступали, отчасти про¬
должая традицию старой русской синологии, поскольку дело шло об ис¬
следовании основных устоев китайской народной жизни, отчасти же эту
традицию разбивая и вводя в науку новые методы и искания. Опреде¬
ленный сдвиг получится лишь при внимательном отношении к культуре
и быту народных китайских масс, материалы для изучения которой не
всегда заключены в книги, но это неудобство разве может нас смущать,
особенно при росте наших кадров.
XLIV
КИТАЙСКИЕ НАУКИ ПОМИМО ИСТОРИЧЕСКИХ,
ФИЛОСОФСКИХ, ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ.
СИНОЛОГИЧЕСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ И ПРОБЛЕМА НОВЫХ КАДРОВ
Остается еще сказать два-три слова о роли советской синологии в ин¬
формации о старых китайских науках, не касающихся истории и фило¬
логии, которыми мы пользуемся и как объектами и как субъектами зна¬
ния. Правда, мы выступали спорадически со статьями о китайской ма¬
тематике и медицине [427—429], даже делая доклады и читая курсы
о китайском военном деле, но все это — лишь зачатки будущего. Буду¬
щее же это можно определить как наиболее боевой наш фронт, ибо,
лишь привлекая к себе кадры совершенно готовых молодых ученых: ма¬
тематиков, медиков, юристов, историков искусства, географов, ботани¬
ков и других специалистов, мы можем в течение даже, например, двух
лет подготовить из них исследователей соответствующих областей ки¬
тайской науки и культуры — историков китайской математики, истори¬
ков и теоретиков китайской медицины, китайского права, живописи, ар¬
хитектуры и т. д. Получатся новые кадры синологов-специалистов, уме¬
ющих прозондировать до конца те толщи китайской жизни, которые
молодым людям, еще не получившим научной подготовки, ошеломлен¬
ным «китайщиной» с первых же шагов учебы и быстро теряющимся
в ее дебрях, чаще всего не под силу.
XLV
КИТАЙСКИЙ ЯЗЫК. ВВОДНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ, СИНТЕЗЫ,
НОВЫЕ ТЕОРИИ И ИЗЫСКАНИЯ
Перехожу теперь к той части моей отчетной статьи, которая в прежнее
время была бы основной, поскольку титул «язык» был для старой си¬
нологии лозунгом и сюжетом, главным и единственным. Это не значит,
впрочем, что этот фронт стал вдруг узок и что на нем мы выступали
редко и несолидарно. Наоборот, по количеству затраченного на него
времени и усилий он по-прежнему является нашим большим фронтом,
однако несомненно, что вместе с мистическим ореолом «знания языка»
150
уходит в Лету и его фетишизм; и хотя самому знанию языка мы при¬
даем значение обязательной для всех нас функции, но функции, дей¬
ствующей во имя высшей научной разумности.
По-прежнему мы считали необходимым предпосылать изучению ки¬
тайского языка, как практическим, так и особенно университетским по¬
рядком, вводные курсы наиболее общего характера, трактующие об этом
предмете с самых разных точек зрения, в том числе и введение в язы¬
кознание, построенное на основах нового учения о языке. Сюда входили
лекции о языке как условности, о китайском языке для аудитории спе¬
циалистов и отдельно для неспециалистов (опыт языковедческой пано¬
рамы), о китайском языке как общем факторе филологического и линг¬
вистического преподавания, о китайской письменности и письменном
языке и т. д. Мы по-прежнему считали, что во введении этого типа
кроется основной секрет овладения аудиторией с нашей стороны и овла¬
дения предметом с ее стороны. Основные принципы, тезисы, данные
таких введений излагаются в «Рабочей библиографии китаиста», о ко¬
торой уже была речь.
Преподаванию и составлению грамматик и учебников китайского
языка мы предпосылали прежде всего курс истории китайского языка,
что было новостью, и она излагалась в виде истории диалектического
развития языковых форм китайского языка в связи с общей историей
Китая и историей его идеологий.
Небольшая книжка о строе китайского языка является коллектив¬
ным трудом, трудом очередным, оригинальным, продуманным в едином
принципе (функция — синтаксис — морфология) и в соотношении с дру¬
гими выпусками (о других языках) той же серии [194]. С этою книж¬
кой в руках учащийся подойдет к различным грамматикам уже с иным,
более критическим настроением. Что до статьи в Большой Советской Эн¬
циклопедии о китайском языке, то она является большим шагом вперед
по сравнению со своими предшественниками где бы то нп было ([289];
см. также [290]).
Кроме того, ряд частичных этюдов сделал свое дело введения в ки¬
тайскую грамматику, как, например, этюд частей речи в китайском
языке (грамматических, а не лексических и не психологических) с по¬
стоянным и переменным признаками: этюд ритма и параллелизма в ки¬
тайском языке как основных стилистических и синтаксических приемов
в китайском литературном языке, этюд синтаксиса в демонстрации на
палиндроме, этюд синтаксиса на анализе старых китайских коммента¬
торских недоразумений, этюд иероглифа и слова в современной китай¬
ской лексикографии; критические обзоры наиболее известных характе¬
ристик китайского языка (Карлгрен) и т. д.
Особо стоят исследования акад. Н. Я. Марра о китайском языке
[431—434], собранные и классифицированные в статье «Н. Я. Марр и
китайский язык» [171] 80. Они начинают собою совершенно новую ли¬
нию исследований, которую нашим молодым лингвистам остается лишь
преемствовать и довести до более значительных размеров, вплоть до за¬
ключительного синтеза. Частью это уже одним из китаистов, последова¬
телем Н. Я. Марра, сделано в виде яфетического обследования китай¬
ского языка и обнаруженной им стадиальности в истории китайской
иероглифики [706]. К сожалению, универсальной убедительности все эти
этюды среди нас не получили, так что вся линия и ее отдельные пункты
остаются пока не до конца раскрытыми.
151
XLVI
ГРАММАТИКА КИТАЙСКОГО ЯЗЫКА И ОПЫТЫ ЕЕ НОВЫХ ПОСТРОЕНИЙ
Было несколько опытов построения грамматики китайского языка, как
универсальных, так и частичных; как единоличных предприятий, так
и совместных, вплоть до бригады, причем раз случилось, что два соста
вптеля, оставшись друг другу чуждыми и по духу и по знаниям, на¬
писали в одной обложке совершенно разные и друг другу противореча¬
щие части [322]. Много оригинального в номенклатуре, в примерах,
в умении освоить китайское построение за счет европейских адаптаций,
вообще очень много инициативы. Тем пе менее дело находится в со¬
стоянии сильного разнобоя, взаимных уничтожений и несогласованности.
Очевидно, дело заключается в долгом собирании хорошо анализирован¬
ного и контекстуального, а не случайного материала. Часто стремятся
освободиться от норм переводчика, но так как вся грамматика подается
в переводах, то вся эта эмансипация выглядит недостаточно обоснован¬
ною. Как бы то ни было, мы далеко ушли от «мандаринской» грамма¬
тики былых дней и придем уж, во всяком случае, не к ней, как бы ни
были убедительны ее категорические «категории».
Особняком стоят грамматики китайского языка для китайских уча¬
щихся на китайском языке, представляющие собою первую учебную
грамматику на китайском языке, написанную латиницей (см. [1026]).
Кроме того, в нее введен наиболее показательным порядком критерий
частей речи в виде сочетаемости и несочетаемости. Нов был также курс
грамматики китайского письменного языка для обучения японистов81.
Он был построен как система синтаксических отношений и как энцикло¬
педия служебных слов (сюй-цзы) в их аналогии с японскими суффик¬
сами.
Надо также отметить очерк о дунганском языке и его отличиях от
китайского как первую научную работу этого рода, за которой шла дру¬
гая, о дунганском глаголе, уже совершенно зрелая [286; 291].
Наконец, все эти годы велась упорная работа за овладение наиболь¬
шим материалом для построения первого опыта экспериментальной грам¬
матики китайского языка, заключающегося на этот раз в открыто пере¬
водческом подходе к делу, на предмет вовлечения анализированных еди¬
ниц в гомогенную систему. Эта грамматика требует к себе подхода от
закопченного уже знания формальной грамматики и заключается, во-пер¬
вых, в анализе и диагнозе (отнюдь не формальном) ошибок, которые
делали и делают китаисты, даже отлично знающие и формальную грам¬
матику, и, во-вторых, в извлечении из этих ошибок сведений о настоящей
природе тех слов и иероглифов, которые не давались переводчикам ввиду
искажения их словарями и всеми иными типами европеизации, в-третьих, —
в грамматическом синтезе. Полагаем, что с появлением этой грамматики
и с вовлечением ее в учебную программу высший, т. е. настоящий, курс
китайского языка будет успехом обеспечен. В настоящее время к этому
аудиторно-семинарскому преподаванию грамматика готова82.
XLVII
УЧЕБНИКИ КИТАЙСКОГО ЯЗЫКА
Кроме грамматик появилось довольно много всякого рода учебников ки¬
тайского языка, составленных как русскими, так и китайцами [193; 195—
197; 247; 538; 598; 635; 638; 639]. Обычно все это были перепевы давно
152
известных типов учебников, дающих «слова», «правила» и «к ним» при¬
меры. Новым элементом в некоторых из этих учебников являлось введе¬
ние китайского нового, так называемого фонетического алфавита (чжуинь
цзыму), что в результате (к 1946 г.) привело к созданию современного
начального учебника китайского языка [533]. Наоборот, старым элемен¬
том в таких учебниках является стремление увлечь учащегося так назы¬
ваемым анализом иероглифов, которым питались учебники 60-х годов
прошлого столетия и который вне археологической последовательной
науки, и притом во всем ее комплексе, несостоятелен.
Продолжались этюды китайского параллельного текста для сравне¬
ния двух языков — старого литературного и разговорного, — тем более что
этот метод в самом Китае получил теперь особо широкое распространение.
Появился (не полностью) практический словарь служебных слов ли¬
тературного китайского языка — опыт пересадки китайского учебника на
некитайскую переводческую почву, который пригоден скорее как справоч¬
ник в руках умелого, чем как учебник в руках неумелого [597].
XLVIII
ФОНЕТИКА ЭКЗЕГЕТИЧЕСКАЯ, ОПИСАТЕЛЬНАЯ;
ФОНЕТИКА В ПРЕПОДАВАНИИ
Фонетика экзегетическая следовала у нас прежде всего за движением
науки в сторону реконструкции древнекитайского языка, и по этой линии
была дана новая интерпретация одной из проблем древнекитайского во¬
кализма, имевшая большой успех и у основателя всей линии работ, скан¬
динавского синолога проф. Карлгрена, и в Китае, где эта работа перево¬
дилась дважды [906; 1021; 1022] 83.
Далее, были наново обследованы памятники монгольского квадрат¬
ного письма, зафиксировавшие древнемандаринский язык, и впервые дан
их лингвистический анализ, в результате чего установлена фонологиче¬
ская система одного из основных северных диалектов юаньской
эпохи [839].
Другой метод той же работы заключался в обследовании персидской
транскрипции древнемандаринского языка по одной редкой рукописи из
Стамбула [840].
Что до современного языка, то за это время появилась наилучшая из
всех доселе бывших и весьма примечательная сама по себе фонетическая
характеристика китайского языка, вошедшая затем в грамматику китай¬
ского современного языка, о которой была речь выше. Этот труд, предна¬
значенный к использованию в качестве учебного пособия, в то же время
является научною новостью во всех отношениях и лег в основу одного из
замечательных трудов о китайском слове (см. в конце статьи) [561].
В университетское и затем практическое преподавание мы оконча¬
тельно ввели фонетический метод как особую систему изучения китай¬
ского языка, с переводными транскрипционными таблицами (от нотации
к транскрипции и обратно), с фонетическим словарем и с подходом
к иероглифике как к одной из транскрипций. Иногда удавалось выдер¬
жать курс в его последовательности, но очень часто программы, излишне
приверженные к начальной иероглифике, сюда вмешивали параллельные
курсы, которые делу мешали.
153
XLIX
ДИАЛЕКТОЛОГИЯ КИТАЯ И СОВЕТСКОГО ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА
Мы собирали обширные материалы по китайской диалектологии, и, веро¬
ятно, вряд ли где-либо, кроме самого Китая, они зафиксированы и заре¬
гистрированы с такою полнотою, как у пас. Из них с наилучшею науч¬
ною обстоятельностью были обследованы диалекты Сянтани и Сянсяна
(Хунань) с предложением выделить эти диалекты в особую группу
центральнокитайских, которое уже принято и у нас и в Китае [292]. Эта
работа устанавливает наличность в данных диалектах трех родов соглас¬
ных и вскрывает фонологическую роль высоты тона в китайском языке.
Диалектология была также введена и в преподавание, но в экстенсив¬
ном и общем виде не привилась ввиду трудности предмета. Вместе с тем
в течение нескольких лет мы строили преподавание китайского языка не
на северных, а на южных диалектах, в частности на кантонском. Опыт
оказался менее удачным, чем мы предполагали, главным образом из-за
отсутствия учебной литературы, соответствующей взятой установке. Од¬
нако след его в виде развернутой грамматики китайского языка в кан¬
тонском диалекте сохранился и ждет печатания84.
Собирались и печатались материалы по дунганскому языку <...>, и
наши ученые проводили дунганские конференции, наладившие дело с ла¬
тинизированною орфографией, терминологией и литературным языком
дунган 85.
Одним из крупнейших наших предприятий в диалектическом отно¬
шении было обследование смешанных языковых образований в Дальне¬
восточном крае, в результате которого мы имели специально подготовлен¬
ного китаиста, собирателя и научного работника, который завел по
этому делу обширную картотеку и собрал большой и интересный материал,
объясняющий нам на научных основах один из самых любопытных
скрещенных человеческих языков. Некоторые данные уже опубликованы
в печати 86.
L
ИЕРОГЛИФИКА
Наши исследовательские этюды в области китайской иероглифики были
сделаны главным образом на линиях нового учения о языке в виде статьи
о следах стадиальности в китайской иероглифике [706], в которой вопрос
о так называемых шести ее категориях решен в смысле определений их
как функций стадиального развития письменности, языка и мышления
в архаическом Китае, а также в виде особого курса, в котором была рас¬
смотрена палеонтология китайской письменности, равно и звуковой речи.
В этом же курсе был дан синхронический и диахронический разрез ки¬
тайского языка и определено место китайского языка среди стадиально
смежных языков, а равно и в общем глоттогоническом процессе, и, нако¬
нец, многое из этого было развито в докладе об этапах развития китай¬
ской иероглифики *87.
Далее, мы выступали в статье о современных системах современных
китайских иероглифов с предложением разобраться в этом неописуемом
хаосе китайских современных эпизодических новаторств без эксцессов
* О новейшей диссертации, посвященной вопросу о китайской иероглифике,
см. дальше.
154
в ту и другую сторону и считаясь исключительно с системой определи¬
телей («ключевой») как с наименее индивидуальной и наиболее (хотя,
конечно, не вполне) в конце концов научной. По этому же поводу при¬
шлось высказаться и о системе акад. В. П. Васильева, наиболее популяр¬
ной у нас, но имеющей чисто местное, хотя и немалое значение [61; 63].
В преподавание было вводимо также текстуальное рассмотрение
одного из современных учений об историческом принципе изучения ки¬
тайских иероглифов.
Итак, мы действовали на фронте языковедческих исследований совер¬
шенно иначе, чем до революции. Начать с того, что в методы, обычные
для изучения зарубежных культурных языков, были введены советские
установки по национальному вопросу и языковому строительству, а равно
и принципы нового учения о языке. Далее, мы развили у себя научно¬
лингвистическое исследование китайского языка и его диалектов и во¬
обще на этом фронте более, чем на других, основательно сработались и
перестроились.
LI
СОВЕТСКАЯ СИНОЛОГИЯ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
Советская китаистика за время войны потеряла ряд лучших китаистов.
Константин Константинович Флуг — редкий знаток китайской книги
и рукописи, автор весьма достойных печатных трудов по китайской
библиографии, по истории китайской культуры, и особенно по истории
китайской книги (докторская диссертация).
Леонид Николаевич Рудов — замечательный знаток китайского языка
во всех его стилях и точный лексикограф.
Всеволод Николаевич Казин — выдающийся историк Китая, китай¬
ской культуры и искусства, самый крупный китаист своего поколения.
Юрий Владимирович Бунаков — писавший с успехом о древних
надписях на гадальных костях, по вопросам истории китайской иерогли-
фики, принимавший, как и другие, деятельное участие в составлении
академического китайско-русского словаря.
Наум Исаакович Любин — деятельнейший латинизатор китайской
письменности на нашем Дальнем Востоке и издатель безыероглифных
газет и других печатных произведений88.
Ефросинья Никитична Медовая — писавшая диссертацию о китай¬
ских пословицах в лингвистическом разрезе.
Константин Иванович Разумовский — наилучший знаток китайского
искусства.
Георгий Сергеевич Кара-Мурза — историк Китая, обещавший дать
многое.
Блокада и эвакуация помешала нам в Институте востоковедения за¬
кончить составление китайско-русского словаря, который к тому же сей¬
час придется значительно дополнить, а среди погибших были основные
работники словаря. И вышло так, что к самому острому моменту в созда¬
нии новых кадров нашей науки, идущих к нам с победоносным оконча¬
нием войны и с новым подъемом жизни в стране, самое нужное пособие
еще не совсем готово и работников мало.
Зато эвакуация не сумела помешать выполнению плана Института
востоковедения на 1942-й и следующие годы по коллективному созданию
истории китайской литературы. Так, пишущему это удалось в эвакуации
перевести на русский язык много шедевров китайской художественной
литературы, соблюдая полную точность перевода документа, с необходи¬
155
мыми для перевода художественного произведения художественными
приемами в виде ответных оригиналу ритмов, выбора слов и выражений,
далекого от безответственной русификации, и т. п. Получившиеся таким
путем переводные антологии китайских лириков (династия Тан, 618—
907) и прозаиков (IV в. до н. э.—XX в. н. э.) пишущий эти строки
предлагает положить в основу коллективной истории китайской литера¬
туры, которая, таким образом, легко избежит общей участи подобных
предприятий, иллюстрирующих даваемые сведения лишь отрывочным
порядком, очень редко оригинальными и еще реже точными переводами,
на которые можно было бы сослаться с тем же правом, как и на сам исто¬
рический текст общего изложения89.
Кроме того, эти переводы легли в основу отдельных монографий на
различные исторические и историко-литературные темы, отчасти уже
получивших (например, в 1944 г.) печатное оформление — «Римлянин
Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастерстве» [57], «Китайский
поэт-пейзажист о своем пейзаже и вдохновении» [34], «Китайский герой-
патриот о своем непреклонном духе» [49], «Утопический монизм и китай¬
ские церемонии в идеологии Су Сюня (X в.)» [69]!*; отчасти ждущих
своего издания, но уже доложенных в ученых обществах и апробированных,
каковы, например: «Француз Буало и его китайские современники о по¬
этическом мастерстве» [22, с. 273—292], «Иностранец-агрессор как термин
п тип в китайской истории и в художественной литературе Китая» (на¬
печатано под другим названием) 90, «Советский опыт решения задачи
перевода китайских художественных литературных произведений с прило¬
жением образцов», «Китайский историк в идеале и действительности»,
«Сила и право в китайских исторических теориях», «Греческий логос и
китайское дао», «Китайская литературная глоссолалия и новые опыты
русского перевода ее представителей среди шедевров китайской художе¬
ственной прозы», «Женщина в Китае и китайская поэзия», «Китайский
стихотворный палиндром как материал для научно-учебного анализа
древпекнижного текста и его простого предложения», «Китайская поэма
о поэте в стансах Сыкун Ту» в новом переводе, «Китайская поэма о кал¬
лиграфе Ян Цзин-цзэне» в новом переводе2*. К этой же серии закончен¬
ных производством статей и книг относятся, например, следующие: «Ра¬
бочая библиография китаиста как опыт научно-методологического само¬
учителя», «Вопросы китайского быта» (популярный очерк), «Китайский
язык в систематическом описании и характеристике. Ч. 1. Устная речь»
(опыт внеиероглифической грамматики), «Китаистика в Ленинградском
государственном университете»3*, «Горький в Китае»91, «Новый китай¬
ский словарь китайских писателей и проблема синологического справоч¬
ника», «Из цикла новых китайских справочных пособий по истории Ки¬
тая», «Советская синология», «Китайский тон и русская интонация»,
«Культура Китая», «Восток и наука о Востоке», «Перспективы учаще¬
гося и ученого китаиста», «Лабораторная синология», «Роль памяти
в жизни и деятельности синолога», «Памяти погибших в годы блокады
советских китаистов Л. Н. Рудова, К. К. Флуга, В. Н. Казина, Ю. В. Бу¬
накова, Н. И. Любина, Е. Н. Медовой», «Новый перевод „Евгения Оне¬
гина" на китайский язык», «„Три пальмы" Лермонтова в поэтическом
китайском переводе» и т. д. Остальные работы В. М. Алексеева, приго¬
товленные им в виде монографий, находятся в последней редактуре92.
Доктор филологических наук Н. Т. Федоренко закончил работу (док¬
Переводы эссеев Су Сюня в этой статье сделаны без ритмизации их.
2* Напечатано под названием «Артист-каллиграф и поэт о тайнах в искусстве
письма».
3* Вторая часть настоящей статьи.
156
торская диссертация) «Цюй Юань как историческая личность и его твор¬
чество» (с приложением переводов) 93. Кандидат филологических наук
Л. 3. Эйдлин к своей диссертации «Четверостишия Бо Цзюй-и» также
приложил перевод 200 стихотворений, который может по праву считаться
соединившим в себе художественные качества с большой точностью94.
Л. Д. Позднеева точно так же посвятила себя в эти годы историко-лите¬
ратурным темам, особенно теме знаменитой лирической драмы XIV в.
«В монастыре» («Си сян цзи») и сюжету героини Ин-ин95.
Из работ китаистов-лингвистов на первом плане следует упомянуть
«Грамматику китайского языка» проф. А. А. Драгунова, являющуюся
цервою научною грамматикой на русском языке и во многом новою для
всей синологии вообще. Грамматика оформлена в виде докторской диссер¬
тации и представлена к защите96.
Китаист Илья Михайлович Ошанин, опытнейший профессиональный
знаток Китая и китайского языка во всех его проявлениях и формах,
в эти годы посвятил себя прежде всего составлению учебников, из кото¬
рых с наилучшею аттестацией можно отметить, например, его «Учебник
китайского языка для первого года обучения» (1944) как первый русский
учебник китайского языка, стоящий на должном уровне современности
и педагогически в высшей степени состоятельный97. Другой его учеб¬
ник — «Пособие по китайской официальной переписке» — заслуживает
быть отмеченным как учебник, значительно переросший стадию пособия
и который с надлежащим исследовательским предисловием имеет все
шансы стать достойною диссертацией. Материалы и методы переводов и
объяснений в этом пособии исключительны по своему подбору и изобре¬
тательности.
Однако И. М. Ошанин в своих последних статьях-докладах является
уже совершенно определившимся лингвистом с новыми методами иссле¬
дования и с новыми их задачами. К числу этих работ относятся его
кандидатская диссертация «Происхождение, развитие и структура совре¬
менного китайского иероглифического письма» 98; доклады-статьи: «Явля¬
ются ли тоны пекинского говора китайского языка категорией чисто фоне¬
тического порядка?», «Музыкальное ударение в китайском языке как
семантическая категория», «Фонологизация аспирации в китайском
языке», «Развитие корнеслога в китайском языке: к вопросу о происхож¬
дении корней китайского языка», «О понятийных категориях китайского
глагола», «Происхождение знаков китайского десятичного календарного
цикла». В работе находятся у него также «Теоретическая грамматика
китайского языка» и «История китайского языка» — предприятие, особо
примечательное по новизне и по необходимости, в нем ощущаемой. Я уже
имел случай упомянуть о его диссертации «Слово и части речи в китай¬
ском языке. (Опыт периодизации истории китайского языка)»99.
О моем «Описании китайского языка без иероглифов» сказано выше.
Историей Китая занимались кроме меня еще китаисты — профессора
Г. Ф. Смыкалов п Н. В. Кюнер.
Экономика Китая по-прежнему лежала в основе оригинальных ра¬
бот профессора-китаиста, доктора экономических наук В. М. Штейна. Она
интересовала его за эти годы как история китайской экономической мысли
и особенно как теории ее основоположника, известного под именем Гуань-
цзы (относится к VI в. до н. э.), доселе недостаточно понятого и оце¬
ненного и в Европе, и в самом Китае, где на эти теории не был еще
устремлен зоркий глаз квалифицированного экономиста. Два больших
тома первоклассного исследования и перевода ждут печати [689].
В области истории китайского искусства китаистка С. М. Кочетова
выступила с диссертацией о китайской иконографии материалов из Хара-
Хото, которая в этой работе получает совершенно новое объяснение, ос¬
157
нованное на пристальном этюде вновь привлеченных к исследованию
китайских текстов, лишенных в оригинале и комментария и критики 10°.
Китаистка О. Л. Фишман защитила диссертацию «Ли Бо в европей¬
ской синологии» 101.
Китаист-врач Э. С. Вязьменский выступает с диссертацией «Китай¬
ская медицина» 102.
Китаистка Т. А. Ваганова защитила диссертацию об «опиумной»
войне по новым данным 103.
Китаистка 3. И. Горбачева защитила диссертацию о мятеже красно¬
бровых 104.
Китаистка М. Н. Кречетова в своей кандидатской диссертации под¬
вергла обследованию редкую область китайского фарфора, экспортирован¬
ного в XVII—XVIII вв. по особым заказам в Европу, привлекая к иссле¬
дованию китайские и европейские искусствоведческие материалы 105.
Японист и китаист чл.-кор. АН СССР Н. И. Конрад исследовал
текст китайского философа военного дела Сунь-цзы (относится к VI в.
до н. э.), снабдив исследование переводом оригинального текста на рус¬
ский язык, новым для русской специальной литературы по Китаю и ред¬
ким для иностранной. Он же исследовал и перевел текст другой анало¬
гичной китайской книги У-цзы106.
Преподавание китайского языка за эти годы велось главным образом
в вузах, где были созданы отличные учебники. На вновь основанном
восточном факультете Ленинградского государственного университета
преподавание ограничилось пока первыми курсами, где читались курсы
как общего порядка и вводные, например «Восток и наука о Востоке»,
«Введение в синологию» 107, «Введение в изучение китайского языка» 108
и т. д., так и специальные, в виде, например, китайской фонетической и
иероглифической студии, научной грамматики китайского языка и т. д.
Впервые история Китая читалась на базе синологической экономики 109.
Китаисты выступали с докладами в местах эвакуации, в ученых об¬
ществах и институтах.
Общий вывод из вышесказанного может быть сделан лишь прибли¬
зительно, но ясным кажется, что, много потеряв драгоценных работников,
китаистика продолжала и совершенствовала свое дело не без успеха как
на фронте, так и в тылу, создавая новые научные ценности на месте
утраченных. Победа и новая жизнь введут в советскую синологию много
нового, и, несомненно, в дело изучения Китая советская синология вне¬
сет новые потоки научного света.
LII
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В заключение этой отчетной статьи, скорее схематичной, чем в какой-либо
мере полной, и к тому же изложенной не в хронологическом, а в систе¬
матическом порядке (ибо в первом случае нужно было бы всюду до¬
бавлять систематическую сводку), в последней ее главе, пожалуй, не
стоит повторять тех резюме, которые сделаны в соответствующих местах
этой статьи.
Мы делали свое дело достаточно усердно, хотя, быть может, и не так
успешно, как могло этого ожидать от нас правительство, затратившее на
нас и на наши учреждения слишком большие суммы, чтобы их можно было
не оправдать. Вероятно, общее впечатление от изложенного будет впе¬
чатлением большого и нового дела. Ясно, что мы не всегда единодушны,
но наш большой коллектив, работающий в Академии наук и во многих
158
вузах, уже настолько воспитан своею совместною работой, что все пред¬
посылки к дальнейшему установлению дружной работы и к деловому еди¬
нодушию сделаны.
Довольно трудно также было бы не видеть явного баланса в нашу
пользу не только по сравнению нашей работы за советский период со
всею старой синологией, но и с некоторыми крупными иностранными
синологиями, не говоря уже о мелких.
Мы допускаем, что словом «синология» обозначается понятие диф¬
фузное и отживающее свой век (вместе с понятием и словом «востокове¬
дение») и что тому доказательством было наше временно неустойчивое
положение, например, в университете, где мы не то находились в само¬
стоятельном цикле, не то к кому-то примыкали. Тем не менее на данном
отрезке времени это слово «синология» нам нужно как означающее те
самые установки, о которых все время шла здесь речь и которые дейст¬
вуют, пока китаизм не растворится в мировой культуре. Но и тогда его
историческое наследие вряд ли будет с успехом расшифровываться вне
этих установок. Во всяком случае, советская синология, именно и только
как таковая, могла вывести из безответственного любительства целый ряд
областей знания и одиозной этикетке «узкого специалиста» всегда проти¬
вополагала самую широкую осведомленность, без которой китаист не
может читать свой так называемый узкоспециальный текст. Тем не менее
ясно также, что эта этикетка при всей своей общей одиозности и неспра¬
ведливости может служить нам некоторым предостережением: мы, не¬
сомненно, должны выйти на более широкую дорогу и децентрализоваться
для преподавания наших крупносинтезированных дисциплин, каковы,
например, история Китая, культура Китая, литература, язык (как лингви¬
стическое введение), искусство Китая и т. д.
Мы должны завоевать все университетские кафедры Союза, с тем
чтобы «университас сциенциарум» понималось уже не в средневековом
смысле, когда человечество было ограничено Грецией и Римом, а в более
широком и современном.
Далее, уже были опыты организованных бесед синологов с препода¬
вателями истории, и этот почин что называется дорогого стоит, поскольку
этим путем горизонт советского учителя и затем учащегося расширяется
даже ранее проникновения элементов наших дисциплин в учебник, за что
мы должны и будем бороться.
Обратным порядком мы должны вовлечь в наши дисциплины кадры
готовых ученых по разным специальностям, как об этом сказано выше,
и этим порядком решительно расширить круг людей, занимающихся си¬
нологией, вместо практиковавшегося пути обучения от «синологии» к
«предметам», предложив более правильный путь от «предметов» к «си¬
нологии». Наши кадры должны быть в связи с этим значительно увели¬
чены, ибо ясно, что, чем нас больше, тем более Советское государство
обеспечено во всех своих, подлежащих нашему выполнению задачах.
Наши недостатки так часто отмечались в этой статье, что, право, не
стоит их в каком-либо новом порядке или даже освещении здесь переби¬
рать. Но все же нельзя не видеть, что поскольку исследования в области
китайской культуры сильно отстают от исследований в области экономики
Китая, главным образом количественно, то постольку же последние часто
проигрывали (до последнего времени) в качестве, и это положение дел
должно быть исправлено, чему также поможет новый, предлагаемый нами
метод воспитания наших кадров.
Вообще же ясно, что мы, советские синологи, все еще разбрасыва¬
емся, отходя от крупных проблем и от последовательности в решении
задач, которые решаются в индивидуально независимом, спорадическом и
эпизодическом «порядках».
159
В большинстве случаев мы не виноваты в запоздалом печатании
того, что мы производим. Ведь действительно неудобно, когда даже наи¬
более из всех читаемые новеллы для печатания своих переводов тре¬
буют. . . 18 лет. Мы, вероятно, оформили в печати не более 25% своей
продукции, и это, повторяю, часто не наша вина. Но иногда, гоняясь за
материалом, мы надолго в нем захлебываемся и этим как бы отграни¬
чиваем себя от нормальной научной жизни, мало читая и никак не реаги¬
руя на последовательные научные открытия. И получается, что на долгие
годы синолог обрекает себя на воздержание от печатного самовыражения,
и в этом вина уже наша.
Перед нами стоит неотступно вопрос о крупных проблемах и о круп¬
ных исследованиях, с одной стороны, и быстрых откликах на научную
современность — с другой. Наши темпы должны быть иными, нежели
у наших предшественников, да и потребность в новых научных откры¬
тиях у нас больше, поскольку научная инерция движения теперь замет¬
нее. О том, как мы сочетали плановую расстановку проблем и научных
сил с постоянно вмешивающимися в работу новыми проблемами, которые
рождаются с каждою новою значительною книгой, будет, вероятно, гово¬
рить в следующий отчетный период кто-нибудь из моей смены.
С 1938 г. ленинградские китаисты вели коллективную работу над
составлением академического китайско-русского словаря, в который на¬
равне с традиционными материалами вошло много нового по содержанию
и форме, в том числе новые лексиконы военных и политических терми¬
нов, энциклопедические выписки из новых китайских сборников, шедев¬
ров современной литературы, переводы с вэньли или обратно под каждым
иероглифом, синонимы и антонимы иероглифов и биномов и т. д. Война
1941 г. отсрочила готовность рукописи словаря к печатанию, но работа
продолжается, и первый том уже готов.
С выходом этого словаря начинающие китаисты получат наконец
возможность подойти к китайскому тексту гораздо лучше, чем при нали¬
чии одних только старых словарей, которые могут с этой поры считаться
почти упраздненными (кроме архаизмов в словаре Палладия, часто нами
не принимавшихся к учету) и более не переиздаваться. Однако, принимая
во внимание темпы современной жизни Китая, этот словарь имеет в виду
ряд последующих переизданий с улучшением общей структуры, дальней¬
шим обогащением, уничтожением лишнего (и часто вредного).
Пятилетка 1946—1950 гг. произведет полную регенерацию словаря,
который из среднесправочного станет синологическим и будет не только
обслуживать начинающих до овладения ими языком китайских справоч¬
ников, но и останется у них в руках навсегда, ибо закрепит в себе наи¬
лучшие отобранные, исследованные и переведенные термины, входившие
как темы и доказательства в синологические работы как наших отече¬
ственных ученых, так и иностранных, включая сюда и китайских
китаистов.
2.2. СИНОЛОГИЯ В УНИВЕРСИТЕТСКОМ
ПРЕПОДАВАНИИ
I. ШКОЛЫ КИТАИСТОВ. ПЕРВАЯ ШКОЛА.
ЕЕ НАУЧНАЯ ПРОГРАММА*
Я прошу понять мою тему буквально, т. е. как речь о синологии в пре¬
подавании, п потому опять обойдусь без библиографических перечней,
мешающих стройности изложения. Кроме того, я предполагаю в читателе
♦ Расширенный и дополненный вариант выступления на научной сессии, по¬
священной 125-летию Ленинградского университета, в ноябре 1944 г. Подготовлен
160
знакомство с «Материалами для истории факультета восточных языков»
(В. В. Бартольда) [436] и повторений буду избегать.
Действовавшие в нашем университете школы китаистов в значи¬
тельной степени отразили как правительственные задания, сформулиро¬
ванные при основании факультета восточных языков в 1855 г., так и
направления европейской синологии, начиная от оптимистических, искав¬
ших в Китае прочного осуществления некоторых государственно-фило¬
софских идеалов, и кончая пессимистическими, отвергавшими всякое
значение за культурой «мудреного, но не мудрого» Китая. Китаеведная
научная филология с этими увлечениями теперь покончила, и, надеюсь,
навсегда.
В силу этого и повинуясь тогдашним общефакультетским заданиям,
исходившим от правительственных ведомств, первая школа китаистов,
возглавлявшаяся от своего возникновения до конца (1855—1900)
акад. В. П. Васильевым, понимала свою задачу главным образом как ру¬
ководство упражнениями студентов в чтении и переводе различных ки¬
тайских текстов, отбирая и располагая их более в учебном, чем в научном,
порядке и стараясь охватить свой предмет эклектически: отчасти как бы
в историко-литературной, отчасти как бы в чисто практической про¬
грамме.
Так, в первой из них всегда фигурировало «Введение в изучение
китайского языка», которое вряд ли соответствовало «введениям» обще¬
университетского типа, ибо никаких научных установок оно не только
не давало, но иногда прямо предупреждало против них как против фан¬
тастических и вредных для непосредственного понимания китайского
текста. Крайне сборный характер этих «введений» обличал общую поло¬
винчатость программ, и, например, еще в 1904 г. «Введение» понималось
как «Анализ китайских иероглифов» [200—202], «ключи», «Wade’s
40 lessons» \ «анекдоты и житейские правила», при основном руководст-
венном печатном «Введении в изучение китайского языка» (П. С. По¬
пова) [569], имеющем характер не научной и не практической (по общему
типу преподавания) как бы некой грамматики китайского языка.
К «введению» всегда пристегивалось чтение «легких текстов» «с попут¬
ным объяснением законов построения китайской речи». В чем заключа¬
лась «легкость» этих текстов, нам, воспитанникам этой школы, осталось
навсегда непонятным.
Отрицая ox cathedra * наличность в китайском языке грамматики и
предпочитая некоторую как бы обходную ее формулу вроде «Как ки¬
тайцы обходятся без грамматики», программы все же ее включали.
Мы это видим уже в первом обозрении преподавания китайского языка
в 1855 г., где В. П. Васильев обещает «излагать грамматику китайского
языка по Иакинфу, Абель-Ремюза и Моррисону» (которые, между прочим,
грамматику в китайском языке отнюдь не отрицали) и «занимать студен¬
тов» в то же время переводом «легких статей» [484, с. 17] 2. Иногда для
понятия грамматики выбирались обходные термины вроде «основных
свойств китайского языка и письменности». Во всяком случае, основное
руководство (для преподавателей и студентов) Н. Бичурина («Китайская
грамматика») [149] в литографированном издании 1832 г. было рекомен¬
довано и изложено на лекциях мне еще в 1898 г., несмотря на то что эта
грамматика не имела никакой связи с наукой, отстала от элементарных
стандартов уже при своем появлении и никакого права на рекомендацию
через 66 лет после своего появления не имела — и тем менее, что науко-
автором к печати в виде приложения к статье «Советская синология». Печатается
по корректуре, хранящейся в Архиве ЛО ИВАН, ф. 1, on. 1, № 192.
♦ С кафедры (лат.).
Н Заказ № 836
161
образная грамматика Габеленца [857] к моему времени уже воспитала
15—20 поколений. Таким образом, и в этой части программы половин¬
чатость научно-практического эклектизма сказывалась пагубно: из сту¬
дентов не получались ни переводчики, ни ученые.
Так называемые «классики» (конфуцианского канона) преподава¬
лись также в сборном, эклектическом порядке для водворения студента
как бы в синологию. Но и комбинации их вроде «Перевода отрывков из
„Четверокнижия“ и „Пятикнижия44 и „указов нынешних императоров44»
(1855) или «„Луньюя44 и петербургского договора» [484, с. 17], и текст
их, переписанный японцем с неизвестных изданий, иногда снабженный
элементарным толкователем и элементарным же русским переводом,
имеющимся на руках у профессора и у студентов, — все это к тогдашней
синологии даже типа легговских изданий («The Chinese Classics» [914;
915] не относилось никак, не усваивалось, не убеждало. Идя на поводу
у китайской учебной традиции, «классиками» называли один лишь кон¬
фуцианский канон, без даосского и буддийского, да и толкователь Чжу
Си (дозированный лишь до синонимики) не давал студенту возможности
познакомиться с настоящею китайскою филологической наукой. Продол¬
жалась научно-практическая половинчатость.
Однако В. П. Васильев, составляя свои «Материалы по истории ки¬
тайской литературы» [217], уже в 1869 г. читал значительно ушедшее
вперед по сравнению с предыдущими «обозрение сочинений, относящихся
к умственному развитию Китая, конфуцианство во всех его фазах, фило¬
софов, принадлежащих к конфуцианству, даосизму и буддизму» [475,
с. 18], хотя «по одной лекции в неделю для всех курсов» эта обширная
программа вряд ли могла быть выполнена как следует. Задуманное с по-
лупрактическими целями чтение с нами в 1899 г. мапьчжурско-китай-
ского конфуцианского катехизиса («Шэн юй») на роли как бы офици¬
альных текстов также не было убедительным вплоть до незнакомства
с уже имевшимися тогда иностранными переводами этого самого катехи¬
зиса («Шэн юй гуан сюнь»3). В общем, преподавание придерживалось
китайских традиций, сильно разбавленных скептическим критицизмом, и
без всякой реакции на теории Легга, Мюллера, Жюльена, Хирта и Ша¬
ванна, уже к этому времени начавшему себя проявлять.
Философские тексты точно так же ограничивались китайскими штам¬
пами по «высочайше утвержденному образцу», с постоянным огляды¬
ванием на маньчжурскую императорскую традицию и на маньчжурский
перевод (например, трактаты «Син ли цзин и»4), якобы создающий воз¬
можность русского дословного перевода.
Курсы китайской литературы начались в 1855 г. В. П. Васильевым
с ее «обозрения по „Вэнь сянь тун као“5, „Сы ку цюань шу44 6 и собствен¬
ным запискам» [484, с. 17], которое как база для курса было весьма
серьезным и привело к «Материалам по истории китайской литературы»
в литографированном издании [217] и в рукописных бессистемных пач¬
ках. При всем крайнем несовершенстве этих записок и материалов надо
помнить, что В. П. Васильеву принадлежит честь создания весьма инте¬
ресного и сложного курса истории китайской литературы [220] задолго
(за 40 лет) до первой европейской книги (Джайлза [867]), которая была
гораздо элементарнее, особенно в буддийской части, где В. П. Васильев
был знатоком феноменальным.
Знакомство с основным блоком китайской художественной литера¬
туры, с так называемым «старинным стилем» (гувэнь), до 1886 г. во¬
обще, по-видимому, не считалось нужным, и лишь проф. С. М. Георги¬
евский ввел в учебный обиход чтение образцов гувэнь по хрестоматии
«Гувэнь юань цзянь» 7, хотя несколько утилитарно, а именно на предмет
«ознакомления с жизнью и деятельностью Сыма Гуана, Ван Ань-ши и
162
Чжу Си» [474, с. 35], чем чисто художественная сторона чтения была
исключена. На Западе, например в курсе Цоттоли (Cursus literature Si-
nicae [1019]), наоборот, на этом предмете, столь важном для китайского
образования всех эпох и вплоть до наших дней, уже давно настаивали.
Считая, что более всего привлекательными в китайской изящной ли¬
тературе являются повести и романы, В. П. Васильев отвел довольно
много места в своей «Китайской хрестоматии» для первоначального пре¬
подавания [214—216] 8 повестям Ляо Чжая, предлагая их почему-то как
«легкие тексты первоначального преподавания», каковыми они вряд ли
являются, судя хотя бы по тому, сколько примечаний к ним потребова¬
лось уже при самом их появлении в XVIII в., и по тому, как заботливо
они пересказаны в нынешних «двуязычных» изданиях (яньвэнь дуй-
чжао). Мне, во всяком случае, в 1898 г. эти тексты были очень трудны,
и, хотя они были снабжены не только переводами, но и «выписанными
словами», они совсем не сообщали того впечатления, которое я получил
от этих повестей, читая их в Китае с эрудитами-профессионалами.
Китайский роман, который В. П. Васильев всегда считал украше¬
нием китайской литературы (в такт с некоторыми тогдашними синоло¬
гами в Европе и с многими нынешними в Китае), начал появляться в его
программах уже в 1856 г., причем в весьма неожиданной формуле курса:
«Перевод с китайского на маньчжурский романа „Хун лоу мэн“»
(см. [485, с. 16]). Вот тот максимум практики в языке, который был фа¬
культетским вдохновением! В 1869 г. проф. Д. А. Пещуров уже опреде¬
ленно считает текст китайского романа материалом для общепрактиче¬
ских упражнений в виде «Практических занятий и переводов из „Хао
цю чжуань“9, „Хун лоу мэн“ и [!] знакомства с языком официальным
по „Цзин бао“» 10 (см. [476]). И далее, «роман» (если правильно так
именовать этот жанр: цзи. чжуанъ и т. п.) часто появляется в програм¬
мах, не всегда как некое классное упражнение, без предисловий и этю¬
дов, которые могли бы и должны бы обосновать хвалебные строки «Очер¬
ков китайской литературы» и «Материалов».
Истории Китая уделялось внимание чисто внешним порядком иеро¬
глифической номенклатуры «сменяющихся династий» (лидай) и имен.
Еще в 1898 г. проф. А. О. Ивановский читал нам «Очерк истории Китая»
по «Очерку» В. П. Васильева весьма давней даты (в ранней редакции
«Хрестоматии»11); тем более все это было странно, что проф. С. М. Ге¬
оргиевский как протестант, школою не принятый, уже в 1890 г. излагал
«Прагматическую историю Китая» и «Компендиум китайской истории» 12,
ссылаясь на Майа, Легга, Эдкинза, которые, правда, никогда не были ав¬
торитетными источниками, но все же шли несколько далее номенклатур¬
ной учебы. Цикл школы завершался все тем же целокупным чтением
исторического «компендиума» типа японского учебника «Ши ба ши люэ» 13
или придворного льстивого военного обозрения типа «Шэн у цзи» 14 без
всякой расшифровки и нормальной критической оценки. Таким образом,
практические упражнения в переводе водворились и в этот важнейший
из отделов китаистики, где, казалось бы, науке должно было отвести
главное место. Конечно, так называемая «прагматическая история» («Тун
цзянь») 15 и Майа [922] к науке историков относились мало.
II. ПРАКТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА ПЕРВОЙ ШКОЛЫ
Однако этим, пожалуй, весь цикл наукообразных частей программы
В. П. Васильева исчерпывался. Далее шла откровенная практика, без на¬
учных приспособлений. Так, например, тратился целый год на так назы¬
ваемую «Китайскую каллиграфию», которая, не создавая каллиграфа-
художника китайского типа, не создавала вместе с тем и никаких разум-
11*
163
ных баз для совершенствования (как это было достигнуто впоследст¬
вии). Так называемый «Анализ иероглифов» (несмотря на издание
В. П. Васильева «Анализ китайских иероглифов», ч. II. «Элементы ки¬
тайской письменности», 1884) [200—202], которому автор придавал боль¬
шое значение как «ключу к постижению китайской иероглифики», оста¬
вался внешне практическим и мнемоническим упражнением, которое
в «Графической системе китайских иероглифов» [209] и далее в «Китай¬
ско-русском словаре (по графической системе)» Д. А. Пещурова [555],
по-моему, до сих пор является одним из самых удачных, да и обе части
«Анализа» как оригинальное описание китайской иероглифики могут
быть усваиваемы не без пользы: уже в мое учебное время (с 1898 г.)
они были превращены (и правильно) в самоучители, без права на само¬
стоятельный курс преподавания, даже в своем собранном виде, типа:
«Анализ китайских иероглифов и упражнения в легких переводах с ки¬
тайского языка на русский из первой части „Китайской хрестоматии44»
[473, с. 110].
Таким образом, «Анализ китайских иероглифов», несмотря на своп
наукообразный титул, не был наукой, т. е. ни палеографией, ни лингви¬
стикой, ни теорией чего бы то ни было: это был очень удачный мнемони¬
ческий практикум, над которым, однако, задумываться по меньшей мере
не стоило. Так называемые «легкие тексты», с которыми соединялся
в программах курс «Анализа», также как бы приглашали над ними не
особенно мудрить, и только в 1899 г. проф. А. О. Ивановский выделил из
первой части «Китайской хрестоматии» В. П. Васильева «более трудные
тексты», хотя нам это не было видно, и перевод, приложенный ко всем
текстам этой первой части хрестоматии, нивелировал все. Между тем
«легкие тексты», конечно, существуют, если считать за таковые искус¬
ственные сочетания знаков, принятые в китайских начальных учебниках,
на один из которых («Цин вэнь ци мэн») 16 обратил внимание в своем
курсе 1886 г. проф. Д. А. Пещуров: «Легкие переводы из книги „Цин
вэнь ци мэн“» («Первая грамота цинских людей», т. е. для маньчжуров)
[473, с. 35].
При столь серьезных установках на практическое изучение китай¬
ского языка казалось очень странным полное пренебрежение к деятель¬
ности лектора-китайца, который своей роли обычно не понимал и заинте¬
ресовать студентов не мог, ибо в экзаменационной комиссии не участво¬
вал, а внушить что-либо интересное без знания русского языка ему
обычно не удавалось.
Второю установкой на практику языка было «изучение слога офици¬
альных бумаг и документов» (договоров, правил о сухопутной торговле,
китайских газет старого типа, докладов), сопровождавшееся часто
«очерком политической организации Китая» (чисто номенклатурного
типа), иногда «с введением (весьма элементарным) по истории и гео¬
графии». В 1889 г. проф. Пещуров анонсировал даже «перевод с рус¬
ского языка на китайский официальных бумаг» [471, с. 66], но, по-ви-
димому, это упражнение не повторялось, по крайней мере при мне
(1898—1902).
Таким образом, официальный язык китайских канцелярий, имею¬
щий свою историю и своих блестящих представителей в китайской лите¬
ратуре всех времен (и во всех решительно литературных хрестоматиях),
сосредоточился только на делах ближайшей ведомственной практики и
миновал настоящую научную трактовку и научный показ.
164
III. ОЦЕНКА ДОСТИЖЕНИЙ ПЕРВОЙ ШКОЛЫ
Характеризуя первую школу китаистов, основанную и державшуюся до
конца волею, именем и деятельностью В. П. Васильева, и подводя ее
итоги, я нахожу прежде всего, что эта школа было во многих отношениях
правильной, даже замечательною. Не повторяя того, что сказано о ее ос¬
нователе в статьях о нем 1918 г., когда отмечалось столетие со дня его
рождения (см. [144; 316; 513]), укажу прежде всего на то, что В. П. Ва¬
сильев разделил с европейской современностью увлечение буддизмом как
большою, основною темой научного разыскания, для которого всякий ази¬
атский язык (китайский, японский, санскритский, тибетский, монголь¬
ский и т. д.) есть только средство — не более того. В. П. Васильев посвя¬
тил этому важнейшему предмету свою жизнь с большой славой и честью
для русской науки, которая выносила в своих недрах это новшество, дав¬
шее прежней обильной китаистике Иакинфа (Бичурина) широкое,
многоязычное, сравнительное — по языкам и методу — содержание и
таким образом поставившее русскую синологию в ряд крупнейших евро¬
пейских.
Далее, это была подлинно русская школа и по своему духу, и по
языку, которая весьма неохотно шла на поводу у других и самобытность
мысли ставила на первое место. Кроме того, эта школа понимала рус¬
ское государственное дело очень твердо и была в нем неуклонна: «насто¬
ящий человек был на своем настоящем месте». Школа была, таким обра¬
зом, сильна своей оригинальностью мысли, которая развилась в весьма
резкий критицизм и даже своеобразное «неприятие» Китая, каковое, од¬
нако, нашло отзвук у синологов Запада и Востока (Гране, Масперо, Гу
Цзе-ган), значительно позднее В. П. Васильева пришедших в науку. Здо¬
ровый элемент школы Васильева заключается в объективизации Китая;
в суровом недопускапии себя до пристрастия специалиста с его обыч¬
ными, слишком далеко идущими гиперболами; в превращении Китая
только в материал, с которым можно обращаться по-своему. Однако ме¬
тоды (вернее, подходы и средства) в его теориях и высказываниях были
слишком резки и иногда перегибали палку так круто, что она в конце
концов трещала и ломалась, а до науки было еще далеко. Приверженцы
этой школы особенно чтили сочинения В. П. Васильева, всегда ориги¬
нальные и всегда полемические, сражающиеся с китайской рутиной, ко¬
торую он ненавидел сам и нам всем завещал ее ненавидеть с первых же
шагов в университете, с первых же строк своих писаний (хотя бы
в «Анализе», «Графической системе» и т. д.).
Школа Васильева была в своих требованиях к студентам весьма
тверда и объемна. Надо было, например, выучить (в полном смысле этого
слова) все три части «Китайской хрестоматии» В. П. Васильева, в том
числе первую часть классического, античного «Шицзина»; заучить все
иероглифы, в том числе, например, названия лошадей всевозможных
мастей, встречающиеся только там и больше нигде, что было уже педаго¬
гическим безумием. Выдерживали это, не говоря уже о прочей про¬
грамме, лишь очень немногие, и из поступивших со мною осенью 1898 г.
85 человек окончило со мною факультет в 1902 г. ... 17. Школа
создавала как бы техников по китайской иероглифике, без особого науч¬
ного озарения. Однако способные люди и на этой базе строили многое, и
ряд выдающихся государственных деятелей в Китае и писателей по Ки¬
таю, каковы, например, Д. Д. Покотилов, С. А. Колоколов, Н. Н. Крот¬
кое, С. М. Георгиевский, А. О. Ивановский, А. И. Успенский, А. В. Ру¬
даков, П. П. Шмидт, А. М. Позднеев, Н. В. Кюнер и многие другие, яв¬
ляются ее представителями такого типа, который говорит сам за себя;
и ... победителей не судят: школа свое дело сделала.
165
Тем не менее нельзя не пожалеть, что школа работала в отрыве от
деятельности самых крупных русских китаистов XIX в. — Палладия
(Кафарова) и Эмиля Бретшнейдера, игнорируя их методы и не соревну¬
ясь с ними в достижениях, так что даже словарь Кафарова (с 1888 г.)
[536] мало имел общего с текстами, читавшимися студентам универси¬
тета.
IV. НАСЛЕДНИКИ ШКОЛЫ ВАСИЛЬЕВА
Школа Васильева жила еще долго после смерти своего основателя (1900).
Из ее разветвлений следует отметить прежде всего Владивостокскую
школу, возглавлявшуюся сначала А. М. Позднеевым и сильно развив¬
шую деятельность практического преподавания (на этот раз без всяких
компромиссов и половинчатостей). Профессора, непосредственные уче¬
ники В. П. Васильева — П. П. Шмидт, А. В. Рудаков, Н. В. Кюнер,
Е. Г. Спальвин, А. М. Позднеев, Г. А. Подставин, Г. Ж. Цыбиков и др. —
создали кратковременную, но очень работоспособную школу, которая об¬
служивала Дальний Восток в период самого сильного развития деятель¬
ности России на КВЖД. Ее деятели и питомцы, покончив с филологиче¬
ской наукой (не все, конечно), все же не отходили от своей петербург¬
ской магистрали по методам, считая В. П. Васильева своим учителем
или учителем своих учителей. Однако, не выделив никого, равновеликого
общему учителю, школа чаще всего пробавлялась мелочами малознача¬
щих статей и учебников (опять-таки за редкими исключениями) и вела
преподавание, рассчитанное на очень средних людей. Но на местах, на¬
пример в Пекине, воспитанники школы быстро порывали с нею и стре¬
мительно переучивались на европейский, практический лад, принимаясь
вновь за зубреж, только на этот раз уже не «Шицзина» с его экзотиче¬
скими иероглифами, а английских фолиантов практического курса пе¬
кинского языка, таких, как курсы Уэйда [997] и Матийра [931].
Все приобретенное в петербургской школе, особенно историко-лите¬
ратурное, быстро забывалось, и русский китаист после четырехлетней
выучки в общем приравнивался (особенно после усвоения фолиантов
Уэйда и Матийра) к иностранцам, которые предварительной сложной вы¬
учки не имели (ср. писания пекинских представителей школы:
Я. Я. Брандта [164; 165], И. С. Бруннерта, В. В. Гагельстрома [167]
и др.). Тем не менее от школы Васильева и у них оставалось нежелание
идти на поводу у иностранцев. Впрочем, научной продукции у них было
слишком мало, чтобы можно было говорить о серьезном значении их.
Я уже говорил о том, что учебники и книги В. П. Васильева до сих
пор влияют на очень многих из нас, и не редкость встретить людей, ни¬
когда не учившихся у представителей этой школы и все-таки с каким-то
особым элементом веры проповедующих ее положения, держась ее стиля
в своих писаниях и переводах с китайского.
V. РОЛЬ ОСНОВАТЕЛЯ
Все достоинства первой школы сосредоточились на личности и деятель¬
ности ее главы — акад. В. П. Васильева, сообщившего ей огромный раз¬
мах и ширь различных проблем, особенно буддологических и иероглифи¬
ческих, к которым честно примыкали такие, в сущности, взаимные ан¬
типоды, как С. М. Георгиевский и А. О. Ивановский, один — сопротив¬
ляясь учителю, а другой — всецело им поглощенный. В. П. Васильев
создавал в своих учениках и читателях особое недоверчиво-скептическое
этношение к Китаю и его культуре, довольно далекое от объективно-кри¬
тического. Под этим влиянием школа противилась пассивному усвоению
китайского материала, в чем была, конечно, права. Однако бывали слу¬
166
чаи, когда питомцы этой школы, шедшие, казалось бы, совершенно
иными путями, часто диаметрально ей противоположными, как, напри¬
мер, П. П. Шмидт, тем не менее открыто признавали себя учениками
только В. П. Васильева. Были такие, которые, порвав со школой весьма
решительно, никогда к ней уже не возвращались и не считали себя с нею
связанными. Тем не менее недоверчиво-критическое настроение к Китаю
легко проследить даже у этих ученых.
Особенностью этой школы являлось убеждение в том, что китайский
язык нужен не только для изучения Китая, а также в том, что лишь буд¬
дологические перспективы могут определять стремления настоящего ки¬
таиста, чему ярким свидетельством являются хотя бы «Материалы по
истории китайской литературы», в которых в непомерном масштабе от¬
ведено место под специальную буддийскую литературу. Отдавая этим
дань некоторым своим европейским современникам (Бийл, Эдкинз, Эйтел),
В. П. Васильев был намного умнее, серьезнее и усерднее их, и русская
школа буддологов была, безусловно, выдающеюся. Зато во всей своей
прочей программе она старалась как бы обособиться и от науки Запада,
и от науки самого Китая, как древнего, так и нового. К последней школа
относилась с особым недоверием, доходившим порой до глумления п из¬
девательства. Однако и западная синология не внушала основателю ее
большого доверия, и он также открыто не считался с нею, давая, напри¬
мер, такие переводы древних классиков («Луньюй», «Шицзин») и ком¬
ментариев к ним, которые не учитывали уже имевшиеся достойные пе¬
реводы.
После смерти В. П. Васильева некоторое время (1900—1910) школа
Васильева действовала без своего главы, по-прежнему в отрыве от фило¬
логии, уча по неизданным текстам, по комментариям без выбора п на¬
учной аттестации, по переводам устарелым и часто недостоверным,
небеспристрастным, полемическим. Полезность изучения китайского
языка признавалась лишь как «гимнастика ума»; текст редко снабжался
надлежащим введением и филологическим анализом. Конфуцианские
классики читались в ограниченном выборе (2—3 из 9) с неизменно вы¬
сокомерным отношением к китайской текстологии и комментарию.
«Классики» (цзины) даосские и даже буддийские были в полном пре¬
небрежении (в чем, между прочим, делалось излишнее послабление ки¬
тайской тогдашней традиции).
Таким образом, что опять-таки чрезвычайно примечательно, введя
в свои «Материалы по истории китайской литературы» [217] буддийские
элементы в непомерном количестве, В. П. Васильев совершенно не вво¬
дил их в свои общие программы, чем, между прочим, освободил про¬
граммы от уклона, который мог вредить государственному делу универ¬
ситета.
VI. НЕДОСТАТКИ ПЕРВОЙ ШКОЛЫ
Оторвавшись от синологии, русская китаистика стала в преподавании
своем на опасный путь плохих рекомендаций учащимся. Так, даже
С. М. Георгиевский, протестант и во многом антипод родившей его
школе, еще в 1888 г. ввел в список рекомендуемых пособий Потье17,
вредная деятельность которого была тогда уже достаточно аттестована.
Далее, важнейший предмет — китайская философия держалась на уровне
учебных текстов по придворной маньчжурской указке с маньчжурским
переводом («Син ли цзин и» — «Основы учения о природе человека и
разумном начале»).
Пособия, которыми мы пользовались, отставали слишком сильно от
науки, и даже нас, гимназистов, изъеденных бездушной схоластикой, воз¬
мущали, например, китайско-русские словари, не выдерживающие ника-
167
кого сравнения, скажем, с Вейсманом и даже с Шульцем (не говоря
о Нетушиле, Поспешиле и др.) 18, а грамматика Иакинфа (Бичурина)
(1832 г.), опоздав (в 1898 г.) на 66 лет, на самом деле отстала еще на
добрых 200 лет, ибо не умела как следует резюмировать даже традици¬
онные древние китайские грамматики, а как грамматика переводчиков
вообще была равна нулю; при ее чтении и заучивании с тоской вспоми¬
нались нам давно, в сущности, надоевшие Курц и Фризендорф, Черный,
Ходобай, Санчурский 19 и т. д., имевшие хоть подобие научных систем,
а не вещание, исходившее «из семинарии здешния епархии», которое
к концу века было уже одиозным. Все это отставало от гимназии конца
века, как бы она ни была убога, слишком явно, и даже наш брат, нетре¬
бовательный первокурсник, бывал удручен данными ему в руку и реко¬
мендованными пособиями. Так, даже «Анализ китайских иероглифов»
[200—202] в обеих частях, особенно второй, стоившей автору В. П. Ва¬
сильеву больших трудов, ничего в нас не разрушил, как того ожидал
автор, и никак нас не настроил...
О переводах в хрестоматии я уже говорил. Выходило так, что за
четыре университетских года студента до науки не доводили и оп был
что называется «ни в тех, ни в сех», ни научным работником, ни прак¬
тикантом-переводчиком. Этому много способствовал своеобразный и не¬
допустимый метод чтения в аудиториях (т. е. попросту в классах) китай¬
ских текстов по уже давно изданным русским переводам и выписанным
к ним словам. Весь педагогический метод состоял в отождествлении слов
оригинала с их переводами, т. е. метод исключительно пассивный, не да¬
ющий выхода инициативе студента. Я знал очень многих наших студен¬
тов, никогда не посещавших лекций (т. е. уроков), но на экзаменах от¬
вечавших не хуже регулярно посещавших занятия и окончивших курс
с дипломом первой степени ничуть не хуже нас. А так как тексты, на¬
учно не изданные, хотя и снабженные переводами и так называемыми
примечаниями, были тем не менее стабилизованы и повторялись или
ежегодно, или через год, то к ним существовали студенческие подстроч¬
ники и «слова», котировавшиеся на студенческой бирже и в конце кон¬
цов игравшие ту же роль, что и изданные тексты: уроки были явкой двух
сторон с одними и теми же ресурсами. Ценное время затрачивалось на
писание давным-давно написанных и опубликованных «ключей» (без
всякой их теории), чтение грамматики все по тому же душеспаситель¬
ному Иакинфу и т. д. Операции со словарем — основная школа фило¬
лога — были, как видно из вышеописанного, атрофированы; и студент вы¬
пускался абсолютно негодным для расшифровки, чтения и переводов не¬
известного ему текста, так что, повторяю, даже переводчиков кафедра
не выпускала. Возмущения студентов таким порядком вещей парализо¬
вались сравнением с параллельными явлениями в других языках и не
учитывались. Кроме того, основной состав восточного факультета цар¬
ского университета — карьеристы-дипломаты были только заинтересо¬
ваны этим порядком вещей, дающим им возможность закончить свое
«образование» и получить диплом без головоломных упражнений в не¬
знакомом и не снабженном подстрочником тексте, так что возражающие
(если вообще и бывали) оказывались всегда в меньшинстве.
Далее, педагогический метод соединения разных курсов в одной
аудитории (что делалось для удобства преподавателя, по не преподава¬
ния), создававший положение, при котором, например, часть вторая
«Луньюя» читалась в данном году, а первая — в следующем, лишал пре¬
подавание прогресса и нивелировал уровень курсов весьма жалким об¬
разом, тем более что переводческий язык точно так же нивелировался
по первым попавшимся словам (человеколюбие, церемонии, сосуд,
добродетель, святой муж и т. д.) и застывал в жаргоне, препятствовав-
168
шем какому бы то пи было прогрессу в понимании китайского текста
вообще.
Я уже упоминал, что даже самая номенклатура курсов была неточ¬
ной, неряшливой, бестолковой, сборной, беспринципной. Примеры: «От¬
рывки из „Четверокнижия“ и „Пятикнижия44 и указов нынешних импе¬
раторов» (Васильев, 1857) [486, с. 17]; «Переводы отрывков из „Пяти¬
книжия44 и уложения дайцинской династии» (Васильев, 1856) [485,
с. 16]; «Ознакомление с географическим и стихотворным [!] слогом»
(Васильев, 1891) [472, с. 87]; «Анализ иероглифов и ключевые знаки.
Грамматические правила китайского языка. Чтение и перевод легких
статей» (Пещуров, 1903) [477, с. 5] 20; «Мэн-цзы. Ши-па [!] ши, Цинь и
Хань» (Попов, 1904) [478, с. 5]; «Исторические тексты. Повести „А-бао“
и „Лоча хай шп“ п „Хун лоу мэн44. Официальные бумаги. Доклады
Ли Хун-чжана. II серия. Пекинская газета» (Попов, 1905 и 1906) [479,
с. 6] 21 и т. д. Не менее сборным оказался и список рекомендуемых посо¬
бий: Арендт [719] и Базен [721], Виссиер [993] и Хирт [888], Эд-
кинз [842], Иакинф [149] — без всякого учета удельного веса, отстало¬
сти или пригодности к нашим программам каждого из них22.
Школа не давала никакого прогрессивного разнообразия. Даже
А. О. Ивановский, человек со способностями исключительными, неслы¬
ханными, ни в чем не изменил Васильевских программ и не поднял пре¬
подавания выше классных упражнений в однотипном переводе чего бы то
пи было, все во имя «гимнастики мозгов». Даже С. М. Георгиевский,
человек прогрессивный, шел вперед лишь в номенклатуре, но не в науч¬
ном представлении текстов. Общая стереотипная стабилизация учебных
программ (даже в свое время у прогрессиста С. М. Георгиевского) на
протяжении 45—55 лет была, по правде сказать, убийственною, и я по¬
сле окончания университета почувствовал это самым острым образом.
Мне пришлось решительно переучиваться и перестраиваться... Да...
А что было со мной в самом Китае!
VII. НОВЫЕ ВРЕМЕНА
Таким образом, В. П. Васильев, глава школы и примерно 90% ее общего
содержания, создал на совершенно пустом месте преподавание, готовив¬
шее в течение 55, если не больше, лет русских государственных деяте¬
лей в Китае, на Дальнем Востоке и в России. Нельзя не оценить по до¬
стоинству усилий этого длительного пионерства.
Однако это пионерство оказалось чересчур длительным. Отставание
от нашей же университетской исторической и филологической науки
стало слишком явным. В синологии не было имен, равных по месту в на¬
уке таким крупнейшим русским ученым, как Ф. Ф. Зелинский, С. А. Же-
белев, Ф. Ф. Соколов и им подобные; universitas litterarum* уж очень
дифференцировалась в одном и том же помещении. Великолепные изда¬
ния текстов одних сосуществовали с безграмотными изданиями других;
словари, грамматики и другие учебные пособия, стоявшие на высоком
научном уровне у одних, имели у соседей весьма убогие соответствия,
вряд ли даже просто соизмеримые. Школа изживала себя — это было
явно.
Между тем новый Китай уже формировался, и в 1905 г. старому Ки¬
таю был, по существу, положен конец с упразднением злополучных
государственных экзаменов, потрясшим всю культурную систему Китая.
В программах русской китаистики все это никак не отразилось, что было
совершенно недопустимо.
* Совокупность наук о слове (лат.).
169
Вот почему факультет решил послать меня, тогда молодого магист¬
ранта (держал магистерский экзамен в 1904 г.), сперва на Запад для
ознакомления с европейской синологией и затем уже (в 1906—1909 гг.)
в Китай для дальнейшей специализации. Имелось в виду основать но¬
вую школу русских китаистов для производства реформ в первой школе,
и к исполнению этой миссии при усердном содействии просвещеннейших
из тогдашних ориенталистов, В. Р. Розена и С. Ф. Ольденбурга, я дол¬
жен был приступить, начав преподавание с 1 января 1910 г. в должности
приват-доцента.
VIII. НОВАЯ (ВТОРАЯ) ШКОЛА
Подготовляясь к профессуре за границей, я обращал исключительное
внимание на преподавательскую ее часть, ибо понимал свою миссию как
работу по смене старой школы, которая к тому же в начале века частью
вымерла (В. П. Васильев, А. О. Ивановский), частью отошла от дел
(Д. А. Пещуров). Не удивительно поэтому, что мне пришлось заменить
устаревшие программы новыми как по содержанию, так и по форме, при¬
близив их к науке современности. Два чрезвычайных события опреде¬
лили, кроме того, мою деятельность: это революция в Китае в 1911 г. и,
главное, Великая Октябрьская социалистическая революция в России,
поставившая все человечество перед новой его эрой. После Великой Ок¬
тябрьской социалистической революции наряду с преподаванием китай¬
ского языка в университете был создан практический Институт восточ¬
ных языков (1920) 23, давший возможность окончательно порвать с по¬
ловинчатостью первой школы, бессильной сочетать в одном студенте уче¬
ного и практика.
IX. НОВЫЕ ПРОГРАММЫ
Основною частью своих новых программ я считал «Введение в изучение
Китая и китайского языка» 24, излагающее перспективу и цели, методы
синологии и синологов, особенности и трудности китайского языка, с од¬
ной стороны, и общие с другими языками его фазисы. Это введение уже
не преподавалось, так сказать, между делом, а было специальным кур¬
сом, из года в год развивавшимся и предполагавшим как универсальный
его характер для общей университетской аудитории, так и более специ¬
альные разветвления его в качестве предисловия к каждому читаемому
китайскому тексту или к группам их. «Введение» я понимал буквально:
оно должно было стать как бы направляющим рулем, осмысляющим
сложный и трудный процесс изучения китайского языка и чтения раз¬
нообразных его текстов. Это же «Введение» знакомило начинающего
с историей синологии в Китае и Европе — ее прогресса и ее завоеваний.
В соединении с программой синологических чтений студент к концу пер¬
вого года был уже ориентированным (хотя и неопытным в тексте) кита¬
истом.
К числу того же типа вводных курсов (их было за 37 лет преподава¬
ния много вариантов) надо отнести и курс истории китайской культуры,
начатый, между прочим, в Географическом институте для этнографов-не-
китаистов и только впоследствии специализированный для китаистов25.
В этот курс входило много других, более частных и эпизодических (как,
например, «Буддизм в культуре и религиях Китая», «Эволюция и рево¬
люция в культурном Китае», «Культурный Китай перед взором путеше¬
ственника», «Китайский быт и его эпиграфика» и т. д.). в том числе и
«Научная организация труда изучающих культуру Китая», как для ки¬
170
таистов, так и для некитаистов, и все это имело в виду расширить подоб¬
ный курс далеко за пределы аудитории специалистов, а в то же время
создать для китаистов особый предмет преподавания с текстами и се¬
минаром.
Иногда этот курс я заменял серией курсов по «Энциклопедии китай¬
ской культуры», в состав которой входили: культура, история, литера¬
тура, языки, китайская наука, европейская синология, искусство, быт,
лекции путешественникам и т. п. С изданием в 1940 г. нашего сборника
«Китай» [355] потребность в подобном курсе принципиально исчезла.
Однако редкость этой книги, ее неумеренная краткость и схематичность,
а также незначительная авторитетность многих статей, я думаю, не спо¬
собствуют снятию моего курса с программы. Большое значение я прида¬
вал и научной организации синологического труда в виде, например,
«Перспектив и способов изучения китайского языка», «Процесса изуче¬
ния китайского литературного материала», «Рассмотрения задач и мето¬
дов синологической лаборатории», «Миссии переводчика-китаиста», «Ана¬
литического курса китайского языка», «Теории и практики синологиче¬
ского справочного пособия», «Китайского палиндрома как материала для
синтаксических этюдов», «Теории и практики аспирантского минимума»
и т. д. Вообще, пострадав сам от методологических неурядиц и неясно¬
стей на студенческой скамье (и далее), я счел нужным прийти в этом от¬
ношении своей смене на помощь.
Теория и практика перевода китайских текстов была мною также
отнесена к вводным курсам. Путем долголетних аналитических изыска¬
ний я пришел к мысли о том, что выходом из общеизвестного трагиче¬
ского положения китаиста (при котором после самого тщательного изу¬
чения китайской грамматики и при наличии наилучших, действительно
достойных двуязычных словарей ему все равно доступ к китайскому
серьезному тексту обычно закрыт) не будет успокоительный злополучный
рефрен китаистов-скептиков старой школы, что, мол, в китайском языке
никакой грамматики нет и надо, мол, учиться, как «без нее обходиться»,—
что не этот рефрен нужен нам, а создание особой «экспериментальной
грамматики китайского языка», построенной на анализе и диагнозе оши¬
бок китаиста (как начинающего, так и вполне зрелого, публикующего
свои переводы), грамматики, которая должна идти вслед отлично изу¬
ченной формальной грамматике китайского языка общего типа и требует
лекционного курса с семинаром, рассчитанным на два-три года. При нор¬
мальной координации усилий этот курс может из аспирантуры перекоче¬
вать, хотя и не в полном размере, в студенческую аудиторию, чему при¬
меры у меня были.
Однако ограничиться двуязычным переводом и раньше-то было
нельзя, а тем более теперь, когда демократизация китайского образова¬
ния, построенная на переходе от ученого языка эрудитов прежнего вре¬
мени (вэнь, гувэнь, вэньчжан, вэньянь) к простому языку разговорной
речи на предмет превращения ее (по общим историческим прецедентам
и калькам) в литературную, когда китайская демократия усиленно пере¬
водит древние тексты на этот именно простой язык (байхуа), — теперь
китайская двуязычность должна быть использована именно как особый
стиль параллельных текстов для изучения китайской двуязычной лите¬
ратуры — я не имел до сих пор случая сомневаться в его пользе.
В научную организацию труда, хотя и не на началах вводных кур¬
сов, вошли у меня, например, «Лексикологические этюды», имеющие
целью помочь студенту выйти из зависимости от двуязычных перевод¬
ных словарей, которые на определенном этапе не столько полезны, сколько
вредны, и ввести его, хотя бы предварительно, в умение пользоваться
200-томпым словарем цитат «Пэйвэнь юньфу» 26, единственным источни-
171
ком для разрешения задач трудного текста. Само собой разумеется, что
я начинал не с него, а с новейших китайских одноязычных словарей типа
«Цы юань» 27 или «Цы хай» 28.
X. НОВЫЕ МЕТОДЫ ПРЕПОДАВАНИЯ
Свою начальную программу преподавания китайского языка я строил на
фонетическом методе, под которым я разумею сложную и многосторон¬
нюю систему охвата элементов языка и текста, начиная от учения о зву¬
ках, например, пекинской речи и чтения безыероглифных, но точно йо¬
тированных фонетических текстов (с фонетическими диктовками и пара¬
фразами, переводом в разные системы транскрипций и т. д.) и переходя
затем к иероглифической «транскрипции» живой речи и далее к «пере¬
воду» ее в ее оригинал, т. е. к восстановлению текста, написанного па
ученом, классическом, неслышимом языке, но «переведенном» в обрат¬
ном процессе демократизации литературы на простой язык (байхуа), ко¬
торый потом транскрибируется с помощью точной фонетической нота¬
ции. Эта цепь этюдов в своей второй части начинается с эксперименталь¬
ного чтения (вернее, расшифровки) литературного текста, написанного
на старом ученом языке, который переводится (чисто китайским мето¬
дом) на разговорную речь, которая, в свою очередь, снимается с иеро-
глифики, йотируется и превращается опять в фонетический текст. Этот
встречно-параллельный метод требует, конечно, очень много времени для
небольших по размеру текстов, но для отчетливого представления того,
что, собственно, творится в китайских слышимом и неслышимом текстах,
я придаю ему исключительное значение.
С начала 1910 г. я уже приступил к чтению такого курса, названного
тогда так: «Учение о звуках пекинского диалекта, сравнение их со зву¬
ками иных диалектов Китая, а также языков Европы; критика систем
европейских транскрипций» [480, с. 9]. С тех пор этот курс неизменно
входил в мои программы, давая сообразно составу аудитории то те, то
иные результаты, но не худшие, чем в моей же фонетической аудитории
английского языка (1919—1923). Во всяком случае, этим курсом было
начато безыероглифное преподавание китайского разговорного языка,
приведшее в 30-х годах к твердым основам латинизации китайской
письменности, к ее практике и к ее преподаванию. Курс этот читался
мною одним или совместно с лектором-китайцем; последнее было, ко¬
нечно, особенно целесообразно, даже когда мои пекинские записи расхо¬
дились с данным индивидуальным произношением. Но и при расчлене¬
нии преподавания на университетское и практическое в 1920 г. я считал
этот курс необходимым для обоих типов преподавания китайского языка,
ибо в нем кроме фонетики проходилась и грамматика разговорного языка,
не заслоненная иероглификой, с которой обычно приходится бороться,
в особенности при учении об ударениях.
Роль иероглифической студии в общем фонетическом методе мною
уже была отмечена как равноправная с фонетическою. Иногда теория и
практика словаря занимали здесь довольно большое место, да и вообще
отдельные звенья курса варьировались. Но каллиграфия соединялась
с лекторской практикой и отдельного курса не требовала. Что до этой по¬
следней, то и второй школе, за исключением совместных фонетических
демонстраций, ее наладить не удалось, ибо выбор лекторов был случаен
и педагогической, не говоря уже о научной филологической, квалифика¬
ции они не имели. Положение осталось ненормальным и нетерпимым.
Преподавание грамматики вторая школа в лице А. А. Драгунова
впервые поставила на научное основание, строго выработав точную но¬
менклатуру и сформулировав все доселе неулавливаемое в научную
172
мысль. Лозунгу «Китайский язык не имеет грамматики», как всякому
парадоксу, пришел конец. Вместе с научной грамматикой воспрянула и
научная диалектология, доселе вообще отсутствовавшая или же давав¬
шая о себе знать лишь в любительском эксперименте.
Я уже упоминал о грамматике китайского разговорного языка, вхо¬
дящей в общий фонетический курс. Этот опыт ныне подытожен в моей
новой грамматике китайского языка, более простой и непритязательной,
имеющей несколько иной характер и метод, чем грамматика А. А. Дра¬
гунова. Для всестороннего укрепления основ китайской грамматики я чи¬
тал аспирантам образцы китайских современных грамматических теорий,
которые ныне уже вышли из состояния объектов наблюдения в субъекты
его, т. е. приобрели самостоятельный характер. Таким образом, началь¬
ные курсы новой школы приходится путем простого (например, стати¬
стического) сравнения признавать всецело новыми.
XI. ПРОГРАММА ЧТЕНИЯ КЛАССИКОВ
Основные курсы китайского языка при общей культуроведческой их
установке начинались в исторической последовательности с конфуцианской
доктрины. В их число входили курсы: «Конфуций», «Учение Конфуция
о предании и литературе», «Учение Конфуция об именах и вещах»,
«Идеология конфуцианства в ранних текстах и сунских трактатах», «Ис¬
поведание конфуцианства в классических эссеях Хань Юя», «Традиция и
критика (древняя и современная) конфуцианского учения», «Храмо¬
вый культ Конфуция по эпиграфическим текстам» и т. д.29. Курсы эти
имели своим назначением наряду с указанием на серьезность и важность
понимания конфуцианства при изучении Китая установление крити¬
ческого к нему отношения.
Изучение конфуцианских классиков начиналось по-прежнему
с «Луньюя» (афоризмов и бесед Конфуция и учеников), но в отличие от
старой школы содержание и текст (ею уже подготовленные) считались,
как переведенные, уже известными. Роль аудиторного преподавания сво¬
дилась к чтению и оценке комментариев на тексты и трактатов о них,
а также к критике различных переводов. Комментарий Чжу Си был да¬
ваем в двух версиях (в сборной — «Цзи чжу» и в индивидуальной — «Хо
вэнь»), и, таким образом, перевод всегда аргументировался цепью суж¬
дений, выработанных китайскою наукой, вплоть до разговорных пара¬
фразов демократической современности. Я считал также весьма важным
настаивать на одном из ранних синтезов конфуцианской доктрины,
именно на «Чжунъюне» (Точка и ее жизнь), причем к этому своеобраз¬
ному синтезу приложил синтез-систему, которая позволяет оттенить его
главные идеи от второстепенных по значению и основное учение — от
вмешавшегося комментария.
Считая книгу Мэн-цзы так или иначе переведенной и снабженною
неплохим синтезом, а «Великое учение» — легко усваиваемым вне ауди¬
тории, я готов признать цикл «Четверокнижия» как бы завершенным.
Что до «больших» классиков «Пятикнижия», то и здесь я прежде всего
продолжал традицию В. П. Васильева, однако, не повторяя в аудитории
его переводы, а определяя их исключительно к роли самоучителя, я со¬
средоточился на филологическом введении, минующем традиционные пе¬
ресказы Легга, но дающем, например, оригинальные трактаты сунских
ученых (Су Сюня) и обильно иллюстрирующем место «Шицзина» в ки¬
тайской эпиграфике. Китайская глосса в критическом чтении сопровож¬
дала чтение образцов текста, считающихся уже известными.
Труднейший текст хроники «Чуньцю» и ее сопроводителя — «Цзо-
чжуань» потребовал монологического, сосредоточенного чтения прило¬
173
женной к ним литературы, как комментаторской, так и философски кри¬
тической, особенно в сунских трактатах, например в эссеях Оуян Сю и
Люй Цзу-цяня («Дун-лай бо и»30), сообщающих блестящую литератур¬
ную форму трудным построениям конфуцианской схоластики, лежащей
в основе старой китайской истории, философии и литературы и заслужи¬
вающей особого термина («чуньцюизм»).
«Книга перемен» («Ицзин»), доселе отпугивавшая исследователей
и переводчиков, нашла наконец одного надлежащего исследователя-фи¬
лолога, в докторской своей диссертации давшего достоверный перевод и
филологическое исследование [703] 31, и другого, углубившего это иссле¬
дование трактатом о жизни и философии одного из ранних китайских
мыслителей о темах и о тексте «Книги перемен» — о Ван Би32.
«Канон записей» («Шуцзин») и «Канон церемоний» («Лицзи») в об¬
щей программе классических текстов, увы, часто не умещались, но в дру¬
гих курсах обильно цитировались, особенно, конечно, в курсе «Конфу¬
ций».
«Новостью» в программах второй школы явилась реабилитация
книги Лао-цзы («Даодэцзин») как классического учения, в чем ему ты¬
сячелетиями отказывал конфуцианский Китай, а за ним — и конфуциан-
ствующие университетские программы первой школы. Надо было пока¬
зать и доказать важнейшую роль этих текстов, доступ к которым не прост
ввиду слишком пестрой окраски толпы различных комментаторов и ев¬
ропейских переводчиков, не умеющих до сих пор перевести даже загла¬
вие книги. Метод чтения этой книги, как известно, тоже не прост ввиду
крайней запутанности ее содержания и потребовал от меня особой систе¬
матической кодификации и сравнений (например, дао с греческим лого¬
сом), а также добавочных аудиторных этюдов в виде, например, «Учения
о совершенном человеке по текстам первых даосских мистиков» (см. про¬
граммы 1915 г.), «Традиции и критики учения ранних даосов» и «Введе¬
ния в даологию» одного из сотрудников кафедры33.
Так классический античный канон нашел себе несравненно более
достойное место и, порвав китайскую устарелую традицию, вышел в об¬
щую филологию на линиях хотя бы классической.
XII. ПОСЛЕКЛАССИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Учение о китайской литературе начиналось у нас с общих курсов
о ней и ее истории с обширным применением сравнительные экскурсов
и иллюстраций, переходивших в самостоятельные курсы, как это будет
показано ниже. Само понятие и терминология китайской литературы
были предметом таких курсов. «Иллюстрации» к ним перерождались,
как я уже говорил, в большие самостоятельные курсы. На первом месте
у нас всегда стояла поэзия как самая богатая часть китайской лите¬
ратуры.
Стихотворная поэзия начиналась с вышеупомянутого курса древней¬
шей поэзии «Шицзина» и древних же ее преемников (до Тан). Кроме
«Шицзина» в эту серию курсов входили и такие, как «Поэтическое со¬
дружество Ван Си-чжи в „Орхидейном павильоне44»34, который при не¬
большом размере требовал для аналитического чтения и учета составных
частей целого академического года, или курс «Поэзии Тао Цяня»35,
одного из крупнейших поэтов и реформаторов поэзии Китая, курс «Тай¬
ская поэзия» в различных ее фазисах и формах, начиная от четверо¬
стиший в обычных антологиях китайского типа36, поэзии Ли Бо с его
«Древним» («Гу фэн») 37, Мэн Хао-жаня, Ван Вэя, Бо Цзюй-и38 — икон¬
ная «Поэмой о поэте в стансах Сыкун Ту» 39, а также тематическим от¬
бором стихотворений, независимо от антологического и хрестоматийного
174
(«Поэзия лотоса», «Поэзия хризантемы», «Поэзия луны», «Поэзия уче¬
ного вдохновения», «Поэзия музыки» и т. д.40). Курс «Китайская поэзия
в образцах и характеристиках» [22, с. 99—115] предназначался как для
специальной, так и для общей аудитории (например, в 1918 г.) и был
основан на сопоставлении общепонятного и специфического элементов ки¬
тайской поэзии. К нему была причислена и особая «Китайская поэтиче¬
ская студия» для русских поэтов. Демократические движения в направ¬
лении к «простой поэзии» (байхуа ши) вызвали ряд курсов этой поэзии
как из древнего, так и из современного репертуара41. Чтение всех этих
текстов было также неодинаково: от хрестоматийного текста, снабжен¬
ного заботливым и подробным комментарием, до обычного, лишенного
каких-либо примечаний и даже пунктуации. Тематический отбор поэзии
в таких именно изданиях считался предметом, заслуживающим особого
внимания.
Прозаики входили в наши программы точно так же, прежде всего
чисто поэтическою прозой, начинающею точно такое же хрестоматийно¬
антологическое, тематическое и авторское чтение шедевров «старинного
стиля» (гувэнь). Сборник Сяо Туна («Вэнь сюань»42) при усердном вни¬
мании к обработке выбранных произведений позднейшими толкованиями,
ссылками и объяснениями оказался не так уж страшен, и при медлен¬
ном аудиторном чтении, напоминающем иногда расшифровку, можно было
подойти даже к столь прославленным и в той же мере сложным и труд¬
ным произведениям, как «Луна» («Юэ фу») 43, «Изящное слово» («Вэнь
фу») 44, «Небесная воля» («Ван мин лунь») 45 и т. д.
«Танская проза» читалась одновременно с «Танской поэзией» все
с тою же самой установкой на критическое использование наиболее под¬
робных комментаторов46. Некоторые из этих образцов («Павильон» Ван
Си-чжи47, «Дворец тэнского князя» Ван Во48 и др.) по своей особой
сложности требовали, несмотря на малый порой объем, значительного
аудиторного времени. Антология художественной прозы в традиционных
хрестоматийных китайских изданиях (а не в литографированных ленин¬
градских переписках) с обильным комментарием и парафразом для китай¬
ских студентов по-прежнему являлась начальным и переходным к «нор¬
мальным» изданиям без комментария и без пунктуации, не рассчитан¬
ным на учащегося. Давая образцы изящной, часто поэтической и всегда
ритмической прозы, эти издания текстов старинной по стилю (не всегда
по дате) прозы были призваны заместить собою прежние, переписанные
некитайцем, без существенно важного комментария и без ручательства
за точность. При ограниченном аудиторном времени нам не удавалось,
конечно, читать все представленные этой прозой жанры, хотя бы по
одному образцу каждого из них, но многие из них вошли в программу,
и, таким образом, в отличие от программы первой школы наши были
рассчитаны на значительное по размерам представление учащемуся
основных жанров китайской литературы как антологически, так и моно¬
графически (Хань Юй, Су Ши, Оуян Сю и др.).
В программы были также введены образцы китайской поэтики, как
более древней типа поэтики Лю Се49, так и сунской (применительно
к выбору «Тушу цзичэн»50), в текстах без пунктуации. Наконец, бывали
демонстрируемы и тексты того же типа (гувэнь), составляющие предмет
моды и усиленного подражания мастерам этого искусства, — тексты экза-
менапиопных сочинений последнего тысячелетия (в частности, например,
в 1894 г.) с анализом их виртуозности51.
Так основные типы и жанры той прозы, которая па протяжении
двух с половиной тысячелетий составляла общепризнанный законченный
стандарт китайского эрудита, были представлены в наших программах
взамен многих школьных упражнений прежней школы.
175
XIII. ЛИТЕРАТУРА «ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ»
По традиции и в соответствии с должными масштабами китайская по¬
весть была представлена у нас по-прежнему в наиболее прославленных
образцах, каковы, например, повести более «легкого» для чтения типа
вроде повестей «Цзинь гу ци гуань» 52, требующих знания разговорного
языка, и более сложные, требующие комментария и для китайского сту¬
дента, типа повестей Ляо Чжая, которые входили в «Китайскую хресто¬
матию» В. П. Васильева как «легкие» и которых мы такими не считали,
исходя хотя бы из вышеуказанного соображения о процессе их чтения
в самом Китае. Я как их переводчик всегда трактовал их как написанные
па изысканно литературном языке, требующем помимо китайского ком¬
ментария еще очень много других, чисто аудиторного порядка, и до сих
пор думаю, что язык популярнейшей из всех доныне наиболее распро¬
страненных повестей «Ляо Чжая», представляя собой тот же самый основ¬
ной старинный стиль гувэнь в самых разнообразных и неожиданных, но
живых и непосредственных приложениях, дает и в педагогическом отно¬
шении материал, весьма заслуживающий внимания, не говоря о мастер¬
стве рассказа, идущем на замену часто беспредметных эссеев старинного
типа (гувэнь) 53. Кроме того, переведенные мною (примерно в одной
трети общего собрания их «Ляо Чжай чжи и») на русский язык с макси¬
мальной точностью, эти повести могут служить материалом для того един¬
ственного в своем роде типа упражнений (путем сравнения перевода
с оригиналом), которые совершенно правильно рекомендовались всегда
весьма компетентными учеными и которые для самоучителя являются
наиболее желательными, а может быть, даже исключающими аудиторное
преподавание, экономия которого за счет самоучителя вообще мною по¬
стоянно приветствовалась.
Так называемый китайский роман (типа «Шуй ху чжуань») был
введен в гораздо больших размерах, чем прежде, в соответствии с его
литературными оценками (например, у проф. Ху Ши) в современных
китайских «историях литературы». Однако и в этой области самоучитель
указанного выше типа играл бы также немалую роль, для чего надо,
конечно, создать литературу соответствующих переводов, и к ней уже
приступлено.
XIV. ЛИТЕРАТУРА ИСТОРИЧЕСКАЯ
Однако учебная демонстрация китайской литературы, обнимающей по
общему типу средневековых литератур далеко не одну художественную
ее часть, не оканчивалась и в наших программах вышеприведенным при¬
мерным ее составом. Наоборот, мы настаивали на текстах, излагающих
историю Китая, и особенно на тех из них, которые наиболее близко под¬
ходят к художественной прозе, и давали их обильно. Выше я уже упо¬
минал о блестящих эссеях Люй Цзу-цяня (XII в.), по содержанию своему
исключительно историко-критических («Дун-лай бо и») и непосред¬
ственно приложенных к хронике Конфуция («Чуньцю»). На чтении этих
образцов китайского исторического критицизма, имеющем в виду рас¬
сеять предрассудок о чисто хроникальном, летописном значении китай¬
ской истории (что отрицал и проф. С. М. Георгиевский), я настаивал и
выводил их прямо из художественных антологий (гувэнь), рассчитывая
на то, что будущий русский историк Китая уже не ограничится, как
прежний (например, Бичурин), одною лишь хроникальною стороной ки¬
тайского историка, но будет искать если не «прагматизма» (как думал
С. М. Георгиевский), то критицизма. Понятно, что Сыма Цянь с его
176
«Историей» («Ши цзи»), блестящий перевод которой Эд. Шаванном так
и не был закончен, стоял у нас на первом месте и как историк, и как
непревзойденный стилист54. При достаточном знании аудиторией фран¬
цузского языка этот предмет преподавания, сильно поддержанный пере¬
водческими упражнениями на столь исключительном самоучителе, как
бессмертный опус крупнейшего из синологов, дает возможность и для
исключения его из преподавания во имя все той же экономии, и, наобо¬
рот, для его сильного развития в чтении непереведенных частей, особенно
биографий и монографий по истории китайской древней культуры, кото¬
рые вообще настоятельно ждут перевода на русский язык в качестве
достойного продолжения и завершения больших, уже начатых историо¬
графических предприятий, тем более что и львиная доля содержания
китайских хрестоматий, отведенная Сыма Цяню, повелительно указывает
на правильность взятого нами (и мною, в частности) масштаба. Я уже
не говорю, что ряд глав Сыма Цяня (например, о поэтах Цюй Юане,
Сыма Сян-жу и др.) имеет первостепенное значение для историка лите¬
ратуры. Всем известны и достаточно использованы его монографии
о «западных странах».
Для аудитории Сыма Цянь положительно необходим, хотя ограни¬
читься им тоже не следовало бы, ибо литература китайской истории
разнообразна и необъятна. Я вводил в нее, между прочим, может быть,
менее крупные по размерам, но очень характерные трактаты отдельных
авторов (Хань Юй, Су Сюнь) о принципах историка Китая (в том числе
и о его «прагматизме»), главы других историков о восстаниях и револю¬
циях Китая (например, о краснобровых), главы из «Истории монголов»
(«Юань ши») (для чтения, например, в аудитории монголистов), био¬
графии знаменитых в истории деятелей и литераторов (по неразмечен¬
ному тексту и по новейшим биографическим словарям типа «Чжунго
жэнь мин да цыдянь»55), исторические документы тайпинов, историче¬
ские очерки революции 1911 г. («Гэмин ши»56) и т. д. С историками я
читал также методологические трактаты Лян Ци-чао, сочетавшие тузем¬
ный материал с некоторыми теориями уже европейского типа57, а в се¬
рии лекций «Энциклопедия Китая и его культуры» — «Введение в изуче¬
ние китайской истории» и «Очерк истории Китая», имеющий своей зада¬
чей обрисовать ее главные линии. Новые кадры советских историков, как
и следовало ожидать, взялись (например, в лице Л. И. Думана) за
тексты историко-экономического порядка. Историю китайской экономи¬
ческой мысли — важнейшую синологическую дисциплину — достойно
представляет в преподавании и исследовании проф. В. М. Штейн.
XV. ЛИТЕРАТУРА ФИЛОСОФСКАЯ И ДРУГИЕ
Старая школа обычно оставляла философию Китая без компетентного
преподавания, если не считать школьного чтения «трудных» текстов нео¬
конфуцианства типа «Син ли цзин и», и действовала с постоянной огляд¬
кой на их маньчжурский перевод, никакими достоинствами не блещущий.
В нашей школе уже появились философски образованные китаисты, взяв¬
шие на себя преподавание философских дисциплин сложного порядка,
как, например, теории «Ицзина» («Книга перемен»), и деятельность
вокруг нее крупных писателей, например Ван Би (см. книгу-диссертацию
А. А. Петрова [546, 547]). Даологии было положено организационное
начало, и тексты даосизма читались, как сказано выше, систематическим
порядком, без включения их в «ересь» по регламенту старого Китая и
слушавшейся его старой школы. Однако все это только начало большого
дела, которое наша школа поднять пока не могла, хотя делала немало
42 Заказ М 836
177
к тому усилий, особенно по исследованию китайского материализма (см.
[548; 549; 551]). К сожалению, эти попытки не могли быть введены
в преподавание из-за неустойчивости преподавательских кадров.
Не лучше — и по тем же причинам — дело обстояло и с введением
в программы нашей школы китайского искусствоведения. Однако дея¬
тельность К. И. Разумовского обещала нам в этом отношении многое,
как показывает его очерк в нашем сборнике «Китай» (1940) [584] и осо¬
бенно его диссертация о китайском портрете58. Загруженность наших
программ не позволяла нам развернуться и в этом отношении, но, на¬
пример, в «Энциклопедию китайской культуры» удалось ввести неболь¬
шие курсы по искусству, и особенно по народному искусству Китая.
Создание внутри нашей кафедры секции китайского искусствоведения —
дело явно очередное и в настоящее время уже начатое (с лекциями и
семинарами С. М. Кочетовой59) с большим успехом.
Впрочем, повинуясь соображениям о той большой роли, которую
играл, например, театр в истории китайской культуры и в общественном
мнении, я вводил (эпизодически) в свои программы курсы вроде «Идео¬
логии китайского театра и актера» (1920) и общие, входящие в «Энци¬
клопедию китайской культуры» («Театр Китая»). Курсы тогда строились
на подборе текстов, представляющих китайскую театральную эстетоло-
гию, вплоть до чтения шедевров китайской драмы вроде драмы «Си сян
цзи», применительно к критическим изданиям и комментариям эстето-
лога Цзинь Шэн-таня60. Это, конечно, очень трудное занятие, но оно
ведет к большому и колоритному знанию.
Страноведческие дисциплины, слишком часто представляемые у нас
обычными текстами, получили наконец в лице проф. В. М. Штейна долж¬
ное выражение на языке специалиста-экономиста, берущего от текста
не слова, а мысли и связанного со школой не однимп лишь переводами.
Китайский фольклор, как и столь многие другие важные дисциплины,
был в значительной степени отодвинут основными программами; таким
образом, несмотря на то что я сам был в одной из своих стадий фолькло¬
ристом, базирующимся на своей же коллекции народных картин, изданий,
записей, мне не удалось ввести в преподавание уже научно привитую
к университетам в Китае фольклористику, а пришлось ограничиться не¬
большими курсами вроде «Китайский фольклор» (в цикле «Синологиче¬
ская энциклопедия»), «Китайская народная картина», «Детский фольклор
в Китае» (вместе с фонетическим этюдом) и т. д.
По условиям времени широкая постановка особых курсов для путе¬
шественников в Китай с научно определенной целью п методом исследо¬
вания также не удалась, ибо перспективы таких путешествий были бы
слишком неопределенны. Пришлось ограничиться спорадическими лек¬
циями общего характера («Лекции путешественнику», «Лекции путеше¬
ственнику-китаисту», «Наука и фантасм в деле путешественника» и т.п.)
и чтением китайских описаний и путешествий, доселе не переведенных.
Несмотря на то что одним из моих основных занятий в Китае было
собирание надписей бытовой эпиграфики, которым я всегда придавал
большое значение и которые были старательно подготовлены к введению
в университетское преподавание, мне и это предприятие за перегрузкой
программ в общем мало удавалось. Однако, например, при чтении курса
о «Шицзине», «Дасюэ» и «Чжунъюне» я старался этими надписями до¬
казать жизнь античного классицизма в современном Китае. Затем, напри¬
мер, в курсе о Сыма Цяне и его «Истории», а равно в курсе о Конфуции
я этими материалами иллюстрировал типы официальных и народных
культовых надписей в храмах. Впрочем, в отдельных курсах я останав¬
ливался на этих надписях, имеющих кроме наружного применения
(улица, здание, комната) еще огромную литературу, и более подробно,
178
пользуясь их особыми изданиями в дубликатах нашей библиотеки, при¬
везенных мною из Китая вместе с остальным дублетным ее оборудова¬
нием (по всем предметам преподавания) в 1912 г.
Предмет большой бытовой важности, но и трудности немалой —
китайский эпистолярный стиль пришлось поделить на образцовые произ¬
ведения и бытовые шаблоны, введя первые в литературные основные
курсы, а вторые — в практические. Само собой разумеется, что истори¬
чески прославленные эпистолы (например, письмо Сыма Цяня к другу)
не трактовались как исключительно литературный жанр и тем более
бытовой.
XVI. НОВЫЙ КИТАЙ В ПРОГРАММАХ НОВОЙ ШКОЛЫ
Теперь, если говорить о современном Китае, то это не значит говорить
о нем в последнюю очередь; наоборот, свою вступительную речь 1910 г.
я посвятил именно современному Китаю и его образовательным рефор¬
мам61: и с тех пор я неуклонно следил за всеми движениями нового
Китая, особенно после 1912 г. и поездки по революционному Китаю,
откуда я привез немало материалов. Филологические наши проблемы
опирались при этом на то, что происходило в Китае на научном фронте,
и прежде всего в области научного языка, формировавшегося на наших
глазах. Статьи одного из реформаторов и «литературных революционе¬
ров», проф. Ху Ши, составляли предмет наших курсов и аудиторных
чтений. Его «История китайской философии» («Чжунго чжэсюэ ши да-
ган») [1041] и особенно его теория конфуцианской доктрины были пред¬
метом нашего внимания в первую очередь, ибо они разрушали заско¬
рузлые, давние представления об этой доктрине. Далее, вообще, новая
китайская наука и новый научный журнал входили целыми статьями
в наши лекции и в частичные аргументации. Таким образом, мало-помалу
паука китайских схоластов вытесняется из нашей аудитории наукою
повою.
Однако, делая ставку и ориентируясь на новый Китай в пашей уни¬
верситетской аудитории, мы тем более, конечно, считались — и на этот
раз только с ним одним — в своем практическом преподавании китайского
языка в специальном Восточном институте, учрежденном в Ленинграде
в 1920 г. Здесь я прежде всего читал большой курс «Введение в практи¬
ческое изучение китайского языка», имеющий своим назначением вывести
этот метод изучения языка и обучения языку из схоластики, с одной сто¬
роны, и экзотики — с другой. Теоретизации были подвергнуты все стороны
преподавания (грамматика с фонетикой, методы самого преподавания,
справочное пособие и т. п.). В течение следующих 18 лет мы вели это
практическое преподавание как некий филиал университетского. Я при¬
шел к выводу, что оно только таким и должно быть, вплоть до одного
и того же помещения, чтобы между обоими типами преподавания, в серь¬
езной постановке своей равновеликими, был симбиоз, а не стена.
В практическое преподавание китайского языка я, точно так же как
и в университетское, ввел предметную систему (фонетическая студия,
иероглифическая студия, справочное пособие и словарь, газета: передо¬
вая, фельетон, объявление, официальная часть и т. д.; научный и поли¬
тический журнал, лекторские упражнения) с расчетом на студента, по¬
полняющего эти специальные свои упражнения общею начитанностью
в литературе по китайской культуре внеаудиторным порядком так, чтобы
практика не отрывалась от теории и теория от практики.
Само собой разумеется, что в практическом вузе упражнения пре¬
обладали над филологическими курсами. Однако экономика была постав¬
12*
179
лена благодаря проф. В. М. Штейну в более широком масштабе, чем
в университете, и тексты, нами выбираемые для аудиторного чтения,
были также по преимуществу экономического характера.
XVII. НОВЫЕ АУДИТОРИИ
Великая Октябрьская социалистическая революция, поставив перед на¬
шим университетским делом ряд задач по новой трактовке синологических
тем в связи с новыми методами их исследования и аудиторного изложе¬
ния, раскрыла паши аудитории узких специалистов и повела нас к широ¬
ким массам, в различные по типу, но не по новому духу организации,
в университеты культуры. Уже в 1918 г. мы устроили летний триместр,
в котором впервые наши китаисты встретились с широкой публикой и
свои знания облекли в популярную форму. Так, в своем курсе «Китай¬
ская поэзия в очерках и характеристиках» я извлек этот сюжет из дву¬
язычного вида аудиторных упражнений в учение о нем на русском языке,
подобное, скажем, греческой или римской поэзии. В Народном универ¬
ситете им. Лутугина я впервые читал лекцию о китайской культуре
(в 1919 г.) большой аудитории, к которой за долгие предыдущие годы,
признаться, не привык. Пришлось во многом переделать себя и свой
аудиторный специальный язык, излагать общечеловеческие начала китай¬
ской культуры таким же «общечеловеческим» языком — и это было не¬
легко. Далее дела пошли еще сложнее. Китаист оказался полезен и нужен
далеко за пределами своей закупоренной университетской аудитории, и
на него сыпались заявки со всех концов: и в редакционном совете изда¬
тельства «Всемирная литература», и в Государственном театре оперы
и балета, и в Государственном театре драмы, и в Театре юного зрителя,
п в школах, и в Политехническом институте и т. д. Оказалось возможным
заинтересовать китайскою культурой общество, не собирающееся ею все¬
цело интересоваться, и вынести за пределы университетской аудитории
ряд тем в довольно обширном перечне. В самом деле, если научно-по¬
пулярное представление специальных тем, касающихся, казалось бы,
только специалистов (как, например, «Китайская книжно-литературная
культура», «Культурный Китай перед взором путешественника», «Европа
и Китай», «Эволюция и революция в Китае», «История Китая», «Китай¬
ская наука», «Китайская литература», «Китайская книга», «Конфуций»,
«Лао-цзы», «Китайский классицизм», «Шедевр в китайской литературе»,
«Поэзия чая на его родине», «Китайский псевдоним», «Китайская вол¬
шебная повесть», «Китайское искусство», «Китайский театр», «Китайский
язык», «Алфавиты в Китае», «Китайский быт», «Китайская женщина»,
«Детский мир на китайской народной картине» и т. д. и т. д.), смогло
заинтересовать массового слушателя, то не менее интересным оказался
и ряд тем, обобщенных на основании долголетнего научного и лектор¬
ского опыта вроде: «Восток и наука о Востоке», «Восток и Запад в куль¬
турных параллелях и антитезах», «Эмоция востоковеда», «Экзотика
в науке и искусстве», «Уроки научной организации труда (из практики
китаиста)», «Язык как условность», «Звуковой опыт разных народов»,
«Звук, буква и иероглифическое начертание», «Введение в изучение ино¬
странных языков взрослыми», «Роль памяти в изучении иностранных
языков», «Преподаватель-туземец и преподаватель-иностранец в практике
преподавания иностранных языков», «О трудностях русского языка
с точки зрения его преподавания иностранцам», «О трудных языках и
о трудности языков», «О способности к языкам», «Вопросы русского пра¬
вописания с точки зрения русского китаиста» и т. д. Или еще более
общие темы, такие, как: «Культура своя и культура чужая», «От науч-
180
пого материала до научной книги», «Культура и наука о культуре»,
«Наука и научный коллектив», «Наука и научный язык», «Язык как
предмет изучения и обучения», «Научная организация научного труда»
и т. п. В Географическом обществе удалось устроить даже целый цикл
в 10 лекций, посвященных моим путешествиям по Китаю и их характе¬
ристикам (было показано более 600 диапозитивов) 62. В Лондоне, по спе¬
циальному приглашению Лондонского университета и Школы востоко¬
ведения (School of Oriental Studies), я читал пять лекций о китайском
театре на китайской народной картине и о связи его с народными рели¬
гиями Китая63. В Париже, также по специальному приглашению Фран¬
цузской коллегии (College de France), я читал шесть лекций64 о китай¬
ской литературе, ее идеологии, ее выражении в европейских переводах
и в европейском читательском суждении, о ее поэтическом фазисе, поэти¬
ческом синтезе IX в. и о современных ее течениях. Все эти программы
явились прямым развитием моих университетских курсов, и более тысячи
диапозитивов, иллюстрирующих их, иллюстрируют и многие мои преж¬
ние университетские курсы.
Так внеуниверситетское синологическое преподавание благодаря
Октябрьской революции получило новое свое бытие; остается только его
всемерно продолжать.
XVIII. СРАВНЕНИЕ ОБЕИХ ШКОЛ МЕЖДУ СОБОЮ
Пожалуй, будет слишком рано сравнивать в конечном итоге обе школы,
ибо даже коэффициенты их не имеют уравнительного порядка, поскольку
первая школа просуществовала при жизни основателя 55 лет, а вторая
существует только 37 лет. Тем не менее по требованию юбилейных ито¬
гов кое-какое сравнение сделать уже можно — как в ту, так и в другую
сторону.
Начать хотя бы с того, что основатель первой школы, акад. В. П. Ва¬
сильев, с первых же лет преподавания был знаменитым русским ученым,
не имевшим предшественников по эрудиции, и всеми признанным перво¬
классным китаистом, знатоком и ученым (доктор китайской, монгольской
п маньчжурской словесности, знаток санскритского и тибетского языков
п т. д.). Слава основателя школы была бы вполне достаточной гарантией
ее процветания, даже если бы ученый вообще почил на лаврах и огра¬
ничился, как это часто случается, как бы эманацией своей славы, воз¬
ложив все остальные труды на помощников и продолжателей. Однако
В. П. Васильев, экономя каждый свой час на занятия буддологией, к ко¬
торой всегда тяготел и которую считал единственно достойным китаиста
предметом, все же работал над преподаванием китайского языка не¬
устанно и в редких масштабах, создав учебники, которыми и теперь —
с оговорками, конечно, — мы все пользуемся. Таким образом, слава пер¬
вой школы совпадает с единоличною славой ее основателя. Для второй
школы дело обстояло, скажу кратко, иначе — иные были и ее задачи.
Она представляет собою второй последовательный этап прочно основан¬
ного первого дела п старается на протяжении многих лет ликвидировать
некоторую обособленность первой школы и, продолжая славные традиции
русского китаеведения, поставить наше советское китаеведение в первом
ряду мировой синологии. На факт основания первой школы на пустом
месте вторая ответила прежде всего реорганизацией уже налаженного
дела сообразно новым условиям.
Это привело ее к сохранению многих предметов прежних программ,
хотя и измененных соответственно новым заданиям, из которых главным
являлось воспитание студента в синологии, как и во всякой другой фило¬
181
логии (греческой, римской, английской, романской и т. д.). Ясно, что
такие общие обеим школам по номенклатуре предметы, как, например,
история Китая, выглядели на практике весьма различно.
Основное отличие новой школы от старой состояло, однако, в том,
что китайский язык, нужный для буддологии и других подобных между¬
народных дисциплин, нужен в первую очередь для изучения самого
Китая, столь богатого материалами для этого изучения, и что Китай не
есть какая-то экзотическая подробность, а громадный мир людей с прош¬
лым, настоящим и будущим, пристальное изучение которого входит
в наши обязанности, распространяющиеся на всю китайскую культуру
в целом. Половинчатость методов и программ устранилась уже до 1920 г.,
а с этого года было введено практическое преподавание, которое с нею
вообще покончило.
Против стабилизации программ вторая школа выдвинула обратное
положение об их эволюции в такт времени и научным условиям, создаю¬
щимся и созданным для данной дисциплины.
Вторая школа старалась превратить в самоучитель все те издания,
которые первая прорабатывала со студентами. От этого получилась боль¬
шая экономия времени и уроки стали лекциями, развитыми докладами,
базирующимися на готовой уже домашней работе. Словарю вторая школа
придавала первостепенное значение, как двуязычному, так и особенно
одноязычному, и тратила аудиторное время на теорию его и практику.
Каждый предмет программы был окружаем системой текстов, отдельно
изученных па потребу изучаемой дисциплины, снабжен обширным введе¬
нием и опирался на наилучший китайский комментарий. «Легкие» тексты
вышли из употребления как ненаучная номенклатура; наоборот, «лег¬
кими» считались труднейшие тексты с наилучшим комментарием, а «труд¬
ными»— те, у которых нет ни разметок, ни комментариев, и вообще
метод отбора текстов обусловливался их историко-литературным значе¬
нием.
Вводные курсы в разнообразных их вариантах определяли перспек¬
тивы китаиста сразу же и были основаны на его большой начитанности
о Китае по имеющимся книгам, которых эти курсы, однако, не дублиро¬
вали. Общею задачей этих и им подобных других курсов (по предметам и
дисциплинам) было добиться понимания китайской культуры в ее целом и
в построении именно на этом целом как знания языка, так и большого и ори¬
гинального образования, предшествующего научной деятельности.
Наша школа старалась уничтожить все те посредничества, которыми
пользовалась прежняя, давая, например, чисто китайские, а не скопи¬
рованные в Ленинграде издания; давая полпую тональную схему гласных
и вообще фонетическую нотацию вместо условной и неверной транскрип¬
ции; применяя обильное чтение комментаторов в качестве индивидуумов
и писателей, а не как заместителей словаря и т. д.
«Анализ иероглифов» школьного порядка стал самоучителем, заме¬
няясь в аудитории спорадически углубленными палеографическими этю¬
дами специалистов.
Школа ввела равноправие в классиках для даологии, а в буддологии
предпочитала китайцев иностранцам, поскольку последние относились
к международной, а не только к китайской буддологии.
Стремясь уничтожить в преподавании всякое обособление китайского
языка от других, мы ввели общеупотребительные фонетические предпо¬
сылки, для которых пользовались не условною иероглификой, затемняю¬
щей дело, а латинскою нотацией, отличающейся от транскрипции и лати¬
низации своей точностью. Таким образом, составив латинизационный ко¬
декс в 1932 г., мы были к этому уже давно подготовлены (с 1910 г.) и не
действовали, как новички.
182
Мы ввели в преподавание материалы путешествий, дневников, коллек¬
ций, фольклорных собраний, обиходных бытовых надписей, народных кар¬
тин, эстампажей и т. д., стараясь ввести студента в прямое соприкосно¬
вение с оригиналом или с оригинальным китайским учебником, не
столько редактируя его, сколько объясняя.
Девизом нашей школы было нечто обратное предыдущей, а именно:
по возможности не повторять учителя и всемерно от него отпочковы¬
ваться, избрав себе синологическую отдельную специальность. К 1941 г.
школа уже заключала в себе филологов (В. М. Алексеев), лингвистов
(А. А. Драгунов), искусствоведов (В. Н. Казин, К. И. Разумовский,
С. М. Кочетова), философов (А. А. Петров), историков (Л. И. Думай),
культуроведов и библиографов (К. К. Флуг, Ю. В. Бунаков), синологов-
японистов (Г. О. Монзелер), поэтологов (В. М. Алексеев, Н. Т. Федо¬
ренко, Л. 3. Эйдлин), литературоведов (В. М. Алексеев, В. Н. Кривцов,
В. К. Юстов), экономистов (В. М. Штейн), иероглифистов (Ю. В. Буна¬
ков, Л. Н. Рудов) и др.
В то время как старая школа предоставляла «оставленного при уни¬
верситете» (аспиранта) самому себе, наша школа воспитывала его на
особых научных докладах, особых консультациях, статьях и книгах,
а главное — в духе научной организации труда.
XIX. ОСНОВНЫЕ НЕДОСТАТКИ ВТОРОЙ ШКОЛЫ
Однако мы не скрываем, что наша школа изобилует недочетами и неуда¬
чами. К числу наших недостатков можно отнести, например, следующие.
Прежде всего, в курсовом, программном, школьном преподавании
у нас пока отсутствует такое положение, когда профессор преподает свое
очередное исследование и его общие тезисы, а ведь 40—50 часов в год
такого преподавания явились бы весьма полезным дополнением к очеред¬
ным программным курсам в вузе.
Сосредоточенность в одном месте также мешает нам расширить свою
аудиторию, а главное — вербовать нужных нам слушателей, контингент
которых продолжает оставаться случайным. Без предварительной пропа¬
ганды нашей науки мы существовать не можем, ибо рискуем пройти
мимо настоящих людей, имеющих вкус к нашим дисциплинам и соответ¬
ствующие способности.
Японская синология совершенно нами пе учитывалась, что привело
к неосведомленности, отсталости и узости во многих отношениях. Среди
китаистов знатоки японского языка по-прежнему редки, а надо, чтобы
каждый из нас был именно таким знатоком.
Наконец, при всем разнообразии наших программ охваченною оказа¬
лась лишь ничтожная часть китайской литературы и языка, истории и
культуры. Кадров не хватало, а дело надо было расширить. После войны
вопрос этот встал перед нами во весь свой рост.
Однако помимо этого основного недостатка пашей работы в универ¬
ситете, недостатка, от нас мало зависящего, есть целый ряд других, в ко¬
торых мы так или иначе виноваты.
Так, силы наши распределены весьма неравномерно: несколько чело¬
век в Ленинграде п более двух десятков китаистов в Москве, преподаю¬
щих в разных учебных заведениях. Централизацию китаистов в нашем
университете я мыслю (ссылаясь вполне реально на благополучно здрав¬
ствующих полноценных китаистов, работающих после войны вне Ленин¬
града), например, в виде такой группы: один профессор для вводных кур¬
сов, фонетической и иероглифической студии, истории культуры и науч¬
ной организации труда; один — по классикам плюс для историко-литера¬
турной методологии, теории переводов и текстологии; один профессор по
183
истории китайского языка, по научной грамматике и диалектологии;
один — по современному языку прессы, документов, научных журналов,
беллетристики; один преподаватель по вновь вводимому и давно необхо¬
димому предмету — японской синологии; один профессор по истории Ки¬
тая, с текстовыми семинарами; один — по экономической географии, ис¬
тории китайской экономической мысли и прагматической истории Китая
на современных началах исторического материализма; один профессор по
истории китайской философии и мировоззрений; один преподаватель по
истории китайского искусства. Когда все эти лица или большая часть их
в соединении с новыми, готовящимися нами кадрами будут в Ленинграде,
тогда, я думаю, полнота синологической программы будет более или ме¬
нее обеспечена.
Далее, сотрудничество всех этих лиц (и многих других) необходимо
для доведения до конца нашего китайско-русского словаря, работа над
которым была прервана в 1941 г. и вновь ведется в настоящее время.
Без этого пособия трудно мыслить подготовку наших кадров в универ¬
ситете, ибо практика доказала, что китайско-европейские словари не
дают начинающему ясного понимания как отдельных фактов-слов, так
и особенно скрытых в них больших мировоззрений.
Нам также надо усилить, так сказать, служебную китаистику, вновь
сообщив ей давно утерянный международный масштаб. Так, нам необ¬
ходим китаист-буддолог с добавочными знаниями языков: санскрита,
японского, тибетского, монгольского или некоторых из них. Надо про¬
должать, конечно, дело великого буддолога-китаиста акад. В. П. Ва¬
сильева.
Далее, нам необходим китаист-среднеазист со знанием нескольких
языков Средней Азии, особенно монгольского, персидского (для разра¬
ботки истории монголов), турецкого и других языков (для разработки
истории среднеазиатских династий) и т. п.
Еще больше необходим нам китаист-дальневосточник со знанием
тунгусских языков (с маньчжурским) и японского для разработки исто¬
рии советского Дальнего Востока, которая является нашей прямой пат¬
риотической обязанностью и делом нашей чести.
Историю китайской литературы надо все же поставить в центр всего
научно-учебного дела, а один специалист этой задачи не поднимет, осо¬
бенно в смысле соединения в одном лице старого и нового Китая.
Один специалист по китайскому искусству также не сможет под¬
нять этот предмет во всех его частях, тем более что предполагается
дать ему поручение вести не только лекционный общий курс, но и тек¬
стовой к нему семинар. Поэтому необходимо в помощь и ему, и историку
литературы отпочковать историю китайского театра, точно так же снаб¬
див ее текстовым семинаром.
Японская синология, мощная и рабочая, доселе у нас в полном за¬
гоне и пренебрежении. Между тем в ней очень много статей и книг, со¬
вершенно упраздняющих часто детский, беспомощный лепет европейских
синологов, насчитывающих в своих рядах вообще слишком много лю¬
бителей и делающих в своих переводах совершенно недопустимые
ошибки. Поэтому нам нужен китаист-японист, преподающий японскую
синологию как отдельный предмет с попутным изучением на лекциях
и самого японского языка в формах и размерах, ему понятных больше,
чем всем прочим. Такое лицо у нас есть, и мы надеемся на осуществле¬
ние им этой программы в ближайшем будущем.
Чтение классиков и их историко-литературная теория все еще стоят
в очереди дня. Одному профессору справиться со всеми ними невоз¬
можно. Вместе с тем недопустимо столь долгое исключение из универ¬
ситетских программ «Ицзина», «Шуцзина», «Лицзи», «Или», «Чжоули»,
184
«Чжуан-цзы», «Хуайнань-цзы» и др., очень много других. Игнорирова¬
ние их слишком больно сказывается на подготовке кадров, которым
нужно дать глубокое понимание истории китайской культуры. Надеяться
на ряд специалистов трудно. Да и где взять аудиторные часы? Следо¬
вательно, опять речь должна идти о самоучителе в виде надежных рус¬
ских переводов, в надлежащем историко-литературном научном офор¬
млении. Это должны сделать опять-таки кадры переводчиков, о которых
пойдет речь дальше.
Историков во главе с бессмертным Сыма Цянем ввести придется на
этот раз непосредственно в программу, ибо без владения языком китай¬
ского историка никакой китаист немыслим. Но тут же придется опять
помечтать и поговорить о продолжении переводов Шаванна («Memoires
historiques de Se-Ma Ts’ien» [773]) и о доведении их до стадии реко¬
мендованной книги для самодеятельного китаиста, т. е. опять-таки до
самоучителя. И это дело должны поднять специальные переводческие
кадры, о которых речь будет дальше. В аудитории же один специалист-
профессор с этим курсом исторических текстов вряд ли справится: при¬
дется опять думать о расширении нашего состава.
Наша программа совершенно минует древних писателей Китая, иду¬
щих под стереотипною формулой «ста» (бай цзы). Между тем это недо¬
пустимо. Достаточно сказать, что самая блестящая из всех научных си¬
нологических операций проделана именно над одним из этих «ста»
(Моу-цзы). Ввести их в преподавание — дело будущего, но сделать это,
имея также в виду блестящее начинание профессора Пеллио («Меои-
tseu ои les Doutes Leves» [957]), мы должны. И это мы возложим опять-
таки на кадры, все па новые и новые служебные кадры переводчиков.
Программа наша лишь задевает китайскую поэзию в ее ничтожной
части, в виде антологий (четверостиший) и хрестоматийных завсегда¬
таев: Ли Во, Мэн Хао-жаня, Ван Вэя. Между тем Ду Фу, тот же Ли
Бо, Вэй Ин-у, не говоря уже о Тао Цяне, Се Лин-юне и др., почти
неизвестны, хотя в этой области европейские переводчики (больше, чем
исследователи) работали немало и «целину» нашим переводчикам под¬
нимать не стоит: надо продолжать работу над наиболее блестящими,
а главное, издавать одно за другим полное собрание стихов и прозы по¬
эта, начиная от Тао Цяня, Ли Бо и Ду Фу и кончая современными.
Если, в частности, мне удастся осуществить задачу создания «Сбор¬
ника переводов китайских шедевров прозы и поэзии и статей о них»,
то некоторое продвижение или, может быть, лишь сдвиг в этом направ¬
лении будут сделаны. Во всяком случае, точные, художественного склада
переводы уже подготовлены и кое-какие самоучители определены и на¬
мечаются.
Теории перевода, главнейшего из синологических достижений, у нас
в программах как самостоятельного курса почти не было, если не счи¬
тать моей «экспериментальной грамматики», начатки которой я как-то
уже преподавал. Между тем хорошо было бы найти время для развития
в этом направлении, например, моего курса «Синологические установки
переводчика» и ряда других курсов, которые, впрочем, уместнее в ас¬
пирантуре, чем в аудитории начинающих.
Все эти пожелания, конечно, относятся не только к восточному фа¬
культету Ленинградского университета, но и к советскому китаеведению
в целом.
XX. ПОСОБИЕ и САМОУЧИТЕЛЬ
Итак, наша основная ставка помимо аудитории — на самоучитель, мощ¬
ное орудие самообразования, которое должно лежать в самом корне уни¬
верситетских вещей. Нам нужно как можно больше серьезных и надеж-
185
пых самоучителей (текстовых) и хорошей литературы о Китае. Хорошо
бы издать руководство для самоучителей и самообучающихся в виде,
например, моей «Рабочей библиографии китаиста» 65, идущей на помощь
аудиторному преподаванию во всех частях.
У нас нет переводов китайских классиков, доросших до уровня на¬
уки нашего времени, пет научной грамматики китайского языка, нет
полного марксистского исследования истории Китая, нет неотсталой ис¬
тории китайской литературы, нет нелюбптельской книги о китайской
культуре, авторитетных путешествий и т. д. Из-за отсутствия современ¬
ных книг и учебников приходится отсылать начинающего к совершенно
устарелым грамматикам, хрестоматиям, словарям, иногда положительно
вредным своей отсталостью и некомпетентностью.
Конечно, для частичного решения этого тяжелого вопроса следо¬
вало бы потребовать от студента овладения одним из иностранных язы¬
ков уже на первом курсе, вплоть до умения читать любой текст па этом
языке, грамматики, словари. Однако, во-первых, практикой доказано,
что как мнемонический материал иностранный текст нестоек и нена¬
дежен: роль родного языка исключительна и в этом и в столь многих
других отношениях, в особенности для точного и образного понимания,
особенно в переводах с китайского. Кроме того, иностранная транс¬
крипция держит память на собственные имена и названия в какой-то
узде: вечные переводные формулы, особенно при неудачной транскрип¬
ции, могут утомить и помешать восприятию книги как учебника. Во-
вторых, не все достойное рекомендации пишется и издается только на
одном — скажем, английском — языке, и положение становится услов¬
ным и неустойчивым, когда речь идет о китайском и японском языках,
которые в течение одного лишь первого года пе одолеваются. Значит,
такая подготовка к одному только языку — далеко не панацея, а, на¬
оборот, скорее лишь случайность, и задача остается далекою от раз¬
решения.
Между тем совершенно необходимо, чтобы студент каждый год на¬
чинал с пособий, стоящих на уровне прогресса науки к данному году.
Обычно это сделать средствами своих преподавателей слишком трудно,
тем более когда речь идет о внеаудиторных курсах и пособиях. Следо¬
вательно, надо призвать к деятельности переводчиков, которым вменено
было бы в обязанность ежегодно совершенствовать научную информа¬
цию путем перевода с китайского и частично с других языков наилуч¬
ших к данному году пособий (грамматик, словарей, справочных посо¬
бий) и книг для чтения о Китае. Одному переводчику с этим делом не
справиться: их должен быть целый штат, воспитанный кафедрой и со¬
стоящий при ней. Это и будет тот именно состав, которым мы так бо¬
гаты для западных языков и на который университетское преподавание
всегда опиралось и опирается. Можно догадываться, что и наша отста¬
лость от «западников» объясняется именно тем, что у нас никогда не
было переводчиков, ответственных за перевод с китайского и японского,
хотя и не обязательно производящих долголетние самостоятельные ис¬
следовательские работы.
Наряду с созданием советских книг о Китае надо переводить луч¬
шие работы китайских и западных синологов, сопровождая их соответ¬
ствующим комментарием, воспитывающим у учащегося критическое от¬
ношение к этой литературе. Студенту надо дать в руки наилучшие про¬
изведения Линь Юй-тана, Ху Ши, Карлгрена, Крийла, Масперо, Пеллио,
Шаванна, не считая их чем-то надстроечным и нужным лишь для ки¬
таистов-профессоров. Неужели только для этих профессоров издана, на¬
пример, не так давно в Шанхае серия маленьких томов под общим на¬
званием «Библиотека (Цуншу) китайской культуры» 66, содержащая, ме-
186
жду прочим, книги: «История изучения китайской конфуцианской
мысли», «История изучения китайской письменности», «История китай¬
ской философии», «История китайской юридической мысли», «История
китайской живописи», «История китайской литературы», «История Ки¬
тая как наука» и т. п.? Нет, надо утверждать, что вся эта библиотека
в переводном ее виде должна служить нашему университетскому делу
в самом университете, а не по окончании студентом курса. При этом
надо вообще заметить, что китайская учебная литература ушла несрав¬
ненно дальше вперед, чем общеевропейская «синологическая»: историю
китайской литературы китайца Чжэн Чжэнь-до [1045] нельзя даже
сравнить с наилучшей европейской, написанной Вильхельмом [1011];
«История Китая» Ван Тун-лина [1020] полнее и содержательнее наи¬
лучшей немецкой истории Франке [855]; грамматика Ян Шу-да [1048]
несравненно лучше грамматики Хэниша [879]; «История китайской
культуры» Лю И-чжэна [1027] — колосс по сравнению с книгами Фиц-
джералда [851] и Вильхельма [1012] и т. д. Ясно поэтому, что за раз¬
вивающейся такими темпами китайской учебной литературой профессио-
пальных профессоров и педагогов Китая нужно следить и отнюдь не
питать студентов устарелыми пособиями, мешающими нашему общему
университетскому прогрессу.
Итак, при кафедре нужны кадры профессиональных переводчиков,
с помощью которых преподавание быстро минует азы и будет опираться
на растущую путем самостоятельной начитанности молодежь. Руково¬
дить такою молодежью и значит «в просвещении стать с веком на¬
равне».
XXI. ПЕРСПЕКТИВЫ И НАДЕЖДЫ
Теперь, после войны, мы надеемся еще па одно улучшение нашего учеб¬
ного процесса и притом едва ли не на самое значительное, а именно на
экспедиции профессоров, аспирантов и студентов в Китай, чтобы на ме¬
сте все видеть и понимать, не ограничиваясь книжною иллюстрацией и
информацией. Вряд ли стоит останавливаться на пользе путешествия
в Китай специалиста, которое ему необходимо не меньше, чем студенту
геологу, этнографу, энтомологу п т. п., от которых требуется учеба и
работа на месте.
Я уже упоминал раньше о желательности и необходимости соеди¬
нить оба типа преподавания: университетское — историко-филологиче¬
ское — и практическое в одном помещении, хотя и разъединить их ме¬
тодологически. Кроме того, ряд курсов, особенно старших, надо пере¬
вести из массовых в единоличные, с глазу на глаз с преподавателем,
чем сильно повышается успех студента и его ответственность за этот
успех.
Кадры, книги, издания, штат научных работников, создающих нор¬
мальные условия для преподавания, — кадры для кадров — вот про¬
грамма учебной китаистики, до исполнения которой я хотел бы дожить,
приняв в ней самое активное участие.
Однако кроме всех этих довольно сложных проблем, сводящихся,
как мы видели, к техническому и финансовому оборудованию кадров,
есть над чем еще призадуматься при самом определении дальнейшего
их состава и квалификации. В самом деле, основатели и первой и вто¬
рой школы нашей университетской китаистики, а также все их кадры,
живя в Китае, учились у китайских эрудитов путем эклектическим и
эгоцентрическим: эрудит отвечал на вопросы, писал примечания к не¬
ясным местам, определял эпизодические успехи своего пациента, но ини¬
циативы, тем более научной, обычно не проявлял. Отсюда — наша
187
ненормальная подготовка подобным анкетным путем, и это положение ве¬
щей теперь надо прекратить.
Китайская синология во многих отношениях опередила европейскую.
Ее ученые представители, синологи и профессора, уже не те натаскивав¬
шие китайских начетчиков на экзаменационные программы профессио¬
нальные эрудиты, у которых я учился в 1906—1909 гг., диктуя им, не
понимавшим, что мне надо, вопросы, на которые они отвечали реля¬
циями тысячелетней давности и стандартами. Теперь я бы в Китае по¬
шел учиться не к начетчикам старого типа, а к выдающемуся профес¬
сору-синологу той или иной дальнейшей специальности. Организованная
таким образом у знаменитых китайских ученых научная работа, допол¬
няющая из своих ресурсов вузовскую подготовку на родине, вырабо¬
тала бы совсем другой тип русского китаиста, привив ему все лучшее
уже по своей доброжелательной и воспитанной инициативе. Это приво¬
дит меня к мысли о дальнейшем развитии нашей советской синологи¬
ческой школы, которая, отойдя от высокомерных масштабов первой
школы и от несовершенных успехов первого периода деятельности вто¬
рой, боровшейся с китайской экзотикой в некоторой разобщенности с на¬
родившимися за это время новыми китайскими синологами, подлинными
врагами этой самой экзотики, уже теперь создает нечто новое в китаеве¬
дении.
XXII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Остается пригласить всех товарищей по университетской школе русских
китаистов усердно готовить новые кадры, обслуживающие наше препо¬
давание переводческою или информационною деятельностью, и, главное,
готовить будущих реформаторов всего нашего университетского дела,
кадры, которые поставят его наконец на должную высоту, которые от¬
дадут свои молодые силы для дальнейшего укрепления на оздоровлен¬
ных основаниях родной синологической науки. У пас есть все данные
для ее процветания.
Приложение 1
КИТАЕВЕДНАЯ ФИЛОЛОГИЯ В ПЕТРОГРАДСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ1*
6 мая 1920 г.
Несколько необычный термин «китаеведная филология» намеренно употреблен
для отличия ее от филологии китайской во избежание путаницы понятий2*.
Китайская филология, несомненно, существует и всегда существовала в Китае.
Она знает все те приемы, которыми гордится европейская наука о тексте, по,
замкнувшись в себе и вырабатывая свои собственные приемы познания, она нам
может служить поскольку дружественным порядком, постольку и порядком объек¬
тивным, т. е. иными словами, мы должны сначала войти в содружество с китай¬
ским филологом и эстетологом и уже потом расшириться, став над ним на пьеде¬
стал европейского опыта сравнительной филологии и судя его уже как объект
познания. Таким образом, пирамида европейца-синолога такова: китайский текст т-
его критическое преломление в уме китайского филолога+китайская филология,
превращенная в текст,=китаеведная филология.
Во исполнение этой задачи университет должен иметь в своем ученом составе
лиц, умеющих жить двоякой научной жизнью: жизнью экзотики до претворения
ее в общепозитивные ряды всечеловеческой единой науки, превратив, таким обра¬
’* Статья предназначалась для журнала «Восток». Рукопись. 6 мая 1920 г.
(ЛО ААН, ф. 820).
2* Могут возразить, что по строгой аналогии с греческой, латинской, француз¬
ской и т. д. филологиями термин «китайская филология» имеет не меньшее, чем
они, право на существование. Думаю, что это возражение совершенно справедливо,
и тем не менее ввиду новизны для ученого мира существования китайской фило¬
логии хочу два понятия расчленить.
188
зом, ее в текст, и, с другой стороны, жизнью экзотики после этого ее пресуществ¬
ления, т. е. ее целостным, очищенным от недоразумений обликом. Человек-объект
и человек-субъект — вот пределы качания китаеведа-филолога.
В Петроградском университете китаеведная филология начала с недоразуме¬
ний, длившихся более полустолетия. Факультет восточных языков, на котором
преподавалось то, что впоследствии должно было прийти к филологии, начал
g мучительной п для профессоров и для студентов компромиссной позиции.
G одной стороны, преподавание подходило к филологии, заставляя студента рабо¬
тать над причудливыми текстами китайских классиков вроде «Шицзина» п
«Луньюя», с другой же — загромождало его чиновничьими бумагами для «прак¬
тики» будущего дипломата-канцеляриста. Сюда же присоединялись лекторское
упражнение с туземцем, балаган с переодеванием или беседы с попугаями. Это
двойственное положение парализовало целые поколения молодых китаистов, кото¬
рые, прибыв в Китай, никак не могли понять, кто они, собственно, и что они,
собственно, умеют делать. «Драгоманы» не умели ни «читать», ни «писать». «Уни¬
версанты» не подозревали, что у китайцев кроме ошарашивающих примитивного
студента классиков есть еще увлекательная литература, не говоря уже о последней
как предмете изучения. Выходило так, что украшенный дипломом юноша не был
ни канцеляристом, ни ученым. И действительно, длинная, но жалкая практика
наших университетски дипломированных деятелей в Китае не дала нам ничего
подобного тому, что дала, например, практика англичан в Китае, ехавшим
туда без всякой подготовки или, во всяком случае, с подготовкой бесконечно низ¬
шей против четырехлетней тренировки на факультете восточных языков в Петер¬
бургском университете.
Теперь времена другие. Молодежь, стремящаяся к изучению китайского
«языка», понимает, что знание языка есть понимание народа, а понимание чужого
народа как тип совершенного образования может зарождаться только в универ¬
ситете. Однако, изучая старый Китай как основу для понимания Китая нового,
университетское преподавание не может замыкаться в каких-либо рамках, и по¬
этому неустоявшийся, ищущий новых путей современный Китай должен также
возбуждать внимание профессора. В связи с этим и тип преподавания может легко
варьироваться в пределах экстенсивности и интенсивности, так что филологический
цикл может индивидуальностью профессора и субъективным вкусом студента быть
понят и учтен весьма разнообразно.
Последняя реформа Петроградского университета отделила преподавательскую
его деятельность от научно-исследовательской. По существу своему эта реформа,
имея в виду цели, не имеющие ничего общего с наукой и ее совершенствованием,
университетского порядка не нарушила. Старались доказать профессорам, что пре¬
подавание — одно, а научное исследование — другое; что надо отделить студентов,
которым университет нужен, от тех, кому он важен, и что первых надо трактовать
порядком чисто школьным, а других — порядком научным. Но все эти азбучные
истины давным-давно и известны и практикуются... В частности, что касается кп-
таеведной филологии и тренировки будущих дипломатов в Китае, то вещи сохраняют
свой status quo ante. Этнолого-лингвистическое отделение (или энтомолого-лингви¬
стическое, как оно было названо в официальной прессе), унаследовавшее от фа¬
культета восточных языков филологов-востоковедов67, может, конечно, разнообра¬
зить свое преподавание до бесконечности, и никаких учебных граней, статей, про¬
грамм, параграфов на него наложить нельзя, помня, что китаеведение — наука
новая, ищущая путей и очень далекая от совершенства. До сих пор профессор-
китаист в Европе и России не знает, с чего начать, чтобы подойти к пулю,
в котором пребывает поступивший слушатель, и как его из этого нуля вывести
в позитивные ряды знаний. Как извлечь интуицию студента из ее экзотической
стадии и дисциплинировать ее? Чем наиболее целесообразно занять слушателя?
Есть ли правда в «легких» текстах и есть ли реально возможный переход от них
к трудным? Как преподавать грамматику аморфно-иероглифического языка? И т. д.
и т. д. Целая фаланга вопросов, трактуемых длинными рядами учебников и не
решенных даже приблизительно. Следовательно, если не ясны даже истоки по¬
знания, то как формулировать его дальнейшие программы?
Тем не менее можно утверждать, что практика, говоря языком больших цифр,
создала если не программы, то ступени преподавания китайского языка в универ¬
ситете. Нужна прежде всего дограмматическая пропедевтика на тексте, дающая
анализ встречаемости перед ее синтезом, т. е. грамматикой. Нужны вводные
курсы, охватывающие весь предмет и создающие его панораму и перспективу.
После этой первой ступени — так сказать, подготовительной — должна идти сту¬
пень, или стадия, служебная, стадия основоположений восточного миросозерцания,
взятого в максимальных типологиях (Конфуций, Лао-цзы, Мэн-цзы, Чжуан-цзы,
«Шицзин» и т. д.). Наконец, на стадии воспитательной можно поместить тексты
изящной и философской литературы, требующие ответственной трактовки их на
уровне оригинала, с суровым преследованием экзотики и дефигурации, банальности
и русификации и т. д. Основы понимания восточного человека, таким образом, мо¬
189
гут быть заложены довольно твердо, хотя, как я сказал выше, этот цикл есть цикл
опыта, не предрекающего непременного ему подражания.
Совершенно другая картина рисуется для деятельности китаеведа в Научно-
исследовательском институте имени акад. Веселовского68. После закрытия факуль¬
тета восточных языков как обособленного учреждения его деятели, в том числе
и китаеведы, вместо объединения по принципу востоковедения объединяются теперь
и по принципу общих дисциплин, как, например, филология, лингвистика, этнология,
что служит, конечно, только укреплению общей семьи ученых-исследователей.
Здесь китаисту будет большой простор работать, заинтересовывая своей работой
коллег в плоскости общесовершенствуемого метода, независимо от материала, до¬
ступного одному ученому и недоступного другому. Здесь помимо специальных
исследований можно будет развить и общие положения, исходящие из характерно
обособленного материала, и даже с типичной его идеологией, но стремящиеся
к свету общего суждения в данном проявлении общей мысли. Такова, например,
произнесенная мною в институте Веселовского речь «Экзотика в филологической
пауке»69, подвергающая критике процессы возникновения, удержания и упразд¬
нения экзотики в филологе-китаеведе.
Итак, вот положение китаеведения, и в частности китаеведной филологии,
в университете. Остается пожелать, чтобы наша наука приобщила к себе и исто¬
риков, и социологов, и всяких других методологически испытанных деятелей.
Тогда цикл китаеведения мог бы отходить от филологии как базы и виться вокруг
других дисциплин, создавая новые и новые научные разновидности, обогащая нашу
научную семью все новыми и новыми типами исследователей. Отчего не помечтать
об этом на страницах «Востока»?
Приложение 2
КИТАИСТИКА В НАШЕМ УНИВЕРСИТЕТЕ ♦
1. Образовавшиеся и действовавшие в нашем университете две синологические
школы отразили обычные для европейской синологии настроения и направления,
начиная от пессимистических и оптимистических и кончая сравнительными, исто¬
рико-филологическими.
2. Бывший факультет восточных языков в соответствии со своим названием
и назначением, разъединявшими его с другими факультетами университета, отвел
для китаистики место главным образом руководства упражнениями студентов
в чтении различных китайских текстов.
3. В силу этого старая школа китаистов (во главе с акад. В. П. Васильевым)
держалась системы преподавания скорее учебной, чем научной, что не мешало ей
подготовить ряд государственных деятелей, в том числе и выдающихся.
4. В отношении к китайской культуре старая школа была настроена скепти¬
чески, отразив это в своих учебниках и других изданиях.
5. Однако протестанты, выходившие из ее аудиторий, представляли порой
живую ей антитезу и давали ей также и филологический корректив.
6. Вторая школа, возглавляемая акад. В. М. Алексеевым, была основана на
тех же антитезах и коррективах и считала своей миссией заменить школу упраж¬
нений школою познавательно-культуроведческой.
7. Социалистическая революция обновила университетскую китаистику марк¬
систскими методами и кадрами, расширив синологические дисциплины далеко за
пределы исключительно филологических.
8. В то же время кадрами университетских китаистов был создан целый ряд
новых государственных применений и пресловутой «безработице» китаистов был
положен конец.
9. Советской китаистике предстоят еще большие работы по обновлению и
созданию наново молодых кадров, имеющих внести в нашу науку новое, интере¬
сующее не только нас. но и весь мир, в том числе и китайский, для чего надо
принять сейчас же ряд далеко идущих и перестраивающих обычный уклад мер
университетского порядка.
10. И надо стремиться сейчас к тому, чтобы так называемая новая школа,
которой скоро уже 35 лет и которая, таким образом, стала уже почти такою же
старой, как и первая, действовавшая 45—55 лет (1855—1900—1910), исполнив свой
долг по созданию и воспитанию кадров, сменилась новейшею, которой можно
пожелать еще более тесной связи с китайским культурным и научным миром и
окончательного вывода Китая усилиями школы из его научной изоляции в семью
народов, наследие, достояние и познание которых для советского общества и всего
человечества обязательны.
* Тезисы доклада, напечатанные: «Научная сессия, посвященная 125-летию
Ленинградского университета». Л., 1944.
190
2.3. ВОСТОК И НАУКА О ВОСТОКЕ
(из сессионных тем и дискуссий) *
ЧАСТЬ П. ВОСТОКОВЕДЕНИЕ
ВОСТОКОВЕДЕНИЕ КАК НАУКА
Востоковедение проходит те же этапы, как и все другие науки: инфор¬
мацию, учебник, справочник, исследование (историко-филологическое).
На стадии информации для не знающих о Востоке ничего востоковеде¬
ние, к сожалению, задерживалось и задерживается слишком часто. Но
это еще не наука. Надо вообще отличать писателей о Востоке, хотя бы
и ученых (а не только типа 3. А. Рагозиной1), от исследователей-ори¬
енталистов, владеющих подступами к восточному тексту.
Наука ли востоковедение? Или комплекс разных наук? Или постав¬
щица полуфабрикатов для других наук? Самостоятельно ли как паука
востоковедение?
Так же как и западоведение для Востока, оно распадается на дис¬
циплины по методу, но каждую из этих дисциплин (историю, литера¬
туру, язык) надо изучать, исходя непременно из целого. т. е. данного
восточного мира. Нельзя изучать литературу Китая, не зная и не изучая
его философии и религии; нельзя изучать китайский театр, не зная ис¬
тории, быта, искусства Китая и т. д. (Также и западоведу надо все это
знать!) Поэтому востоковедение может быть и было до сих пор наукой
прежде всего комплексной.
Комплексное востоковедение вымирает. Никто не сменил на их по¬
стах и их ролях академиков Бартольда, Коковцова, Щербатского. Мы,
их слабые соратники, умрем — и все распадется на части. Историк-ки¬
таист не будет уметь читать философов, китаист-философ — поэтов, по-
этолог — без знания разговорного языка, географ — без литературы, ли¬
тературовед — без археологии и т. д. Каждый будет смотреть на Восток
из своего уголка, а целого Востока не увидит.
Культурные миры требуют комплексного изучения: индийский —
иранский — китайский — арабский — кавказский — еврейский — сред¬
неазиатский. И дисциплины по языкам: кавказские, иранские, турецкий,
арабские, еврейские, вавилоно-шумерийский, монгольские, маньчжур¬
ский, тибетский, китайский, японский, аннамский, бирманский, сиам¬
ский, палеоазиатские и др. Востоковедение есть комплексная наука или,
точнее, комплекс разных наук, изучающих восточные страны при по¬
мощи восточных текстов, — изучение этих стран без помощи восточных
языков не есть востоковедение. Таким образом, востоковедение расшиф¬
ровывается как наука Востока и Запада о Востоке, а не только наука
одного лишь Запада о Востоке.
Надо вообще настроиться на тот общий тон, что мы через посред¬
ство различных языков изучаем целые миры и их культуры. Универси¬
тетское изучение языков не есть нечто вроде тренировки в данных язы¬
ках, как, например, в английском, французском и т. д., где изучаются
способы чтения и орфографии, а о культурах этих народов почти умал¬
чивается. Нет, наше востоковедение есть то же, что западоведение типа
романо-германского. Востоковедение университетское (и академическое)
выносит за скобки практическое знание языков, предоставляя это само¬
учителю и факультативной тренировке.
* Конспект доклада, сделанного в собрании ученых в Боровом (октябрь 1943 г.),
который затем был использован как вступительная речь в ЛГУ (1944—1945) (ЛО
ААН, ф. 820).
191
Востоковедение по своей сложности требует не меньших подходов,
чем всякая другая наука. Только его иногда держат в черном теле, без
надлежащих библиотечных пополнений, без лабораторий, без кадров,
а главное, без сознания ответственности перед гражданами за неполные
знания о человечестве и за белые пятна среди его культур.
Востоковедение практическое тоже очень серьезный учебный процесс,
но он выносит за скобки филологию и культуроведение, предоставляя
это собственной начитанности.
Помимо утилитарной потребности государства в знатоках тех или
иных восточных языков (у каждого государства разные их подборы)
существует еще потребность знания всех языков в каждом государстве,
а тем паче в нашем многоязычном государстве. Ведь язык не есть только
механика звуков и слов, но и механика идей и культурных сплетений.
Востоковедение исходит из девиза: Nil humani a me alienum *. Наша
задача — извлечь из трудных языков и текстов документальный материал
для широкого использования. Полное приготовление к вовлечению в на¬
уку мира.
Восточный язык есть лишь материал; есть критика, история и уста¬
новка текста (издание памятника); есть точный перевод, исследование
историко-литературное и историко-критическое; есть комментарий. Вос¬
токоведение есть прежде всего филология. Никто не должен делать вы¬
водов из не изученных по всем правилам науки текстов.
Востоковед должен быть специалистом-методологом: китаистом-ис¬
ториком, китаистом-лингвистом, китаистом-философом, китаистом-лите¬
ратуроведом и т. д. Хорошо бы представить оба фазиса, т. е. китаист-
историк и историк-китаист; китаист-лингвист и лингвист-китаист... Все
это работало бы на славу нашей науки.
Методы филологии классической и всякой другой, истории европей¬
ских стран, археологии, нумизматики, грамматики, фонетики и т. д. при¬
ложимы к любому восточному языку в полной мере. Да, все они при-
ложимы, но вряд ли ко всем языкам уже приложены. Еще очень далеко
до научных грамматик восточных языков, а тем более сравнительных
грамматик. То же можно сказать и о других методах.
Востоковед прежде всего работает по источникам на языке изучае¬
мой страны, далее — по первоисточникам, т. е. по тем из них, которые
ближе к истине. Нежелание работать по чужим переводам и указкам
выдвинуло в ориенталистику таких людей, как Шаванн, Леви, А. А. Ва¬
сильев (Византия и арабы) [175—180], Д. К. Петров (Испания и
арабы) 2; в наши дни — В. М. Жирмунского, В. М. Штейна, А. С. Ор¬
лова.
восточные языки и их РОЛЬ
Роль восточных языков в востоковедении подвергалась сомнению: рабо¬
тать по переводам казалось проще всего. Поэтому 97% «Библиографии
Китая» П. Е. Скачкова [614] на русском языке состоит из переводов
и пересказов с иностранных языков, минуя китайский. В западоведении
точно то же: на одну историю Рима, написанную знатоком латинского
языка (а тем более знатоком латинского и греческого языков), прихо¬
дятся тысячи компиляций и пересказов. Однако наука только в этом
ничтожном проценте! Так и в востоковедении. (Десять лет в члены-
корреспонденты АН выбирали самым серьезным образом писателя о ки¬
тайской революции и китайской экономике, не знавшего китайского
языка. Я протестовал. И он не прошел всего одним голосом.)
♦ Ничто человеческое мне не чуждо (лат.).
192
Правда, Рене Груссе написал свою историю Дальнего Востока
(«Histoire de I’Extreme Orient» [874]) великолепно. Но для этого он, во-
первых, использовал наглядно-материальное искусство, его даты и его
показательную историю, так что это скорее история искусства, чем по¬
литическая и прагматическая. Во-вторых, он работал под руководством
Пеллио. Но ему чужды суждения и достижения китайской науки, оценки
и характеристики китайцев и пр. Эрго, это хорошая писательская ком¬
пиляция.
Историю китайской литературы может написать и некитаист, не
зная китайского языка, по английским и немецким пособиям. Но будет
лн это наука, т. е. наука первоисточников? Уже по одному тому, что
человек не знает той грамоты, о которой пишет, он безграмотный.
Есть области востоковедения, требующие знания многих восточных
языков: Средняя Азия (например, Р е 11 i о t. Langues et litterature de
Asie Centrale), буддизм (санскрит, китайский, японский, тибетский, мон¬
гольский, сиамский и другие языки), монголистика (например, история
монголов: монгольский, калмыцкий, персидский, китайский, тибетский);
и вообще, одноязычным востоковед бывает очень редко, и лучше ему со¬
всем не быть таким. (Я кроме китайского могу читать монгольский и
маньчжурский тексты.)
Далее, востоковедение, как все прочие науки, требует общения с ми¬
ром и знания иностранных языков. И чем меньше сделано у нас, тем
больше и лучше надо знать языки. Лучшая грамматика китайского
языка — на немецком и французском; лучшая история — на француз¬
ском и немецком; лучшая история искусств — на немецком; лучшая ис¬
тория языка — на французском; лучшие словари — на французском и
английском; сами китайцы пишут часто на английском. Нужен полный
комплект. Однако это как и во всех прочих науках.
Перевод восточных шедевров хоть и не наука сам по себе, но для
науки — в нем только и документ. Без него — сплошная экзотика. Пере¬
воды с восточных языков на русский отпугивают и читателя и иссле¬
дователя. Для первого они неуклюжи, нечитаемы; для второго они не
документы, а субъективное переложение. Пример «Тэн ван гэ сюй» 3
в переводе. Сколько надо еще комментариев и объяснительных статей,
чтобы сделать его понятным читателям! (А «Фелицу» учили наизусть,
хотя не менее причудливо! 4).
МИССИЯ ВОСТОКОВЕДА
Востоковедение есть наука, уничтожающая на карте точного познания
культур мира белые или фальшиво окрашенные пятна. Завет Ленина
об овладении наследством всего человечества должен быть применен и
к Востоку. Знание есть то же наследство. Мы, советские люди, должны
знать не только о Гёте, но и о Ли Бо и Ду Фу. Надо документировать
«Историю восточных литератур» переводами, передающими восхищение
восточного читателя, а не отвращение к нему западного.
«Большая наука» в востоковедении та же, что и повсюду. Это ис¬
следования, ведущие к пониманию Востока на всечеловеческий лад и
па мировом языке, способствующие раскрытию «тайн Востока», которые
есть незнание, которые, можно сказать априори, не существуют или
те же, что и на Западе. Наша большая наука — это научное изобрета¬
тельство в области идей сравнения Востока с Западом, в установлении,
наконец, широких и окончательных историй и теорий человечества.
Большая наука — опусы Ф. И. Щербатского, который ввел в евро¬
пейскую науку индийскую философию [700; 982—984]. Это работа
И. Ю. Крачковского об арабских словах в русском языке, что вместе
13 Заказ № 836
193
с его арабскими географами Восточной Европы — редчайший вклад в на¬
уку5. Большая наука у нас, например, исследования С. А. Козина, рас¬
крывшие картину Чингпсханова ума, тайну кочевого эпоса [361—364],
который по силе своей не фольклор, а подлинная литература (уст¬
ная!) — язык был бесписьменный, но не бескультурный (не былины!).
ВОСТОКОВЕДЕНИЕ — ЗАПАДОВЕДЕНИЕ. ПАРАЛЛЕЛИ
Востоковед, мало знакомый с Западом, — нуль, слепой человек, узкий
информатор. Западовед, мало знакомый с Востоком, тоже узкий человек:
ему будет казаться новым все, что он прочтет о Востоке. А в существе
дела nil admirari * — вот принцип ученого! Не ахать, не замирать от
восторга, а связывать знания в логическую цепь — вот наука!
Сравнительные этюды — наш лозунг. Чем больше сравнений, тем
шире и глубже выводы (Un traite manicheen retrouve.. А) Я собираюсь
усилить сравнительные этюды: «Гораций и Лу Цзи», «Буало и ки¬
тайцы» [57; 22, с. 273-292].
Без востоковедения целый ряд дисциплин Запада (культура Испа¬
нии, история России, история Греции и древнего мира) не мог бы быть
наукой. Затем, истории Азии без востоковедения не было бы вовсе.
История религии, история философии и т. д. не могут существовать без
востоковедения. Без востоковедения нельзя построить истории мировых
литератур... и вообще никакой всечеловеческой науки и искусства, ибо
опыт восточного человечества часто больше и глубже, чем опыт Запада.
Если Зете в своей «Vom Bilde zum Buchstaben...» [981] соединил
все когда-либо бывшие, хотя и вымершие и донельзя дефектные письмен¬
ности — для полноты мысли, то что сказать о культурах, обильнейше
представленных? За корнуэльским диалектом ухаживали вплоть до по¬
следнего времени!7. А за китайским языком? Неужели науке свой¬
ственно глубоко чем-либо интересоваться лишь тогда, когда остались
только обрывки папирусов, осколки мрамора и т. д.? А надо бы «жить
торопиться и чувствовать спешить».
Востоковед должен участвовать в коллективных работах. Например:
монголист, турколог, китаист — в истории Руси; <.. .> китаист, маньчжу-
рист, палеоазианист — в истории приморского Дальнего Востока; турко¬
лог, арабист — в истории Крыма; кавказовед — в истории Кавказа и т. д.
Вообще, история СССР — в огромной части — востоковедная.
Однако восточник не есть придаток к самодержавным исследовате¬
лям — историкам, филологам, философам, лингвистам и т. д. Его роль
сводится не только к изданию материалов, но и к их осмыслению. Бес¬
смысленных востоковедов у нас теперь нет («я, мол, перевел, а ты-де
понимай!»).
Чем скорее и чем полнее востоковедение будет признано равноправ¬
ным с западоведением, тем полнее будет наука о человечестве. Если бы
армия ученых, изучавших у нас Францию, Англию, Германию, даже
Норвегию, Испанию, Голландию и др., была вроде нашего взвода восто¬
коведов, то, позвольте спросить, что мы знали бы о Западе? Эрго, надо
утроить наши кадры и упятерить.
В Академии наук, в Отделении языка, литературы и истории, нет
деления на Запад и Восток (и никогда не было!). Вот пример нормаль¬
ной работы для университетов. Не надо создавать «китайских стен».
Востфак — один из факультетов общей университетской науки.
♦ Ничему не удивляться (лат.).
194
ПРОГРЕСС В ОРИЕНТАЛИСТИКЕ
Факультет восточных языков был полумерой полунауки-полутренировки.
(Учение Конфуция о природе сверхчеловека вперемежку с перепиской
канцелярий.) Получались информаторы и переводчики, и то плохие, не¬
надежные. Однако ряд крупных личностей (Розен, Марр, Бартольд,
Щербатской) сумели и здесь выдвинуться сами и выдвинуть своих
учеников.
Прогресс востоковедения более медлителен, чем в других науках, но
и он заметен. Например, сто лет тому назад никто не знал, что такое
Конфуций и конфуцианство: религия? мораль? политика? Что такое ки¬
тайский язык и кому он сродни? Не было ни истории Китая, ни исто¬
рии литературы, ни истории философии, ни истории искусства, ни на¬
учной грамматики, ни переводов серии классиков, ни переводов поэтов,
ни больших словарей... и вообще ничего из того, на что мы сейчас
опираемся. Не было вообще синологии, а была лишь компания люби¬
телей писать о Китае.
Если посмотреть на наши отчеты за 25 лет Советской власти, то со¬
ставится картина востоковедения последовательная и внушительная. Те¬
перь прошло уже то время, когда востоковед давал неполноценную про¬
дукцию, полуфабрикат. Мои доклады в Отделении языка и литературы
на прошлой сессии впервые ввели в документации свои же обширные
переводы художественной прозы. Вероятно, это начало новой эры, и
слова И. И. Мещанинова о большой науке переводчика могут иметь
значение (хотя я в этом далеко не уверен).
В больших учебниках истории уже появились главы о Востоке. Надо
того же ожидать и в историях литератур, и в антологиях.
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ — НАШ ШТАБ
Наш институт имеет raison d’etre * как компетентный добыватель, хра¬
нитель. регистратор, исследователь материалов на восточных языках, как
руководитель деятельностью востоковедов в Союзе, организатор съездов,
сессий, конференций, библиотек, научных кадров. Но учебная и диссер¬
тационная подготовка должна проходить в вузах, и, следовательно, вос¬
точный факультет Институту востоковедения — достойный собрат.
Институт востоковедения должен издавать хранимые и вновь до¬
бываемые им тексты. Между тем для этой работы нет ни времени, ни
кадров. Востфак нужен до зарезу! Мы издаем журнал «Советское вос¬
токоведение» 8, надо его усиленно поддерживать. Также «Труды Инсти¬
тута востоковедения»9 — диссертации и т. п. Но нужен еще журнал
типа «Восток» («Всемирная литература»10) — о Востоке художественном
и о его жизни сейчас.
КАДРЫ НАШИ
Востоковедение насчитывает много отраслей, в которых русская наука
всегда преобладала и с которыми па Западе считаются: арабистика, мон¬
голистика, Средняя Азия, туркология, индианистика, палеоазиаты. (По
печатному заявлению Пеллио, крупнейшим китаистом XIX в. являлся
русский Палладий Кафаров. В. П. Васильев был крупнейшим до него
и рядом с ним.) В других областях русская наука вовсе не представ¬
лена: Индокитай, малайцы, африканцы. Слабее других — в Китае, Япо¬
нии, Корее. Нужно все это дополнить, догнать, перегнать.
* Право на существование (франц.).
13*
195
За 25 последних лет умерло 10 академиков-ориенталистов (Ольден¬
бург, Щербатской, Коковцов, Тураев, Бартольд, Радлов, Марр, Самой¬
лович, Смирнов, Владимирцов), а выбрано 8. Таким образом, Академия,
несмотря на усердно выдвигаемые нами кадры академиков-ориентали¬
стов, наши вакансии похищает для других. Вот так прогресс! Отзывы
И. Ю. Крачковского о Дмитриеве и Юшманове 11 (не говорю о других
почтенных именах) показали, что оставшиеся в живых востоковеды мо¬
гут выдвинуть в действительные члены и члены-корреспонденты еще
многих, больше, чем нам дают мест в Академии. Количество востокове¬
дов нужно увеличить во много раз для организации крупных востоко¬
ведных предприятий и для постоянной связи с Востоком.
Особые трудности — с кадрами переводчиков. Ведь для перевода
восточного писателя и поэта, знавшего (как, например, в Китае) всю
свою предыдущую литературу наизусть и потому располагавшего всем
богатством языка, нужен переводчик равной силы (если не таланта),
т. е. так же знающий свое литературное достояние и владеющий
всеми ресурсами своего языка, как современного, так и древнего. А где
такие?
При составлении, например, академической истории китайской ли¬
тературы мы не можем ссылаться ни на какие переводы, ибо иноязыч¬
ные пе показательны, а свои не доказательны, плохи, устарели, вовсе
отсутствуют.
У нас нет профессиональных переводчиков с восточных языков типа
Венгеровой, Пименовой, Жихаревой, Ганзен12. Ориенталист-исследова¬
тель может не уметь хорошо переводить, а популяризатор может не
уметь читать серьезный восточный текст.
Выступая везде, где только наши издательства нам это разрешали,
с переводами шедевров китайской прозы и поэзии (например, в жур¬
нале и сборниках под названием «Восток»), мы давали в точных пере¬
водах самые популярные в Китае повести Ляо Чжая, романы-эпопеи,
поэтов в точных и поэтических переводах и т. д. Вступив в 1919 г. под
просвещенным руководством А. М. Горького в издательство «Всемирная
литература» как эксперты и переводчики, мы опубликовали каталог тех
произведений китайской художественной литературы, которые мы со¬
бирались переводить, и старались всеми силами эту программу осуще¬
ствить [351]. Однако специалистов-литературоведов и тем более квали¬
фицированных переводчиков среди нас оказалось гораздо меньше, чем
экономистов и других специалистов, и поэтому каталог «Всемирной ли¬
тературы» не был исчерпан. Нужно перевести хотя бы это, намеченное
в 1919 г. для «Всемирной литературы», плюс вдвое больше! Здесь
нужны кадры и кадры!
НЕДОСТАТКИ НАШИ
Формула «Мы ничего не знаем о Востоке» — увы — реальна. А потому,
что не изучаем его как надо. Закрыт Ленинградский восточный инсти¬
тут. Закрыт Владивостокский восточный институт 13. У нас не представ¬
лены: сиамский, бирманский, аннамский, малайские, много индийских
языков и т. д. На изучение Востока тратятся гроши, на которые нельзя
содержать потребное количество ученых. Карьера начинающего ориен¬
талиста не обеспечена, а надо, конечно, рассчитывать не только на эн¬
тузиастов-мечтателей, но и на рядовых служащих, деловых людей! Масса
людей, получивших востоковедное образование, принуждены (или сами
того желают) переменить профессию: мест меньше, чем людей. А между
тем потребность в кадрах реальна и очень велика. Однако в кадрах не
часто встретишь энтузиаста и увлекающегося наукой. Полусонный зуб¬
196
рила, ждущий аттестата, — вот основной тип! (Таковы были и мы,
почти все, в конце прошлого века. Печальное время.)
Темы диссертаций молодых востоковедов деградируют до «Образ¬
цов слога», «Стабильного учебника» и вообще снижаются до зачетных
работ былого времени. Надо поднять их до науки. Наши китаисты все
еще не умеют издавать тексты и даже отличать хорошие от плохих, уже
изданных.
Я привез в Москву 10 докладов-лекций по Китаю. Заявил об этом
секретарю Академии, начальнику кадров, начальнику отдела научной
пропаганды и др. Ни одного, оказалось, не надо! (Кроме, конечно, От¬
деления языка и литературы, коего я член, и там — только два!) Зна¬
чит, аудитории нет? Значит, и интереса к Китаю нет? Так ли? Нет!
Халатность, небрежность, невежество.
Издательства отвергают статьи о Востоке. Залежи их пребывают
сданными в печать, и только, ибо технические возможности печатания
отставали и отстают от нашей регулярной и многообразной продукции.
Издательство Академии наук особенно отличается: 20 лет мурыжило
мои переводы, не желает издавать альбом «Китайская народная кар¬
тина» 14, снимки путешествий, отказалось от издания открыток с вос¬
произведениями китайских картин, культурных предметов. Все это ждет
оформления.
Надо напечатать бессовестные залежи, и тогда появятся тысячи пе¬
чатных листов. Один Рашид ад-Дин займет сотни листов15, «История
Китая» Бичурина 16 — сотен пять печатных листов! И т. д.
Библиотеки отстали от науки даже в Ленинграде, не говоря уже
о Москве. Расхищены, растасканы, свалены в кучи и штабеля библио¬
теки Ленинградского восточного института, Восточного института во
Владивостоке.
Нет не только научного описания дальневосточных фондов Ленин¬
града и Москвы, но даже их суммарно-инвентарного удобного перечня
названий, хотя бы и без определений 17. Я должен лично явиться в Биб¬
лиотеку им. В. И. Ленина (из Ленинграда в Москву), чтобы узнать, что
есть!
Выписка книг к 1941 г. еще не достигла приличной полноты. Так,
подбор китайских научных журналов был ниже всякой критики. Даже
великолепная китайская серия индексов всех лучших произведений Ки¬
тая не полна18; нет «карточек» китайских государственных библиотек и
Library of Congress!
Убоги личные библиотеки востоковедов. У меня нет: китайской эн¬
циклопедии (ни одной!), истории Китая (сводной), географии Китая, из¬
даний классиков и важных текстов. Пока учился, не было средств и. . .
оседлости (кочевал по меблирашкам). Когда выучился, они исчезли
с рынка, да и денег опять-таки не было.
Отсутствие личных библиотек сильно действует на темпы работы.
Один экземпляр хронологического справочника в Институте востоковеде¬
ния (Synchronismus Chinoise) [990] обслуживает едва ли не 30 человек
и не выдается. Подумаешь, прежде чем справиться о дате... и пропу¬
стишь ее совсем! Словари (!) имеются лишь в общем, а не в личном поль¬
зовании. Поэтому студенты охотно превращают лекцию китаиста в урок,
иа котором они с его уст записывают («выписывают») иероглифы, чтобы
не таскаться в библиотеку за каждым из них.
Уже два года я прошу выписать мне китайские антологии, нужные
как текстовой материал, из Китая, из мест, расположенных у самой гра¬
ницы с Казахстаном, где я сейчас живу. То, что я произвожу без этих
книг, является лишь полуфабрикатом. До получения их все равно я ни¬
чего выпустить не могу.
197
Надо потратиться, конечно, на оборудование востоковеда-ученого и
востоковеда-учащегося нужными пособиями. Нужно кредитовать ему на
приобретение личных библиотек, чтобы один другому не мешал и дер¬
жался в своих работах нормальных темпов.
ПОСЛЕВОЕННЫЕ МЕРЫ РЕФОРМ
После войны коллективные темы и большие учебники еще долго будут
наполнять наши программы. Однако надо дать ход исследовательским мо¬
нографиям, иначе знание Востока учебного типа будет расти за счет по¬
нимания больших проблем («большой науки»). Обобщения живут и дол¬
жны жить лишь какой-нибудь десяток лет. Работа мысли исследователя
их всегда подтачивает.
Организовать востоковедные дисциплины везде, где только возможно.
Нет надобности, чтобы в каждом университете были представлены все
восточные языки, а только те, которые определяются наличностью препо¬
давателей. Например, в Ленинграде — все, в Москве — все, в Казани —
языки мусульманского Востока, во Владивостоке — языки дальневосточ¬
ных культур, в Киеве — гебраистика, в Тбилиси — кавказские и т. д.
Надо организовать особые факультеты страноведения (Географиче¬
ский институт), где бы это стало наукой, а не энциклопедией и верхо¬
глядством. Это было бы особо благим начинанием в области сближения
Востока с Западом и теории человека в его целом. Как В. Л. Комаров
изучил флору Китая 19, П. Ю. Шмидт — японских рыб20, а Н. Н. Мик¬
лухо-Маклай — культуру новогвинейцев, так и на Востоке (как и на За¬
паде) мы должны знать все и всех. Основной лозунг наш — встать вро¬
вень с наукой Запада о Востоке и наукой Востока о Востоке же, чтобы
наука о Востоке была столь же единою, как ботаника, зоология и мате¬
матика, которые ведутся в одном стиле и методе и англичанами, и рус¬
скими, и китайцами, и индусами. Нужно, чтобы русскому было интересно
читать оценку Пушкина у китайцев и Бо Цзюй-и у русских.
В миссию востоковедов входит также насаждение знаний о нашей
стране в странах зарубежного Востока. Для этого надо быть двуязычным.
В сборнике Горького мы выступали со статьями, которые, по свидетель¬
ству редактора, чл.-кор. АН СССР С. Д. Балухатого, конкурировали с за¬
падниками («Горький на Востоке»21).
Востоковедение должно быть не где-то за стеной, а наравне с западо-
ведением. Если восточные языки альпари труднее для нас, чем западные,
то это значит, что нас должно быть во столько раз больше (числом) или
же что количество проблем должно быть меньше.
В университетах надо подбирать восточные языки по культурам'.
Иран, арабский мир, индийский, китайский, еврейский, египетский, ва¬
вилонский, индокитайский etc.
Нужно стремиться к тому, чтобы получивший ориентальное образо¬
вание был столь же образованным и культурным человеком, как и полу¬
чивший образование романо-германист, классик, историк, филолог, архео¬
лог и т. д. Востоковедение университетского типа должно быть обще¬
образовательным процессом и результатом не меньше и не хуже
других.
В университетах наряду с введением в классическую филологию и
неофилологию надо бы читать и введение в изучение Востока. Для вве¬
дения в филологию нужна панорама китайского языка. (Читайте Бар¬
тольда!)
Надо в университетских истфаках и филфаках ввести курс культур
и историй Востока. (Мой пример в Географическом институте: история
китайской культуры! 22) <. . .>
198
Надо усилить Институт востоковедения штатом, исследовательским
материалом, экспедициями, лабораториями (!), библиотеками.
Нужно восстановить «Библиографию Востока» 23 — при Институте
востоковедения. Наладить хронику научной жизни ориенталистов и по¬
ступлений. Нужно восстановить научно-популярный и художественный
(Восток» (и вообще Восточный отдел «Всемирной литературы») — непре¬
менно при ИВ! Под редакцией коллегии академиков. Переводы, статьи,
хроники etc.
Востоковедение требует «лабораторий» со штатом полутехнического
персонала. Нужно:
1) составлять ежегодные сводные библиографии;
2) составлять и пополнять указатели, индексы, словари;
3) кодифицировать исследовательские материалы и т. д.;
4) без картотеки работать нельзя: она должна быть сделана на се¬
годня.
Для того чтобы держать наши книжные фонды в порядке, опять-
таки нужны кадры и кадры, а то мы не знаем, что имеем и что надо и
можно сейчас иметь. Надо организовать поиски кадров (обычно это сле¬
пой процесс обывательских науськиваний и нашептываний). До универ¬
ситета — в средней школе — ввести в хрестоматии образцовые переводы
восточных авторов (как в Китае — западных). Это удвоит строительство
языка и расширит горизонты. В университетах организовать «Введение
в изучение Востока». Кроме того, публичные лекции, консультации (!)
академиков, очные и заочные (моя переписка со слесарем из Луганска
о китайском языке), популярные брошюры, статьи в газетах и журна-
лах перед началом нового учебного года.
Новый принцип подбора кадров (наряду с традиционным: от восто¬
коведческой учебы к аспирантуре и докторантуре того же типа). Еще\
кадры врачей, пишущих по источникам о китайской медицине; архитек¬
торов, исследующих историю мусульманского зодчества; историков лите¬
ратуры, исследующих восточный эпос (как Жирмунский — тюркский 2\
Орлов — казахский [525]); историков искусства; изучающих индийское
искусство; зоологов, пишущих диссертации о японских рыбах по япон¬
ским показаниям, и т. д. Для них восточный язык — только средство.
Таким образом, к востоковедению должны прийти не только из сред¬
ней школы, а ученые уже готовые и очень почтенные вроде А. С. Орлова,
В. М. Жирмунского, В. М. Штейна и др.
Государство должно создать кадры знатоков — не только преподава¬
телей восточных языков, но и писателей о народах, культурах и языках,
применительно к своему народу и языку, а не [следовать] путем кое-ка¬
кого перевода с иностранных языков.
Нужны кадры востоковедов-писателей, фантазирующих грамотно,
а не в стиле «Сада пыток»25 или «Курильщиков опиума»26, Пьера
Лоти27 etc., а у нас — «Любительница голубой мечты задумчивости» 28,
«В когтях желтого дьявола» и т. д.
Надо создать многочисленные кадры переводчиков (и это на десятки
лет, а то и навсегда!) с восточных языков, популяризаторов, хроникеров
восточной жизни, писателей учебников. Чтобы поставить начинающего
восточника в нормальные для XX в. условия, надо дать ему в руки
современные учебники по истории, истории литературы, языку и т. д.
Если их нет, надо их перевести с восточных и других языков.
Нельзя (!) учить по отсталым руководствам (как я в 1898 г.— по учеб¬
нику 1832 г.!).
Научно-популярная литература о Востоке требует кадров. Нельзя
требовать от ориенталиста-исследователя, чтобы он обязательно произво¬
дил и ее!
199
Популярные брошюры на темы:
Культура Востока (по странам).
Что дает изучение Востока?
Как приступить к изучению Востока?
Как пишут без букв?
Звук, буква и иероглиф.
Для чего мы изучаем Восток?
Как мы изучаем Восток?
Восток и мы.
Что читать о Востоке?
Русские востоковеды (ряд биографий).
Восток как учитель и ученик Запада.
Восток, Запад и единство людей. И т. д.
Пропаганда востоковедения должна идти во все концы Союза. А то
в Кременчуге и не подозревают, что можно изучать Китай в Москве и
Ленинграде; в Иркутске это знают еще меньше. Надо организовать вы¬
ездные лекции ориенталистов в крупные (и некрупные!) центры; собе¬
седования с группами учащихся, ученых, педагогов etc. Нужны кадры
для выездных лекций о Востоке, его странах по всему Союзу — примерно
человек 20, а то и больше. Нужны кадры востоковедов-краеведов на ме¬
стах и в соседних областях.
Каждый востоковед должен путешествовать по изучаемым странам,
жить в них года два оседло, учиться, изучать, собирать себе материалы
и книги. Я привез из Китая в 1909 г. коллекции и материалы, которых
мне хватило на всю мою жизнь и хватит до смерти. То же — Крачков¬
ский, Малов, Бертельс, Фрейман.
Нужны кадры путешественников по Востоку, подготовленных рядом
знаний и умений (в Китае путешественники большей частью не знали
китайского языка: Певцов, Козлов, Пржевальский, Грум-Гржимайло,
Пясецкий, Сосновский и др.). Они должны добывать материалы в наши
библиотеки и музеи, сведения для преподавателей и для своих лекций
о Востоке; наоборот, в свою очередь, читать лекции о нашей стране на
Востоке — великая миссия путешественника; и на Востоке, и у себя дома
его полезность неоценима.
После войны все страны Востока захотят стать равноправными
гражданами мира, а не эксплуатируемыми колониями. Они уже попла¬
тились (Индия, Китай) за свое неведение мира. <. . .> Только отчетливое
знание и понимание других народов и культур спасет их.
После войны каждый народ должен будет силою вещей прежде всего
наладить свое знакомство с соседями по земному шару деловым, проч¬
ным порядком, а не предоставив это каким-то жалким единичным уче¬
ным. <.. .>
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Чем больше будут знать люди о людях, тем выше будет их идейная
жизнь. Так, пирамида тем выше, чем больше и шире ее основание.
Нужно помнить, что Восток только еще начинает поглощать запад¬
ную цивилизацию, что это — новая жизнь, крайне интересная для изу¬
чения. <.. .>
Рефрен Киплинга лучше звучит в перифразе:
The East is West and the West is East,
When then each other meet.
200
2.4. СТАТЬИ, ЗАПИСКИ, ОТЧЕТЫ
О ВОСТОКОВЕДНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
От редколлегии. В публикуемых ниже документах, отобранных из огромного фонда
В. М. Алексеева в ЛО Архива АН СССР, нашли отражение многие события в жизни
таких научных, учебных и издательских учреждений, как Азиатский музей и Ин¬
ститут востоковедения АН СССР, Ленинградский восточный институт (ЛВИ), Пуб¬
личная библиотека, издательство «Всемирная литература». В этой последователь¬
ности публикуемые материалы и расположены.
2.4.1. НЕПРЕМЕННОМУ СЕКРЕТАРЮ АКАДЕМИИ НАУК
АКАДЕМИКУ С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГУ
ПРОЕКТ НАУЧНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ В КИТАЙ В 1922 г.*
В случае, если Академия наук сделает мне честь, доверив как старшему
ученому хранителю Азиатского музея и профессору Петроградского уни¬
верситета организацию и выполнение научной экспедиции в Китай, я ру¬
ководствовался бы нижеследующими заданиями.
1. Для выполнения уже предварительно оборудованных мною и фак¬
тически начатых работ (некоторые уже сданы в печать по частям), ка¬
ковы: второе издание «Китайской поэмы о поэте Сыкун Ту»; «Тао Цяиь,
поэт опрощения», «Ли Бо, великий лирик Китая», «Суждения и беседы
Конфуция в полной традиции Чжу Си и с подробным литературным ком¬
ментарием», «Волшебные повести Ляо Чжая», требуется ряд книг, отсут¬
ствие которых в Петрограде лишает названные работы прочных в совре¬
менном смысле базисов. Эти книги на рынке не показываются. Их надо
искать у китайских букинистов.
2. Для двух задуманных мною больших этнографических исследова¬
ний: «Звездный миф о черепахе и змее», «Китайский персик и китай¬
ский запад» — мне нужна этнографическая литература, выходящая за
пределы компендиумов старого фонда Академии наук и университета.
3. Для оборудования моей библиотеки справочными пособиями и для
превращения ее в филологическую лабораторию на началах, принятых
хотя бы у современных синологов, не говоря уже об обширных, мною за¬
думанных преобразованиях этой лаборатории, тесно связанных с рефор¬
мой китаеведения на новой почве и в новом уклоне (сход с латинизиро¬
ванной синологии в оригинальную науку), — для этого потребуется много
работ по собиранию книг, а главное, по выработке указателей и пере¬
работке китайских конкордансов. Основание этой лаборатории жела¬
тельно было бы положить в Азиатском музее, но было бы большим упу¬
щением не воспользоваться удобным случаем, чтобы частями не дубли¬
ровать ее в библиотеке университета и в моей частной квартире профес¬
сора-китаиста.
4. Азиатский музей крайне нуждается в приобретении научных из¬
даний по истории, географии, истории литературы и археологии Китая,
которые имеются у всех синологов Европы и на которые они всегда ссы¬
лаются, избавляя таким образом печатаемые исследования от загромож¬
дения китайскими цитатами, набор которых всюду — не только у пас —
стоит огромных денег.
5. Совершенно необходимо воспользоваться исключительной эпохой
научного оживления в Китае, выражающейся в перепечатке и воспроиз¬
ведении (если речь идет о рукописях) массы ценнейшего материала част¬
ных коллекций, доселе совершенно недоступных, а теперь легко добы¬
ваемых в больших издательствах Шанхая, Кантона, Нанкина. Пополне-
♦ Рукопись. 10 декабря 1921 г. (ЛО ААН, ф. 820).
201
ние этими сериями (собственно, целыми библиотеками, цуншу) Азиат¬
ского музея при перекрестном каталоге создаст неизвестные другим отде¬
лам ценности.
6. Также совершенно необходимо воспользоваться еще более вдохно¬
венною деятельностью японских издательств, выпускающих целые серии
исключительных по прекрасному научному оборудованию китайских тек¬
стов в изданиях, которые по изяществу, прочности и дешевизне не имеют
себе равных, вероятно, во всем мире. Азиатский музей нуждается в по¬
полнении уже существующего фонда, ибо неполнота его в этом наиболее
доступном и богатом из всех направлений является неприятным курь¬
езом.
7. Азиатский музей совершенно не имеет фонда нового Китая,
а между тем даже беглый просмотр случайно попадающих в руки но¬
вых журналов сообщает о невиданной доселе научной деятельности ки¬
тайцев, выражающейся в изучении ими своей старины, на этот раз без
заказанного веками пиетета, а на началах единой китаевидной науки.
Пишущему ясно, что китаист-исследователь, игнорирующий своих со¬
братьев, поставленных обстоятельствами в исходное положение, которого
он лишен, может легко превратиться в архивного, беспочвенного и даже
карикатурного деятеля.
8. Международное оживление наших дней следовало бы использо¬
вать и для Китая в смысле основания института взаимного изучения,
обмена изданиями и поездками ученых. Как известно, китайский ученый
прежнего типа был для европейца только объектом изучения и потому
трактовался с неподобающей ему этнографической манерой, в ответ на
что, как тоже всем хорошо известно, он не допускал европейца в свою
научную интимность. Уничтожить это положение вещей, заменив его
новым, интернациональным, международным и сулящим нам совершенно
новое, — одна из очередных задач китаеведения.
9. Петроградский университет, имеющий исключительную в мире
традицию научного китаеведения, хотя бы по количеству деятелей, вы¬
шедших из стен факультета восточных языков, нуждается в обновлении
своей библиотеки учебных пособий, которые пора перестать приурочи¬
вать только к книгам, а следует оборудовать преподавание справочными
и наглядными пособиями лабораторно-музейного типа.
10. Для лекций о Китае, как университетских, так и научно-попу¬
лярных, требуется обновление материала и диапозитивного и всякого
прочего, имеющего отношение к конкретной демонстрации.
11. Для Российской академии истории материальной культуры тре¬
буется основание фонда китайской археологии и музея материальной
культуры Китая на началах более планомерных, целесообразных и во¬
обще новых, чем отделы Азиатского музея и библиотеки университета.
12. Оборудование кафедры культуры Китая на этнографическом фа¬
культете Географического института требует основания соответствующей
библиотеки и небольшого показательного музея.
13. Оборудование кафедры истории дальневосточного искусства при
Российском институте истории искусств требует приобретения книг и
альбомов, к сему предмету относящихся. Китайский рынок при надлежа¬
щем поиске может быть в данном направлении благоприятен.
14. Центральный институт живых восточных языков в Петрограде
до сих пор, как недавно основанный, не имеет библиотеки. Основание ее
должно быть положено на материале нового Китая, совершенно отсутст¬
вующем в Петрограде.
15. Библиотека гос [ударственного] издательства «Всемирная литера¬
тура» лишена дальневосточного фонда вообще и изданий по новой, ре¬
формированной китайской литературе в частности.
202
Перечисленные вкратце, эти пункты и положения об экспедиции не
предрекают, конечно, еще и многих других, могущих быть развитыми
из соответствующих обстоятельств. Но и их, как кажется докладчику,
вполне достаточно, чтобы видеть, насколько серьезными может быть по
своим последствиям подобное предприятие. Поэтому основным условием
его выполнения должна быть гарантия от всяких признаков ненадежных
обещаний и авантюры.
Кроме того, для наибольшей продуктивности работы я считаю в выс¬
шей степени желательным участие в экспедиции многих учеников, науч¬
ных сотрудников Азиатского музея Ю. К. Щуцкого и Б. А. Васильева,
которые в настоящее время являются моими деятельными помощниками,
исполненными научного энтузиазма и солидных познаний в китаеве¬
дении.
<....>
Ст. уч. хранитель Азиатского музея и
профессор Петроградского ун-та по
китаеведной филологии
Василий Алексеев
2.4.2. ЗАЯВЛЕНИЕ НЕПРЕМЕННОМУ СЕКРЕТАРЮ
АКАДЕМИИ НАУК О МОИХ ПРОЕКТАХ*
Отвечая на Ваше ко мне обращение от 4 февраля 1929 г. за № 888, спешу
сделать ряд заявок по моим проектам, которые, не входя точно в постав¬
ленные Вами рубрики, а равно как не проведенные еще через отделение,
не имеют окончательной формулы, все же, вероятно, встретят Вашу цен¬
ную для меня поддержку, как личную, так и официальную, как дирек¬
тора Азиатского музея, расширению деятельности какового учреждения,
с моею личною непосредственно связанной, все мои проекты главным об¬
разом посвящены.
1. Первою моей заявкой является печатание моих английских лек¬
ций, читанных в Лондоне в 1926 г.: «Chinese drama», «Chinese actor»,
«Chinese popular religion as respected on Chinese popular pictures», «The
demons destroyers (a study in Chinese folklore and religion)» L Лондон¬
ская School of Oriental Studies напечатала только третью лекцию: «The
Chinese Gods of Wealth. A lecture delivered at the School of Oriental Stu¬
dies, University of London...» [76]. Остальные лекции собирался печа¬
тать Genthner2, но задержал их слишком долго. Тогда я обратился к Asia
Major Verlag 3, но и там до сих пор их не печатают. А между тем к Ти¬
хоокеанскому конгрессу4 напечатать их было бы внушительным пред¬
приятием, особенно если придать изданию художественную форму, не
наклеветав репродукцией на отборные по красоте народные картины
моей коллекции. Таким образом, если принять во внимание красоту из¬
дания и не стесняться пространством (т. е. не печатать на оборотах кар¬
тин), означенные лекции могут быть размещены в двух книгах, по
4 печ. л. каждая, в том числе репродукций: в красках — 10—20, колло-
тппы (в полстраницы) — 80—90. Акад. В. Л. Комаров, председатель Ти¬
хоокеанского конгресса, по ознакомлении с напечатанной книгой «The
Chinese Gods of Wealth» обещал всемерно поддержать это предприятие
как наш вклад в конгресс 1929 г.
2. Остерегаясь по многим соображениям подать проект о создании
синологического института и предполагая пока вступить с Вами в дли¬
тельную беседу по поводу организации при Азиатском музее большой
♦ Рукопись. 22 февраля 1929 г. (ЛО ААН, ф. 820).
203
синологической лаборатории (помещения добавочного не потребуется),
я намечаю ей прежде всего цель подготовки материалов (уже начатой
и значительно продвинутой вперед за эти четыре-пять лет) к изготов¬
лению большого китайско-русского словаря. В первой ее стадии, веро¬
ятно, не будет вопроса о постоянном составе комиссий и все сведется
к сдельной оплате перемежающихся сотрудников. Работа же сведется па
несколько лет (ориентировочно пять) к следующим подготовительным
предприятиям, характер полезности которых настолько самостоятелен,
что позволяет начинать их даже без всякой уверенности в окончании це¬
лого труда, т. е. в завершении китайско-русского словаря.
2а. Окончание начатого уже научным сотрудником АН А. А. Дра¬
гуновым словоуказателя к новеллам Ляо Чжая («Ляо Чжай чжи и»), ка¬
ковой даст прекрасный подбор биномов, тех самых, что вывели в своем
блистательном литературном применении китайский тысячелетний язык
из схоластической узости и сообщили ему жизнь вне связи со слышимой
речью. Полагаю, что на это предприятие надо ассигновать, считая в нем
100 тыс. биномов в контексте и применительно к расчету Туркологиче¬
ского кабинета5 (по дополнению и переизданию словаря Радлова), по
3 коп. (с установкой в систему), а всего — около 3 тыс. р.
Примечание. Бином в контексте чаще всего формулируется лишь па
основании понимания трудного текста, особенно путем сличения его
с переводом на слышимую речь, так что оценка в 3 коп. является мини¬
мальною.
2в. Имеющийся в виде нарезок из печатных дубликатов китайских
текстов «Китайской поэмы о поэте» (Сыкун Ту) большой поэтологиче¬
ский словоуказатель падо привести в биномную последовательность, па
что следует ассигновать рублей 300—400.
2с. Большим и необходимым предприятием, имеющим, как и преды¬
дущее, самостоятельную ценность, считаю расформирование биномов зна¬
менитого словаря «Пэйвэнь юньфу» 6, где они расположены в биномы по
второму члену, в биномы по первому слову. Одно это предприятие может
в корне изменить все наше понимание китайского текста, особенно если
сюда же присоединить сюжетно-биномные статьи словаря «Пяньцзы лэй-
бянь» 7. На это исключительное по важности и абсолютно механическое
по исполнению предприятие, считая полученный словоуказатель в мил¬
лион карточек, я полагаю нужным ассигновать не менее 5 тыс. р.
2d. Ввиду имеющихся у нас сил и явной необходимости придать
проектируемому китайско-русскому словарю полноту одновременно сле¬
дует предпринять составление китайских диалектологических схем, имею¬
щих потом войти интегрально в соответствующие рубрики словаря. Счи¬
тая общее число картограмм в 200 тыс. и работу по сведению их в слово-
схемы (около 15 тыс.), полагаю нужным ассигновать на это около
3 тыс. р.
2е. Наконец, словарь терминов китайской науки как самостоятель¬
ное предприятие имеет за собой слишком много, чтобы не быть упомя¬
нутым. 2 тыс. карточек — около тысячи рублей.
3. Следующим большим предприятием синологической лаборатории
Азиатского музея я считаю подробный биобиблиографический указатель
к колоссальной энциклопедии XVIII в. «Тушу цзичэн» 8. Этот механиче¬
ский труд, имеющий дать возможность использовать эту энциклопедию
наиболее продуктивно (а не суммарно, как по указателю Лайонела
Джайлза [870]), потребует много времени и различных технических за¬
бот и приблизительно 5 тыс. р. (здесь же карты и шкафы для них).
4. Далее намечаю предварительное литографское печатание алфавит¬
ного каталога китайского фонда примерно в 100 экземплярах, каковое
печатание обойдется, вероятно, около тысячи рублей.
204
5. Предлагаю также Вам как директору Азиатского музея рассмот¬
реть в будущем как лично, так и, если потребуется (вместе с предыду¬
щими моими проектами), через посредство отделения мой проект сооб¬
щения Китайскому отделу Азиатского музея научно активной функции
и первым основным ее предприятием сделать Комиссию по изданию и
переводу китайских классиков, о которой, как и обо всем предыдущем,
я намерен представить в отделение обширную записку. Без этого пред¬
приятия всякое изучение Китая гуманитарным порядком заведомо обре¬
чено на неудачу (доселе неизменно наблюдаемую), ибо начинающему
юноше нечего дать в руки для основного чтения, тем более русскому ин¬
теллигентному читателю. Никакой предварительной сметы это предприя¬
тие, конечно, не предполагает, ибо словоуказатели уже есть, а работа
может вестись на общих основаниях или же быть передана в ГИЗ.
У меня есть заявки на «Ицзин» (Ю. К. Щуцкий) и «Мэн-цзы»
(Н. И. Конрад).
6. Следующим большим предприятием Синологической лаборатории
Азиатского музея должен быть обмен особого типа с Metropolitan Library,
Peking (Peiching t’ushukuan) 9, которая в настоящее время составляет
библиографические каталоги-словари (в разных системах) своих гран¬
диозных книжных фондов, и если мы желаем получить копии их кар¬
точных каталогов (о них и обо всем предприятии я готовлю в отделение
особую большую записку), то, мне кажется, должны, со своей стороны,
составить ряд таковых же, хотя бы в виде копий, например, сводного
каталога маньчжурских фондов Ленинграда, составленного В. Л. Котви-
чем 10, далее копии с монгольского карточного каталога, тибетского и т. д.
Я полагаю, что эта работа не менее нужна и для самого Азиатского му¬
зея, но ввиду ее громоздкости на нее следует ассигновать дополнитель¬
ные средства, о которых судить точно не берусь, но думаю, что они
должны быть в размере не менее 3 тыс. р. (без литографии).
7. Развивая далее это обменное научно полезное и долженствующее
быть устойчивым предприятие, я нахожу, что для получения нужных
нам и только в Китае возможных систематических сводок китайской ли¬
тературы и библиографии мы должны отказаться от ведомственных ра¬
мок и, например, для обмена па нужные нам рукописные копии катало¬
гов китайских библиотек дать им рукописные копии библиографий наи¬
более интересных китайцам писателей: Достоевского, Л. Толстого, Че¬
хова и др. Я ожидаю встретить Ваше сочувствие к этому междуведомст¬
венному пакту, расход по которому, однако ж, должен падать на Азиат¬
ский музей в виде, например, 2—3 тыс. р.
8. Развивая еще дальше междуведомственную политику для обога¬
щения китайского фонда Азиатского музея, которому не место нигде
в другом учреждении, я предложу немедленно откликнуться на неодно¬
кратно адресуемые мне как бывшему старшему ученому хранителю
Азиатского музея дезидераты Пекинской библиотеки, например комп¬
лекты изданий Ботанического сада (несмотря на все мои усилия, ничего
добиться не мог) и Географического общества. Я полагаю, что было бы
безумием приобретать эти издания одним ведомством у другого за
деньги для общегосударственных целей. Но целый ряд расходов по от¬
правке этих изданий внушительных размеров должен быть учтен за¬
ранее.
9. Еще более крупных размеров предприятие, имеющее самое боль¬
шое будущее для науки о Китае, — это предложение Пекинской библио¬
теки обменять полный комплект правительственных изданий за те или
другие годы на соответствующие комплекты аналогичных изданий дру¬
гих стран. САСШ уже откликнулись на это и, таким образом, имеют
у себя исключительно важный в государственном и научном отношении
205
подбор книг, каталог которых я сообщу в своей записке. Азиатский му¬
зей должен взять на себя (в лице отдельного сотрудника вне штата) со¬
бирание правительственных изданий СССР, но Ваше и мое вмешатель¬
ство в это дело потребует, вероятно, много хлопот, от которых ввиду
громадности пользы и интереса предприятия <.. .> отказаться не при¬
дется, хотя бы ради частичных обменов — для начала. Финансировать
это предприятие придется не только путем содержания отдельного для
него лица, но и кредитом для закупок.
10. Развивая дальше эту мысль о междуведомственной кооперации
и принимая во внимание, что Пекинская библиотека для обмена с нами
предлагает и фактически осуществляет покупку нужных нам книг с ру¬
чательством за их доброкачественность, я полагал бы нужным пойти все¬
мерно навстречу и устроить планомерный обмен всякими дезидератами
с одной и другой стороны, исходатайствовав с нашей стороны у прави¬
тельства особый фонд и вменив сотруднику в обязанность закупить па
рынке нужные Пекинской библиотеке для систематических ее попол¬
нений книги.
Набросав крайне бегло, без деталей и должной аргументации, эти
проекты, для которых ищу и прошу у Вас сочувствия и поддержки,
я, как уже неоднократно упоминал, обязуюсь представить по соглаше¬
нию с Вами в отделение все нужные справки полностью.
Я полагаю, что исполнение этого, как видите, единого плана поведет
к следующим результатам:
а) создаст научную базу изучения китайского языка, который, как
известно, кроме контекста, почти не знает внешних знаков словоуправ-
ления;
Ь) создаст основной фонд для составления китайско-русского сло¬
варя, о котором собираюсь также делать в отделении особое представ¬
ление;
с) создаст научную базу составления научной грамматики китай¬
ского языка, основанной на изучении бинома, его контекста и его учас¬
тия в ритме;
d) создаст библиографическую систему как научную базу истории
китайской литературы, которую кто-нибудь из нас когда-либо будет
писать, а не списывать с готовых уже «историй литературы». И ко мно¬
гим прочим результатам, вполне очевидным из вышеизложенного.
Полагаю, что план может быть рассчитан на пять лет.
2.4.3. ОТЧЕТ ПО КИТАЙСКОМУ КАБИНЕТУ ИВАН
ЗА 1931 г.*
Кабинет состоял из заведующего акад. В. М. Алексеева, секретаря
Ю. К. Щуцкого, Б. А. Васильева, А. А. Драгунова, Н. А. Невского,
П. Е. Скачкова, К. К. Флуга, А. Г. Шпринцина, Г. К. Папаяна, А. С. По¬
лякова, П. X. Сергиенко, В. М. Крайнова (техн, секретаря). План 1931г.
кабинетом был в общем выполнен со включением сюда издания текстов
и связанного с ним описания рукописей — работы хотя и более актуаль¬
ной для других кабинетов, чем для Китайского, но (в особенности по
тангутоведению) впервые заявленной и исполненной именно в 1931 г.1.
Научная работа происходила главным образом вокруг подготовки,
чтения и обсуждения ряда докладов, как, например, докладов зав. каби¬
нетом, намеченных им в плане 1931 г. и выполненных: «Роль презумп-
♦ ЛО ААН, ф. 820.
206
ции в двуязычном словаре китаиста», «Графическая система Васильева
в истории русской синологии», «О первых результатах преподавания
в вузах китайских латинизированных текстов» (вместо доклада «Словарь
Палладия (Кафарова) как этап русской синологии», вынесенного в сес¬
сионный цикл2), «Ритмические переводы китайских ритмических компо¬
зиций», «О лексикографе-теоретике Вань Го-дине и его словаре», «О ме¬
тодах преподавания китайских антологий».
Основною работой состава кабинета, далеко превысившей имевшуюся
в плане 1931 г., ввиду заявленного ее ударного характера и срочного
выполнения, требовавшего особого напряжения сил многих членов на¬
шего коллектива (Алексеева, Щуцкого, Васильева, Драгунова, Флуга),
была работа по редактированию китайско-русского словаря, издаваемого
ЛВИ, с 1 марта с. г. не прекращавшаяся даже во время летнего отдыха.
Редакторы внесли в этот словарь, вчерне уже законченный, кроме наблю¬
дения над переводчиками материалов весь свой научный и преподава¬
тельский опыт3.
Составление критических рабочих библиографий руководителем кол¬
лектива ждет печатного оформления в виде «Списка справочных пособий
китаиста», сообщавшегося в текущем году слушателям в рукописных из¬
влечениях.
Все сложившиеся китаисты — члены кабинета участвовали в кол •
лективном, значащемся в плане собирании библиографических материа¬
лов по китаеведной и китайской литературе, каждый по своей специаль¬
ности: Васильев — по новейшей китайской литературе (им приобретено,
между прочим, одно из наиболее характерных в этом отношении сочине¬
ний); Щуцкий — по изучению иероглифики; Алексеев — очень много со¬
чинений по теории китайской литературы, лексикографии и вообще ки¬
тайской синологии; Драгунов — по китайской диалектологии; Невский —
по тангутским текстам; Флуг — по китайской библиографии; Скачков —
по востоковедной библиографии на европейских языках. Алексеев делал
сообщение о библиографической деятельности Вашингтонской библио¬
теки, указывая, насколько важны для науки критически-информацион-
ные обзоры, этою библиотекой предпринимаемые.
Книгообмен с Западом и Востоком, поскольку он исходил от каби¬
нета, в текущем году был особенно деятельным, хотя наличность по¬
ступлений к концу 1931 г. несколько задержана, в значительной части
событиями в Маньчжурии. Переписка по этому сложному вопросу (осо¬
бенно о паритете изданий) велась заведующим с Бэйпинской националь¬
ной библиотекой, Вашингтонской библиотекой Конгресса, библиотеками
Киото и Токио, с отдельными синологами Европы, Китая и Японии и т. д.
Кроме того, в группе академиков-востоковедов заведующим постоянно
выдвигался этот важнейший для жизни кабинета вопрос, и по нему де¬
лался ряд предложений, осуществление которых, вероятно, воспоследует
от надлежащих организаций.
Научно-просветительская работа велась членами кабинета: Алек¬
сеевым, Щуцким, Васильевым, Драгуновым, Невским, Поляковым, Край¬
новым, Шпринциным, причем Алексеев вел в ЛВИ специальную работу
по подготовке аспирантских кадров (восемь групп) и группу слушателей
библиографических курсов при ИВ по темам «Классические рецензии
императорских каталогов» и «Торговый каталог». Особенно же и в удар¬
ном порядке кабинет был занят совершенствованием и пропагандой ки¬
тайской латинизации, для каковой цели членами его делались публич¬
ные доклады (Алексеев, Драгунов, Васильев, Шпринцин), писались
статьи и книги (Алексеев, Драгунов, Васильев, Шпринцин) 4, велось
(теми же лицами) преподавание китайского текста в латинице и китай¬
ского языка вообще, в том числе и особенно китайским рабочим Ленин¬
207
града, научившимся письменности в короткий срок и давшим обиль¬
ный материал для коррективов по теории и практике пашей латини¬
зации.
Ряд внеплановых работ предпринят и оформлен членами кабинета,
которые читали особые курсы в вузах, руководствуясь желаниями ауди¬
торий (особенно аспирантских групп), и, таким образом, при составле¬
нии плана не могли учесть все темы, выдвигавшиеся в течение года,
хотя бы вышеуказанным порядком. Таковы, например, темы: «О вновь
обнаруженном дневнике тайпинского вождя Ши Да-кая», «Проект
скупки китайской казной частновладельческих земель», «Картина побо¬
ров, податей и налогов в начале цинской династии по докладу сановника
Сюй Чэн-сюаня», «Из жизни китайских мастеров-изобретателей III века
(Ма Цзюнь)» и др.
Вопросы организационные, поскольку таковые зависели от кабинета,
занимали его прежде многих других, но до тех пор, пока не будет при-
ступлено к созданию по разработанному акад. Алексеевым плану сино¬
логической лаборатории, о которой он и говорил и писал неоднократно,
вся научная инициатива кабинета скована, ибо финансовые препятствия
не позволяют работать на желательные темы в научно исчерпывающем
масштабе. Тем не менее кабинет пытался настаивать хотя бы на ведении
китайского каталога Азиатского музея и ЛИЛИ (как параллельного со¬
брания книг) по плану акад. Алексеева. Выше уже упомянуты органи¬
зованные акад. Алексеевым в кабинете библиографические курсы, к ко¬
торым желательно привлечь членов кабинета: Ю. К. Щуцкого (по книж¬
ному китайскому оформлению) и К. К. Флуга (по технике описания
книги) .<...>
2.4.4. ОТЧЕТ ПО КИТАЙСКОМУ КАБИНЕТУ ИВАН
ЗА 1934 г.*
Руководство кабинетом до октября месяца было осуществляемо проф.,
член.-кор. АН Н. И. Конрадом. При переходе руководства к пишущему
была намечена и осуществлена реорганизация кабинета на началах си¬
нологического коллектива с расширенной программой, в которую вошли
прежде всего регулярные ежешестидневные заседания коллектива (с уча¬
стием китаистов и китайцев со стороны), на которых ставились регу¬
лярно же доклады как планового, так и внепланового характера, отводи¬
лось много времени информации и критике поступающей к членам ка¬
бинета литературы по синологии, обсуждались научно-организационные
предприятия, читались и обсуждались наиболее трудные, встречавшиеся
в практике членов кабинета китайские тексты.
Из докладов, сделанных в кабинете, следует упомянуть доклады
Ю. К. Щуцкого о его работе над системой «Книги перемен» («Ицзин»),
вызвавшие чрезвычайно оживленный обмен мнений об этой труднейшей
из всех проблем синологии 1.
Далее, доклады А. С. Полякова о таджикпстанском документе2, рас¬
шифрованном им с помощью общих усилий коллектива, вызвали большой
подъем научного настроения и имели в результате статью А. С. Поля¬
кова в специальном сборнике, первую в своем роде и по общему суж¬
дению кабинета удачную [564].
Доклад Б. А. Васильева о дунганском синтаксисе3, на который были
приглашены дунгане, демонстрировавшие текстуальные записи доклад¬
чика, выяснил основной характер синтаксического сложения дунганского
♦ ЛО ААН, ф. 820.
208
языка, оказавшегося полностью китайским, дальнейшее изучение кото¬
рого было признано исключительно интересным и желательным.
Сделанный мною доклад о китайском языке как общем факторе фи
лологического и лингвистического образования и подготовки кадров вы¬
звал обмен мнений и общее признание правильности взятой точки зрения
на эту центральную проблему китаистики, увязываемой с общею языко¬
вой практикой4.
Другой мой доклад — о конфуцианском синтезе классиков Су Сюня
и о ритуале как строителе утопического общества — ставится после из¬
готовления этого отчета (13 декабря) 5.
Точно так же доклады аспирантов привлекли достаточное внимание
коллектива и были признаны удовлетворительными, а некоторые (доклад
Л. И. Думана6) и вполне зрелыми, обличающими в авторе вполне раз¬
вившегося, добросовестного, начитанного, владеющего научным методом
китаиста, доклад которого заслуживает печатного оформления и, во вся¬
ком случае, диссертационной апробации.
Выполнение кабинетом плана научно-исследовательских работ надо
признать удовлетворительным, по указать при этом, что некоторые его
сотрудники, увлеченные своей научной работой, допустили отступления,
вполне апробированные кабинетом. Так, Ю. К. Щуцкий, приведенный
к логической необходимости включить в свои операции «Тай сюань
цзин» Ян Сюна7, доселе не бывшего в умозрениях европейских синоло¬
гов, естественно, должен был несколько отдалить завершение своего
перевода «Ицзина». Тем не менее кабинет имел возможность убедиться
в том, что перевод им сделан в своей большей части и давно уже потерял
вид набросков и черновиков, тщательно переписан и готов к печати.
Точно так же т. Поляков в связи с работой над таджикским доку¬
ментом, непредвиденным ингредиентом работы кабинета, должен был,
естественно, отойти от формы плана, который в общем обильно компен¬
сирован им неустанною работой над дальнейшим расширением его доку¬
ментальной базы. Кабинет вполне одобряет подобную дигрессию. <.. .>
Работа по подготовке членов кабинета к переводу Сыма Цяня, взя¬
тая как ударное обязательство к XVII партсъезду, сильно затрудненная
расширением планов сотрудников кабинета, а равно и диссертационными
занятиями и подготовкой аспирантов, к концу года приняла нормальное
направление, и семинар по переводу Сыма Цяня, устраиваемый мною
в декабре 1934 г., привлек всеобщее исключительное внимание и вызвал
пожелание непрерывного продолжения как наиболее яркое проявление
синологической подготовки и активности8.
Научная командировка была осуществлена по примеру 1933 г.
А. А. Драгуновым на Дальний Восток, где ему по-прежнему принадле¬
жит руководящая роль по укреплению латинизационной практики9. <. ..>
Научно-вспомогательная работа велась всеми членами кабинета в ву¬
зах, ибо, поскольку вузы желают осуществить подготовку смены в наи¬
более полном масштабе, они могут доверить это дело только признанным
знатокам, а эти последние, естественно, сосредоточены в ИВАН и его
Китайском кабинете. Кроме того, непосредственная связь вузов с каби¬
нетом считается вообще желательной в виде факультативного привлече¬
ния наиболее интересующихся исследовательским делом студентов к за¬
седаниям и собраниям кабинетов. Особенно надо отметить возникшую
в вузах потребность в усиленной подготовке японоведческих кадров,
оторвавшей от нормальной деятельности в кабинете китаиста-япониста
10. К. Щуцкого. <.. .>
Подготовка кадров велась усилиями членов кабинета под моим руко¬
водством. Мои занятия с аспирантами с октября 1934 г. стали основ¬
ными. Занятия ведутся как по тексту, нужному для их исследований,
14 Заказ № 836
209
так и по научной организации труда в виде специального методологиче¬
ского и библиографического семинара с регулярною практикой.
Научно-организационная работа велась всем кабинетом, заседания
которого включили ее в свою постоянную повестку. К ней надо отнести
организованную руководством кабинета встречу выдающихся современ¬
ных китаистов и научных деятелей Китая: проф. Юань Тун-ли (дирек¬
тор Национальной библиотеки в Бэйпине); проф. Цзян Тин-фу (декан
исторического факультета Яньцзинского университета в Бэйпине, профес¬
сор китайской истории); проф. Дун Хуэй (директор Института массового
просвещения в Цзинани, латинизатор). Для встречи проф. Юань Тун-ли,
как наиболее связанного с кабинетом постоянной корреспонденцией с ру¬
ководителем и обменом изданиями, было устроено особое научное собра¬
ние, на котором были сделаны доклады: проф. Юань Тун-ли (на англий¬
ском языке) «Задачи и методы современной синологии»;
проф. Ю. К. Щуцким (на немецком языке) «Очередные проблемы изучения
„Книги перемен" и работа над нею в Китайском кабинете ИВ»;
проф. Б. А. Васильевым (на китайском языке) «Современная китайская
литература и работа над нею в Китайском кабинете ИВ»; акад. В. М. Алек¬
сеевым (на французском языке) «Синология в кризисе и на новых пу¬
тях». Оживленная дискуссия, в которой проф. Юань Тун-ли принял осо¬
бое участие, была едва ли не лучшим результатом этого исключитель¬
ного в практике кабинета собрания, установившего связь нашу с китай¬
ской наукой. В работе сессий Академии наук участвовали и руководитель
кабинета (отчет его печатается отдельно), и члены кабинета. В съездах и
конференциях на Дальнем Востоке деятельное участие принимали члены
кабинета тт. Драгунов и Шпринцин. <.. .>
Научно-исследовательская работа кабинета выразилась прежде всего
в общей консультации приходивших за справками, и в частности в регу¬
лярной консультации руководителя. Члены кабинета читали доклады
в вузах и других учреждениях, причем надо отметить независимые от
плана их работ в Китайском кабинете выступления по вопросам китай¬
ской грамматики и преподавания китайского языка (Алексеев, Васильев,
Щуцкий).
В устройстве истекшим летом выставки китайской живописи 10 при¬
нял участие руководитель кабинета акад. Алексеев, написавший для ка¬
талога этой выставки статью «Предпосылки к выставке китайской жи¬
вописи» [16] и перепечатавший в новой редактуре свой перевод китай¬
ского поэтического трактата «Тайны живописи» [101], а также подго¬
товлявший информационно-исследовательский и иллюстративный мате¬
риал к выставке китайского искусства в Эрмитаже.
В заключение надо признать деятельность кабинета достаточно раз¬
вернутою, чему особенно способствовали обнаружение залежей в бывшем
Азиатском музее китайских документов из Дуньхуана и других мест, по¬
ступление выписанной кабинетом исключительной серии перепечаток ред¬
ких рукописей («Сы ку чжэнь бэнь» 11) и присылка из Владивостока
ценнейших (по оформлению) рукописей, имеющих войти в процесс даль¬
нейшей работы Китайского кабинета.
2.4.5. ЗАЯВЛЕНИЕ ДИРЕКТОРУ ИВАН*
Довожу до Вашего сведения, что утвержденные Президиумом АН
23 февраля 1931 г. особые высшие курсы по библиографии для китаистов
имеют выпустить к 1 декабря с. г. на основании производимого мною
♦ Рукописный листок. 14 ноября 1931 г. (ЛО ААН, ф. 820).
210
в настоящее время испытания трех вполне законченных китаистов — му¬
зейных работников и библиографов.
Вместе с этим прошу Вас рассмотреть и одобрить мой проект сокра¬
щенных высших библиографических китаеведных курсов на следующий
год, считая его с 1 декабря 1931 по 1 января 1933 г., излагаемый ниже.
Полагаю, что по-прежнему курсы эти должны быть открытыми для всех
желающих, но к испытаниям допущены должны быть лишь лица, кото¬
рым сложный китайский текст доступен без затруднений. Полагаю также,
что о существовании этих курсов следует оповестить как востоковедные
вузы СССР, так и учреждения (библиотеки и музеи Москвы, Владиво¬
стока, Иркутска, Хабаровска, Благовещенска и др.), нуждающиеся в ква¬
лифицированных краеведческих и музейных кадрах. Можно также не без
основания предполагать, что в подобных работниках могут нуждаться
и наши советские учреждения за рубежом, ибо в отличие от порядков
прежнего режима, когда пополнение рабочих посольских и консульских
библиотек было делом случайным и, так сказать, беспризорным, совет¬
ским консульствам, а через них и вышеперечисленным советским китае-
ведным (хотя бы и частично) учреждениям может быть желательно
иметь агентов для сформирования подобных библиотек как вне, так и
внутри Союза, ибо известно, что мы не в состоянии никому сейчас пору¬
чить планомерную информацию о книжной жизни Китая, не говоря уже
о заказе, поиске, выписке книг для наших нужд, без риска попасться на
фальшивую формулу торгового каталога.
Полагаю, что в результате моего преподавания можно будет до¬
биться для библиографических курсов Института востоковедения следу¬
ющих результатов:
1) умения составлять планомерные списки книг для пополнения
библиотек и защищать их;
2) умения работать над алфавитным (сложного типа) каталогом,
а равно и над его сюжетными и другими общими и частичными схе¬
мами;
3) умения ясно, полно и точно формулировать и описывать китай¬
скую книгу, и в частности умения написать безупречно грамотную кар¬
точку;
4) умения вести библиотечную отчетность, дневник и рецензионный
список поступлений, пригодный для публикования.
В соответствии с этим заданием предлагаю нижеследующие свои
курсы.
ПРОЕКТ ВЫСШИХ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИХ КИТАЕВЕДНЫХ КУРСОВ
НА 1932 г. ПРИ ЕЖЕДЕКАДНОМ РЕЖИМЕ ЗАНЯТИЙ
Курс А. Рецензия классического типа старой книги (типа «Сы ку цюань
шу цзун му» *).
Курс Б. Торговый каталог, информация и реклама.
Курс В. Биографии и статьи библиофилов, или Библиографический жур¬
нал.
Курс Г. Предисловия, критические, издательские и другие составные
части китайской книги.
Курс Д. Культ книги в Китае.
Курс Е. Семинарий по описанию китайской книги и библиографической
ее обработке.
14*
211
2.4.6. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ КУРСЫ В ИВАН1*
Всякий ученый-востоковед должен быть библиографом, ибо не может
быть ученого рассуждения (диссертации) без библиографической части.
Опыт, однако, говорит, что эта «благодарная» часть опуса, занимающая
обычно большое количество страниц, далеко не так солидна по своему на¬
учному качеству и существу. Если хорошенько прощупать диссертанта,
то он вряд ли отличит ксилограф от рукописи, бумагу позднюю от ран¬
ней, почерк и стиль имитатора от оригинала и, далее, сведения учебного
каталога от сведений каталога научного или торгового; и вообще, если
дать ему написать обычную библиотечную карточку, сведения и показа¬
ния которой не могут быть им по произволу взяты или замолчаны, то он
окажется в большом затруднении. А среди многочисленных практических
применений знаний востоковеда едва ли не первообязательным является
его библиографическая деятельность. В самом деле, еще недавно было
поставлено кабинетам на вид, что они не регистрируют своих поступле¬
ний. Следовательно, мы все обязуемся это делать, но все ли мы можем
это делать? Написать слепую карточку, списав ее заглавие с переплета
или первой страницы, без перевода и библиографической точности — это
одно, а написать карточку научно состоятельную — это другое.
Одним словом, нужно создать при ИВАН специальные библиографи¬
ческие курсы с вводными общими предметами и специальной востоковед¬
ной тренировкой. У китаистов такие курсы были в 1931 г., из них вышли
отличные китаисты-библиографы: К. К. Флуг, К. И. Разумовский,
В. Н. Казин. Опыт оказался хорошим, чего следует пожелать и следу¬
ющим опытам.
В программу можно между прочими предметами поставить: историю
книги вообще и данной (по языку) в частности; теорию каталога; прак¬
тику книгописания; философию и поэзию книги на (данном) Востоке
и т. д. Без всякого, конечно, отрыва от производства эти курсы в одип
год не очень спешных занятий могут создать библиографов-специа¬
листов из каждого из нас.
2.4.7. КОЛЛЕКТИВ И ИНДИВИДУАЛЬНАЯ РАБОТА2*
О том, что индивидуальные подходы к разрешению научных проблем
должны в наше время отступать перед коллективными, которые, способ¬
ствуя выработке общего научного понимания, а следовательно, и языка,
упраздняют анархию отдельных опытов, известно всем, и особенно тем,
кто, пытаясь иногда резюмировать для себя целый ряд таких опытов, ча¬
сто видит вместо системы болезненно ощущаемый хаос. Перед Китай¬
ским кабинетом поставлен вопрос о переводе китайских классиков. Ка¬
кой личный опыт может решить все те сложные проблемы, которые вста¬
нут перед нами, переводчиками, немедленно же? В самом деле, на какой
«язык» в системе русского языка сделать тот или иной перевод? Все ли
переводы надо делать на один «язык»? Как сохранить пропорции ориги¬
нала при нашем новом к нему подходе? Как быть с терминологией, кото¬
рая в китайских классиках, особенно в их исторической жизни, господ¬
ствует над «общим текстом»? И т. д. и т. д.
Все эти мысли невольно приводят нас к коллективу, и все они не¬
вольно приходят в голову мне, особенно теперь, после неудачного опыта
оценить труд А. С. Полякова об исторической периодизации Китая \
’* Рукописный листок. 9 сентября 1940 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Рукопись [1933—1934 гг.] (ЛО ААН, ф. 820).
212
опыта, который, будучи сам по себе плодом некоторой работы, желавшей
исчерпать весь доклад, оказался непрочным и бессильным удовлетворить
мнение китаистов кабинета. Подобные отрывы от коллектива, столь воз¬
можные и принятые раньше, теперь уже пришли к концу, и все наши до¬
машние кабинеты должны быть только филиалами сотрудничества китаи¬
стов в общем Китайском кабинете и, далее, в Ассоциации китаистов.
2.4.8. ЗАПИСКА
О СОСТАВЛЕНИИ КОЛЛЕКТИВОМ КИТАИСТОВ ИВ
«ИСТОРИИ КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» *
История китайской литературы представлена на разных языках неодина¬
ково: на европейских языках весьма поверхностно, малонаучно, малосо¬
держательно, эклектически и в общем анекдотично; на японском языке
более содержательно, а на китайском языке в целом ряде изданий раз¬
личных авторов лучше всего. Очередное предприятие в этой области
должно соединить китайскую полностпость со строгим диалектическим
методом советского литературоведа.
Коллектив китаистов Института востоковедения, приступая к этой
задаче, отдает себе отчет в том, что авторы отдельных глав и статей, не-
литературоведы, должны проявить наилучшее усердие, чтобы выйти из
китайского старого догматизма и экзотики и под общим руководством ли¬
тературоведов представить материал в наиболее достойном виде.
На последний квартал 1940 г. (до 1 октября 1940 г. весь коллектив
Китайского кабинета ИВ занят составлением китайско-русского словаря)
может приходиться лишь выработка общего плана издания, разработка
материалов для истории первого периода китайской литературы, полагая
его до I в. н. э., и написание первых глав — общим листажом до
50 печ. л. к концу 1941 г.
Издание предназначается, во-первых, как первое после устарелого и
методически несостоятельного издания «Материалов по истории китай¬
ской литературы» акад. В. П. Васильева [217]; во-вторых, как наиболее
современное и методологически выдержанное в помощь и руководство ки¬
таисту вообще, и пе только начинающему; в-третьих, как дающее чита¬
телю-неспециалисту наилучшее представление о китайской литературе,
далекое от энциклопедического номенклатурного схематизма, а равно и
от дилетантского разглагольствования в упрощенческих тонах и с экзо¬
тическим пошибом.
Необходимость в подобном издании сознавалась всеми китаистами, и
только советскому коллективу предстоит решить вековую задачу написа¬
ния серьезной истории китайской литературы, обогатив ее методами об¬
следования материала, близкими к специальности каждого из китаистов,
причем литературовед установит общую научную фактуру; лингвист
разовьет историю языка, объясняющую историю литературы; философ
разберется в истории философских идей (например, конфуцианского,
даосского и буддийского циклов); археолог, палеограф, историк, историк
искусства ит. д. — каждый в своей части отобразит ту именно сторону
своей специальности, которая обычно ускользает от литературоведа, да¬
ющего однотипное изложение истории китайской литературы без нюансов
и глубоких к ней подходов с одной из сложнейших сторон ее развития
как культурного комплекса и в то же время как чего-то единого, опреде¬
ленно китайского и неделимого.
♦ Рукопись [1940 г.] (ЛО ААН, ф. 820).
213
2.4.9. ДОРОГУ ОРИЕНТАЛИСТУ! **
Как недалеко еще то время, когда ориенталист в пашей стране был за¬
гнан в свою специальную клетку (аудиторию, «общество» с ограничи¬
тельной квалификацией общества ученого), где он мог заставить выслу¬
шать себя в силу традиционных параграфов устава!
Теперь востоковеда приглашают всюду: во все университеты куль¬
туры, в самые далекие от его специальности вузы и втузы (я уже пять
раз был приглашаем для чтения лекций электромеханикам и металлур¬
гам в Индустриальный институт), на фабрики и заводы. Ориенталист
едет в Тулу, в Каширу, в Калугу, где его нога не была спокон веков,
чтобы там читать курс истории Востока директорам трудшкол. Ориента¬
листу предлагают составлять учебники истории и культуры Востока, хре¬
стоматии надежных переводов основных текстов по истории восточных
культур, чтобы умом учителя владел не приторный Иловайский или Си-
повский, а трезвый и суровый по своей правде источник. ..
Восток получает свое место в уме западного человека. Ориенталист
становится полезным всему обществу, а не только обреченным на ориен¬
тализм карьеристам и их потребительницам — специальным канцеляриям.
И так же как кончил у нас свое бытие анекдотический «восточный чело¬
век», так заканчивает свое бытие и затхлое, замкнутое востоковедение.
Оно поглощается наукой о человеке и обществе, нужной решительно
везде и во всех формах, не стесненных ни территориально, ни по специ¬
фическим культурам, ее составляющим. Дорогу ориенталисту!
2.4.10. ЗА ОБЪЕДИНЕНИЕ ВОСТОКОВЕДОВ
(из наших первомайских лозунгов) 2*
Многокабинетное, многопредметное, многоокое востоковедение своею раз¬
дробленностью и часто взаимным непониманием способно поселить в уча¬
щемся и в ученом чувство, близкое к унынию. Ведь всякий ученый, не
посвященный в наши дела, считает нас как бы единой корпорацией, и
только мы разучиваемся это видеть с самого нашего появления на фа¬
культете, а в дальнейшем отходим друг от друга на солидные, уважа¬
ющие себя и свою обособленность дистанции и тогда уже силимся как-
то себя с кем-то увязать, но уже только искусственно.
Не пора ли подумать об общем востоковедении? Для начинающих
это могло бы вылиться в ряд вводных лекций (до 300, по 10 лекций
в каждом введении: в арабистику, в иранистику, туркологию, синологию,
японологию и т. д.), прочитанных в самом начале первого семестра (а то
и в полугодие, а то и в целый первый год: потери не будет, как я это знаю
по своему опыту). Тогда мы сразу же получим как бы зрячего арабиста,
ираниста, китаиста, индианиста и т. д., достаточно ориентированного на
Восток (и едва ли не лучше на Восток, чем на Запад, где он останется
пребывать в убогом хаосе школьных смутных знаний, лишенных к тому
же основных идей). Этот ориенталист придет к своему выбору вне ку¬
луарных разговоров с ничего не знающими и ничего не понимающими
советчиками и будет до конца своих университетских дней (и далее) хра¬
нить сообщенные ему перспективы и пропорции вещей Востока.
Труднее дело с уже готовым ученым, научным сотрудником, надев¬
шим на глаза шоры и двигающимся единственно в пределах своего каби¬
нета, плана и своей рабочей дозы. А между тем почему бы именно во¬
Статья в стенгазету ИВАН «Штурм» к 1 мая 1935 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Заметка для стенгазеты ИВ к 1 мая 1946 г. (ЛО ААН, ф. 820).
214
сточникам отличаться от других специалистов, которые то и дело выпу¬
скают «Новости науки и техники» и им подобные издания? Почему бы
не читать обзорные доклады, гладко излагая самое главное и приобщая
это перспективным порядком к науке? Такой цикл лекций, докладов,
статей, появляющихся, скажем, ежегодно, мог бы озарить каждого из нас
светом мысли товарища, выровнять наши ряды, приведя нас к наилуч¬
шему пониманию восточных вещей, восточных идей, востоковедной ини¬
циативы.
Все это так ведь исполнимо! В чем же дело и за кем же дело, това¬
рищи? Не начать ли, а?
2.4.11. КИТАИСТЫ ИВАН К 1 МАЯ **
Славный праздник трудящихся застает нас за очередной, правда, рабо¬
тою над китайско-русским словарем, но с новыми в ней точками и поло¬
сами достижений. Прежде всего работают по-новому наши московские то¬
варищи по сектору, и в первую очередь д-р филол. наук, проф. Илья Ми¬
хайлович Ошанин, который все время развивает свою превосходную дея¬
тельность, положив в основу ее исключительный, твердый, точный, мно¬
гообразный, крупный, долголетний и талантливый синологический опыт.
Защитив блестящую докторскую диссертацию и утвердив свои весьма да¬
леко идущие концепции китайского слова, он в нашем словаре играет
роль организатора основной идеологии этого самого слова. Далее, докто¬
рант Лев Залманович Эйдлин только что заполнил своею передовой кар¬
тотекой серьезные лакуны, а своим сравнительным анализом составных
частей нашего сложного научного предприятия помог нам разобраться
в довоенном хаосе картотек, разнородных по личным стремлениям их
авторов. Действующий среди нас, в Ленинграде и в секторе, доктор эко¬
номических наук и автор замечательного труда по истории китайской
экономической мысли («Гуань-цзы») проф. Виктор Морицович Штейн,
наш критик по самому существу словарного русского дела как памят¬
ника русского языка и по научному анализу привнесенных различными
сотрудниками идей и идеологий, завершает наше словарное строитель¬
ство.
Макет словаря и слога гу, пройдя через очередное горнило испыта¬
ний, выносится в ближайшее время на суждение всех китаистов нашей
страны, в том числе и товарищей, работающих в Китае. Мы просим кри¬
тики перед тем, как сдать в печать тт. I и II китайско-русского словаря
ИВАН СССР.
Победное настроение всех трудящихся к Первому мая сообщается и
нам, китаистам, желающим принять его в себя, развить его в себе, жить
им и действовать.
2.4.12. ВОСТОКОВЕДЫ НАШЕГО ИНСТИТУТА2*
Русские и европейские опыты изучения Востока, как всякие опыты чело¬
веческой мысли и человеческой деятельности, прежде всего разнообразны,
и каждый единичный опыт, а тем более групповой приносил и приносит
в наше сложное дело нечто новое. Это новое исходит как от разнообраз¬
ных личных особенностей востоковедов, так и затем от обстоятельств, ко¬
торые рамками возможностей определяют осуществление индивидуаль¬
Статья для стенгазеты ИВАН. Рукопись. 1 мая 1948 г. (Личный архив
В. М. Алексеева).
2* Текст лекции из вводного курса в ЛВИ. 12 октября 1927 г. (ЛО ААН, ф. 820).
215
ных планов и на разнообразие опыта влияют как в ту, так и в другую
сторону.
Так востоковедение пережило (но не изжило) увлечение практикой
непосредственного внедрения изучающего в изучаемую среду и, наоборот,
демонстративные самоотлучения от нее для исследовательской практиче¬
ской работы в кабинете, лекторский и профессорский способ преподава¬
ния, культурно-показательные и текстуально-свидетельские предметные
системы — увлечение практикой и теорией.
В связи с этим каждый европейский или русский институт изуче¬
ния Востока как коллегия востоковедов, увлекающихся то тем, то другим
опытом, имел всегда свои особенности, легко различаемые даже сквозь
официальные строки программ. Так, английские школы склонны к самой
элементарной пропедевтике, считая, что все существенное приобретается
только на месте; парижская и лионская, наоборот, все основывают на
востоковедном учебном курсе, понимая его в то же время как практику,
без введений и обобщений, тогда как Берлинский институт при Берлин¬
ском университете рассматривает практику лишь как диверсию для уни¬
верситетски воспитанных людей.
Однако есть одно общее основание, которого не чужда ни одна из
крупных европейских школ, а именно основание академическое. Старей¬
шая из них, Ecole Speciale des Langues Orientates Vivantes в Париже, за-
нимающаяся тренировкой молодых людей в восточных языках, печатает
серию своих «Publication» \ имеющих главным образом академическое,
научное значение. Берлинские «Mitteilungen» дают независимо от серии
учебников книги исключительно научного содержания2. Профессора
Оксфорда, Кембриджа, а за последнее время и Лондона, занимаясь, на¬
пример, элементарнейшей тренировкой аспирантов на так называемом
India Service3, печатно распространяют почти исключительно научные
теории (см.: «Adversaria Sinica» 4, «Bull [etin] of the School of Or[ien-
tal] Studies» 5 и т. п.).
Русские школы не избежали той же двойственности, которая, по-ви-
димому, до сих пор является наиболее жизненным компромиссом. Так,
издания б. факультета восточных языков наряду с учебниками давали и
диссертации6; труды б. Лазаревского института также были полны науч¬
ных исследований7, и даже Владивостокский институт при всем своем
суровом практицизме постоянно печатал вещи, имеющие или желающие
иметь отношение к науке8.
Наш институт за все время своего существования базировался на во¬
стоковедах той же самой двойственной формации. Они получили свое
образование в русских и заграничных университетах, но завершили его
образованием и практикой в странах Востока. От этого получилось, что
элементарные курсы начинающим читают у нас, например, такие люди,
как акад. Н. Я. Марр, автор новой языковой теории, имеющей задачей
революционизировать все устои лингвистики, пли акад. Ф. И. Щербат-
ской, проливший своими научными изысканиями совершенно новый свет
на историю человеческой философии и логики, и т. д. Ясно, что «элемен¬
тарные» курсы в руках таких ученых сообщают учащимся элементы осо¬
бой ценности.
Эта двойственность преподающего персонала нашего института под¬
черкивается и обособляется от европейских школ отсутствием случайного
элемента, попадающего в преподавательскую среду путем официальных
назначений и канцелярских комбинаций (отставные консулы, перевод¬
чики и так называемые деятели на Востоке). Только при этом условии
можно обеспечить институту успех, ибо, как везде и всегда, нужно,
чтобы дело делали люди, специально ему всю жизнь свою посвятившие.
Университетское воспитание востоковедов сообщило им прежде всех
216
других качеств полную самостоятельность и ответственность за себя, а не
за учителей и школу. Этим объясняется крайнее разнообразие в подходах
к слушателю и предмету, разнообразие, которое в согласии с достоин¬
ством разнообразной человеческой природы следует неизменно культиви¬
ровать, ибо какой смысл в надиктованном шаблоне? Так, мы начинаем
подготовку своих слушателей то с методов, напоминающих Берлица9,
Пакхёрст 10 и т. д., то с фонетической студии, то с грамматической про¬
педевтики, то, наоборот, с дограмматических анализов текста. При не¬
пременном естественном методе, основанном на взаимном уважении пре¬
подавателя и аудитории, не дозволяющем ничего несерьезного и недель¬
ного, всякий искусственный метод ведет к одному и тому же серьезному
результату.
Помимо этой академической сплоченности наших востоковедов сам
подбор их специальностей очень выгодно отличается от европейских
школ. Так, в этих последних вряд ли можно встретить лиц, говорящих
на санскритском языке и могущих держать на этом языке речь среди
ученых браминов Индии. Монголоведение, отсутствующее на Западе,
у нас представлено людьми, вывезшими из монгольской пустыни совер¬
шенно никому не известный материал, знающими языки народов, питав¬
ших монгольскую культуру и сам монгольский язык. Туркология, оче¬
видно, только у пас живет на здоровом научном и опытно-практическом
основании. И т. д.
Однако наличность наших сил, не говоря уже об их дальнейшем
усилении и развитии, значительно превышает наличность наших воз¬
можностей.
Восток вступает в совершенно новые формы жизни и культуры.
За ним надо следить внимательно и неотступно, иначе мы теряем контакт
с ним и вместе с этим знание его и понимание.
Преподавательский персонал института только тогда будет развивать
свои силы нормальным порядком, когда ему будет дана возможность де¬
лать регулярные поездки на места Востока. Иначе институт легко может
превратиться в архив или непущенный завод с явным ущербом для госу¬
дарственного дела.
Не менее важно стоящее в непосредственной связи с этим непремен¬
ным условием развития института регулярное и планомерное пополнение
библиотеки текстами и пособиями. Ведь если опытный востоковед не мо¬
жет работать без справочных пособий и хороших (надежных, проверен¬
ных) текстов, то как же можно допустить, чтобы без них работал начи¬
нающий востоковед? И вместо того чтобы просить и переписываться с на¬
шими государственными деятелями на местах, не уделяющими нам того
внимания, на которое мы иногда имеем прямое право рассчитывать, го¬
раздо проще и надежнее формировать библиотеку непосредственным от¬
бором книг на местах, производимым самим преподавателем. Наконец, не
пущенную в ход машину напоминает группа наших востоковедов, изоби¬
лующих материалом для опубликования в печатном виде, но лишенных
этой возможности до сих пор. Это лишает институт того значения, кото¬
рое имеют родственные ему по форме и задачам учреждения Европы.
Итак, перед институтом неотступно стоит задача не губить свое дело,
по развивать его, хотя бы до нормы, видимой в Европе. До сих пор
институт развивался исключительно за счет академической, самостоя¬
тельной, независимой от условий времени и самого существования работы
научно образованных своих работников, которые упорно искали выхода
своим силам как в прослеживании эволюции Востока по достигающим их
крохам, так и в печатании своих трудов, где только была к этому возмож¬
ность. Теперь очередь за институтом, и только от пего будет зависеть
дальнейший рост интереса к новому Востоку среди академических его
217
деятелей, которые, к чести института и русской науки, сменят в литера¬
туре самозваных востоковедов, дающих безграмотные, слепые компиля¬
ции посредников между непонятным им вовсе или непонятым восточным
текстом (это в лучшем случае) или, еще вернее, английским эфемерным
информатором.
2.4.13. КИТАИСТЫ ЛВИ ЗА 10 ЛЕТ1*
Институт воспитал и выпустил ряд китаистов, оказавшихся весьма полез¬
ными Советскому государству на самых разнообразных поприщах. Мно¬
гие из ппх приняли живое участие в китайской революции 1925—1927 гг.,
многие работают (и, вероятно, они не из последних) в московских на¬
учно-исследовательских и других учреждениях; многие работают здесь,
показав себя серьезными деятелями как в научном исследовании, так и
в практическом применении своих знаний. Один из них оказался даже
способным переводить на китайский язык без подготовки любой урок
русского преподавателя авиаторской школы. По трудности, ответствен¬
ности и эффекту это едва ли не лучшее из всех достижений.
Некоторые из наших китаистов привезли из Китая очень серьезные
познания и даже научный багаж, хотя по характеру своей работы и под¬
готовки расположений к этому не имели. Один из, правда, неокончивших
(а только начавших) курс стоит во главе московского исследовательского
учреждения, и статья его по аграрному вопросу Китая весьма заслуживает
внимания.
Однако наряду с хорошими результатами были и плохие, в лучшем
случае посредственные. Здесь помимо личных предрасположений играла
не малую роль недооценка знания языка как первого и основного инстру¬
мента для всех дальнейших достижений, особенно практических, которые
значительно труднее поддаются симуляции и очковтирательству. Это
обстоятельство на переломе аудитории ей, этой последней, следует осо¬
бенно принять во внимание, ибо, как бы она ни играла на снижение
программы и облегчение процесса учения, она должна помнить, что наше
дело к нам далеко пе так снисходительно, как мы к нему, и проблема
знатока нового Китая, значительно более сложная, нежели прежняя,
с каждым годом вырастает (особенно в темпе чтения и прослеживания
политических и всяких других вопросов), а не снижается.
Китаист, начинающий у нас, может, конечно, многое себе извинить,
но в Китае ему будет поздно начинать вообще и особенно с самоизвине-
нпй, неумеренная привычка к которым, как показывает опыт, привива¬
ется необыкновенно быстро и устойчиво.
2.4.14. О МЕТОДИЧЕСКИХ ДОСТИЖЕНИЯХ
КИТАЙСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ
ЛЕНИНГРАДСКОГО ВОСТОЧНОГО ИНСТИТУТА
ЗА И ЛЕТ2*
ВСТУПЛЕНИЕ
Я говорю об 11 годах, хотя, как вам известно, полных 11 лет еще не про¬
шло; но я учитываю результаты этого, 1931 г. как результаты уже твер¬
дые, чрезвычайно важные и меняющие физиономию всего нашего препо¬
** Статья предназначалась для стенгазеты к десятилетию ЛВИ. Рукопись
9 октября 1930 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Доклад 27 февраля 1931 г.; печатается по стенограмме и конспекту, с неко¬
торыми сокращениями (ЛО ААН, ф. 820).
218
давания; поэтому прошу считать в кредит 11 лет вместо десяти с поло¬
виной.
Когда говорят о методических достижениях и вообще о всяких до¬
стижениях, то требуется какой-то пункт сравнения. Пунктом сравнения,
к которому я буду постоянно апеллировать, будет состояние практиче¬
ского преподавания (а также университетского преподавания, так как
оно было единственным от 1917 до 1920 г.) до 1920 г., и в частности до
революции.
Университетское преподавание начиная с 1855 и до 1920 г., вернее,
до 1910 г.1 отличалось половинчатостью. Это было и не филологическое
преподавание, ибо тому мешало очень много вещей: прежде всего хре¬
стоматии, к которым часто обращались преподаватели и которые в на¬
учном деле никуда не годятся; затем отсутствие вводных курсов, отсут¬
ствие вообще каких-нибудь вступлений — текст сам для себя, язык в виде
самоцели. С другой стороны, преподавание и не практическое, потому что
преподавание отдельных текстов, заключенных в хрестоматии, не успе¬
вало ни за временем, ни за полнотой, ни за точностью.
Для корректива университетского преподавания, как известно, было
создано два учреждения: одно — в Петербурге, так называемая Практи¬
ческая академия восточных языков при Обществе востоковедения 2, и дру¬
гое — во Владивостоке3. Там школа была создана очень крутою и энер¬
гичной рукой одного из бывших профессоров факультета восточных язы¬
ков, А. М. Позднеева, который забрал руль сразу настолько круто, что
в течение 20 лет, до 1920 г., эта школа могла называться владивосток¬
ской 4 и была главною практической опорой и главной практической шко¬
лой преподавания китайского языка в России.
Вот, следовательно, пункты, которые мне нужно отметить в первую
очередь.
Таким образом, когда в 1920 г. у профессоров нашего университета
возникла идея создания исключительно практической школы живых во¬
сточных языков, то мы и остановились на том, чтобы половинчатость эту
как-нибудь предать забвению, сдать в архив и вместо половинчатости сде¬
лать откровенный логический и совершенно определенный упор на цело¬
стное практическое преподавание живых восточных языков. Естественно,
что во всем дальнейшем, говоря о нашем пробеге от 1920 до 1931 г., я
больше всего буду говорить о курсах наших с Георгием Феофановичем,
потому что мы здесь единственные преподаватели, существующие с того
времени5. Я буду чаще всего говорить о себе, ибо мои методы мне яснее
и ближе. Однако предполагаю и содокладчиков. У Ю. К. Щуцкого,
Б. А. Васильева и А. А. Драгунова в результате их преподавания есть
ряд достижений, имеющих также вылиться в доклады и книги.
Товарищи Щуцкпй, Васильев и Драгунов не откажут в случае чего
пополнить то, что я буду говорить. Я старался вспомнить все, что на моей
памяти, но охотно приму поправки и дополнения, потому что память че¬
ловеческая, в частности моя, подвержена весьма большим крушениям.
Также возможно, что там, где я буду говорить «мы» — от лица моих кол¬
лег, мои коллеги предпочтут, чтобы я говорил только от себя. Прошу
исправить — я не злостно.
Чтобы не было недоразумений, скажу заранее, что мой доклад не бу¬
дет историческим очерком, но очерком и как очерк он имеет в виду не до¬
казывать, а только показывать, скорее дать методическую информацию —
сжатую, а не расплывчатую, как можно ожидать от исторического
очерка, который обнимает организацию и все прочее, чего я сегодня
чужд.
Я взял наши достижения по их методическим качествам, а не
в виде постоянного прогресса, которого у нас не было, но по чьей вине,
219
нашей или чужой, говорить во вступительной части не буду, однако рас¬
пространюсь экстенсивно по мере того, как буду развивать части своего
доклада. Я упираю на слово «методические». Наша школа имела всегда
(я, Ю. К. Щуцкий, Б. А. Васильев, А. А. Драгунов) методическую
установку. Методы выработаны — и за эти годы и до этих лет, они меня
сейчас и интересуют в первую очередь, и являются главною темой моей
долголетней работы — большой книги в четыре тома, которую я пишу,
книги методов. То, что я сегодня скажу, по сравнению с тем, что я могу
сказать, ничтожно, поверхностно и основывается па всем вам известном.
Как обстояло дело в 1920 г., кроме Георгия Феофановича и тех, кто тогда
учился, — Александра Александровича, Бориса Александровича,
Юлиана Константиновича, никто уже не помнит. Не было ни минуты
с 1920 г. по сей день, когда бы мы не думали о методе нашего препода¬
вания и о нашей системе. В этой комнате (до того, как образовался здесь
кабинет) и в других комнатах не раз раздавались вопли пе вопли, крики
не крики, но громкие голоса относительно того, что наш метод подвержен
разным суждениям и осуждениям. Это указывает на то, что метод есть;
если бы его не было, то не было бы и воплей. С другой стороны, метод,
как принято его часто понимать, не существует в какой-то абстрактной
форме, которой бы мы неукоснительно придерживались. Это вечно живая
и меняющаяся связь преподавателя с учащимися. И те и другие изме¬
няются, а следовательно, меняется и метод, так как никто не ходит в шо¬
рах и не сосредоточивается на фиксировании добытых с трудом по¬
зиций.
Для сравнения, как сказано, нас нужно отличать от петербургской
школы (хронологически) и затем от московской и владивостокской школ.
Что касается первого пункта сравнения, то я ограничусь уже сказанным;
что касается второго и третьего, то о них я скажу своевременно, но,
чтобы ответ на этот вопрос не потерялся в общей картине моего доклада,
заранее оговорю: от владивостокской школы нас всегда отличала, во-пер¬
вых, большая эластичность, затем просто большие силы, которые уча¬
ствовали в преподавании, затем меньшая, я бы сказал, менее строгая
грамматичность, менее узкая формалистика. В 1916 г. было образовано
при Министерстве народного просвещения совещание (председателем со¬
вещания был бывший директор Владивостокского института проф.
А. М. Позднеев), на котором присутствовал, может быть, известный
кому-нибудь из вас ныне покойный проф. В. М. Мендрин6, японист.
Я был там и слышал, как он говорил, что дальше в таких практически уз¬
ких шорах, как у них, жить и существовать нельзя; нельзя с живыми
существами обращаться как с какими-то манекенами, начинять их чем
попало. Поэтому он требовал, чтобы коррективом преподавания во Вла¬
дивостокском институте было преподавание истории литературы и вообще
литературы ради избавления от постоянной ферулы выучки и трени¬
ровки. Вот его слова, которые я сам слышал.
У меня пет времени зачитать программу московской школы. Это
предмет целого большого доклада, я следил за ее развитием и отчасти
возникновением. Она возникла приблизительно в то же время, как и
наша школа7, произвела достаточное количество людей, так или иначе
себя зарекомендовавших, и имеет свои достижения, о которых мне су¬
дить уже труднее, но могу судить по программам. Вкратце скажу, что
программа московской школы есть, с моей точки зрения, программа край¬
них увлечений и крайних колебаний, причем полюсы этих колебаний за¬
трудняюсь определить точно, но намечаю приблизительно: колебания
между какою-то теорией китайского языка, которая должна быть поло¬
жена в основу его изучения, причем изучение понимается формально, и
практикой, которая должна сразу же водворить студента в стихию языка;
220
между этими полюсами еще целый ряд колебаний, которые я отмечу
в дальнейших пунктах.
Остается отличить нас также от харбинской школы8. Харбинская
школа есть, собственно говоря, ответвление от владивостокской, но она
находится в исключительном положении ввиду окружения китайским на¬
селением и наличности своих потребителей — официальных кругов, глав¬
ным образом КВЖД. Там существует несколько школ, но главная
одна — при юрфаке. Эта школа считается с потребностями службы
сейчас, тут же, на месте. Отсюда — меньше половинчатости, которая
должна быть парализована хотя бы ввиду ситуации — того, что вы¬
пускаемые из харбинской школы люди никуда не едут, а остаются
в том же Харбине; тут должна быть устойчивость. Я могу судить только
по программам: сам я там не бывал; в программах вся половинчатость
скосилась в сторону выучки, не имеющей никакой связи ни с одной
серьезной школой, тем менее с высшей, при которой эти курсы китай¬
ского языка состоят. Еще отмечу, что харбинская школа занимает исклю¬
чительно удачное и удобное положение по сравнению с нами вот в ка¬
ком отношении: наш институт, который точно так же подвержен разно¬
образным колебаниям, всегда рассматривает нас как один из отделов;
поэтому, когда один отдел начинает чем-нибудь увлекаться и начальство
это увлечение одобряет, оно сейчас же навязывает нам это новшество и
китаистам без разговоров предписывается его проводить; мы — манекены,
которым всыпают, если можно так выразиться, содержание в том или
другом виде из других отделов. Не вижу в указанном никаких элементов
прогресса и разумной актуальности. В Харбине этого нет, жизнь помо¬
гает устойчивости их программ.
ПРЕПОДАВАТЕЛИ
В 1920 г. наличность преподавателей выражалась в трех единицах —
Г. Ф. Смыкалов, А. И. Иванов и я, а также четвертый, Е. Д. Поливанов,
который должен был помочь нам в практической работе, но он занялся
только японским языком. Четыре года, начиная с 1920 г., мы трое —
Смыкалов, Иванов и я — являлись преподавателями института, причем
Иванов делил себя между Москвой и Ленинградом9, поэтому был в зна¬
чительной части вне регулярного преподавания и вся тяжесть препода¬
вания лежала на нас двоих.
В этот период мы имели аудиторию совершенно иную, чем сейчас.
Прежде всего сообразно политической ситуации аудитория не имела
определенных перспектив и состояла из людей, учившихся пли доучивав¬
шихся так или иначе китайскому языку; физиономию ее нельзя было на¬
щупать, но аудитория имела больше данных, чем нынешняя. Многие
имели высшее образование, и китайский язык был для них пе первым
иностранным языком, а пе менее как пятым или шестым. Это основное
положение, в нем весь секрет практического преподавания.
На протяжении четырех-пяти лет дело у нас шло довольно дружно,
но пе принимало еще тех размеров, как сейчас. Затем в 1924 г. к нам
примкнул Юлиан Константинович Щуцкий, в 1927 г. — Борис Алек¬
сандрович Васильев и в 1928 г. — Александр Александрович Драгунов.
Так что мы здесь представляем собою школу, сформированную как школа
китаеведов, которая, надо определенно сказать, в нашем Союзе является
группой совершенно исключительной. У нас есть подготовленные линг¬
вист, филолог, философ, литературовед. Таким образом, цикл у нас поне¬
многу завершается и принимает очертания. Об остальном — южнокитай¬
ских диалектах и других предметах — поговорим в своем месте.
221
Московская школа часто имела в своем составе преподавателей недо¬
статочной квалификации. Владивостокская школа обладала, наоборот,
преподавателями квалификации очень большой, такими, как А. В. Руда¬
ков, П. П. Шмидт (в особенности последний квалификации очень серьез¬
ной), но, к сожалению, как-то не умевшими разграничить свою научную
деятельность с деятельностью преподавательской, которая, насколько я
могу следить за программами, из года в год повторялась и была слишком
устойчивой, чего никак нельзя сказать про нас здесь. Сколько могу су¬
дить за это время, владивостокская школа не показала нам каких-нибудь
ощутимых и полезных достижений. Может быть, я ошибаюсь, но оши¬
баюсь, во всяком случае, добросовестно, потому что сужу не по слухам,
а по «Известиям» и документам Восточного института, так что материал
для суждения кое-какой есть.
Все мы здесь пришли к практике от теории, но все соответственно
изменились; на позициях чистого теоретика не остался ни один. Следо¬
вательно, наша школа в течение этих 11 лет не смотрела больше на прак¬
тическое преподавание как на какой-то придаток к преподаванию
университетскому. В моих вводных курсах если я и грешил, то как раз в об¬
ратную сторону — предполагал, что практическое преподавание и изуче¬
ние языка гораздо труднее университетского, потому что оперировать со
всякими текстами труднее, а филологу и университетскому преподава¬
телю приходится оперировать с текстами выбранными: это совершенно
разные вещи.
Итак, мы в этой школе сделали все для того, чтобы держать изве¬
стную пропорцию между этими двумя разными системами преподавания,
по мы считаем (думаю, я верно говорю «мы»), что преподавание китай¬
ского языка мы подняли по крайней мере на должную, если не на исклю-
чительную высоту. У всех наших преподавателей есть заметный прогресс,
прогресс не только в отношении практического преподавания, но и про¬
гресс, неотделимый от предмета и места нашей службы, — прогресс наших
личностей. Мы все за это время выросли. Если позволите начать с самых
старых из нас, то вот за эти именно годы я накопил благодаря постоян¬
ным пристальным наблюдениям над письменными работами, ответами и
чтением слушателей материал, который считаю совершенно первокласс¬
ным. На регистрации студенческих и своих ошибок я построю том
2-й книги «Руководства китаиста», дающий ту грамматику китайского
языка, которая не подчиняется ни формальной грамматике, ни логиче¬
ской, ни философской, никакой другой грамматике, а является, если хо¬
тите, психологической грамматикой или просто переводческой граммати¬
кой, т. е. фиксацией и изучением расстояния, отделяющего словарь от
текста. Почему-то расстояние это, всем нам известное как громадней¬
шее, всегда смазывалось. Все грамматики писались проповедническим
тоном вроде катехизиса: начальное речение такое-то, окончательное ре¬
чение такое-то. Более серьезная грамматика Иванова и Поливанова этого
расстояния точно так же не покрывает [322].
Результаты моих наблюдений указывают на диагноз ошибок, кото-
рые делаются. Следовательно, введение серии ошибок в известную си¬
стему позволит построить правила (на этот раз правила оказываются
реальными); кто их прочитает, несомненно, в этой области ошибаться не
будет. Если таких областей будет достаточное количество, то это и будет
.’пание языка, выработка переводчика.
Сложилась привычка читать те тексты, которые интересуют не пре¬
подавателя, а аудиторию. Можно сказать, что эта манера появилась
только после 1924 и 1925 гг., когда к нам стали поступать люди с очень
определенными суждениями, с очень настойчивыми и ярко выраженными
желаниями не делать лишнего; и получился поворот в сторону от проч-
222
ной педагогической стези, когда преподаватель читает только то, что
лучше всего умеет (что является нормой в научном отношении), поворот
к такой системе, когда преподаватель должен читать то, что интересует
аудиторию... Эта привычка и установка, которая должна быть отмечена
в первую очередь, привела, например, к тому, что в Военно-политической
академии им. Н. Г. Толмачева мне пришлось по желанию слушателей
читать военные тексты 10 — я их никогда не читал, и они представляли
для меня неимоверные трудности; я готовился к своим лекциям в 20 раз
больше, чем мои слушатели, которые выписывали слова главным образом
для того, чтобы сказать, что у них ничего не вышло. Я же не мог ска¬
зать, что у меня-де ничего не вышло, и это иногда бывало грустно и тя¬
жело (я предпочел бы своих умений не распылять).
К числу крайне оригинальных наших приобретений в институте
нужно отнести сосредоточившееся исключительно в руках одного из нас,
Ю. К. Щуцкого, умение каллиграфировать китайский шрифт, большой
интерес к которому проявлял он, еще будучи студентом. Такой курс кал¬
лиграфии никогда п нигде не читался; ни в Европе, нигде не было изве¬
стно присоединение подобных вопросов, как каллиграфия и эстетические
моменты, к стихии восточных языков. Читавший Чемберлена [669; 741]
п Иакинфа [149] знает, что их каллиграфические указания — просто пе¬
ревод с китайского, а здесь этот момент приобрел совершенно новое со¬
держание. Теперь Юлиан Константинович увлекается новою работой на
I курсе на новых линиях.
Б. А. Васильев утвердился в чтении прессы и литературных образ¬
цов. Целая большая специальность. Он единственный, который видел
современный Китай как следует11, потому что институт не имеет при¬
вычки командировать своих преподавателей для поднятия их квалифика¬
ции, но сохраняет привычку от них требовать, чтобы они в своих курсах
отражали современность, — крайне экономная привычка, приносящая
пользу институту в смысле траты сумм, но невыгодная для дела и для
пас, которые могли бы повысить свое умение преподавать. Борис Алек¬
сандрович был командирован не от института, а от Академии; оп был па
советской службе в Китае и действительно видел Китай, как никто из
нас и как никто из моих коллег на Западе, и, стало быть, это препода¬
ватель с полными возможностями развития, что точно так же следует
отметить.
Затем, из той же школы А. А. Драгунов. В его лице мы имеем вто¬
рого (после проф. Карлгрена из Гётеборга, который старше его и па тру¬
дах которого Драгунов учился) преподавателя, преподающего китайский
язык и грамматику по всем правилам лингвистического анализа и линг¬
вистического метода.
К десятилетнему официальному юбилею здесь у нас основалось повое
южнокитайское отделение. Достижение большое. Если всмотреться
в историю и спросить, почему мы об этом не думали раньше, то тут вся¬
ких нареканий может быть сколько угодно, а ответ только один: просто
потому, что никто в Кантоне не был, никто этим и пе занимался. Я был
в Кантоне только 17 дней, за это время изучить кантонский язык труд¬
новато 12. Но сознаюсь, что была и рутина, не ощущалось потребности
в южнокитайских диалектах. Затем, существуют и сейчас такие препят¬
ствия, как отсутствие учебников, даже если есть люди, готовые к препо¬
даванию. Если Драгунов и Щуцкий сумеют провести это дело, то, потратив
громадное количество энергии и часов, превратят себя в преподава¬
телей исключительно трудных южнокитайских диалектов. <. . .> В Лон¬
доне южнокитайские диалекты есть, есть сватоуский. В Париже тоже
есть, но все это только частично, для очень немногих любителей. Уста¬
новка, связанная с лингвистической теорией, там отсутствует. Надо
223
учесть, что преподавать кое-как можно, но преподавать как следует
очень трудно. В данном случае мы имеем перед собою факт перелицовки
в течение этих лет (этого года), пересоздания, перевооружения препода¬
вателей на трудную стезю, от легкого к трудному, а не наоборот. К со¬
ставлению китайско-русского словаря все оказались подготовленными —
это можно сказать — полностью.
ПЛАНЫ УЧЕБНЫЕ
В основе всего нашего преподавания, как я говорил, метод и план.
Правда, составленные мною несколько учебных планов лежат где-то под
сукном или просто в корзине (ввиду дороговизны сукна), но не было мо¬
мента, когда бы мы работали без плана. Основатель института, мой учи¬
тель, проф. В. Л. Котвич был человеком строжайшей научной системы 13,
и первое, что он от меня потребовал, было создание стройного учебного
плана. Мне стоило некоторых трудов написать такой план, так как я еще
пе занимался практическим преподаванием и надо было, чтобы номенкла¬
тура имела под собою основание. В дальнейшем вы увидите, что часто
многие планы отмирали по причинам совершенно уважительным — как
предмет, который пе встречал к себе достаточного внимания. Скажу еще,
что строго составленные планы удавалось соблюдать, в особенности в пер¬
вой половине отчетного периода. Теперь же, в сущности, эти планы, ко¬
пии которых у меня хранятся, перестали быть планами, и мы живем сей-
час па их обломках, ио не по нашей вине — мы только и делаем, что
составляем стройные и строгие планы, однако они все-таки не исполня¬
ются так, как мы это себе представляем.
По сравнению с Москвой у нас было значительно меньше шатаний
п увлечений (хотя шатания и увлечения у нас постоянно были), но
больше результатов. Вопрос о слиянии двух институтов (о слиянии
г Москвой) сам по себе уже указывает на то, что имелась какая-то при¬
чина соединить эти два института 14. Я лично ее усматриваю в том, что
мы должны были влить в Московский институт то, чем мы богаты, —
знания и знатоков; что мы должны были получить оттуда, я как-то не
уразумел (слияние не всегда бывает слиянием двух кувшинов: можно
лишь из одного кувшина налить в другой, в особенности если он пуст).
Нас часто упрекают за разнобой (несведущие люди). Должен ска¬
зать, что это легкоустранимое недоразумение, но не всегда удается дать
услышать свой голос там, где громче всего говорят об этом самом разно¬
бое. За разнобой принимают разный подход к тексту, но хороши были бы
мы, если бы твердили одно и то же, были бы номерами, а пе лично¬
стями! Китайский текст, как он преподносится у нас — без введения,
без исторического обзора, без ссылки на историю литературы, может
быть подан самыми разными путями. Один будет долбить на каждом
слове, чтобы это слово сочеталось с определенными ассимиляциями; дру¬
гой, наоборот, будет требовать: чем больше текстов, тем лучше — сам
узнаешь, когда прочтешь тысячу страниц! У каждого своя манера, п
это не разнобой, а разные манеры, и слава богу, что они у нас все же
есть.
Часто указывалось как на разнобой на нашу практику до 1929 г.,
при которой Георгий Феофанович и я чередовали руководство первым
курсом. Мы оба придаем первому курсу особое значение; я считаю, что
это самый трудный для преподавателя период аудиторного внушения и
вместе с тем самая результативная, богатая результатами насыщенность
первых шагов. Между мною и Георгием Феофановичем в воззрениях на
язык никаких расхождений пет, но манеры у нас совсем разные. Два
разных метода. В то время как я считал и считаю, что грамматика есть
224
самоучитель, Георгий Феофанович, как и все на Западе, считает, что
грамматика есть предмет преподавания. Так что за ним стоит опыт, ко¬
торый я признаю. Тут никакого разнобоя нет.
ПРАКТИЧЕСКИЙ УКЛОН
Больше всего дебатировалась и ярче всего ощущалась всеми, в особен¬
ности вновь поступающими к нам, лакуна в том, что обыкновенно назы¬
вали практическим уклоном, именно в связи нашего практического
уклона с современностью. Это, конечно, вопрос достаточно трудный, но
для этого существовал (пока не был уничтожен) мой вводный курс
«Введение в практическое изучение китайского языка», где понятие
практического изучения было разработано детально и требовало несколь¬
ких лекций. Помимо вводного курса мною были выработаны особые те¬
зисы о разделении преподавания китайского языка в университете и в на¬
ших практических учебных заведениях. Как здесь, так и на первом курсе
университета я посвящал одну двухчасовую лекцию основательному раз¬
бору этого вопроса и выяснению, в каких условиях это раздельное препо¬
давание может и должно существовать, чем отличаются друг от друга
оба эти типа преподавания и как они ведут к одному и тому же.
В прошлом или позапрошлом году постоянно возвращались к этим надоев¬
шим уже разговорам о том, как надо изучать китайский язык, п я соста¬
вил особую подробную записку, которая выражала мои взгляды на этот
основной для нашего дела вопрос 15.
Основное достижение, таким образом, это уничтожение половинча¬
тости, которая была до 1920 г., углубленная разобщенность двух методов
преподавания — университетского и практического, — которая не только
подразумевалась сама собою или вывешивалась в плакатах, а теоретизи-
ровалась в лекциях и в вводных курсах и неукоснительно проводилась
в планах. Для нас и для наших слушателей, усвоивших манеру препо¬
давания китайского языка, совершенно ясно, что оба преподавания, уни¬
верситетское и институтское, ведут к одному и тому же — к овладению
китайским языком: университетское — через понимание, в институтском
ударение делается на знании. Чем больше понимает человек основы ки¬
тайской культуры, тем легче ему дышится в Китае; но в университете
за скобки выносится наибольшая приспособленность к лектору, к разго¬
ворному языку, к канцелярскому языку, к прессе — все, что студент мо¬
жет сделать сам; у практической же аудитории за скобки выносится
начитанность в основных предметах китайской культуры.
Современность является нашим лозунгом: новый Китай есть един¬
ственное содержание; здесь, однако, исключение приходилось делать
главным образом для научной деловой справки, потому что научная дело¬
вая справка требует исторического подхода и, значит, исторического
текста. Те научные и справочные пособия, которые я рекомендовал, на¬
пример «Цы юань» 16 и «Чжунго жэнь мин да цыдянь» 17, — считались
неактуальными, несовременными *. Стоило большого труда уговорить
аудиторию читать «Цы юань»; второй исторический справочник не
привился, очень жалею об этом: книга в дублетах есть, слушателей
нет (иногда отдельные любители, понявшие дело откуда-то со стороны,
все же появляются).
Наши программы подвергались многим изменениям в силу критики
совершенно некомпетентных лиц. Из числа этих изменений не могу без
сожаления вспомнить о новеллах Ляо Чжая, которые пришлось — даже
как параллельные тексты — отставить. Те, кто рассматривал Ляо Чжая
* Теми, кто понимает их только политически; а я — педагогически.
15 Заказ JA 836
225
как писателя XVIII в., не знали или забыли, что для него есть переводы
на разговорный язык и сравнение литературного и разговорного языков
можно сделать на этом тексте лучше, чем на другом. Педагогическую
практику смешали с политической.
К так называемому национальному языку Китая (гоюй) мы всегда
относились как к теоретическому увлечению китайских доктринеров,
считая, что фактически такой язык как искусственный койне пока еще не
выработан настолько, чтобы мы могли взять его для преподавания. Наше
преподавание как практическое идет за той фазой языка, которая имеет
наибольший успех, наибольшую распространенность. Таково же наше
отношение и к национальному китайскому алфавиту: не практичен, нет
следов прочности (при иероглифах — на полпути) 18. Все больше выясня¬
ется, что этот алфавит никакого успеха, кроме как в пропагандирующей
его брошюре, не имел, поэтому мы его не преподаем. А московская школа
увлеклась этим алфавитом и требовала его для транскрипции.
Кантонская фракция наша, изучающая кантонское наречие и
Индокитай (без командировок!), является самою последней современно¬
стью, и для нас она необходима. Об этом много было разговоров и споров.
Никто не отрицает, что это делается для сообщения не только охвата на¬
шему преподаванию, но и для ударения на современность. Большое до¬
стижение.
ПРИНЦИП ВЫСШЕЙ школы
Во всех наших начинаниях и программах мы всегда держались принципа
высшей школы. Ни один из русских преподавателей не проскочил мимо
высшей школы и знает ей цену. Мы все стоим за сохранение ЛВИ как
высшей школы. Наша установка всегда была на интеллигентного, культур¬
ного китаиста — от этого и трудность наших курсов. Снижать? На этот
риторический вопрос довольно просто ответить, но можно и затрудниться
ответом — мы беремся за разрешение задачи, конечно, очень трудной:
нужно некоторое формальное знание языка, нужны беседы с интелли¬
гентными китайцами, которые располагают ценностями, нами не препо¬
даваемыми, и начитанностью, которой наши студенты не имеют. Вот
откуда главная трудность нашей установки. Но изменять эту установку
так, как это введено было, насколько мне известно, в Москве и Владиво¬
стоке, упростить наше преподавание, снизить программу — это мы предо¬
ставим нашим слушателям под их собственную ответственность.
Трудно думать, чтобы у нас из института выходили знатоки, кото¬
рые все знают, — таких людей нет. Но человек, проработавший доста¬
точное время, потративший большой труд и на основании этого упорного
труда способный разобраться в сложных условиях жизни нового Китая,
подготовленный для самостоятельной работы, — такого человека мы
должны выпускать и для этого не снижать нашей программы. Пока мы
ее все-таки не снижаем; студенчество же только и делает, что снижает
наши требования. Мы считаем, что должны добросовестно выпустить
знатока. Это не дешевое слово, и дешево оно не достается.
В 1922 г., предвидя и видя воочию, что получается, когда в институт
принимаются люди по неизвестным признакам — по экзамену, который
заключает в себе знание арифметики, математики, географии, истории
и т. д., я составил план вопросов для поступающих в институт. Но дальше
такого бумажного плана дело не пошло. Когда будет еще случай об этом
говорить, я и буду говорить, что отбор наших студентов должен произво¬
диться особым порядком. Не на вопросах по математике! Нам нужны
люди вовсе не безразличные, а как-то нам пригодные. Эту пригодность
установить трудно, но все-таки можно. Можно выработать такие вопросы,
226
которые покажут, например, отношение человека к тексту: если у него
отвращение к тексту, он всегда будет ненавидеть текст и будет нам
только вреден.
Одно время, в 1927—1928 гг., у нас процветало увлечение планом
Дальтона19. Он появился на одном из соседних отделений и был нам всу¬
чен в готовом виде. Мы изжили этот план, как и другие очередные увле¬
чения, и очень хорошо, что не придется к нему возвращаться, ибо этот
план — детский, а всякое снижение наших программ и методов есть сни¬
жение, повторяю, вредное.
Аудиторные наши занятия все более и более из лекций взрослым
превращаются в уроки. Это снижение высшей школы. Я все-таки на¬
деюсь, что восторжествует лекционный метод: я понимаю его не как
метод докладов, а в смысле систематического руководства, советов, осно¬
ванных на первоклассной подготовке аудитории к занятиям. Нам по¬
стоянно твердят ясное для всех правило считаться с подготовкой слуша¬
теля. Мы же выдвигаем контртезис: мы считаемся с делом, которое не
терпит снижений и послаблений. Только при этих условиях такое труд¬
ное дело, как изучение китайского языка, может пойти на лад.
САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СТУДЕНТА
Из всего, что я говорил раньше и сказал сейчас, видно, что самодеятель¬
ность студентов была и есть наша основная опорная точка, основная за¬
дача и ставка. Недоразумение возникает тут же сразу: знамя самодея¬
тельности развевается ведь над всеми нами, сомнений ни у кого нет.
И студент думает, и преподаватель думает, что самодеятельность нужна,
а между тем все дело в методе, который приводит к этой самодеятельно¬
сти. Метод лекционный к самодеятельности, с моей точки зрения, приво¬
дит лучше другого. Как известно, эта точка зрения никем, кроме меня,
не разделяется, между тем это точка зрения опыта, потому что так на¬
зываемый лабораторный метод, за который воюют студенты, всегда при¬
водит к порче времени, когда кое-каким лепетанием начинающих заме¬
щается драгоценное аудиторное время, которое могло бы быть посвящено
образцовому переводу текста специалистом, посвятившим этому делу де¬
сятки лет. Но если оставить в покое одиозный лекционный метод, требо¬
вание готовых письменных переводов, во всяком случае, является требо¬
ванием, без которого нам жить нельзя. Между тем мы получаем, за ред¬
кими исключениями (которые именно и создают наши успехи), все-таки
лепет человека, посидевшего за словарем минут пять и отвечающего по
шпаргалке, которая лежит рядом. Что можно за четыре года научиться
находить слово в словаре — этим преподавателя удивить нельзя. Доауди-
торной подготовки мало, нужна еще иослеаудиторная проработка, я имею
основания сомневаться, что таковая проводится. Система домашних за¬
нятий — основа самостоятельности и самодеятельности — все время раз¬
валивается (не по нашей вине).
Наконец, под флагом самодеятельности студента держат курс на его
знания. <.. .> Мы должны делать ставку не на знание, а на умение. Мы
должны выпустить таких людей, которые, даже не зная текста, сумеют
к нему подойти. Это умение вырабатывается здесь, нельзя откладывать
его до работы на месте: на месте никакое серьезное умение не выраба¬
тывается, вырабатывается шаблон, а переходить на новый шаблон так же
трудно, как начать изучать новый язык.
Наш упор надо сделать на внеаудиторную самостоятельную работу
студента над самоучителем. Ясно, что перевести в аудитории несколько
страниц за год — не значит исчерпать предмет. Упор должен быть сде¬
лан на руководство самоучителя типа грамматики Шмидта [678] или на
15*
227
переводы, которые нами указаны, хотя бы и на иностранном языке
(с китайского). Без этого одного аудиторного внушения будет недоста¬
точно. Учебники типа Брандта [164; 165], Шмидта и даже Иванова и
Поливанова [322] иначе, как за самоучители, признать не могу. Во Вла¬
дивостоке определенно велось преподавание по Шмидту: эти уроки, ко¬
торые почему-то назывались лекциями, заключались в заучивании слов
и переводе — так они и проходили в течение года. На это нельзя тратить
аудиторные часы.
За последнее время мы пришли к одному очень важному и трудному
для преподавателя достижению — к тексту по выбору студентов, тексту
индивидуального выбора. Студент брал область, которой он занимается
и интересуется, например ремесла, экономику, политику, официальные
отношения данной эпохи и т. д.; он или предоставлял преподавателю
выбирать текст такого содержания, или чаще приносил от преподавателя
другой дисциплины тот текст, который, по мнению этого преподавателя,
наиболее ему пригоден. Такой подход к делу требовал от меня большого
напряжения. Представьте, что о ремеслах я и по-русски ничего как сле¬
дует не читал, по-китайски же мне будет это и вовсе не легко сделать,
хоть и с меньшими усилиями и с большим успехом, чем студент, кото¬
рый затрудняется самой структурой языка. Но, несомненно, это труд
большой. И все-таки я это дело приветствовал и считаю, что снятие
этого предмета с курса не приведет к прогрессу.
Примечательною системой в смысле самодеятельности студентов яв¬
ляется парижская система, она — некий вычурный образец для нас: дает
минимум аудиторных часов, требуя от студента упорной самостоятельной
работы. Виссиер в течение сорока лет все основывал на простой тонень¬
кой книжечке своих текстов, которые студент должен был проштудиро¬
вать [994; 995]; на уроках только спрашивал, появлялся в аудиториях
на каждом курсе один раз в неделю. Программу не снижал нисколько.
Ставка была такая, что из 35 слушателей уцелевали три-четыре. Это си¬
стема максимальной самодеятельности. Но здесь может создаться увле¬
чение, которое мы не разделяем, и поэтому к такой системе не прибе¬
гали и прибегать не станем.
Разбивка слушателей по группам, на мой взгляд, себя не оправдывает.
Тут могут быть два выхода: или группа занимается вся целиком, тогда
преподавательских часов становится больше, или занятия с одним лично,
как было предпринято в этом году до снятия курса с индивидуальным
выбором текстов. Когда слушатель является с текстом, ему интересным,
чтобы получить материал для своего реферата, подход получается жиз¬
ненный и уверенный: самодеятельность воспитывается в высокой сте¬
пени. Это не урок, это нечто целое, что он желает для себя получить. По-
видимому, и это обратилось в химеру.
Я мог бы говорить о китаистах, прошедших через мои руки, но это
предмет особого доклада.
Из нашего вуза вышли: М. Д. Кокин, Г. К. Папаян, Ю. В. Бунаков,
Н. П. Торсуев, Н. С. Мельников, П. Е. Скачков, А. И. Мелналкснпс,
Е. С. Иолк, М. Г. Андреев, Н. В. Алабышев, М. М. Абрамсон; Ю. К. Щуц-
кий, Б. А. Васильев, А. А. Драгунов, Г. О. Монзелер — отчасти тоже вы¬
шли из этого вуза. Среди слушателей, окончивших наш институт с ус¬
пехом, нет ни одного, кто, обладая способностями, вел бы себя в отно¬
шении предмета пассивно, — все эти люди прежде всего самодеятельны,
с высоким показателем самодеятельности.
Не могу отказать себе в удовольствии упомянуть т. Иолка (хотя
возможно, что он теперь отмежевывается от нас), который только начал
занятия, пробыл один год, но показал процент самодеятельности или,
вернее, градус самодеятельности весьма значительный. Этот человек
228
знал, чего хотел и как за дело взяться: он был на своем месте, требовал
от преподавателей советов, чтобы не делать лишних абсурдов. Он яв¬
лялся на лекции с листом вопросов, устных или письменных. Его отчеты
из Китая, вызвавшие всем известный успех, были тоже в виде вопросов.
У меня есть его отчеты о пребывании в Кантоне, мне доставило боль¬
шое удовольствие читать их. Не скажу, чтобы мне нравилась его статья
в «Проблемах Китая» [334], но статья серьезная, и тот, кто будет пи¬
сать об этом предмете, не сможет пройти мимо Полка. И это человек,
который не кончил и первого курса! Процент самодеятельности был
у него чрезвычайно высок. Школа дала толчок, а выработался сам.
ВВОДНЫЕ КУРСЫ И ПРОСЕМИНАРИИ
Мне нет надобности перечислять здесь содержание вводного курса, кото¬
рый никогда не был одинаков: дополнялся, замещал части свои и т. д.
Насколько мне известно, таких больших и специальных вводных курсов
не читалось ни на одном отделении. Ни здесь, ни за границей. Под ввод¬
ным курсом во всякой другой китаеведной школе разумеется установле¬
ние некоторых грамматических понятий. Здесь же все, все пункты этих
специальных курсов, нечто как будто само собой разумеющееся, но, ко¬
гда подойдешь к делу, приходится говорить очень много. Эти курсы, ко¬
торые теперь сошли на нет, превращаются в отдельные главы моей
книги.
Нужность китайского языка — особая часть вводного курса, который
я читал еще в прошлом году. Нужность китайского языка (китаисту)
как будто неоспорима, однако оспаривается многими по основаниям, ко¬
торые надо наконец как-нибудь разработать, чем и занимался этот курс,
кажущийся парадоксальным.
Также о роли английского языка в китаистике. Из обывательских
суждений, из намеков, из знакомства с тем же английским языком ни¬
как не вытекает убеждение китаиста в необходимости английского языка
в Китае (китаисту).
В число вводных курсов были введены (на особый период) и лек¬
ции путешественникам: как ехать в Китай и что там видеть. В 1925 г.
после первых лет преподавания в этом учебном заведении и в результате
наблюдений, а не выдумок я и читал все эти лекции. В 1926 г. в Париже
одну из своих лекций я читал на эту тему и должен сказать, что получил
известный отзвук аудитории.
Затем, энциклопедия китайской культуры, истории, истории литера¬
туры, языка и т. д. одно время также входила в предмет вводного курса,
а потом все сошло на нет.
Научная организация труда (НОТ) — главное содержание вводного
курса, предмет постоянного внимания. Моя «Рабочая библиография ки¬
таиста» — это и есть НОТ учащегося, систематическое изложение добрых
советов ему. Тут я базируюсь на своем опыте, когда я сам в свое время
переживал жалкое состояние, имея лишь словарь плюс текст — получа¬
лась чепуха, бесплодные мучения (все равно что хирурга заставить де¬
лать операцию перочинным ножом, причем недостаточно острым). НОТ
и является предметом систематического изучения вводных курсов. Я не
знаю, выйдет ли облегчение с упразднением этих курсов. Бесконечные
споры и нарекания являются следствием их устранения. Конечно, от этого
выиграет (во времени) иероглифика, и я не скажу поэтому, что это лиш¬
нее. Вообще же я позволяю себе так долго говорить о вводных курсах
потому, что они приносили безусловную пользу и не замещены.
И, наконец, на чем я больше всего делаю ударение — это на библио¬
теке китаиста. До сих пор я не могу примириться с тем положением, при
2 29
котором у преподавателя ценою больших усилий собирается большая
библиотека справочных пособий, а студенты имеют словарь и текст —
больше ничего, т. е. перочинным ножом рубят избу. Пока это положение
не изменится, т. е. пока к тексту студенты не будут применять такой же
метод, как и я, и пока студент вообще не будет мне эквивалентен в этом
отношении, все время между преподавателем и студентом останется не¬
проходимая дистанция. Один долго думает, собственное это имя или нет,
а другой прямо смотрит в биографический словарь, без помощи которого
текст превращается в разгадывание шарад и задач. Это мероприятие
(снабжение китаиста пособиями и приучение его к ним) всячески реко¬
мендовалось мною, но, по-видимому, где-то почвы для его введения нет.
Вводные курсы, все углублявшиеся и расширявшиеся, были унич¬
тожены. Отсюда — масса «методических» заседаний и споров по поводу
ясных из этих курсов вещей (например, о лекторе). Самые основные по¬
нятия НОТ, вместо того чтобы быть предметом научного изложения, от¬
ходят теперь в область споров. Никаких споров не было бы, все стало бы
ясным, если бы все прослушали этот курс. Я считаю, что уничтожение
вводного курса значительно усложняет дело, когда о каждом из предме¬
тов приходится теперь отдельно договариваться.
Недоразумение, которое, возможно, влияет на упразднение вводных
курсов, — это убеждение в том, что политические и экономические дис¬
циплины, которые здесь преподаются, играют роль введения. Я далек
от того, чтобы отрицать важность этих дисциплин, об этом не может
быть и речи, но буду утверждать, что весь их комплекс не замещает со¬
бой (как все думают) введения в изучение китайского языка и введения,
которым является НОТ для специалистов.
Мне осталось вам сказать о самих методах — фонетическом, града¬
ции текстов, научных коррективов к нашим занятиям, о соотношении
с ними остальных предметов; о методе зачетов, технических методах,
о руководстве в поездках и об общеинститутской нашей деятельности.
ФОНЕТИЧЕСКИЙ МЕТОД
Достаточно известно, что такое фонетическая студия, как я ее понимал.
Мне остается сказать только несколько слов. Фонетическая студия пере¬
несена из университета, где она мыслилась как часть введения в изуче¬
ние китайского языка. Но здесь она приобрела самостоятельный харак¬
тер, значительно развилась и развивается все время. После меня ее ве¬
дет, безусловно лучше меня, Александр Александрович Драгунов, и
можно считать в числе наших несомненных достижений, что за эти
11 лет у нас утвердилось понятие преподавания китайского языка не как
экзотического, который должен основываться на иероглифике, а как
всякого живого языка, т. е. преподавание на той же ступени, на какой
преподаются другие языки. Однако сравнение с другими языками воз¬
можно только до известной степени, потому что фонетическая студия
имеет в виду — имела в виду по крайней мере у меня — переход из студии
фонетической в студию иероглифическую как продолжение фонетической.
Таким образом, этот фонетический метод есть метод параллельных тек¬
стов, когда мы переходим от языка слышания, звучания к языку услов¬
ному, орфографическому, метод, который, с моей точки зрения, приносит
исключительно большую пользу.
Этот свой фонетический метод я излагал в английской лекции в Пе¬
кине, в Яньцзинской школе китайского языка, где преподавание осно¬
вано главным образом на лекторах-туземцах20. Для них этот метод
явился совершенно новым, они о нем не слышали. Этим методом, по-ви¬
димому, между 1910 и 1930 гг. за границей в учебных заведениях прак-
230
тическп не пользовались, даже Карлгрен в Гётеборге. Обыкновенно начи¬
нают с иероглифики. Типичным оппонентом фонетическому методу яв¬
лялся ныне покойный П. С. Попов, который говорил, что у вас-де просят
хлеба, а вы даете камни — искусственно задерживаете учащихся вне
иероглифики в течение полугода. У нас этот метод уже не возбуждал ни¬
каких особых сомнений.
Естественный вывод из фонетической студии преподавания языка и
грамматики по фонетической нотации, т. е. по реальной форме звучания
языка, привел в настоящее время к той форме, которой я придаю чрез¬
вычайное значение, — к форме латинизированного китайского текста. Эта
форма, реально вытекающая из фонетической студии, в условиях дейст¬
вительности приобретает выпуклость именно потому, что здесь прихо¬
дится и придется апеллировать к иероглифике наконец реально, в то
время как в фонетической студии благодаря точности записи и диктовки
иероглифики можно было временно избегать (и она выглядела каким-то
отвлечением).
МЕТОД ГРАДАЦИИ ТЕКСТОВ
Следующий метод, который удалось нам здесь установить и водворить до¬
вольно прочно, хотя не без споров, — это метод градации текстов. Всем вам
было известно и ясно, что нужно от легкой работы переходить к труд¬
ной. Это казалось бесспорным. Мне же это казалось именно более всего
спорным. В течение своего долгого преподавания я пришел к полному
убеждению, что от легкого никакого перехода к трудному нет. Легкое
можно преподавать 10 лет, и на 11-м году также будут встречаться не¬
знакомые слова и трудные понятия, будет какая-то кунсткамера нагро¬
можденных понятий, как маленькие и большие камни — одни не дают
(при переноске) привычки по отношению к другим. Легкие тексты
в большинстве случаев являются не текстами, а искусственными агломе¬
ратами, фразами, и только текст настоящий вводит в какое-то понима¬
ние и требует какого-то понимания, но такой текст никогда не бывает
легким. Против «легких» текстов и градации, на них основанной, я всегда
протестовал, проводя политику против детских элементарных учебников
и хрестоматий. Только по оригинальным материалам! В силу настойчи¬
вого внушения и протеста думаю, что я кое-чего добился: у нас препода¬
вание шло по текстам, которые мы считаем серьезными, которые не
имеют характера упражнений. Характера упражнений я всегда старался
избегать.
Особенно острым пунктом, который обсуждался недавно, является
вопрос о составлении элементарного учебника и элементарной хрестома¬
тии. Я был против этого. И хотя, может быть, победит другая точка зре¬
ния, я до сих пор считаю, что никакая хрестоматия, никакой учебник,
никакая вообще элементарная книга составляться не должны, мы этим
заниматься не должны. Слишком много требуется для этого труда, и за¬
гружать издательства этим не следует. Везде надо употреблять документ:
газета — так газета, письмо — так письмо, текст — как он есть в природе.
Так как все меняется, то и текст меняется, а хрестоматию на год соста¬
вить нельзя. Моя точка зрения страдает крайностью, но в крайностях
есть энергия, которая не приводит к плохим результатам. Я сражался
с безымянными кусками искусственных текстов Уэйда [997], Матийра
[931; 932], Шмидта [678]. Какие бы волюмы они ни представляли, они
меня не пугают, потому что я знаю всю их бесполезность.
В качестве самоучителя полезно пособие, в котором дан китайский
документ и его английский перевод, и наши китаисты, таким образом,
получают тренировку и в китайском и в английском языках.
231
Такое же отношение наше к байхуа, тексту, который принципиально
легок. Тексты на байхуа бывают разные. Были такие, которые я отказы¬
вался читать, терять на них аудиторное время. Мой метод: не читать тех
текстов, в которых учащийся со словарем или лектором разбирается сам.
Это, конечно, не означает, что я веду дело спортсменски — скачку с пре¬
пятствиями! Аудиторное внушение должно разбирать только такие тек¬
сты, в которых вы не можете сами пошевельнуться. В другой раз мы
читали байхуа — историю китайской иероглифики, и это оказалось де¬
лом не легким, потому что материал сам по себе был труден. Раз мате¬
риал труден, то и язык труден. Трудный текст насыщен содержанием,
а текст глупый здесь просто не читается, будьте спокойны!
В 1925—1926 гг. мною была выработана в результате опытов такая
система текстов, когда текст делится на две части и получается действи¬
тельно градуированный порядок: китайский текст с европейским содер¬
жанием и китайский текст с чисто китайским содержанием. Первый
предполагает, что материал вам ясен и понятен и построен по извест¬
ному типу. Иероглифика остается только формой, только орфографией.
Тексты с чисто китайским содержанием ставят две задачи: прежде всего
содержание, которое вам непонятно, потому что у вас нет соответствую¬
щей начитанности, это продукт сложной китайской культуры, и иеро-
глифика, отражающая эту систему и говорящая читателям, которым эта
система понятна. Таким настоящим трудным текстом и нужно занимать
наших слушателей.
Я составил не так давно концентрическую программу преподавания
и отчетливо установил четыре типа текстов для четырех курсов.
Не встретила поддержки. В эпоху владычества М. Д. Кокина этот план был
ему передан и, вероятно, обретается в одной из корзин, потому что даль¬
нейшего успеха этого плана пока что не видно. Во всяком случае, как бы
ни обстояло дело, остается на очереди вопрос о том, как составить наш
план, чтобы курсы не были слепыми отрезками, а составляли какое-то
целое, чтобы они имели зрячий вид и определенные задачи, требовали
определенного умения от кончающих эти курсы.
ПРЕДМЕТНАЯ СИСТЕМА
Нам часто приписывается, да и вслух говорится, не правда ли, что мы
преподаем язык как самоцель. Говорят, что мы, преподаватели языка,
являемся как бы инструментальным придатком к наиболее разумной ос¬
тальной части преподавания. Это настоящий вздор. Если бы мы препода¬
вали язык как самоцель, то дальше такого, как «человек ходит, рыба
плавает», мы не пошли бы. Вот где действительно цель оправдывает
средства! «1 + 2 + 3 = 6» — этого у нас нет. Язык не представляет собой
сложения цифр, а есть сложение плюс еще кое-что: плюс грамматика,
плюс текст и еще плюс мы. Ведь расшифровка зависит от человека, ко¬
торый владеет данной культурой; без расшифровки же текст остается за¬
гадкой. Преподавание языка у нас в институте сопровождается шифро¬
вочной деятельностью; мы не читаем ни общих курсов, ни каких-то вспо¬
могательных курсов, кроме курса, которым является текст. Нельзя при¬
думать таких лекций, которые бы дали шифр в руки; шифр есть вещь
текучая, не переходящая от одного текста к другому. Преподаватель
у нас преподает язык не как самоцель, а только как форму, и нечто.
заключающееся в языке помимо формы, и является как раз его специаль¬
ностью. Но так как это «нечто» назвать в двух словах нельзя, нельзя и
вставить в программу, и получается, что мы только преподаватели китай¬
ского языка. Язык обнимает слишком многое, мы могли бы сказать — все\
это именно ряд предметов, требующих разных подходов, но в программу
232
мы вкладываем это все под названием «язык», чем многие злоупотреб¬
ляют, и злоупотребляют злостно.
Наше отношение к овладению языком таково, что «говорение» мы
ставим ниже понимания. Научиться говорить на китайском языке можно
за полчаса: выучить три-четыре фразы, и это уже разговор — мычание.
С этой точки зрения говорение имеет бесконечный диапазон, от фразы
«во яо чи фань» до блестящей лекции на китайском языке — дистанция
огромного размера, но и то и другое — разговор.
Понимание — иное дело. Понимание может быть или нулевым, или
абсолютным. Среднего понимания — «я понимаю кое-что» — я не при¬
знаю, потому что говорить кое-что можно, но понимать — нельзя. Вся
наша ориентация на язык и есть «понимательность» (к сожалению, не
всегда занимательность). А что такое понимание? Это есть весь комплекс
преподавания — комплекс китайской культуры, выраженной в тех тек¬
стах, которые мы случайно читаем, ибо не случайно читать мы не мо¬
жем, — по размерам времени, нам отведенного. Ставка наша — именно на
этот комплекс, у нас таким образом устанавливается научно-практиче¬
ская школа. Такое преподавание, когда фразы составляются из слов —
берутся слова, и к ним подбираются фразы, причем получается-де полное
удовлетворение учащегося и учащего, — такое преподавание мы отвер¬
гаем. Наша точка зрения на язык: это не механика, а содержание и
мысль, изложенная условно. Преподавание языка — не тренировка, а вос¬
питание и наука.
Сила наших методов — в их систематичности и большом охвате.
Но отсюда — целый ряд нареканий на прорывы узких фронтов. Мы счи¬
таем, что таких узких фронтов у нас мало и в аспекте 11 лет прорывов
нет. Нет и прогресса, потому что целый ряд наших лучших методов закон¬
чился ничем, но это зависело не от нас, так как часами распоряжаемся
не мы. Если бы нам дали довести дело до конца, то я ручаюсь, что
прогресс был бы абсолютным, возрастал бы не в арифметической, а в гео¬
метрической прогрессии.
В отличие от иностранных систем Парижа, Лондона и Берлина мы
ставим ударение на многопредметности, на системе, которую называем
предметной, т. е. «язык» рассматривается нами не как нечто единое,
а как состоящее из предметов, так же как и остальные дисциплины.
В Париже в 1926 г. я излагал эту систему, систему предметности, и ока¬
залось, что для них это дело совершенно новое. Язык, по понятиям Па¬
рижа, Лондона и Берлина, представляет собой образцы разных текстов,
которые преподаются по соседству в работе одного и того же года.
Но каждый из этих текстов требует глубокого в него вникания, с тем
чтобы добыть умение перейти от трех, четырех, пяти образцов к шестому
уже самостоятельно. Это, конечно, трудно, но это единственное достойное
дело.
Наша система обратна парижской: развитая аудиторная сеть предме¬
тов. Наши предметы — это вводный курс, пресса, корреспонденция, кан¬
целярия, справка элементарно-деловая и научно-деловая, сложная. Вот
те предметы, которые, мы считаем, являются настолько обособленными,
что, например, человек, который умеет читать статью, может не уметь
читать корреспонденцию, умеющий читать корреспонденцию может не
уметь читать канцелярскую бумагу, не уметь навести деловую и в осо¬
бенности научно-деловую справку. Эти предметы разобщены и глубоко
разнохарактерны, а считается, что это все написано на одном языке, и
в приемах обращения получается тогда как бы трафарет. Мы старались
не делать из разговорного языка особого предмета. В нем, по-моему, так
же много предметов, как и в книжном языке, но это вопрос величайшей
дискуссии. Отсюда и наше отношение к нему, отсюда и масса недоразу¬
мений, особенно у тех, кто плохо усвоил мой вводный курс.
233
Наше больное место, к которому приурочивают обыкновенно и наре¬
кания в отношении разговорного языка, — это газета. Если исходить из
применения знаний в виде диктовки 90 страниц в день из китайской га¬
зеты, то, кроме газеты, ничего читать не нужно. Но даже легко воспла¬
меняющиеся элементы нашей аудитории не позволят ограничить наше
преподавание газетой. Через месяц было бы сказано: «стоп».
Далее, Политехнический, скажем, институт базируется на достиже¬
ниях современной науки. Так и мы основываем наш вуз на успехах хотя
и не химии, а лингвистики и филологии. Это касается главным образом
преподавания грамматики. Как я докладывал, методов преподавания
грамматики у нас было три: первый метод — Георгия Феофановича Смы-
калова — на примерах, на которых мы все учились, которые больше всего
распространены. Аудитория замещает самоучитель, идет аудиторное раз¬
мещение заданий и, таким образом, систематическое прохождение курса
грамматики. Против этого метода у меня возражений нет, но сам я его
не придерживаюсь и считаю, что аудиторное внушение должно идти
мимо грамматики, а грамматика — по самоучителю. Третий метод —
А. А. Драгунова: лингвистическая картина, которая подразумевает боль¬
шую теорию, а для практики — фонетический метод как иллюстрация
грамматического курса. Вот три метода, которые нами проводились.
Не делая особых выводов, я готов представить один из двух (не мой) как
известную форму научного достижения.
Что касается прессы, то она ни на минуту не терялась у нас из
виду, но в первую половину отчетного периода пресса была в загоне, по¬
тому что се не было: до 1924 г. мы газет настоящих не имели, хотя
в 1922-м кое-какие газетишки доходили. Где-то хранится составленная
мною из них хрестоматия, с которой случился анекдот: китаец переписы¬
вал ее разбавленными чернилами, и литография отказалась взять — про¬
пал весь колоссальный труд — написано, а на камень не переходит.
Хрестоматия была составлена по предметам, был даже воспроизведен
целиком один номер газеты. Вот пример бесплодно потраченного вре¬
мени.
Теперь пресса приобретает совершенно особый характер, особое зна¬
чение. Недостатка в ней нет, и если прочтете все, что имеется у вас на
столах, то этого будет достаточно.
Нужно отметить, что кроме самого предмета прессы нужно поставить
вопрос о темпах. Если не ошибаюсь, Борис Александрович сообщил мне
факт, похожий на анекдот, что в шанхайском консульстве нужно было
в день передиктовать 90 страниц китайской газеты. (Васильев с места:
страниц 50 нужно было прочесть и продиктовать, сколько возможно.)
Следовательно, нужно научить читать совершенно другими тем¬
пами, быстро. Некогда лазать в словарь. Внимание к этому предмету
в институте должно быть заострено. Нужно следить за научными журна¬
лами, нужно уметь их читать. Нужна особая часть курса — системати¬
ческое чтение оглавлений, чтобы человек умел разобраться в том, что
представляет собой каждый журнал.
Что касается канцелярии, то она почему-то не получила того поло¬
жения, какое занимала в университете до 1910 г. С этим мириться нельзя.
Канцелярия остается, и всякий из вас будет в той или другой форме
канцелярским деятелем. Если и не будет сам писать длинных заковы¬
ристых бумаг, то получать их будет, и нужно их понимать.
Что касается справочных пособий, то мы ввели их в особый пред¬
мет. Все сознают, что двуязычный словарь постольку нам друг, по¬
скольку и враг. С третьего курса студенту приходится иметь дело с труд¬
ными текстами, и он становится в тупик с переводами из Тзанга [991]
и Иннокентия [332], не знает, куда обратиться. Стоило большого труда
234
утвердить мои курсы (с 1923 г.) пользования одноязычным словарем
(«Цы юань»). Чтение одноязычного словаря велось по разным его систе¬
мам. Одноязычный словарь в конце концов прижился. Биографический
(«Чжунго жэнь мин да цыдянь») почему-то не встретил сочувствия.
Жаль! Между тем понятие энциклопедии заключает и биографии. Энцик¬
лопедия состоит главным образом именно из биографий разных деятелей
и разных терминов.
Торговый справочный каталог я читал неоднократно, но отношение
аудитории не такое, каким я его себе рисовал. По-моему, одна из самых
важных вещей — это умение разобраться в каталоге, чтобы уметь выпи¬
сать и купить себе книгу. Непонятно, почему это не встретило сочув¬
ствия. Факт, что к этому тексту приходится то возвращаться, то от него
отходить, то читать, то не читать. Сейчас не читаем.
Остается еще научный язык журналов и книг, который ни в ком,
я убежден, сомнения не вызывает. Введен мною впервые с 1921 г. (пер¬
вые журналы дошли), встретил сочувствие... Вопрос только, какой на¬
учный язык. Очень многие из моих слушателей для облегчения своей
программы утверждали, что им нужны современные научные статьи, со¬
временные журналы. Если это актуально, то надо читать европеизиро¬
ванный язык на первом курсе, но на старших это делать смешно. Ясно,
что о кооперации или империализме китайцы говорят так, как и мы
и англичане. Нового все-таки слишком мало — фактура статей европей¬
ских, и нечего тут применять особые методы. До сих пор мы считаем,
что под научным журналом надо понимать такие статьи, которые про¬
никнуты китайским содержанием (не обязательно архаическим), статьи,
которые говорят о предмете китайской культуры, хотя бы современным
языком, Китай о Китае. Тогда статья приобретает такой характер, что
нужно думать над содержанием каждой фразы, потому что язык здесь
легче содержания. Следовательно, статью приходится читать ради содер¬
жания, а не ради языка. Пошлая формула — язык как самоцель —
отходит.
Эпистолярный стиль — стиль китайских эпистол наподобие древне¬
римских эпистол (не просто писем), вежливых посланий, где деловую
речь трудно разобрать, этот стиль существует несомненно (приведу при¬
мер из харбинских переписок). <.. .> Система чтения эпистолярных об¬
разцов (у меня накопилась масса материала, но по-прежнему не буду
делать хрестоматию) может быть предметом целой книги. Мой выбор
эпистолярных образцов вызывал возражение. Я брал очень часто те
письма, с которыми вы будете иметь дело (фотографии с моей китайской
переписки). Что же до «Дандай мин жэнь чиду»21, то ведь у меня нет
других образцов и беру ее только потому, что эта книжка есть у нас в де¬
сяти экземплярах. Ничто не делается по щучьему велению, заказ выпол¬
няется иногда через пять лет, надо читать то, что есть, хотя бы и не
совсем то, что нужно. Во всяком случае, современные письма современных
китайских деятелей представляют интерес, и с ними как-никак считаться
полагается. Но когда будет коллекция актуальнейших писем этого года,
то никаких принципиальных отводов и возражений против них у меня
не будет.
Был курс, который назывался обиходной эпиграфикой и предназна¬
чался для того, чтобы человек, попавший на китайскую улицу, не был
слепым, а то он видит разные надписи, которые не может понять: боль¬
шая часть вывесок и объявлений написана вычурным формальным ста¬
рокитайским языком. Нынче курс обиходной эпиграфики отсутствует,
этого допускать нельзя. Правда, доступ к свободному чтению эпиграфики
может быть лишь у того, кто читал классиков. Но не читать эти надписи
свободно — значит обречь себя на слепоту. Было бы вместе с тем неле-
235
иым утверждать, что все надписи являются крайне оригинальными, субъ¬
ективными, — часто этот набор звучных слов и есть определенный трафа¬
рет, определенная эпиграфическая литература. Курс обиходной эпи¬
графики нужно было вести хотя бы спорадически, время от времени
(у наиболее серьезных и развитых он встречал сочувствие).
Что касается литературы, то была большая дискуссия, нужно ли
преподавать изящную литературу; ее то преподавали, то нет. Сначала
я преподавал китайские повести (байхуа типа «Цзинь гу» 22), Борис Алек¬
сандрович Васильев ведет этот курс иначе: у него есть простор, есть со¬
временная повесть. К литературе мы применяли иногда хрестоматийный
способ, потому что он технически более удобен, но я всегда его браковал.
Если отойти от хрестоматии, то образцы читаются по оригиналу. Как
хрестоматийное излишество отошла повесть, читанная мною и Б. А. Ва¬
сильевым (у него, кажется, еще сохранилась для современной литера¬
туры). Отошел от программы и ряд чисто педагогических полезностей,
как, например, описательные тексты, которые я почитывал в первой по¬
ловине отчетного периода. Скажу, однако, что китайские описания
важны, чтобы приучить к определенному языку, и потому в нашу про¬
грамму так или иначе входили описания и путешествия — китайская ли¬
тература путешественников чрезвычайно велика. Конкретный пример:
один из окончивших наш институт был по службе в Китае, в западном
крае — Урумчи и окрестностях. Откуда он мог взять материал для ори¬
ентировки научной? Вот случай, когда институтское преподавание могло
принести пользу. Поэтому я и приглашал этим заняться. Эта область
требует известного напутствия, хотя бы в виде полугодового курса.
Повторяю: мы, как технологический вуз, базируемся на данных
науки: может быть, самой науки и не видно за темп текстами, которые
мы предлагаем слушателям, но мы исходим из постоянного совершенст¬
вования науки, из точного научного подхода к вещам. Единственная
сила, которую мы имеем в практической деятельности, — это научные
коррективы.
НАУЧНЫЙ КОРРЕКТИВ
За границей научные коррективы иногда заходят слишком далеко, до
смешения двух типов преподавания языка в хаос.
Лекционный метод, хотя его забраковали, — пусть, мы не настаи¬
ваем, — фактически остается как единственный корректив: когда по той
или другой причине в аудитории нет больше желающих продолжать чи¬
тать текст, то вступаю я... и это есть лекционный метод — монолог
с вопросами и объяснениями, которые идут с одной стороны, со сто¬
роны преподавателя. При этом необходима основательная подготовка
и послеаудиторная проработка. Я замечал, что как будто это бывает:
прежде всего записывают на лекции, а потом дома так или иначе ста¬
раются усвоить (эта последняя стадия мне, впрочем, не ясна).
Нам, мне кажется, не давали достаточного простора для консуль¬
тационных часов. Консультационные часы были поставлены под сомне¬
ние, но я утверждаю, что они дают большую пользу институту. Очень
трудно преподавателю, который оказывается лицом к лицу с текстом,
которого он не читал. . . Опасаются, что студент принесет на консуль¬
тацию текст, над которым он не думал. Но это можно парализовать как
недостаток. В чистом, идеальном виде консультация, как мы ее мыслим,
это тот добавочный совет, который должен связывать аудиторию с са¬
мостоятельной работой студента там, где между ними получается раз¬
рыв. Консультация должна быть опорой нашего преподавания.
236
Во всех вводных и других курсах я всегда делал упор на библио¬
теку китаиста как на борьбу с ограниченностью словаря и слабой под¬
готовленностью учащихся. Я считаю это также научным коррективом.
Научным коррективом является по крайней мере научная справка или
хотя бы элементарная справка в таком пособии, как, например, библио¬
графический словарь Уайли [1015] и ему подобное. Знаю, что это че¬
ресчур поверхностные вещи, но других нет. Принимая во внимание, что
статья там в несколько — 10—20 — строк, я полагаю, что если 20 строк
английского текста требуют 10 минут, то 20 строк китайского текста
требуют... 11 минут — все-таки на одну минуту больше!
Мой курс исторической документации проводится все время. Этот
курс также является научным коррективом к нашему практическому
преподаванию и требует большого развития китаиста, большой начи¬
танности; без начитанности этот курс становится особенно трудным, по¬
тому что приходится отклоняться в сторону на каждом шагу, на каж¬
дой фразе, на каждом предмете, от этого целое загромождается. Но так
или иначе этот курс надо приветствовать как один из основных упоров
научного корректива.
Но главным научным коррективом у нас является, по-моему, цель
нашего института — выработать знатока, способного дать деловую или
научную справку. Метод моего преподавания и развивается в сторону
деловой (= научной) справки для серьезного деятеля по одному пли раз¬
ным вопросам.
Что в заключение своего образования наши слушатели в Китае,
часто очень успешно, через пять-шесть месяцев научаются говорить по-
китайски — в этом ничего удивительного нет; что они научаются так
или иначе читать газеты — это тоже достижение шаблонное, трафарет¬
ное. Но дать статью по заданиям политического органа, в котором чело¬
век служит, может не всякий; не всякий может связать в статье данный
актуальный момент с моментом жизни Китая, который не учитывается
данной ситуацией. Над этим нужно поработать. По моей формуле, ки¬
таист на Дальнем Востоке — это такой китаист, которому правитель¬
ственная власть может поручить научную деловую справку, т. е. статью,
книгу — все входит сюда. Я хочу избежать слов «научное сочинение»,
но разницы особой не делаю — деловая статья и есть та же научная
статья, потому что деловая справка, основанная на недобросовестном
изучении материала, тоже никуда не годится, а если она основана
па добросовестном изучении документа, то это и есть научная
справка.
Спрашивают: почему вы читаете старую китайскую энциклопедию
«Тушу цзичэн» 23, которую никто в Китае не читает? Я отвечаю: по¬
тому что новых нет. Я ношу старые сапоги, потому что новых нет.
Дайте новые — это будет лучше. Во-вторых, разве эта энциклопедия
похожа на энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона? Между
ними нет ничего общего. «Тушу» — собрание статей, оригинальных или
которые играют (временно) роль оригиналов, к ним мы обращаемся
в любой момент если не для решения данной ситуации, то как к на¬
метке, наиболее основательной и краткой в этом отношении. Пока эта
энциклопедия не замещена, она остается основой серьезности.
Далее, было создано положение о научно-исследовательском инсти¬
туте при ЛВИ. Я принимал участие в составлении планов (по китай¬
скому отделу). Все было сделано спешно, но где теперь помещается этот
научно-исследовательский институт, мне неизвестно. <.. .>
В качестве научного корректива я составил план журнала «Кита¬
ист» при ЛВИ, чтобы мы издавали печатный журнал со статьями. Там же,
в корзине, где остались мои планы, хранится или хранился и этот план.
237
СООТНОШЕНИЯ С ЛЕКТОРОМ
Затем вопрос, который является также очень важным, — это вопрос о на¬
шем соотношении с лектором. Я не могу подробно касаться этого во¬
проса, изложу лишь то, о чем приходилось неоднократно говорить.
Говорить — существенно, но понимать — еще важнее. Это два раз¬
личных процесса и два различных достижения. Наша деятельность рус¬
ских преподавателей — подготовка к пониманию языка как культурного
комплекса и, значит, подготовка к лектору. Но мы все, русские препо¬
даватели, пришли сюда, пройдя искус и научную квалификацию, тогда
как наши лекторы-китайцы получили далеко не ту квалификацию, как
мы, и поэтому мы часто говорим на разных языках. Мы сильны здесь
постоянным научным исканием, научным коррективом к деловому, прак¬
тическому преподаванию. Мы идем вперед, и естественно, что состав¬
ление планов лекций мы брали на себя. Это не узурпация, не фанфарон¬
ство, а настоящее научное задание. Между прочим, Драгунов, Смыка-
лов, Васильев и я — мы все прошли через горнило преподавания рус¬
ского языка китайцам. Так что понятие об иностранце у нас у всех есть.
По вопросу об использовании лекторов у меня набралось столько
материалов, что я просто готов написать целую книгу, потому что это
вопрос важный и того заслуживает. Я не из тех, кто считает, что лектор
пользуется лишь своим в этой области искусством; кроме искусства дол¬
жно быть преподано учащимся какое-то культурное умение (обо всем
этом было в моем «Вводном курсе»). Инструкции для лекторов у нас
всегда составлялись, но ими ни лектор, ни студенты не пользовались
по причинам мне неизвестным.
Первая официальная программа занятий с лекторами установлена
мною в 1924 г., копия у меня хранится. С тех пор три раза она до¬
полнялась и распределялась между слушателями, и напрасны нарека¬
ния, что мы не принимали никаких мер к соотношению с лекторами,
потому что на протяжении 11 лет это постоянно было, но шло посте¬
пенно на убыль, вместо того чтобы прогрессировать. Все-таки мы до¬
шли и до совместных занятий с лекторами, пожали плоды наших дол¬
гих хлопот. Я, например, в совместных занятиях с Ульдзуй Бодархо
уже видел реальные плоды работы; жаль, что не удался наш договор
составить учебник. Если бы мы его составили, то это был бы отлич¬
нейший учебник для преподавания китайского языка: китайская картина
с разговором на китайском языке о китайских предметах и европейская
картина с разговором на китайском языке о европейских предметах —
соединение конкретного с абстрактным и дальнейшие ассимиляции. Да¬
лее, объяснение текста, как лектор его понимает. Я считал, что для
первого курса это наилучшее, что мы можем предложить. Очень жаль,
что этот метод под давлением с разных сторон идущих нареканий все
время как-то смазывается.
Вопрос о лекторах стоит остро не по нашей вине. Мы прежде всего
хотели лекторами руководить. Как я говорил, это нам то удавалось, то
нет, устойчивости не было. Со стороны наших товарищей-лекторов мы
слышали возражения, они говорили, что это покушение на их самостоя¬
тельность, чего у нас и в мыслях не было. Мы мыслим лектора как
реальную величину, и подготовка слушателей для разговора с китай¬
цем является наиболее важным делом аудиторного внушения. Но мы
вместе с тем соглашаемся и на самостоятельную деятельность лекторов
(говорю только о первом курсе и отчасти о втором; кроме того, со сто¬
роны слушателей также поступали нарекания относительно самостоя¬
тельной деятельности лекторов). Причина недоразумений в том, что пре¬
жде всего к курсу лекторы не готовятся и не используют инструкций.
238
Кооперация наша с лектором мыслится вот каким конкретным образом:
сидит студент-китаист, справа у него словарь, слева — лектор; один
текст он переводит со словарем, без лектора, второй текст — без сло¬
варя, с лектором; быструю справку ему дает туземец, но в тех делах,
где по тем или другим причинам беседа с туземцем недоступна или не¬
желательна, надо, чтобы он мог обращаться к помощи словаря. Вот
наша основная установка. Некоторые лица (Мельников) ее полностью
осуществили. Думаю, что товарищам лекторам понятна их главная роль
в этом деле.
Надеюсь, что этими моими словами весь скучный, постоянно воз¬
буждающийся вопрос будет закончен. За границей, в Европе, в частно¬
сти в Париже, лекторы играют роль исключительно «репетиторов» (in¬
digene *, tutor**), преподавателей разговорного языка. В Америке вве¬
дены самостоятельные занятия лекторов. Но это все люди, абсолютно
владеющие английским языком, авторы английских статей с двойною
стихией языка.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДМЕТЫ
Здесь главный пункт расхождения. Мы считали все предметы, кроме
языка, дополнительными. Теперь примирились с обратным. Результаты
налицо: неовладение языком. Китайский язык требует всего человека —
целой жизни недостаточно для овладения им. Создавшееся положение,
когда одна половина программы мешает другой, не приведет к хорошим
результатам.
Отношение к дополнительным языкам. Эволюция: вводим все время
японский язык наряду с английским. Мною выработан особый курс ан¬
глийского языка для вузов с пропедевтическими вопросами, проверен¬
ный опытом, с введением и руководством, но мне не дали это дело
в своп руки взять. Точно так же я предлагал взять на себя контроль
за успехами в английском языке — с точки зрения китаиста, знающего,
где и как нужен английский язык китаисту. Отвергли.
ЗАЧЕТЫ
Отношение методов наших к применениям знаний окончившими — са¬
мое больное место (предмет особого доклада и дискуссии). Мы выпу¬
скаем чаще всего китаистов, боящихся китайского текста, потому что
они отказывались от трудных текстов в вузе. Но были и блестящие
примеры — Щуцкий, Васильев, Алабышев. Все зависит от подготовки
к институту.
Отношение к знанию переросло дипломы. Мы считаем знанием са¬
мостоятельность, раньше же диплом все скрывал. Наш метод определя¬
ется нашим отношением к практическому преподаванию как к деловому.
Дело не допускает никаких снисхождений. <.. .>
За эти десять с половиной лет сменились разные системы: экзамены,
зачеты, контрольно-повторительные занятия, а главное, беззачетность
(«по впечатлению»). Я стою за экзамен умений, а не только знаний
(как результата зубрежки), чтобы бороться с очковтирательством, ленью,
неспособностью, пассивным зубрежем и беспринципной халатностью.
Я хочу на зачете слышать от студента не то, что я читал, чтобы это все
мне обратно выворачивалось, а чтобы по аналогии со страницей 4-й сту¬
* Туземец (франц.).
** Репетитор, домашний учитель (англ.).
239
дент мог разобрать 24-ю, подойти к ней со словарем. В этом состоит
умение. Такой тип зачета определяет успешность наших занятий.
Зачет знаний и умений разработан у меня во всей точности, но ему
хода не давалось. В 1922 г. мною были введены программы вопросов
к первому курсу, требовавшие организационных знаний и пониманий.
Были составлены программы испытаний экстернов при ЛИЖВЯ за трех¬
годичный курс. Таковых не оказалось. Что касается дипломных работ,
то мое к ним отношение было всегда скептическим: не замещают опыт¬
ного преподавания. Это мнение победило.
ПОСОБИЯ
Под пособиями я разумею многое. Большие усилия мною употреблялись,
чтобы пополнить библиотеку. В 1926 г. я получил командировку в Ки¬
тай. Я ехал от Монгольской комиссии, и мне не было дано пи копейки
на приобретение книг. Тогда я пошел к тов. Карахану24, поплакался,
и он сказал: желаете получить 300 р.? На 300 р. было куплено то, что
вы видите. До этого времени библиотека была ничтожна. В общем,
после ряда наскоков было приобретено по особому ориентировочному
плану па сумму около 50 р. При таких темпах у нас дело далеко не
пойдет. Притом у нас выписываются без конца разные европейские из¬
дания. Я ничего против них не имею, но дайте в руки основному пре¬
подаванию необходимый текст.
Музейное окружение из моих коллекций забраковано как старомод¬
ное, а ведь имело хотя бы каллиграфическое значение и бытовое. Мой
проект издания научной серии альбомов и открыток по Китаю (из моих
коллекций) встретил сочувствие, но не разрешение.
ТЕХНИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ
Постоянно обращались к нам с недоуменными вопросами о том, сколько
знаков надо учить и т. д. Это было обосновано в вводных курсах. Мы
относимся отрицательно к непомерному количеству знаков и развиваем
идею, что важно не количество, а качество знания. Товарищам это до¬
статочно известно. Мы постоянно твердили, что, когда китаист читает,
это может быть называние, но еще не чтение. Вместе с тем это не
только комично, но и трагично: китаист, кончающий институт, не умеет
читать по-китайски, умеет только называть знаки. Вина тут не наша,
мы не запрещали учиться читать. В отличие от московской школы мы
можем поставить на вид, что, несмотря на лингвистический уклон
А. А. Драгунова и большой почин, который мы наследуем от осново¬
положника нашей школы В. П. Васильева, наше отношение к Василь¬
евскому типу и даже карлгреновскому типу анализа иероглифики в прак¬
тической школе отрицательно как к недостаточно проработанному, чтобы
дать ясную картину. С другой стороны, проработка ведет к карикатуре.
Словари Пещурова [555] и Хионина [664] на треть загружены ненуж¬
ным материалом.
Что касается каллиграфии, то мы старались ввести ее не для пи¬
сания крупных знаков кистью величиной с помело, но для того, чтобы
научить читать небрежные китайские расписки. Рекомендую лекторам
этим заняться, потому что они сами так пишут, сокращают и т. д. Мы
это предоставляем им, если они с нами согласятся.
Поездки студентов. Должен сказать, что, несмотря на очень подроб¬
ные задания, которые давались индивидуально уезжавшим студентам,
эти задания, за исключением одного-двух случаев, обыкновенно не воз¬
240
вращались, так как на месте китаист занимался чем-то другим и наши
директивы не считал для себя обязательными.
Наша общая институтская деятельность выражалась в публичных
лекциях. Был целый цикл лекций о восточных языках, в частности
о китайском языке, о китайской литературе и истории. Я лично прочел
с десяток, если не больше, публичных лекций. Этого рода деятельность
развернулась очень хорошо до 1925 г., а потом пошла на убыль, по¬
чему — неизвестно.
Мы участвовали в стенгазете института, когда она еще имела ха¬
рактер информационный. В том числе и я написал три статьи о выборе
языка для поступающих, где старался всячески внушить мысль, что
язык не есть шаблон, не есть самоцель, а нечто большее.
Вот и все, что я хотел сказать. В резюме мне остается повторить:
наши достижения не шли крещендо все время, не постоянно развива¬
лись, а чередовались: один год — так, другой — этак, все под влиянием
случайных людей и настроений. Наш путь, таким образом, не был до¬
статочно четким и ясным. Если институт не будет посылать преподава¬
телей в Китай, он утратит право требовать от них проникновения в сущ¬
ность современных, как политических, так и других, вещей. Одних га¬
зет и случайных сообщений недостаточно для серьезного ученого чело¬
века, для того, чтобы ему взять на себя преподавание, стоящее на вы¬
соте актуальности, как требует этого наша советская общественность.
То же надо сказать о студентах. Когда в 1920 г. основывался наш
институт, то установкой его было следующее: институт имеет возмож¬
ность начать аудиторное внушение, а продолжать и заканчивать его он
будет по возвращении слушателей из стран Востока, в частности из Ки¬
тая. Эта установка всегда пребывала в стенах института. В наш план
не входило командировать в исключительных случаях, мы хотели всех
командировать в Китай.
Мы считаем, что все недостигнутое зависит не от нас. Мы были
полны желания. Даже в вопросе индивидуального выбора текста, в ис¬
ключительно трудном для меня вопросе, когда слушатели третьего курса
выбирали текст, я тратил массу труда и добивался пользы. Это должно
бы входить в программу института.
Затем, хотелось бы, чтобы был кончен вопрос с теми уклонами, ко¬
торым я потерял счет: больше двух и меньше десяти — политиков, эко¬
номистов, инженеров и, между прочим, где-то специалистов по языку.
Когда программа была составлена, оказалось, что таковых нет. Я возра¬
жал против термина «специалисты по языку». Что это значит? Зани¬
маются исключительно языком? Просто на два часа больше. Но если не
будет специалистов по языку, то не будет знатоков и институт будет не
восточный, а идущий мимо восточных языков, разговаривающий о вос¬
точных языках.
Наш метод, к сожалению, не всегда находится в наших руках. Ме¬
тод дает нам возможность построить наш план, соблюдать систематич¬
ность — тогда все будет в порядке. А если среди года — цап! — один кусок
плана, завтра — другой, то получается как в скверном пиджаке: вместо
рукава карман.
Я считаю, что, говоря суммарно, все перечисленные достижения
в общем правильны; неправильности, пожалуй, лежат вне нас, вне ауди¬
тории, даже вне администрации, а за границей — там, где применяются
знания наших студентов. Насколько мне известно, наших студентов ста¬
вят на работу сразу, как они приходят, не дают им ориентироваться.
Выписывается жалованье, приходится сидеть положенные часы, времени
пет заниматься. Поставьте меня на работу в таких условиях — яс тре¬
ском провалюсь. Надо осмотреться. Шесть месяцев, а то и год надо
1R Заказ № 836
241
оплачивать студента, чтобы он применился к службе, которая от него
требуется. Тогда все, что преподавалось в институте, всплывет в его
голове, примет контуры, найдет выражение и применение, и получится
настоящий деловой и дельный китаист.
Еще маленький штрих: преподавание русского языка китайцам, ко¬
торое ведется у нас, не использует нашего опыта, а между тем можно
было бы консультационным или письменным путем этот опыт исполь¬
зовать. Это опыт мой и Георгия Феофановича, который мог бы выра¬
зиться хотя бы в составлении учебника не московского трафарет¬
ного типа, а исходящего из иероглифического китаизированного мыш¬
ления.
На этом разрешите мне сегодня закончить.
Приложение
КИТАЙСКАЯ КАФЕДРА НА НОВЫХ ПУТЯХ
Реорганизация приема студентов на первый курс определяет всю нашу дея¬
тельность наново. В основу кладется самодеятельность людей, уже привыкших
в вузах к обращению с учебной книгой как с книгой, а не с собранием отрывков
и кусков. Практике самоучителя наконец дано должное место.
Но и второй курс, прошедший испытания, которые аттестовали его слуша¬
телей наново, точно так же готов к новому порядку вещей, и кафедра впервые
вводит в обязательство для них познакомиться в оригинале с английскими посо¬
биями китаиста (типа «China Yearbook» й).
Китайский кабинет из инертного аудиторного состояния переходит к деятель¬
ности регулятора жизни кафедры. Помимо кружков для практикантов в языках и
консультации, кабинет будет проводить доклады на русском, китайском и англий¬
ском языках, а равно доклады аспирантов о их работе и ее результатах. Научно-
исследовательская деятельность членов кабинета выразится в ряде работ, относя¬
щихся непосредственно к общей тематике двадцатилетия Октябрьской революции
и уже зарегистрированного в дирекции института.
2.4.15. ДИРЕКТОРУ
РОССИЙСКОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ
АКАДЕМИКУ НИКОЛАЮ ЯКОВЛЕВИЧУ МАРРУ
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА
КОНСУЛЬТАНТА БИБЛИОТЕКИ,
ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК,
ПРОФЕССОРА В. М. АЛЕКСЕЕВА’*
Ознакомясь по Вашему поручению с дальневосточным, и в частности
с китайским, фондом Российской публичной библиотеки, прошу разре¬
шения изложить некоторые свои соображения о характере этого фонда
и о мероприятиях, могущих, с моей точки зрения, содействовать наи¬
лучшему и наиболее целесообразному его состоянию.
Как Вам известно, дальневосточные фонды имеются в следующих
трех книгохранилищах Ленинграда: в Азиатском музее Российской Ака¬
демии наук, в библиотеке Ленинградского государственного универси¬
тета и в библиотеке Ленинградского института живых восточных языков.
Я полагаю, что фонд Публичной библиотеки, в значительной мере дуб¬
лирующий вышеозначенные, должен при будущих мероприятиях от них
заметно отличаться. В основу этого отличия надо, как мне кажется, по¬
ложить нижеследующие характеристики этих фондов, поскольку вообще
Статья в стенгазету ЛВИ. 7 октября 1936 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Рукопись. 17 ноября 1924 г. (ЛО ААН, ф. 820).
242
эти характеристики могут быть даны хаотическим собраниям книг, по¬
лучившимся в результате случайных, не отобранных по научным пра¬
вилам, иногда слишком громоздких поступлений.
Фонд Азиатского музея есть единственный, сочетающий в себе на¬
учный гуманитарный материал старинных изданий с более новыми и
потому единственный пригодный для научной работы во многих гума¬
нитарных областях, особенно истории, археологии, филологии, в част¬
ности старинной литературы. Его основным недостатком является край¬
няя скудость научной литературы последних, революционных лет Китая.
Однако этот недостаток в настоящее время пополняется эмиссаром
Азиатского музея в Китае, научным сотрудником Б. А. Ва¬
сильевым L
Фонд Ленинградского университета, дублируя фонд Азиатского му¬
зея едва ли не на 50%, является, как было мною установлено на одном
из заседаний этнолого-лингвистического отделения факультета обще¬
ственных наук 2, единственным по богатству учебных текстов, позволяю¬
щих действительно читать классиков и литературные образцы аудитории
до 10, 20 и даже в некоторых случаях (например, Лао-цзы, Конфуций)
до 30 человек, снабженной хорошим текстом одного и того же издания.
Приняв во внимание старый Васильевский фонд («Вас. уч.») и имеющие
быть сделанными в непродолжительном будущем пополнения, видим ха¬
рактерную картину филологической библиотеки-лаборатории.
Сборный и случайный характер библиотеки Института живых вос¬
точных языков выравнивается по линии учебных пособий практического
преподавания, ни в каких отношениях не дублирующего преподавания
университетского.
В связи с этими характеристиками дальневосточных фондов (пре¬
имущественно китайского) я считаю возможным предложить следующую
схему построения и дальнейшего роста дальневосточного фонда вверен¬
ной Вам библиотеки.
В научном отношении она приобретет независимость и самостоя¬
тельность с прибытием перепечатанного издания «Четырех библиотек»
Цянь Луна («Сы ку цюань шу») 3, полагающего основание новому фа¬
зису русской синологии и обобщающего ее наконец непосредственно с си¬
нологией международной. В связи с этим грандиозным заданием я по¬
лагал бы весьма целесообразным и своевременным теперь же присту¬
пить к индексированию двухсоттомного каталога этой библиотеки, или,
вернее, «Четырех библиотек» («Сы ку»), имеющегося в Ленинграде4,
но с точки зрения библиотековедения и филологической науки являю¬
щегося сырым и громоздким материалом. Требуется, по-моему, составить
детальный карточный каталог целых и расчлененных названий, а глав¬
ное, авторов, каковая работа, являясь очередною библиотечною необхо¬
димостью для всех синологов, представляет собою первый этап обслу¬
живания «Четырех библиотек», которые этот каталог («Цинь дин сы ку
цюань шу цзун му») с изумительною тщательностью и точностью ма¬
стерски описывает5. Составленные в механическую, абсолютно точную
систему (по Васильеву или Розенбергу), эти карточки могут быть на¬
учно изданы и, таким образом, полезны всему научному миру.
К этому надо бы выписать ряд справочных пособий, необходимых
для библиографа-синолога вообще и особенно для принимающегося за
описание грандиозных «Четырех библиотек». В этот список должны
войти как европейские, так и особенно японские каталоги (универси¬
тетские библиотеки] Токио, Киото и др.) 6 и ряд справочников, в Ва¬
шей библиотеке отсутствующих.
Отличаясь, таким образом, от Азиатского музея стандартными из¬
даниями, доступными для научной работы любому гражданину без права
16*
243
домашнего пользования, дальневосточный фонд библиотеки должен бу¬
дет, однако, озаботиться приобретением дублетных экземпляров Азиат¬
ского музея, университетов в Ленинграде и Владивостоке, что легко
достижимо путем простой переписки. Эти экземпляры, среди коих
много очень ценных, усилят старый фонд библиотеки, имеющий свое
самостоятельное значение и требующий добавочных описаний в части
залежей.
Далее, ввиду того что в настоящее время есть очень много желаю¬
щих получить ориентальное образование в РСФСР, но не могущих его
получить, Ваша библиотека, мне кажется, должна несколько улучшить
и обновить уже имеющийся в ней учебный фонд книг для самообразо¬
вания по китайской литературе. Я не откажусь составить список посо¬
бий, могущих дать цикл некоторого, доступного самообразованию зна¬
ния всякому к этому стремящемуся гражданину СССР. Подбор этих по¬
собий невелик и дублирует лишь отчасти коллекции университета и
ЛИЖВЯ, оставаясь особо приспособленным к поставленной мною в виде
тезиса цели.
Наконец, третьего существенною особенностью Вашей библиотеки
должна, по-моему, быть ее исключительная приспособленность к поли¬
тической и экономической современности и текущему моменту. В этой
области библиотека освобождается от дублирования совершенно и дол¬
жна принять ряд решительных мер, как легко достижимых (требова¬
ние дальневосточных газет из Владивостока, русских газет, выходящих
в Китае и Японии, и т. д.), так и более трудных, как, например, отбор
и выписка газет и журналов из этих стран, требующая регулярных за¬
трат и согласованности с выпискою изданий ЛИЖВЯ.
В связи с этим и литература о Дальнем Востоке должна быть до¬
ведена до текущего момента, ибо она является для большинства читате¬
лей единственным источником сведений.
Резюмируя все вышеизложенное, я позволю себе предложить сле¬
дующую формулу оборудования дальневосточного отдела Вашей биб¬
лиотеки.
Научное его задание должно вращаться, как вокруг оси, около на¬
учного обслуживания «Четырех библиотек», но очередную выписку на¬
учных изданий по синологии на европейских языках предоставить Ази¬
атскому музею. Учебное задание развивается вокруг самообразователь¬
ных циклов. Задание общественное требует регулярных подновлений
в европейской литературе более, нежели в туземной, и только регуляр¬
ность выписки может придать этому заданию должный облик.
Заканчивая свою докладную записку, пользуюсь случаем, чтобы за¬
свидетельствовать Вам свое глубочайшее почтение.
2.4.16. МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ЗАПИСКИ ОБ УЧРЕЖДЕНИИ
ПРИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ
ИНСТИТУТА ЛИТЕРАТОРОВ-ПЕРЕВОДЧИКОВ
И ПЕРЕВОДЧИКОВ-СПЕЦИАЛИСТОВ
ВМЕСТЕ С КУРСАМИ ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКОВ
ПРИ ИНСТИТУТЕ *
Государственная публичная библиотека, являющаяся для большинства
населения Ленинграда и его провинций единственным пунктом наиболее
широкого осведомления во всех областях, не может своим огромным
♦ Рукопись. Даты нет (ЛО ААН, ф. 820).
244
иностранным отделом удовлетворить всех желающих из-за незнания ими
иностранных языков и неумения подойти к книге, материал которой
мог бы быть им доступен и конгениален. Полезно было бы поэтому со¬
здать такие курсы, которые, не связывая читателя библиотеки с посто¬
ронними ему предметами и методами, отвечали бы более или менее
прямо на его задания.
Кроме того, состоящие при библиотеке курсы библиотековедения,
имея свои собственные задания для своих слушателей в области чтения
иноязычного текста, также не могут удовлетвориться чересчур общими
программами существующих курсов иностранных языков.
Наконец, читатели библиотеки, желающие не только приобрести
кое-какое умение читать нужную им книгу, но и читать ее как следует,
во всеоружии знания того или иного иностранного языка, а тем более
те из них, которые, вполне естественно, пожелают утилизировать свое
в этом предмете образование для выработки в профессиональных пере¬
водчиков, как литераторов, так и специалистов, коими библиотека могла
бы располагать и по своему усмотрению, и по предложению лиц и уч¬
реждений, заинтересованных в быстром и срочном переводе книги, на¬
ходящейся в библиотеке и им нужной, — все такого рода читатели имеют
право на особое к ним ее внимание, выражающееся, между прочим,
в создании доселе не имеющегося в СССР института переводчиков, пре¬
подающего языки не только на предмет их безотносительного изучения
и знания, но и на предмет утилизации этого знания в виде выработки
из них ответственных, а не случайных переводчиков, с научной школой
и научным обликом.
В таком случае было бы целесообразно построить весь устав пред¬
полагаемого института с таким расчетом, чтобы руководящая роль в нем
принадлежала направителям наиболее планомерных заданий, а именно
преподавателям и руководителям высшего курса студии переводчиков.
Преподавателей (русских), ведущих занятия текстами подготовитель¬
ными к нему студиями (подготовительной в собственном смысле слова
и фонетической), надо в таком случае подчинить руководителям высших
курсов. Занятия с лектором лучше всего также отложить до высшего
курса, когда, напитавшись синтетическими формами языка и отвы¬
кая от фикции предварительного, элементарного анализа, слушатель
возьмет от лектора-иноземца несравненно больше, нежели на первых
порах.
Предоставляя, таким образом, институту главенствующую роль,
можно не строить для курсов при нем особых организаций, а ограни¬
читься предоставлением слушателям возможности посещать на правах
молчаливых присутствующих любые курсы, без ограничения, илп же со¬
единять их в особые группы, руководимые особыми, общими для всех
участников заданиями под контролем наличных преподавательских сил
института.
В основу же всего надо положить наиболее широкое ведение дела,
позволяющее группировать вокруг института самых разнообразных лю¬
дей, и только от желающих закончить его и стать государственно по¬
лезными ответственными работниками — переводчиками следует потре¬
бовать более или менее организованного общими силами сотрудников
института завершенного в области науки и искусства перевода обра¬
зования.
245
2.4.17. ГОДОВОЙ ОТЧЕТ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
КОЛЛЕГИИ ЭКСПЕРТОВ ВОСТОЧНОГО ОТДЕЛА
«ВСЕМИРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
(28 апреля 1919—28 апреля 1920 г.)
СОСТАВЛЕН СЕКРЕТАРЕМ КОЛЛЕГИИ И ОТДЕЛА В. М. АЛЕКСЕЕВЫМ
ПРИ УЧАСТИИ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОЛЛЕГИИ И ОТДЕЛА
С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГА И ЧЛЕНОВ КОЛЛЕГИИ И. Ю. КРАЧКОВСКОГО
И Б. Я. ВЛАДИМИРЦОВА *
Состав Коллегии экспертов Восточного отдела «Всемирной литературы»
к первому заседанию 28 апреля 1919 г. определился в следующем виде:
председатель коллегии — акад. С. Ф. Ольденбург, секретарь — проф. уни¬
верситета В. М. Алексеев \ члены: акад. П. К. Коковцов и акад.
Н. Я. Марр. После первого же заседания П. К. Коковцов заявил о своем
уходе из коллегии ввиду невозможности посещать заседания с требуемою
регулярностью, и на общем заседании сотрудников Восточного отдела,
имевшем место 5 мая 1919 г., был единогласно избран членом коллегии
проф. И. Ю. Крачковский.
Специальности были распределены следующим образом: председа¬
тель С. Ф. Ольденбург брал на себя экспертизу произведений, касаю¬
щихся Ирана, Индии и окружающих ее стран, Средней Азии, а также
народной словесности нелитературных языков Северной Азии. Секретарь
В. М. Алексеев ведал произведениями Дальнего Востока. Н. Я. Марр
брал на себя Кавказ и Закавказье, а И. Ю. Крачковский — Переднюю
Азию и Африку.
В дальнейшем в составе коллегии произошли еще следующие пере¬
мены. Н. Я. Марр, с самого начала предупреждавший коллегию о труд¬
ностях, с которыми сопряжено для него дело организации переводов
с кавказских языков, не обещающее к тому же развиваться до желатель¬
ных ему размеров, заявил о своем окончательном уходе 2 декабря 1919 г.
Коллегия неоднократно просила Николая Яковлевича не покидать ее,
указывая на значение, которое имеет для дела присутствие среди членов
коллегии столь крупной ученой личности, обладающей к тому же исклю¬
чительной широтой научных интересов и не менее исключительной энер¬
гией. Однако, неоднократно уступая нашим просьбам, Николай Яковле¬
вич не смог изменить своего решения, и переговоры с ним, длившиеся
еще полтора месяца, не привели к желательному результату. С 1 фев¬
раля Николая Яковлевича заменил в коллегии Борис Яковлевич Влади-
мирцов, к которому отошли произведения кочевых племен Азии и фольк¬
лорный материал.
Николаю Яковлевичу Марру коллегия обязана прежде всего состав¬
лением образцовой литературной программы, имя автора которой гаран¬
тирует ее полноту и все другие качества. Значение составленной Нико¬
лаем Яковлевичем программы, конечно, выходит далеко за пределы про¬
стого каталога-руководства для переводчиков2. Далее, коллегия считает
себя обязанной Николаю Яковлевичу организацией переводческого дела,
которое, лишенное базы и материала в Петрограде, было им быстро на¬
лажено в Москве и дало в руки коллегии ряд переводов, которые без
участия Николая Яковлевича никем не могли бы быть организованы. На¬
конец, коллегия не может не отметить свойственные Николаю Яковле¬
вичу решительные, глубокие и полные вдохновенной и всеобъемлющей
научности суждения, высказанные им по разным принципиальным воп¬
росам, затронутым в заседаниях коллегии и принимаемых к сведению и
руководству.
♦ Печатается по рукописи (ЛО ААН, ф. 820).
246
В дальнейшем в число экспертов коллегии вошли как представители
издательства А. Н. Тихонов и А. М. Пешков 3.
В задачи коллегии, одушевляемой общим направлением, о котором
говорит составленное ее председателем предисловие к «Каталогу лите¬
ратуры Востока» 4, входило сразу очень много различных сторон органи¬
заторской и редакторской деятельности. Издательство ставило ей сверх
обычно редакторских еще и задания такого рода, как, например, органи¬
зация издания истории разных литератур Востока, организация студии
переводчиков с восточных языков и лекций по литературам Востока, ко¬
торые могли бы способствовать пропаганде знания и пониманию жизни
и культуры народов Востока, а также объединению всего мира на нача¬
лах взаимного ознакомления и создания подлинного интеллектуального
международного общения (см. протокол от 28.IV.19). Несмотря на всю
сложность задач, жизнь истекшего года показала, что деятельность кол¬
легии вместо сокращения и упрощения начертанных планов, которые
обыкновенно создаются легче, нежели исполняются, — деятельность ее
крайне осложнилась как экстенсивно, так и интенсивно и к концу пер¬
вого года коллегия все еще стоит перед решением труднейших вопросов,
решением, на этот раз уже определенно от нее не зависящим.
Уже с самого начала своей энергичной деятельности член коллегии
Н. Я. Марр стал отмечать препятствия, воздвигаемые на его пути, столь,
казалось бы, ясном и определенном и при столь, казалось бы, благопри¬
ятных условиях. В самом деле, переводчики с армянского и грузинского,
воспитанные в России, вроде бы могли совершеннее других выполнить
задачу переводчика как культурные билингвы. Однако жизнь создала
целый ряд препятствий, о которых речь впереди, и Н. Я. Марр, чья энер¬
гия вряд ли отождествляема с энергией какого-либо другого ученого, вы¬
нес на этом пути немало испытаний. Таким образом, организаторская де¬
ятельность коллегии даже в этом наиболее испытанном направлении была
сокрушаема разочарованием. Как будет видно из дальнейшего, многим
другим отделам было еще труднее.
Редакторская деятельность коллегии выражалась прежде всего в кри¬
тических отзывах о поступающих переводах и статьях. Большинство
этих отзывов письменные и находятся в приложениях к соответствую¬
щим протоколам заседаний коллегии. Экспертиза производилась помимо
критериума литературы еще и критериумом ученого, что сильно ослож¬
няло дело, требуя изучения данного текста и выяснения научной добро¬
совестности переводчика. Целый ряд неприятных объяснений на этой
почве с учеными-индивидуалистами, из которых некоторые резко отри¬
цали право редактора на дезинтеграцию представленного издательству
переводного произведения, а также ряд дальнейших осложнений в отно¬
шении к начатым переводческим предприятиям не остановил, однако,
коллегию на ее пути, который она считает единственно правильным.
Далее, коллегия предприняла составление ряда очерков литератур
Востока идеологического характера и отчасти выпустила их в свет («Ли¬
тература Востока», вып. I, 1919) [410]. Помимо краткости изложения
предметов, обычно требующих обширных трактатов, на заседании
27 июня 1919 г. (см. приложение к протоколу) были выработаны пункты,
по которым коллегии желательно было бы отличать проектированные
очерки от очерков обычного научно-популярного типа. В эти пункты
входили прежде всего общий характер данной литературы, ее идеалы и
способы выражения, далее — знакомство русского читателя с данной ли¬
тературой в прошлом, настоящем и предстоящем будущем. Требовалось
связное изложение пунктов программы, установленной для данной ли¬
тературы, в соответствующем тоне и с соответствующей убедитель¬
ностью; указание на связь данной литературы со всемирною, понимая
247
последнюю достойным научного мышления образом, а не традиционно,
и т. д. В соответствии с этим были выпущены статьи об индийской ли¬
тературе, турецкой, арабской и палеоазиатской5. Кроме того, в настоя¬
щее время выпускаются в свет статьи о литературах китайской, япон¬
ской, монгольской, маньчжурской, египетской, коптской, финикийской в
абиссинской [411]. Редакторская деятельность коллегии была проявлена
с должной силой, и во всех статьях научное понимание литературы было
общими усилиями поддержано на должной высоте. Выпуски «Литера¬
туры Востока» печатаются в количестве 5 тыс. экз., и стереотипы их со¬
храняются для дальнейшего печатания всех статей в одном томе.
Далее, члены коллегии приняли живое участие в обсуждении прин¬
ципов художественного перевода на заседаниях Западной коллегии и вно¬
сили свои замечания, устные и письменные, в имеющий па этих днях
выйти вторым изданием сборник, посвященный данному вопросу [571].
Однако, имея отношение к языку и тексту, своею сложностью далеко пре¬
восходящим весь опыт переводчиков с западных языков, ориенталисты-
переводчики всегда думали над своими принципами научно-художествен¬
ного перевода, и в задачи коллегии входило объединение на этой почве
разобщенных специалистов, которые обыкновенно решают эти вопросы
индивидуально и даже для самих себя не всегда последовательно.
С этой целью 6 мая 1919 г. коллегией было устроено заседание членов —
сотрудников Восточного отдела, которое вынесло резолюцию о необходи¬
мости собрания более устойчивого материала путем ответов на общую
анкету. Однако на эту анкету откликнулись лишь немногие сотрудники,
и вопрос остался открытым, причем коллегия взяла на себя экспертизу
и в этом вопросе. Тем не менее коллегией принимаются все усилия,
чтобы накопить наибольшее число суждений по этому важному делу, и
в приложениях к протоколам (например, к заседаниям 22.VIII.1919,
26.IX.1919, 27.IV.1920) имеются крайне интересные суждения специали¬
стов, касающиеся общих принципов и демонстрируемые на конкретном
материале. Та же годичная практика коллегии, вызвавшая к жизни вы¬
шеуказанные замечания, из которых наиболее ценными являются заме¬
чания Н. Я. Марра, рисующие полную научную картину переводческой
психики культурного билингва, — та же практика вызвала и фактиче¬
ские демонстрации принципиальных постулатов. Так, например, высокие
достижения дословности, соблюдающей дух даже переводного оригинала,
в рукописи покойного арабиста В. Р. Розена явились для коллегии
как бы новым феноменом, создающим сам собою принцип точного пере¬
вода (11.VII.1919). Точно так же большое приближение к оригиналу рит¬
мического перевода «Шах-наме», сделанного покойным московским ори¬
енталистом С. И. Соколовым, несмотря на отступление от размера под¬
линника, создало для дальнейшей деятельности коллегии прецедент, ко¬
торый явился и оригинальным и поучительным6.
Вообще, принципа дословности как непререкаемо научного коллегия
держалась неизменно, отдавая ему преимущество даже тогда, когда экс¬
пертиза представителей издательства требовала отступления от ориги¬
нала в угоду общелитературному укладу русской речи (10.Х.1919). Тем
не менее уродливые проявления рабской дословности были не раз колле¬
гией отвергаемы безотносительно к другим качествам перевода
(17.11.1920; 6.IV.1920). В связи с этим стоят неоднократно обсуждав¬
шиеся коллегией нападки литераторов на специалистов-переводчиков
с восточных языков (13.1.1920), которые предлагали заместить своим пе¬
реложением дословный перевод, превратив последний в обиходный под¬
строчник. Имея в руках совершенно обратные суждения ученых-специа¬
листов о «литературном субъективизме» переводчиков, предпочитающих
собственное чужому (20.1.1920), и стоя вообще на платформе научного
248
сознания, доминирующего над читательским вкусом, как постоянная ве¬
личина над переменною, коллегия считает опыт истекшего года доста¬
точно убедительным для всей своей дальнейшей деятельности.
Кроме вышеизложенного коллегия имела случай обсуждать еще
много других сторон переводческого дела, как, например, подробности
сексуального характера в грубых сказках юкагиров (27.VL1919 и
4.VII.1919), пересказы наиболее бледных мест турецкого романа
(27.VL1919), скобка для внесения большей понятливости (22.V.1919),
обогащение русского языка новыми образностями и заимствованиями
(27.VL1920; 3.II.1920), иностранные слова в русских статьях о Востоке
и переводах с восточных языков (30.XIL1919) и т. д. Вообще, незави¬
симо от не удавшейся по вине адресатов анкеты коллегия столкнулась
в течение этого года с полным фронтом всех вопросов, входящих в прин¬
ципы научно-художественного перевода. Так как большинство перево¬
дов, подлежащих ее ведению, являются переводами ученых-филологов,
в задачу которых входит прежде всего передать русскою речью ту под¬
линную эмоцию, каковую они сами ощущают при чтении восточного
автора (если только они могут с ним слиться) и которая, как и все чело¬
веческое, вероятно, повсюду равноценна, особенно в смысле жизненной
радости, веющей от ощущения человека человеком; так как в этих пере¬
водах то «остающееся» и невысказанное, что является едва ли не глав¬
ной магнитной силой, действующей на восточного читателя, отнюдь не
должно проявляться в переводе с погашающим жизнь эффектом коммен-
таторства, то коллегия, зная по опыту каждого из ее членов, что всякое
вмешательство в это интимное сближение познающего с познаваемым бу¬
дет только гибельно, предоставляла обыкновенно переводчику суверен¬
ные права и наблюдала лишь за строгим соблюдением общих научно-ли¬
тературных принципов и приемов, а все соотношения допущенных пере¬
водчиками европеизмов к нормальной силе оригинального текста, а тем
более все тонкости, требующие для каждого специалиста, по крайней
мере специалиста не меньшей квалификации, остаются на совести людей,
поставивших под переводом свое имя. Каждый из них является в настоя¬
щее время в России почти без исключения единственным, и внести в эту
коллекцию индивидуальностей некоторый, хотя бы и правомерный, шаб¬
лон коллегия не могла и не желала.
Помимо организаторской и редакционной деятельности членам кол¬
легии пришлось нести на себе и переводческую деятельность, ибо дело
с переводчиками-востоковедами обстоит в России, как будет указано да¬
лее, очень плохо. Нет сомнения, что если бы не те разнообразные заня¬
тия, которые отнимают у членов коллегии дни и вечера и от которых
они, являясь, кажется, незаменимыми на каждом из своих постов, не
могут в настоящее время отказываться, то, несомненно, вооруженные
знанием и опытом, они могли бы развить в этом направлении гораздо
большую деятельность. Однако, не будучи в состоянии действовать в дан¬
ном отношении прямо, члены коллегии проявляли ее, может быть, с не
меньшей пользой в других своих занятиях. Так, например, являясь про¬
фессорами университета, члены коллегии употребляли в течение отчет¬
ного года все свои силы на привлечение, а главным образом на подго¬
товку будущих переводчиков с восточных языков, которые с первых же
шагов помимо общих начал филологической эрудиции приобретают от
своих учителей навык к литературным приемам переводчика с восточных
языков, на котором, конечно, лежат не сравнимые ни с какими другими
обязанности по отношению к русской науке и к русскому читателю. Так,
уже выступают на переводческом поприще, достойно себя проявляя, уче¬
ники проф. И. Ю. Крачковского и проф. Б. Я. Владимирцова, а равным
образом готовятся к ближайшему выступлению ученики проф. В. М. Але¬
249
ксеева. Создающаяся таким образом школа и культура переводческого
дела, требуя подчас самоотверженной работы, являет собой новую эру и
в русском востоковедении, и в русской литературе.
Кроме того, проф. В. М. Алексеев вел в течение летнего семестра
1919 г. в «Студии всемирной литературы» «Студию китайской поэзии»,
которая была посвящена приобщению русских поэтов к поэтике восточ¬
ного уклада и способствовала наиболее близким образом созданию новых
пониманий и даже новых, формируемых в настоящее время ученых-пе¬
реводчиков (см. Отчеты 1.VIII.1919 и 29.VIII.1919) 7.
Являясь, таким образом, в этой роли переводчиков и создателей пе¬
реводчиков, все означенные лица, члены коллегии, могут заявить, что
если бы они ограничились своею организационной и редакторской дея¬
тельностью, то число отделов «Каталога восточной литературы», остаю¬
щихся без переводов (Китай — Монголия), еще увеличилось бы, а другие
остались бы без руководящих статей и редакторских трудов, стоивших,
конечно, больших усилий, нежели непосредственные переводы.
Члены коллегии Восточного отдела входили, наконец, в состав За¬
падной коллегии издательства, отчасти принимая в ней участие как ре¬
дакторы отделов (С. Ф. Ольденбург), отчасти на общих правах. Ими
были не раз высказываемы отзывы о произведениях, касающихся Во¬
стока и требующих суждения специалиста. Делались и доклады по во¬
просам особой важности (например, о «Саде пыток»8).
Заседания коллегии происходили раз в неделю и, за крайне редкими
вынужденными исключениями, посещались регулярно. Всего коллегия
имела 48 заседаний, подробные протоколы которых вместе с приложени¬
ями хранятся у писавшего их секретаря, а копии — в помещении изда¬
тельства.
В помощь членам коллегии приглашались некоторые отдельные
лица, как, например, знаток армянской филологии и истории
проф. Н. Г. Адонц, редактировавший перевод историка Аракела Тавризуа
и переводы московских сотрудников; ученый-иранист Ф. А. Розенберг, ре¬
дактировавший перевод «Шах-наме», и др.
Для библиографических работ в области переводов с грузинского и
обратно были приглашены на некоторое время М. Г. Тихая-Церетели и
А. А. Чавчанидзе. Кроме того, коллегия пользовалась услугами коллег —
членов Западной коллегии Н. С. Гумилева и Е. И. Замятина, поручая им
редактуру переводов, уже просмотренных специалистами в метрическом
и стилистическом отношении.
Переходя теперь к составу переводчиков, редакторов, авторов статей
и т. д., образующих Восточный отдел издательства, мы видим, что они
группировались за истекший год следующим образом.
Академики, члены Российской Академии наук: 1. В. В. Бартольд,
2. П. К. Коковцов (член коллегии), 3. Н. Я. Марр (член коллегии),
4. С. Ф. Ольденбург (председатель коллегии), 5. Б. А. Тураев,
6. Ф. И. Щербатской.
Профессора и преподаватели университета и других высших учеб¬
ных заведений: 7. В. М. Алексеев (член коллегии и секретарь ее),
8. И. Ю. Крачковский (член коллегии), 9. Н. Г. Адонц (отдельный ре¬
дактор), 10. А. П. Алявдин, 11. В. Г. Богораз, 12. Б. Я. Владимирцов (член
коллегии), 13. И. М. Волков, 14. С. Г. Елисеев, 15. В. Л. Котвич,
16. А. А. Ромаскевич, 17. А. Н. Самойлович, 18. В. Д. Смирнов,
19. П. А. Фалев, 20. В. К. Шилейко.
Ученые специалисты-востоковеды: 21. исследователь полярных стран
В. И. Иохельсон, 22. турколог Б. В. Миллер, 23. составитель якутско-
русского словаря и автор этнографических исследований Э. К. Пекар¬
ский, 24. иранист Ф. А. Розенберг, 25. иранист С. И. Соколов (в Москве);
250
начинающие ученые-востоковеды: 26. Е. Э. Бертельс, 27. И. П. Кузьмин,
28. Н. Н. Поппе, 29. М. А. Салье; литераторы: 30. П. Н. Макинцян,
31. Л. И. Назарянц, 32. В. И. Териан, 33. М. Г. Тихая-Церетели,
34. А. С. Чилингарян, 35. Р. Л. Эрлих.
Кроме того, обещали еще в прошлом году свое сотрудничество, но
до сих пор не проявили своей деятельности следующие лица: Н. И. Аш¬
марин, М. О. Аттая, М. Н. Багатуров, X. К. Баранов, В. М. Викентьев,
Ф. Ф. Гесс, А. И. Иванов, (?) Карапетян, К. И. Костанянц, Н. Н. Кротков,
И. Ю. Маркой, Н. Н. Мартинович, И. А. Орбели, И. И. Равребе, О. О. Ро¬
зенберг, А. А. Семенов, М. Н. Соколов, В. В. Струве, Н. Д. Флиттнер,
А. А. Фрейман, А. А. Шахматов, А. В. Шмидт, А. Э. Шмидт,
Л. Я. Штернберг, В. А. Эберман (последний, являясь учеником проф.
И. Ю. Крачковского, в настоящее время занят уже переводами с араб¬
ского).
Наконец, коллегия воспользовалась научно-литературным наследием
покойного арабиста акад. В. Р. Розена и проф. И. П. Минаева.
Несмотря на говорящий сам за себя в вышеуказанной группировке
состав переводчиков-востоковедов, сотрудников отдела, все же перевод¬
ческое дело может быть охарактеризовано как дело слабое. Не говоря
уже о биче наших дней, смерти ученых, постигшей группу востоковедов-
переводчиков наиболее безжалостным образом и унесшей в течение года
молодого египтолога И. М. Волкова (пришлось воспользоваться уже его
посмертными трудами), молодого японолога, глубокого ученого и блестя¬
щего стилиста О. О. Розенберга, молодого армянского литератора, поэта
и переводчика В. И. Териана, почтенного ираниста, давшего издатель¬
ству превосходный ритмический перевод «Шах-наме», С. И. Соколова и
обещавшего дать много интересного из редко достижимой области мань¬
чжурской живой старины Н. Н. Кроткова, <.. .> даже полная их налич¬
ность могла бы обслужить переводческое дело менее нежели наполовину.
Тем более грустным представляется дело при наличных сотрудниках,
проявивших свою деятельность за этот истекший год, когда одни отделы,
как, например, «Египет», «Финикия», «Евреи», «Индонезия», «Индоки¬
тай», «Тибет», «Япония», не имели ни одного перевода, другие, как, на¬
пример, «Вавилон», «Индия», «Монголия», «Китай», обслуживались од¬
ним лишь переводчиком, и то часто членом коллегии.
Однако кроме недостатка в знающих людях, насчитываемых вообще
у нас единицами, востоковедные переводы обставлены еще целым рядом
крайне неблагоприятных условий.
Прежде всего, в лексиконе членов Коллегии экспертов Восточного
отдела нет соединения слов, столь часто слышимого ими от членов За¬
падной коллегии: «заказать перевод». Как известно, ни перевод Библии,
ни перевод Корана, Лао-цзы, Конфуция «заказать» нельзя. Можно только
ждать надежного специалиста по соответствующей экзегезе, посвятив¬
шего одному из этих названий всю свою жизнь. Далее, даже те фило¬
логи, что и ранее делали неоднократные переводы с языков, составляю¬
щих предмет их специальности, редко делали это как предприятие лите¬
ратора, и здесь неизбежна была коллизия между филологом, смотрящим
на свой перевод исключительно как на путь, ведущий к пониманию од¬
ного филолога другим, который облечен приблизительно таким же зна¬
нием, и литератором, ждущим понимания со стороны всех читателей.
Таких же профессиональных литераторов, за небольшим исключе¬
нием, <.. .> русское востоковедение никогда не знало. Дело осложняется
еще тем, что у нас нет средств обучить переводческому мастерству кого-
либо из просто образованных людей, ибо прикосновение к человеку Во¬
стока есть всегда как бы некоторое перерождение, требующее больших
трудов и терпения. Кроме того, те билингвы, о которых говорилось выше,
251
редко могут действовать в интересах русского языка, который ими ус¬
воен в пору возмужалости и которым они владели бы с одинаковым ис¬
кусством, как родным, а русских литераторов, действительно знающих,
например, кавказские литературы или интересующихся ими научно, ока¬
зывается, по словам акад. Н. Я. Марра, нет. Таким образом, даже в наи¬
более живых комбинациях знаний и умений нас постигает неудача, тем
более что, по отзывам такого ученого, как Н. Я. Марр, литературы Кав¬
каза, имеющие много произведений, но лишенные мирового размаха, об¬
речены в переводе на некоторое прозябание, ибо читатель «Всемирной
литературы» на них вряд ли остановится как на предмете, непосред¬
ственно его захватывающем или же обязывающем ко вниманию своей убе¬
дительной традицией. Таковы условия, не благоприятствующие появле¬
нию переводов даже в этих областях.
Считаясь с ними, коллегия тем не менее не находила возможным
оказывать снисхождение редким специалистам, несшим ей свои залежа¬
лые сбережения. Так, ею неоднократно отклонялись предложения пере¬
водов народных сказаний из желания приостановить приток фольклор¬
ного материала и дать дорогу материалу исключительно литературному
(15.VIII.1919—20.1.1920). Точно так же ею не допускались к рассмот¬
рению переводные пьесы народного театра, как неподходящие ко вкусам
народного читателя (по заявлению издательства). Некоторые переводы
не были приняты в силу обнаруженного авторами непонимания задач
литературных переводов и отличия таковых от учебных комментариев
к большим текстам. Ряд переводов был отклонен по причине их крайней
незанимательности и удручающей монотонности для читателя, и это не¬
взирая на громкое среди туземной публики имя автора (9.IIL1920 и
6.IV.1920). Наконец, как упомянуто выше, некоторые переводы, облича¬
ющие в переводчике неумение выработать в себе литературный стиль,
не изменяя в то же время тексту, также были отклонены. Поступавшие
неоднократно предложения разных лиц, желавших обогатить переводную
литературу Восточного отдела своими переводами иностранных перево¬
дов с восточных оригиналов (22.V.1919; 29.V.1919; З.Х.1919), отклоня¬
лись без дальнейших обсуждений.
Таким образом, вышедший в конце прошлого года «Каталог литера¬
туры Востока» по исполнению входящих в него заданий располагается
следующим образом.
В отделе «Египтяне» закончена и сдана в печать статья
акад. Б. А. Тураева «Египетская литература» [411, с. 128—144].
В отделе «Вавилоняне и ассирийцы» В. К. Шилейко изготовлен том
переводов «Ассиро-вавилонский эпос», к отдельным частям которого
в ближайшем будущем ожидается несколько предисловий9.
В отделе «Финикияне» закончена и сдана в печать статья Б. А. Ту¬
раева «Финикийская литература» [411, с. 162—167].
В отделе «Евреи» не имеется ни одного перевода и ни одной статьи.
В отделе «Народы Кавказа» имеется полный перевод «Книги исто¬
рии» Аракела Тавризского, сделанный Кучук-Иоаннесовым и редактиро¬
ванный проф. Н. Г. Адонцом. Пока без вступительной статьи. Далее, за¬
кончены переводы романов Раффи «Искры» (Териан) и «Самуэл» (На-
зарьянц), без предисловий; романов Ширван-заде «Димаксян» (Чилин-
гарян) и «Хаос» (Назарьянц); рассказов Микаэляна и Мануэляна (Ма-
кинцян); драмы Сундукяна «Пэпо» (Териан) и Ширван-заде «Из-за че¬
сти» (Макинцян); повестей Забел Есаян «Последняя чаша» и др. (Чи-
лингарян) 10.
В отделе «Народы Ирана» закончен перевод антологии из «Гули¬
стана» Саади (Е. Э. Бертельс) [605], а также «Анваре Сухейли»
(Е. Э. Бертельс); редактируется большой ритмический перевод ныне по-
252
койного С. И. Соколова «Антология из ,,Шах-наме“»; начат перевод
сборника рассказов «Книга попугая» Нахшаби (Е. Э. Бертельс) 11; про¬
должается перевод «Народных сказок Персии» (А. А. Ромаскевич) 12.
В отделе «Христианский Восток» начат том «Апокрифических еван¬
гелий», переводимых с сирийского; закончены уже «Евангелие Иакова»
и «Детство Иисуса» (А. П. Алявдин); написана и сдана в печать статья
Б. А. Тураева «Коптская литература» [411, с. 145—151]; начат том
«Избранных житий святых и сказаний», переводимых с коптского; име¬
ются уже «Житие мученика Иоанна из Фаюджойта», «Житие патриарха
Иакова» (И. М. Волков), «Житие преподобного Самуила Каламанского»
(Б. А. Тураев); начат том «Абиссинских хроник XV и XVI веков»
(Б. А. Тураев) 13 и написана статья «Абиссинская литература»
(Б. А. Тураев) [411, с. 152-161].
В отделе «Арабская литература» напечатана в выпуске 1-м «Литера¬
тур Востока» статья И. Ю. Крачковского «Арабская литература» [410,
с. 24—33]; закончен и сдан в печать том «Душеполезной повести о пра¬
ведном Варлааме и царевиче Иоасафе» (В. Р. Розен, ред. И. Ю. Крач¬
ковский) 14; закончен и сдан в печать том, содержащий «Мудрость Хи¬
кара» и «Басни Лукмана» (М. А. Салье, И. П. Кузьмин, ред. И. Ю. Крач¬
ковский) [454]; закончен роман Ибн Туфейля «Хайй-ибн-Якзан»
(И. П. Кузьмин, ред. И. Ю. Крачковский) [314]; начат том Усама.
«Автобиография» [636а]).
В отделе «Турки» напечатана в выпуске 1-м «Литературы Востока»
статья А. Н. Самойловича «Турецкая литература» 15; закончен том «Ис¬
тория Сахыб Гирея» (В. Д. Смирнов); закончен том «Турецко-османских
сказок» (В. Д. Смирнов) 16; закончен и сдан в печать том «Турецкого
степного эпоса» (П. А. Фалев); закончен и сдан в печать том, содержа¬
щий повесть Ахундова «Обманутые звезды» (П. А. Фалев) 17; закончен и
сдан в печать том, содержащий рассказы из «Книги о Корку те»
(В. В. Бартольд) 18; закончен том, содержащий «Сказки 40 визирей и
султанши». Продолжается формирование томов: «Якутские сказки»
(Э. К. Пекарский), «Боз Оглан», турецкий роман (А. Н. Самойлович),
роман Намык Кемаля «Приключения Али Бея» (Б. В. Миллер) 19,
«Записки путешественника Эвлия Челеби» (В. Д. Смирнов) 20.
В отделе «Народы Индии» напечатана в выпуске 1-м «Литературы
Востока» статья С. Ф. Ольденбурга «Индийская литература» [410, с. 7—
23]; продолжается сформирование томов: романа Дандина «Приключе¬
ния десяти царевичей» и «Панчатантра» (Ф. И. Щербатской) 21.
В отделы «Индонезийцы», «Народы Индокитая» и «Тибетцы» не по¬
ступило ни статей, ни переводов.
В отделе «Монголы» закончена статья Б. Я. Владимирцова «Мон¬
гольская литература» [411, с. 90—115]; продолжается формирование то¬
мов: «Монголо-ойратский богатырский эпос» (Б. Я. Владимирцов) [453],
«Сказания цикла царя Викрамадитья» (Б. Я. Владимирцов), «Сидди-
кюр. Рассказы волшебного трупа» (Б. Я. Владимирцов) [242], «Гесер-
хан» (Н. Н. Поппе, под ред. Б. Я. Владимирцова).
В отделе «Маньчжурско-тунгусские племена» имеется законченная и
сданная в печать статья В. Л. Котвича «Маньчжурская литература»
[411, с. 116—127]; переводов не поступало.
В отделе «Китайцы» имеется законченная и сданная в печать статья
В. М. Алексеева «Китайская литература» [411, с. 5—37]; закончен и
сдан в печать том «Лисьи чары. Из рассказов Ляо Чжая» [94] 22. Начат
том «Монахи-волшебники»—из рассказов того же автора [91] 23.
В отделе «Японцы» имеется законченная и сданная в печать статья
С. Г. Елисеева «Японская литература» [411, с. 38—89]; переводов не по¬
ступало 24.
253
В отделе «Палеоазиатские племена северо-востока Азии» имеется на¬
печатанная в выпуске 1-м «Литературы Востока» статья В. Г. Богораза
«Литература палеоазиатов» 25; <.. .> закончен и сдан в печать том «Рас¬
сказы коряков об их прародителе Великом Вороне» (В. И. Иохельсон);
продолжается формирование томов: «Мифы и сказки чукчей» (В. Г. Бо¬
гораз), «Мифы и сказки коряков» (В. И. Иохельсон), «Народное твор¬
чество юкагиров» (В. И. Иохельсон), «Народное творчество камчадалов»
(В. И. Иохельсон), «Народное творчество алеутов» (В. И. Иохельсон),
«Народное творчество эскимосов» (В. Г. Богораз).
Подводя итоги, видим, что законченными и отчасти сданными уже
в печать являются 32 названия в размере 220 печ. л. Начато переводом
29 названий в рукописях, насчитывающих 125 печ. л. А всего поступило
и прошло через коллегию приблизительно 331 печ. л., считая их по но¬
минальному количеству печатных знаков (40 тыс.) при реальном
в 32 тыс., что дает увеличение общего числа листов до 20%.
Переходя от переводов к предисловиям, нужно отметить, что дело
коллегии здесь было особенно трудное, ибо если индивидуализм авторов,
не знающий предела в переводах, несколько прислушивался к голосу ре¬
дакторов при писании руководящих статей о разных литературах (мно¬
гие даже справлялись, как их следует писать), то в области вступлений
каждый филолог считал себя почти непререкаемым авторитетом, ибо
к своей книге всякий из нас пишет предисловие всегда сам. Каждое пре¬
дисловие, проходя через руки всех членов коллегии, сопровождалось ря¬
дом замечаний, по поводу которых объяснения с авторами для секретаря
отдела бывали иногда весьма тягостны. Однако большинство сотрудников
отдела прислушивались к замечаниям, причем бывали случаи, что одно
предисловие по настоянию коллегии заменялось совершенно иным,
иногда того же автора, иногда другого.
Коллегии приходилось при этом решать каждый раз новые и новые
вопросы, так что протоколы и приложения к ним дадут много для про¬
должателей дела поучительного. Приходилось рассматривать предисловия
и с научной стороны, и со стороны эмоциональной, привлекающей чита¬
теля к книге (1.VIII.1919). Вместе с тем приходилось оценивать преди¬
словие со стороны его понятности среднему читателю, особенно в народном
издании. Коллегия следила также за тем, чтобы предисловия не были
простым перечнем сюжетов, затрагиваемых самою книгой (13.1.1920).
Приходилось бороться с этнографическими наплывами (19.IX.1919).
Иногда, наконец, предисловие вовлекало коллегию в принципиальное
суждение о литературной идее в связи с историческими данными, являю¬
щимися то базой, то противоречием суждения о «среднем человеке»
(25.XI.1919).
Председатель коллегии входил также в состав коллегии по поста¬
новке исторических картин, и в связи с этим коллегия Восточного отдела
имела суждения по поводу постановки картин на восточные темы. В на¬
стоящее время С. Ф. Ольденбург совместно с Н. С. Гумилевым уже
выработали сценарий большой пьесы «Будда». Далее, член коллегии
проф. И. Ю. Крачковский оказал свое деятельное содействие при выра¬
ботке Н. С. Гумилевым кинематографического сценария «Харун ар-Ра-
шид». Наконец, членом коллегии В. М. Алексеевым сообщен материал, из
которого русский начинающий поэт и китаевед Б. А. Васильев сформиро¬
вал большую историческую драму в стихах на тему из китайской истории
и истории поэзии Китая26.
Оплата литературного труда востоковедов, идя все время впереди нор¬
мальной оплаты труда других переводчиков и, кроме того, дважды в тече¬
ние отчетного года повысившись, все же не достигла ступени, позволяю¬
щей востоковеду отдаться литературному труду в той мере, в которой его
254
зовет размах выпущенного «Каталога литературы Востока». Условия ис¬
текшего года были столь ужасны, что для большинства ориенталистов-
переводчиков их сотрудничество вовсе не являлось добыванием необходи¬
мых средств к жизни, а прямо культурною данью культурного человека,
живущего не одним лишь насущным моментом. Нет ни малейшего сомне¬
ния в том, что повышенные до некоторой реальной нормы ставки оплаты
переводного труда могли бы привлечь в издательство много первокласс¬
ного материала.
Вообще же из практики отчетного года следует отметить один случай,
когда коллегия постановила оплачивать труд редактора вдвое против
труда переводчика (Аракел, ред. Н. Г. Адонца, 18.VII.1919), что было
вызвано особыми условиями редактуры, занявшейся реформированием
перевода наново.
Приступая в апреле 1919 г. к своему делу, коллегия считала его
прежде всего крайне важным в культурном отношении вообще и в осо¬
бенности в отношении востоковедения, доселе замкнутого в филологиче¬
ские книги и статьи, недоступные общему читателю. Истекший год не
только не ослабил, но еще укрепил в нас это убеждение. <.. .> Не с убы¬
вающими силами надо идти на штурм крепости общего невежества, ви¬
дящего в Востоке аморфную пережиточную массу непонятных людей,
интересных разве для анекдота или для случайного возбуждения усталых
стихотворных форм. Да, наши силы убывают, но мы остаемся в их ядре.
Мы показали уже, что мы можем работать, что отношение наше к куль¬
турному делу стоит на должной высоте <.. .>
2.4.18. ОБ ИЗДАНИИ ЖУРНАЛА «ВОСТОК» ♦
В связи с установлением востоковедных серий на последнем заседании
Группы востоковедов я внес предложение об основании научно-популяр¬
ного журнала типа издававшегося «Всемирною литературой» журнала
«Восток» \ в котором под руководством коллегии академиков публико¬
вался бы живой востоковедный материал, состоящий из:
1) беллетристических переводов как современных, так и классиче¬
ских авторов;
2) критических обозрений и рецензий книг и статей Востока и о Вос¬
токе;
3) хроники научной и литературной жизни современного Востока;
4) научных, но доступных читателю без подготовки монографий;
5) некрологов и персоналий вообще.
Полагаю возможным сохранить за журналом прежнее название —
«Восток» и в виде вариантов: «Научный и литературный Восток», «На¬
учная и литературная жизнь Востока», «Восток в науке и литературе»
и т. д. Это было бы периодическим изданием, выходящим раз в два-три
месяца, причем общие номера перемежались бы со специальными (посвя¬
щенными, например, Персии, Аравии, Японии, Китаю). Размер номера
не превышал бы 100—120 страниц.
Несомненно, что подобное издание было бы и интереснее и значи¬
тельнее тех научно-популярных книжек о Востоке, которые проектирует
издательство Академии наук и которые как монографии могут найти
спрос далеко не в такой широкой массе читателей, как предлагаемый
нами «Восток».
♦ Заявление директору ИВАИ. 29 ноября 1930 г. (ЛО ААН, ф. 820).
255
Коллегия состоит из пяти академиков-востоковедов, представителей
иранского, индийского, среднеазиатского, арабского и дальневосточного
миров, что обеспечит «Востоку» научность и серьезность.
Настоящая записка составлена мною по поручению Группы востоко¬
ведов Академии наук и просит Вашей поддержки.
2.4.19. ОБ ИЗДАНИИ АЛЬМАНАХА
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ НАРОДОВ ВОСТОКА*
До революции в беллетристику восточников не пускали, они и не шли.
Их переводы были филологические, непригодные для общего читателя,
рассчитаны лишь на доказательство своей научной правоты и научного
понимания текста. Но «текст непереведенный и неизданный не входит
в научный оборот» — так считали Шаванн, Пеллио.
Пробавлялись переводами с иностранных переводов. В китаистике —
на 99%. Восток был предметом наивной спекуляции. Экзотика была ему
положена по штату, и ее разоблачение было бы даже читателю непри¬
ятно. Ученые же держались замкнутой кастой: им был понятен текст,
а это — главное. Надо было учить и других, и только.
Печататься можно было лишь в «Вестнике Европы» 1 (где были про¬
свещенные люди— К. К. Арсеньев, М. М. Ковалевский), реже — в «Рус¬
ской мысли» 2. (ЖМНП не считается, ибо он был исключительно науч¬
ный). Но переводов научного достоинства не было. Были только общие
статьи (моя статья в «Вестнике Европы», 1910 [62]).
В 1910 г. я снес в «СПб. Ведомости»3 статью «Китай на перепутье»,
где перевел статью знаменитого Лян Ци-чао о тревожных перспективах
рождающегося нового Китая. Один из заведующих отделом, А. Э. Шмидт,
сказал мне, что такая статья является диссонансом и газета не имеет для
нее места, да и информатор по Китаю уже есть.
Революция. А. М. Горький и его роль во «Всемирной литературе».
Отдел Востока — его же начинание. <.. .>
Сразу же удалось собрать много интереснейшего материала. Открыли
новых переводчиков. Обсудили принципы перевода и его редактуры. Тому
свидетель — «Восток», к которому приходится доселе отсылать начинаю¬
щих. Журнал (I—V) выходил, правда, не особенно регулярно, но и не
без планомерности в 1922—1925 гг. Так или иначе, он отвечал своему на¬
значению соединять в себе академическую основательность с живою кар¬
тиной живого Востока.
Ионов, тогдашний заведующий Госиздатом, закрыл журнал <.. .> и
выкинул в макулатуру массу материалов «Всемирной литературы» (кое-
что уже два-три года спустя случайно разыскал А. Н. Тихонов — возле
печки, для растопки).
Дальнейшие попытки «Востока» (в других версиях) грешили слу¬
чайностью материала и беспринципностью. Но наряду с достойными
статьями.
29 октября 1924 г. (до закрытия «Востока») я подал в Правление
ЛИЖВЯ проект «Журнала китаеведов» с обширной программой и док¬
ладной запиской об организации целого сложного предприятия (заверено
было С. А. Козиным).
5 марта 1929 г. я подал директору ЛВИ заявление о журнале «Ки¬
таист» с программой, перечнем сотрудников и оглавлением-проектом пер¬
вого номера. Без последствий.
♦ Конспект доклада в Ученом совете ИВАН 18 ноября 1940 г. (ЛО ААН, ф.820).
256
29 ноября 1930 г. я подал директору ИВ заявление об издании в ин¬
ститутском масштабе журнала «Восток» как продолжения первого «Вос¬
тока».
28 октября 1934 г. я подал записку в ИВ об издании в научно-попу¬
лярной серии АН журнала «Культурный Китай» с программой — без от¬
вета.
И вообще, я каждый год хлопотал, писал, настаивал (в ИВ), так что
дальше и не регистрировал своих домогательств.
Не пора ли наконец Институту востоковедения АН СССР перейти от
благожелательных разговоров на эту тему к ее непосредственному выпол¬
нению? Даже при скудости поступлений новых материалов по современ¬
ной литературе Востока шедевры его тысячелетий заслуживают образцо¬
вых переводов на правах не меньших, чем для литератур Запада. Можно
дать разделы шедевров, классиков, современных писателей, хроники, ре¬
цензий, небольших статей и т. д. — отчасти наподобие бывшего «Востока»
(«Всемирной литературы»), отчасти и улучшив его распорядок. Предла¬
гаю дирекции не замораживать живого дела и не превращать Институт
востоковедения в односторонне тематическое учреждение, которое (и по
своей, замечу, вине) едва ли где известно, кроме ленинградских акаде¬
мических кругов. Востоковедение нуждается в той же широте, к которой
стремится и объект наших исследований — живой и полносочный Восток.
2.4.20. «ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ
ВОСТОК» *
Государственное издательство «Всемирная литература», руководившееся
А. М. Горьким в 1918—1925 гг., выпускало, как известно, журнал «Вос¬
ток» (вып. I—V), отражавший художественную, литературную и науч¬
ную жпзпь Востока и руководимый Коллегией экспертов в составе
акад. С. Ф. Ольденбурга (председатель коллегии и эксперт в области Ин¬
дии, восточного искусства), проф. Б. Я. Владимирцова (Монголия, Тибет,
Средняя Азия), проф. И. Ю. Крачковского (арабский и христианский
Восток, Передняя Азия) и проф. В. М. Алексеева (Дальний Восток). Вся¬
кий, кто когда-либо держал в руках это наше издание, знает, что оно ока¬
залось далеко не эфемерным и что многие его статьи не могут не быть
рекомендованы учащемуся-ориенталисту и по сей день (статьи и пере¬
воды экспертов коллегии и многие другие). Я предлагаю несколько ожи¬
вить чисто академическое «Советское востоковедение» 1 продолжением
издания журнала «Восток» (например, «Восток», вып. VI, VII, VIII
и т. д.) под более определенным названием—«Литературный Восток».
Перерыв на 22 года в издании «Востока» явился большой ошибкой,
которая давно и всеми осознана. Ведь если бы этого перерыва не было,
то прежде всего был бы напечатан наш редакционный портфель, заготов¬
ленный по нашему расчету после 5-го выпуска «Востока» еще чуть ли не
па такое же их количество. В «Каталоге изданий „Всемирной литера-
туры“ по Востоку» [351] мы выписали тогда весьма подробно паши дези¬
дераты и шли к их неуклонному осуществлению как в виде книг для наи¬
более крупных тем, так и статей для «Востока». Все эти отличные мате¬
риалы завалялись, задержались, выветрились, остались необработанными.
Если бы не было этого печальной памяти перерыва, давно уже появи¬
лись бы блестящие, яркие и бесконечно новые переводы покойного ныне
Ф. И. Щербатского, составлявшие, как указано в «Каталоге», продолже-
♦ Доклад на организационном заседании Литературной секции ИВАН [1947 г.]
(ЛО ААН, ф. 820).
17 Заказ Кв 836
257
пие его серии переводов романа «Десять принцев» [276]; переводы
«Абиссинских хроник» ныне покойного Б. Я. Тураева [130]; переводы и
статьи ныне благополучно здравствующего И. Ю. Крачковского, о коли¬
честве которых может дать некоторое представление хотя бы его продук¬
ция в «Востоке», являвшаяся основной, и, конечно, давно бы появились
его столь долгожданные всеми нами этюды в области арабской поэтики;
ныне покойный Б. Я. Владимирцов давал нам целые серии переводов
и статей из области монгольской романической литературы, о которой
никто, кроме него, ничего пе знал; десятки произведений персидской ли¬
рики в переводах неутомимого Е. Э. Бертельса украсили бы паши стра¬
ницы, мои переводы из Ляо Чжая появились бы на 20 лет раньше своих
дат и т. д. Я просто пе берусь учесть все те потери, которые принесла
эта непоправимая ошибка.
Однако это дело прошлое. За это время выросли востоковедческие
кадры, выученные, между прочим, усиленно рекомендованным им чте¬
нием «Востока» (I—V), как обращать внимание на литературно-художе¬
ственную жизнь Востока, особенно того Востока, который сейчас па на¬
ших глазах перерождается в социалистический и охвачен новыми для
него культурами, приобщающими его к мировой цивилизации. Востоковед
сегодняшнего дня уже пе тот старый, который в мои былые дни выхва¬
тывал себе какую-либо экзотическую тему с восточными текстами и сидел
над пей год за годом, иногда всю свою жизнь. Новый востоковед норовит
вместе с самим восточным человеком гнаться за жизнью и ее интересами.
Мы должны переводить да переводить то, чем живет ныне и гордится
в прошлом Восток, писать да писать об этом, исследуя эти новые ценности
критико-художественным оком компетентного переводчика и судьи. Вот
почему я предлагаю в программу нашего нового (предполагаемого) жур¬
нала «Литературный Восток» хронику его жизни, переводы его лучших
произведений, древних и новых, оценки его художественной жизни в жи¬
вописи, архитектуре, литературе, поэзии, театре, кино и т. д. Долой бес¬
почвенную экзотику людей, хвалящих Восток, по не живущих им всерьез!
За просвещенное внимание к Человеку, кто бы оп пи был!
2.4.21. ПУБЛИЧНЫЕ ЛЕКЦИИ О ВОСТОКЕ
В УНИВЕРСИТЕТЕ *
Русское востоковедение разделило судьбу русской пауки вообще. Насаж¬
денное волею державного Петра, оно в нашей стране, омраченной неве¬
жеством, влачило жалкое существование и сообщалось случайными учи¬
телями еще более случайным ученикам. Несмотря па паши непосредст¬
венные связи с Востоком, славшим нам то чары, то кары и влиявшим на
пашу культуру, ничто не могло разбудить в инертных массах интерес
к нашему вечному соседу. <. . .> Однако XIX век уже застает в России вос¬
токоведов, правда случайных и, кроме того, в большей своей части ино¬
земцев, которые стремятся насадить знание Востока па прочных научных
основах, и, наконец, во второй половине XIX в. это преподавание органи¬
зуется в ученую коллегию русских профессоров, образовавших при Пе¬
тербургском университете факультет восточных языков \ который, впро¬
чем, пе сейчас же примкнул к общеуниверситетским задачам гуманитар¬
ного преподавания, а долгое время — более полустолетия — вел нереши¬
тельную политику, то склоняясь к тренировке переводчиков, то, наоборот,
преподавая научное востоковедение.
♦ Рукопись статьи, предполагавшейся для журнала «Восток», 1918 (ЛО ААН,
ф. 820).
2Ь8
Наконец, историко-филологический характер факультета выяснен
с полной очевидностью для всех, и это совпало с периодом его расцвета.
В наступающем летнем семестре (15 мая—15 июля) 2 факультет восточ¬
ных языков, примыкая к инициативе историко-филологического факуль¬
тета, открывает двери своих аудиторий, доселе принимавших в себя
только студентов-востоковедов, перед широкою публикой и в лице некото¬
рых своих представителей объявляет ряд публичных, научно-популярных
курсов, имеющих целью привить <. . .> интерес к серьезному изучению
Востока, к которому России пора отнестись с глубочайшим вниманием.
Цикл этих лекций начинается с курса «Главнейшие этапы развития
культуры Кавказа», объявляемого на предстоящий летний семестр
акад. Н. Я. Марром. В этом курсе лектор имеет в виду осветить те усло¬
вия, при которых зарождалась кавказская культура: он проследит ее раз¬
витие в архаический период, затем — после внедрения христианства и,
далее, после исламизации края; он охарактеризует наметившиеся пути
культурного развития па Кавказе этих двух мировых цивилизаций, а равно
и главнейшие этапы двух местных христианских цивилизаций — ар¬
мянской и грузинской, которые выбились на самобытные национальные
пути уже в средние века. Профессор укажет при этом на современные
научные задачи гуманитарного кавказоведения, выяснит его значение для
русской науки и для русской жизни и укажет при этом, сколь ценный
вклад внесла русская наука в эту область знания. <. ..> Характеристика
различных этапов кавказской культуры будет дапа Н. Я. Марром па бо¬
лее длительном рассмотрении некоторых отдельных моментов в жизни
народов Кавказа или же отдельных культурных районов, особенно тех,
которые важны в историко-литературном или археологическом отноше¬
нии. <.. .>
Вышеупомянутый курс найдет для себя дополнительное развитие и
особое археологическое освещение в курсе доцента И. А. Орбели «Исто¬
рия города Апи в его памятниках», иллюстрирующего свои сообщения
световыми картинами. В этом курсе лектор, ученик Н. Я. Марра, который
в ряде археологических кампаний вел научное изучение этого централь¬
ного для кавказской культуры пункта, расскажет о начале анийского зод¬
чества и о его военных, гражданских и церковных памятниках, об отно¬
шении его к мусульманскому зодчеству, а также и к культурным явле¬
ниям Армении и Грузии. Лектор выяснит также бытовую обстановку
средневековой Армении по раскопкам, имеющим для истории Кавказа
первостепенное значение.
Более злободневна тема «История армянского вопроса», которой по¬
свящает свой публичный курс проф. Н. Г. Адонц, и надо надеяться, что
его авторитетный голос соберет вокруг пего слушателей, желающих удов¬
летворить свою любознательность но этому вопросу наилучшим образом,
из первых рук. Профессор коснется прежде всего положения христианства
в Турции, вкривь и вкось трактуемого газетными добровольцами, пасто¬
рами, националистами и им подобными. Затем он остановится па сноше¬
ниях армян с Западной Европой в связи с миссионерской пропагандой
западноевропейских орденов Персии и Турции, призывающей к освобож¬
дению армян, и, наконец, на сношениях с Россией со времен Петра Ве¬
ликого. <.. .>
Курс «Возрождение арабской литературы», объявляемый доцентом
И. Ю. Крачковским3, имеет своею целью познакомить слушателей с но¬
выми формами и новым содержанием арабской литературы, развившейся
в XIX в. под непосредственным влиянием европейской культуры. Внеш¬
ними фактами, создавшими эти новые явления, была прежде всего фран¬
цузская экспедиция Наполеона в Египет и, далее, включение Сирии
в сферу непосредственного влияния Италии и Франции. Лектор выяснит,
17*
259
как и какая резкая грань легла с этих пор между старой литературой
арабов, влачившей после эпохи упадка (XII в.) бледное существование,
и новой, которая сначала только подражала европейским образцам, а за¬
тем постепенно начинает устремляться к синтезу Востока и Запада, же¬
лая дать собственный ответ на те же вопросы, которые волнуют Запад.
Далее лектор остановится на лирике арабов, которая, быть может,
наиболее устойчиво сопротивляется новым течениям, но и в ней перелом
резко сказывается уже с половины XIX в., когда появляется совершенно
чуждая старой поэзии форма стихотворений в прозе. Роман, также неиз¬
вестный арабской классической литературе, прививается новой очень бы¬
стро, причем особенно излюбленным становится роман исторический.
Появляется драма, если не нашедшая до сих пор яркого сценического во¬
площения, то все же развившаяся в самостоятельный литературный вид.
Лектор даст затем характеристику широко развитой арабской публици¬
стике, отражающей всю сложность современных социальных условий
Арабского Востока. Он укажет, как пышно развернулась периодическая
арабская пресса, которая, несмотря на свою молодость (с 80-х годов), не
только насчитывает уже своих представителей в странах со сплошным
арабским или мусульманским населением, но и благодаря эмиграции рас¬
кинулась в остальных трех частях света: Европе, Америке и Австралии.
Лектор утверждает, что по своему характеру современная арабская ли¬
тература принадлежит Европе в такой же мере, как и Востоку, и что аб¬
солютное ее значение не меньше, чем значение творчества малых наций
Европы.
Глубоко научный характер книг и статей И. Ю. Крачковского, счаст¬
ливо соединенный с прекрасным даром изложения серьезных вопросов
для широких интеллигентных слоев русского народа (см. книгу Амина
Рейхани, вышедшую в издательстве «Огни» [588]), гарантирует успех
этих лекций. <.. .>
Проф. Ф. И. Щербатской, открывший ученому миру Европы изуми¬
тельные законы индийского отвлеченного мышления, готовит своим слу¬
шателям курс научно-популярных лекций по буддизму. Эта мировая ре¬
лигия требует от изучателя особой строгости философского мышления и
философского наития. Более чем где-либо здесь трудно видеть и созна¬
вать ту величавую сущность, которая дышала в ней всюду, куда бы она
ни перекидывалась из своей индийской колыбели: в Тибете, в Туркестане,
в Китае, в Японии, в Монголии, в России. Унылые громады религиозных
писаний заслоняют зрение изучающего, и только ученому-философу, ка¬
ковым является проф. Ф. И. Щербатской, доступны глубины буддизма.
Читая впервые этот общий курс, профессор, привлечет, конечно, пе
только общелюбознательных слушателей, но и многих востоковедов, уже
заявивших себя в науке.
Переходя к тюркско-монгольскому миру Средней Азии, останавлива¬
емся на лекциях проф. А. Н. Самойловича «Татары и другие турецкие
народы в их прошлом и настоящем». Профессор начнет с обозрения ту¬
рецких народов до монгольского нашествия, выясняя особенности их ко¬
чевого быта, родового строя, шаманской религии и древних форм орхоно-
енисейской и уйгурской письменности. Далее он остановится на значении
монгольского нашествия в истории турецких народов, выразившегося
в создании ряда царств-ханств, игравших крупную роль в истории Рос¬
сии (Золотая Орда, Астраханское, Казанское царства и т. д.). Дав клас¬
сификацию современных турецких народов, обозрев их численность и
расселение, А. Н. Самойлович остановится подробно и на сибирских
тюрках, и на тюрках Китая, Туркестана, Афганистана, Персии, Закав¬
казья, Поволжья, Крыма и Турции. При этом после географического
очерка каждой страны будут обрисованы физический тип ее народа, ук-
260
лад его быта и, наконец, будет сообщено о высшем проявлении его духов¬
ной жизни — его словесности. Из этого краткого проспекта уже можно
усмотреть, насколько полезны могут быть эти лекции всем, интересую¬
щимся русскою историей, не говоря уже о всех тех, кто жил среди этих
пародов и особенно кто их изучал.
Курс «Монголия и монголы, их духовная и материальная культура»,
объявляемый приват-доцентом Б. Я. Владимирцовым, долгое время ко¬
чевавшим среди монголов в Западной Гоби, рассматривает Монголию
главным образом с точки зрения условий человеческого существования,
со стороны влияния этой страны на материальную и духовную жизнь та¬
мошнего человека. Лектор остановится при этом на историко-этнографи¬
ческом положении монголов как кочевников среди других народов. Он
даст картину создания монголами мировой империи и крайне любопытной
попытки их сочетать культуру с кочевым бытом, попытки, приведшей
к созданию крайне оригинального, никогда не бывалого вида культуры —
как материальной, так и духовной. В этой области будет особо отмечено
рождение степной аристократии, столь непохожей на аристократию дру¬
гих народов, появление буддизма и литературы, превратившее духовную
Монголию в живую Индию (и это под боком всепоглощающей культуры
Китая!). <...> Всем, кто когда-либо интересовался судьбами нашего оте¬
чества, равно как и всем, интересующимся редкостными этнографиче¬
скими явлениями, можно рекомендовать посещение этого доселе не чи¬
танного в России курса лекций.
Курс приват-доцента, проф. А. М. Позднеева4, известного своими
многочисленными работами по монголоведению, носит название «Исто¬
рико-географическое обозрение Монголии», понимаемое им в самом широ¬
ком смысле этих слов. Устанавливая строгое различие между понятиями
о Монголии как обо всей области Монгольского плоскогорья и как о тер¬
ритории определенной политической единицы, лектор остановится глав¬
ным образом на второй позиции, причем особенно обстоятельно обследует
историческое установление границ с Россиею. Далее последует историко¬
этнографический этюд собственно монголов, их быта, их словесного твор¬
чества, религии и т. д., причем лектор коснется также их промыслов и
торговых путей. Курс проф. А. М. Позднеева будет заключен историей
монголов, понимаемой как нечто отличное от истории Монголии, и обзо¬
ром современного их положения. Являясь, таким образом, как бы энцик¬
лопедией нашего знания о Монголии, этот курс может удовлетворить тех
слушателей, которые привыкли к общению с монголами или ищут оного,
по способов к приобретению основных знаний в этой области не имеют.
Имя лектора служит достаточною гарантией в том, что все сообщенное
будет предложено в устойчивых формах, достигнутых долголетним пре¬
подаванием.
Переходя к циклу Дальнего Востока, в программе летних курсов ви¬
дим публичные лекции проф. А. И. Иванова «Право и нравственность
в Китае», на которых будут подвергнуты разбору учения о морали в кон¬
фуцианстве и даосизме, а также и в творениях других древних школ.
Будут выяснены источники права и само его определение, причем и
право и нравственность будут трактованы в их взаимоотношениях, вид¬
ных в китайском законодательстве древности и современного уклада. Най¬
дется, конечно, немало ученых-юристов, которые пожелают просветить
себя этим крайне новым для них предметом, трактуемым проф. А. И. Ива¬
новым, специализировавшимся на изучении китайской юридической лите¬
ратуры (см. его «Материалы по китайской философии. Школа Фа»
[318]).
Доцент В. М. Алексеев предлагает своим слушателям два публичных
курса: один— «Китайский язык» в схематическом изложении для общей
261
аудитории, а другой — «Китайская поэзия в образцах и характеристи¬
ках», рассчитанных как на общую аудиторию, так и на тех слушателей,
которые имеют некоторый навык к китайскому тексту. Первый курс ка¬
жется несколько неожиданным среди ряда лекций, носящих иной харак¬
тер. Однако в задачу автора входят отнюдь не доктринальные, параграф-
ные наблюдения и предписания, а исключительно, так сказать, панорама
оригинального языка Азии. Путем постоянного сопоставления привычных
слушателю русских и общеарийских языковых явлений с совершенно
неожиданными и оригинальными явлениями китайского языка лектор на¬
деется удовлетворить полностью любознательность общего слушателя, ко¬
торый не имеет возможности изучать этот язык подробно и настойчиво.
Таким образом, установив понятие языка вообще и китайского в част¬
ности, лектор собирается отметить все те пункты, которые достойны на¬
блюдения языковеда, начиная с пугающих европейца фонетических осо¬
бенностей китайской разговорной речи и кончая сложным аппаратом
«китайской грамоты», которая путем своеобразных «перестановок и со¬
четаний» неизменяемых слов добивается самых тонких, точных, живопис¬
ных и т. д. оттенков человеческой речи. Лектор вменяет себе в обязан¬
ность не перечислять, а объяснять наглядно и убедительно и льстит себя
надеждой, что в окончательном итоге непонятный с первого взгляда от
начала до конца уклад речи жителей Китая войдет в общечеловеческие
рамки и станет, так сказать, явлением закономерным. Преподавательский
опыт доказал уже лектору, что при средней любознательности слушате¬
лей его столь, казалось бы, «трудный» предмет этим общим введением
может быть низведен до степени обычной всякому новому предмету труд¬
ности.
Что касается второго курса В. М. Алексеева — о китайской поэзии,
то задача лектора является здесь отчасти противоположною задаче пер¬
вого курса, а именно: лектор будет стараться развернуть перед слушате¬
лем картину не похожего на наш оригинального поэтического уклада ки¬
тайского ума, который на этот раз объясняется не столько исходя из об¬
щечеловеческих истоков и эмоций, сколько из оригинального, независи¬
мого характера духовной жизни Китая в течение по крайней мере трех
тысячелетий. Ориентируясь, таким образом, в сторону наибольшей нео¬
жиданности и предполагая общечеловеческий элемент китайской поэзии
явным и ясным слушателю, вне настойчивых пояснений и наталкиваний,
лектор начнет с самых основных понятий и терминов «поэт», «поэзия»
и т. д., придерживаясь, впрочем, все того же метода сопоставлений, кото¬
рый лежит в основе первого курса о языке. Средоточием мысли лек¬
тора является сложное, с одной стороны, и донельзя простое — с другой,
китайское мечтание о поэте-сверхчеловеке, или, так сказать, о сверхпоэте,
при обязательном тождестве последнего с единым истинным поэтом.
В этой призме и будет рассмотрено все, что является в поэте как до
творчества, так и в его результате, т. е. и мечтание о вдохновении, и само
вдохновение, и стих идеальный, невыраженный, и стих фактический, и
все дальнейшее многообразие форм, накопивших невероятную по разме¬
рам поэтическую литературу ветхого деньми Китая. Наконец, в содер¬
жании этой безбрежной поэзии лектор уловит, насколько позволит время,
только то характерное, что может привлечь слушателя к изучению лите¬
ратуры Китая, представленной, к сожалению, у нас в России слишком
сухо и слишком скудно. Таким образом, оба курса, различаясь отчасти
методами, имеют общую задачу пропагандировать изучение Китая в ау¬
дитории, не ограниченной на этот раз комплектом студентов факультета
восточных языков.
Лекции приват-доцента С. Г. Елисеева «Главнейшие течения япон¬
ской литературы» будут посвящены прежде всего выяснению тех обсто-
262
ятельств, которые были созданы заимствованием японцами у китайцев их
письменности и всей культуры. Далее лектор остановится на древнейших
японских песнях и гимнах и проследит их развитие в утонченную поэ¬
зию уже при помощи китайских знаков, вплоть до кульминационного
пункта (IX в.), с которого начинается подъем национального самосозна¬
ния, приведший к созданию своей особой письменности и даже к разрыву
с отцом культуры — Китаем. Будет выяснено громадное влияние пришед¬
шего все из того же Китая буддизма, который в судьбах японской лите¬
ратуры играл весьма значительную роль. Особенный интерес для слу¬
шателей представят японские поэтессы, создавшие увлекательные днев¬
ники, которые пользуются до сего дня искренним почитанием (вне га¬
лантной снисходительности), а также положившие начало японскому
роману, который с этого момента начинает царствовать в японской лите¬
ратуре, отражая и придворную жизнь утонченных эстетов XI в., и суро¬
вые подвиги самураев, и мировые фабулы буддизма, и, наконец, жизнь
буржуазных классов, создавших ему реалистические формы. Лектор оста¬
новится, конечно, с должным вниманием на всем известном импрессио¬
низме японской поэзии и ее причудливых формах, странных и плени¬
тельных. Будет уделено также время изложению особенно интересующего
самого лектора вопроса о развитии японской драматической поэзии и ли¬
тературы, начиная от древних лирических драм «по» и кончая бытовыми
пьесами современности. Наконец, лектор познакомит слушателей с теми
формами, которые приняла японская литература под влиянием приоб¬
щения к европейской культуре и увлечения европейскими писателями,
причем особенно интересно будет узнать об увлечении японцев целым
рядом русских писателей: Достоевским, Л. Толстым, Тургеневым, Чехо¬
вым, Горьким, Андреевым, Зайцевым. Эти лекции по японоведению, кото¬
рое после войны приобрело у пас большое количество адептов, особенно
интересны будут в устах молодого лектора, всего лишь несколько лет
тому назад окончившего университет в Токио5 и увлекающегося япон¬
ским искусством, поэзией, литературой.
Все вышеозначенные курсы ведутся преподавателями восточных тек¬
стов на факультете восточных языков. Кроме этих лиц в составе немно¬
гих пожелавших вести в текущем летнем семестре публичное преподава¬
ние отдельных курсов имеются еще профессора: акад. В. В. Бартольд,
объявляющий о коллоквиумах-лекциях на тему «Культурное прошлое
Туркестана», тему, о которой с радостью услышат все те, кому известны
имеющие исключительное научное значение труды автора, а также акад.
С. Ф. Ольденбург, предлагающий слушателям ряд лекций «Восточное
влияние на средневековую литературу Запада», установленное еще Бен-
феем и акад. Веселовским, например, для фаблио и для некоторых рус¬
ских сказок (сны Шаханши, Шемякин суд), причем лектора интересуют
главным образом методологическая сторона вопроса и исходная точка
зрения, которая, таким образом, находится теперь в руках знатока под¬
линного восточного текста.
Итак, выступая под флагом гуманитарного востоковедения, препода¬
ватели факультета восточных языков надеются положить основание но¬
вому культурному делу, доселе лишь изредка делавшемуся в случайных
условиях и эпизодически в разбросанных по Петрограду аудиториях. Это
объединенное, коллегиальное публичное преподавание, надо надеяться,
составит настоящую эру в истории русского востоковедения, и, быть мо¬
жет, лекторам удастся привлечь к науке много ценных элементов, кото¬
рые доселе не могли или не желали посвящать студенческие свои годы
специальному изучению трудных языков и культуры Востока. Знание
есть единственное оружие, которое не обращается против взявшего его
в руки. <.. .>
263
2.4.22. АКАДЕМИЧЕСКАЯ НАУКА В ЛЕНИНГРАДЕ
И ЕЕ АУДИТОРИЯ *
Ленинград — исторический город академической науки, и до сих пор,
уже давно перестав быть ее центром, он продолжает интенсивную науч¬
ную деятельность. В нем много вполне самостоятельных научных уч¬
реждений, не говоря о филиалах московских учреждений; в нем прожи¬
вает и работает довольно много академиков и членов-корреспондентов
нашей Академии; в нем сохранились в полной целости исторические
петровские здания с их историческими же палатами, как, например, Боль¬
шой и Малый конференц-залы в главном здании Академии. Между тем
эти великолепные залы весьма редко предоставлялись академикам и
членам-корреспондентам Академии наук СССР для выступлений с докла¬
дами и лекциями по разрабатываемым специальным темам.
Постановлением Президиума Академии наук СССР от 23 апреля
1946 г. оба зала с их прекрасными кулуарами предоставлены недавно
созданному Бюро по организации публичных выступлений академиков и
членов-корреспондентов Академии наук СССР. Таким образом, разроз¬
ненные и распыленные по институтам, секторам, лабораториям и каби¬
нетам, наши выступления будут централизованы в исторических залах
исторического здания, и петровская идея преподавания Академией ее
наук — правда, уже в ином виде — возрождается. Впрочем, существенно
нового в этом начинании ничего нет — ни с петровской (особенно ломо¬
носовской) точки зрения, ни с нашей, современной: квалифицированные
Академией лекторы будут публично, в открытых аудиториях освещать
свои достижения в науке, как бы отчитываясь в них перед советским
обществом и оформляя их в своих лекциях-докладах. Эти выступления
решают общую задачу научного просвещения несколько иначе, чем это
было до сих пор, а именно: не стремясь к научно-популярному изложе¬
нию научных идей (для которого существуют лектории), академики и
члены-корреспонденты Академии будут стараться превращать свои лек¬
ции-доклады в небольшие курсы с должными введениями и определен¬
ными выводами. Курсы рассчитаны, конечно, на зрелую в данной обла¬
сти аудиторию, которая количеством слушателей может и не импониро¬
вать. Она будет, вероятно, состоять как из учащихся, студентов и аспи¬
рантов, непосредственно интересующихся данной специальностью с ее
дальнейшими уклонами и разветвлениями, так и из бывших студентов,
вышедших из учебной аудитории в жизнь со всеми ее профессиями, но не
желающих порывать с наукой, основы которой им были преподаны, идеи
которой в них живут, но развитие их по тем или иным причинам остано¬
вилось. Такие промежуточные слушатели требуют к себе внимания, и,
может быть, лекции-доклады-курсы спасут немалое количество их для
научной жизни от заглушения узким профессионализмом.
В парижском College de France на лекциях специалистов я видел
людей, частью потом выходивших в науку из рядов, которые высокомерно
считаются иногда неквалифицированными. В Париж приезжали нередко
через десятки лет старые (часто и по возрасту) деятели, и их снова охва¬
тывал трепет научной мысли на лекциях старых учителей, которые, как
это было принято в College de France, излагали ежегодно абсолютно но¬
вые, науку оплодотворяющие материалы.
Задуманное нами предприятие будет, конечно, отличаться от париж¬
ского и составом лекторов (в College не все профессора имеют академи¬
ческое звание), и аудиторией, вероятно гораздо более вдохновенной и
знающей, тем более что в конце концов ее ядром будут те ближайшие
* «Вестник АН СССР». 1946, AG 10, с. 97-98.
264
ученики и сотрудники лектора, которые вместе с ним творят науку. Наши
лекции будут как бы лекциями «внутреннего сгорания», научной испо¬
ведью, которую будет кому ценить.
Вместе с тем не промежуточному ли слушателю наших лекций и
курсов именно выпадет на долю выйти из вавилонского столпотворения
академических специальностей, о котором так определенно и справедливо
говорил в своем вступительном слове 2 февраля 1946 г. наш Praeses ma-
gnificus * акад. С. И. Вавилов, и способствовать выходу из фатального
лабиринта и других, ему подобных? Может быть, люди, тронутые
«жизнью» и часто более жадные к науке, чем поглощающие науку
в аудиторные часы и ежедневно, может быть, им с расстояния виднее,
как осознать ту «целую, синтетическую науку», к которой призывал
С. И. Вавилов, в отход от «механической смеси всех наук», выпадающей
подчас на долю Академии?
Этими лекциями, можно полагать, удастся внести в ленинградскую
научную жизнь вообще совершенно новую струю вместе с новыми науч¬
ными стимулами как для аудитории, так и для самих лекторов, не стес¬
ненных часовой экспозицией, помещением и часто оповещением.
Лекции начались в октябре: их открыл президент Академии наук
СССР, акад. С. И. Вавилов, в историческом Большом конференц-зале на¬
шей славной Академии своим превосходным докладом «Атомизм Нью¬
тона», который собрал полный зал внимательных слушателей.
В октябре же выступили с докладами акад. В. В. Струве — «Общест¬
венный строй Южного Междуречья в эпоху III династии Ура (2132—
2024 гг. до н. э.)» и акад. В. М. Алексеев — «Китайская поэтическая три¬
логия (IX—XIX вв.): мастер слова, рисунка, письма о вдохновении и
стиле».
♦ Славный председатель (лат.).
Раздел III
КАК Я ИЗУЧАЛ И ИЗУЧАЮ КИТАЙ
3.1. АВТОБИОГРАФИЯ КИТАЕВЕДА,
ДОЦЕНТА ПЕТРОГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА,
МЛАДШЕГО УЧЕНОГО ХРАНИТЕЛЯ
АЗИАТСКОГО МУЗЕЯ АКАДЕМИИ НАУК
ВАСИЛИЯ МИХАЙЛОВИЧА АЛЕКСЕЕВА *
Я родился в С.-Петербурге 2 января 1881 г. от внебрачного, но прочного,
длившегося до конца жизни, союза отца моего Михаила Алексеевича Але¬
ксеева 1 и матери Марии Густавовны Сидрон.
От этого союза родилось в разное время 11 человек детей, но живы
только двое. Мой брат Георгий, фамилия которого восстановлена по отцу,
только когда ему было десять лет, жив, юрист, окончил курс Петроград¬
ского университета.
Я являюсь homo novus для своего рода, история которого за зауряд¬
ностью своею может считаться потерянною. <.. .>
Ход воспитания моего был обычен для трущобной рабочей среды.
Отец вел скромную мещанскую жизнь и в образовании своего сына ви¬
дел главную цель ее. Поэтому, собираясь из последних сил, отдал меня
в гимназию (1-ю С.-Петербургскую прогимназию па Симбирской улице).
Однако тяжелый недуг похитил его в 1892 г., когда мне было еле-еле
11 лет. Несчастья и болезни матери, неграмотной женщины, пе остано¬
вили ее твердой решимости завершить мое воспитание в гимназии, а пе
отдать в обучение мастерству <. . .>, и в тяжких трудах и лишениях опа
довела меня до IV класса, когда я был по ходатайству гимназического
начальства принят в число казеннокоштных пансионеров Кронштадтской
гимназии.
«Воспитание» мое в этот период моей жизни было ужасно. Изгоняе¬
мый из душной комнаты, а впоследствии даже угла, где мы ютились, на
улицу, я болтался целыми днями на дворе. Первые ассонансы языка со¬
общались мне в виде такой порнологической чепухи, что никакие стра¬
ницы хотя бы «Живой старины» 2 пе в состоянии были бы все это напе¬
чатать. Порно-копро-логическая «словесность» применялась нами ко всем
христианским именам, к фамилиям, ко всему решительно, так что, когда
я явился в 1893 г. в среду сравнительно более приличных элементов гим¬
назического пансиона, я произвел даже на товарищей скверное впечат¬
ление. Товарищи по заднему двору пе прощали мпе моего образования:
я был почти один на дворе гимназист. Ни силою, ни храбростью я ни¬
когда пе обладал, и страхи перед дворником, городовым, грубой силой и
вообще всем тем, чем болеет «дно», населенное маленькими, но гнусными
* Рукопись не имеет даты, но, несомненно, относится к 1918 г., когда В. М. Алек
сеев был доцентом университета. По неизвестной причине изложение автобиографии
обрывается на 1904 г. Печатается с сокращениями (Личный архив В. М. Алексеева).
266
разбойниками, въелись в мою плоть и кровь, и до последнего времени
я без содрогания не мог говорить ни с каким полицейским и даже двор¬
ником. Дома были вечные слезы, жестокие побои, угрозы без конца,
пьянство и разнузданность угловых жильцов.
Единственной отрадой были бесконечные песни, сказки, рассказы со¬
бирающихся у плиты вечером обитателей квартиры. Этим я и питался, и
до сих пор моя память сохранила, например, сказание о «Гуресимной
овиве» и многие песни новгородских крестьянок (из Любани). Никаких
облагораживающих влияний не помню. Однако должен указать па очень
рано привитый мне отцом навык к регулярному посещению церковной
службы. Навык этот был усугублен поступлением моим в местный цер¬
ковный хор (еще до гимназии) и затем добровольной обязанностью
чтеца в приходском храме. Мне трудно сейчас вспомнить, что, собст¬
венно, влекло меня к храму, посещению всех служений, утрени с четы¬
рех часов утра и т. п. Возможно, что для меня церковная служба и об¬
становка были единственным эстетическим наслаждением. Возможно,
что поощряемая всячески польза от меня серьезному делу восхищала
меня и ободряла к усердию без всяких границ. Или, наконец, просто лю¬
бовь к театральному самопоказу и мелкое честолюбие выдвигаемого среди
мальчишек в первый ряд — одним словом, это ревностное усердие не
имело истинно религиозной почвы, ибо, раз выйдя из полосы наивного
религиозного суеверия, я остаюсь черствым и холодным, спокойным аг¬
ностиком.
Уроки прогимназии не производили на меня глубокого впечатления.
Страх перед дурной отметкой, влекущей телесное наказание, обыкно¬
венно крайне жестокое, был единственным стимулом моих хороших ус¬
пехов. К чтению охоты я никакой не питал, и вообще равнялся по тем
элементам, которые мне были доступны, т. е. напоминали во всем раз¬
бойников заднего двора поршневского дома на Тихвинской улице3, где
я жил.
Переселение в Кронштадтскую гимназию было для меня переломным.
Не говоря уже о том, что здесь я встал на твердую почву и пе боялся
быть исключенным и не окончить гимназии, я здесь весь день проводил
среди мальчиков, совершенно (за исключениями, конечно) не напоминав¬
ших заднедворских. Здесь сливались традиции культурных семейств;
порнология была далеко пе у всех в обычае, во всяком случае, не в об¬
щей моде; воспитатель, так или иначе блюдущий приличие, не допускал
анархической разнузданности; одним словом, я жил уже среди таких лю¬
дей, которые могли на меня хорошо влиять. К сожалению, бесцветное
поколение 90-х годов, к которому я принадлежу, и в нашей среде пе вы¬
двинуло никого, на кого мы могли бы взирать, как на маяк. В боль¬
шинстве это были серые, бездарные, неинтересные люди, коротавшие за
зевотой часы в классах и с пущею зевотой в так называемых «занима¬
тельных». Вечные ссоры, «брожения», приставания с озорными клич¬
ками, обман учителей, «бенефисы» и прочее бурсацкое всем известное
прозябание было и в нашей Кронштадской гимназии. Но были и те, что
будили эту сонную одурь крепостного пансиона!
Учился я неровно. Обретя благодаря легко достающимся успехам по
древним языкам реноме «знатока», я было почил на лаврах, забросив
математику. Однако, получив как-то от одного из воспитателей (неспеци¬
алиста) настоящий урок математического размышления, я быстро ув¬
лекся этой наукой и оказал в ней выдающиеся успехи, которые, впрочем,
ни в ком не поселили уверенности в том, что здесь мое призвание.
Не желая отягощать мать своим летним пребыванием в вонючей
квартире, я обыкновенно на лето оставался в пансионе. Это позволяло
мне провести одно лето за другим в семьях воспитателей, которые пред-
267
почитали «разбирать» немногочисленных остающихся учеников, нежели
дежурить в здании гимназии. Это вечное колебание из семейной атмо¬
сферы в бурсацкую породило во мне полное безразличие как к той, так и
к другой. Когда перед окончанием гимназии встал передо мною вопрос
об избрании типа высшего образования, то меня охватил тот же старый
индифферентизм, и я обратился за советом к воспитателю, специалисту
по греческому языку. Сам вкусив прелести толстовского классицизма, да
еще в выправке историко-филологического института, Н. П. Никольский
счел долгом дружески предостеречь меня от специальности в древних
языках, а предложил искать оригинального образования на факультете
восточных языков, где один из его бывших учеников окончил курс и хо¬
рошо «устроился». В преподавателе математики подобная идея Н. П. Ни¬
кольского встретила поддержку, причем, однако, он исходил просто из
моей общей трудоспособности, в которой, по его мнению, был ключ ко
всякому успеху. Принимая во внимание общее мнение товарищей, что
педагогическое поприще найдет во мне знающего, но строптивого и не¬
терпеливого педагога, я решил отвратить себя от, казалось, нормальной
стези и не идти на филологический факультет. Оставалось решить даль¬
нейшую специализацию. Не имея никакой склонности к изучению Вос¬
тока, не зная о нем абсолютно ничего, не зная ничего даже о факуль¬
тете, на который собирался поступать, я решил вопрос об отделении фа¬
культета путем ... жребия. Оказалось, что я поступаю на китайско-мон¬
голо-маньчжурское отделение.
Преподавание в университетской аудитории было похоже на архаи¬
чески поставленную гимназическую учебу. Скептические и циничные
замечания о ненужности и невозможности изучения китайского языка,
зубрение выписанных слов при абсолютно непонятном без подстрочного
перевода тексте, грамматика без правил и ясных мыслей, переводы, де¬
лаемые в виде курьезной бессмыслицы и повергающие нас в изумление,
привели к тому, что, несмотря на крайнее усердие, с которым поверх
максимальной программы я занимался над китайским текстом, последний
был мне трагически чужд при окончании курса в 1902 г.
Первый год я был захвачен требовательным и капризным преподава¬
нием проф. Позднеева (монгольский язык) и встретил в этом знатоке
демонстративное себе одобрение. Беспорядки 1899 г.4 в своих основаниях
и идейности до моего сознания за крайней молодостью и полною поли¬
тической и социальной невоспитанностью не дошли. Весь весенний бур¬
ный семестр 1899 г. я провел в усиленной подготовке к экзаменам по
монгольскому и китайскому языкам, где всего приходилось добиваться
самому, ибо предлагаемые тексты не читались профессорами Позднеевым
и Ивановским. Приходилось кооперироваться с некоторыми товарищами,
в особенности из семинаристов, как с наиболее приспособленными к обя¬
зательным усвоениям элементами.
В течение остальных лет смерть изжившего себя к концу жизни мо-
гикана синологии В. П. Васильева, смерть проф. Голстунского, уход
проф. Позднеева, сумасшествие А. О. Ивановского5 — все это превра¬
тило наше образование просто в начальное обучение разным грамотам.
Университетского элемента не было ни на йоту, никаких пропедевтиче¬
ских курсов не читалось. «Лекции» превращены были в гимназическое
выспрашивание учеников, отличающееся от порядка, заведенного в сред¬
ней школе, только тем, что отметка «поправляю» обыкновенно не угро¬
жала (последнее, впрочем, не без исключений), журнала не велось ит. д.
Ни рефератов, ни собеседований, ни вообще какого-либо университет¬
ского ведения дела не было.
Я находился в мучительном состоянии, борясь с громадными трудно¬
стями китайского текста и не находя нужной помощи, кроме добрых со-
268
ветов Д. А. Пещурова, которые помогали выбираться, однако, лишь на
минуту, не воспитывая и не требуя осознания преподаваемого в аудито¬
рии. Все же мне было ясно, что знание приобретается усиленным чте¬
нием текста, и к этому я и стремился, читая трудный «Шицзин» и клас¬
сиков по толкованиям китайских комментаторов, которыми уже мало-по¬
малу научился владеть, но без всяких научных перспектив и без всякой
пользы: в аудиториях по заветам проф. Васильева и Ивановского не го¬
ворилось об иностранных школах и результатах, ими достигаемых.
Время моего университетского обучения может быть охарактеризовано
мучительным недоумением перед явно достигаемыми результатами в виде
улучшаемого понимания текста и механически быстрыми приемами к его
одолеванию и тоскою по вдохновению, концы которого были всюду со¬
крыты. Любопытно отметить, что областью, наиболее мне знакомою как
по сумме положительных рядов знания, так и по владению языком, яв¬
лялось монголоведение.
Окружающие меня товарищи были или семинаристы, поступившие
на факультет восточных языков за невозможностью попасть на другие
факультеты, или карьеристы, весьма довольные порционным отсыпанием
медленно читаемого два-три раза в неделю текста, или люди, вообще ин¬
дифферентные и не желающие терять год при переходе на другой фа¬
культет, как то сделали 70% поступивших в 1898 г.
Научного видения я среди товарищей своих по курсу не замечал.
Общая тенденция была исключительно практическая. С совершенно серь¬
езною миной уверяли, например, меня мои старшие товарищи, что един¬
ственно важным предметом изучения должен являться... английский
язык, нужный для действительной жизни дипломата. Все же остальное,
по уверению их, нужно было исключительно для получения диплома. По¬
чему-то не охватывая сознанием своим этих хитрых построений, я шел
совершенно бескорыстно к цели одоления текста во что бы то ни стало
и был всегда в этом отношении одинок: моя упорная работа для знания
не встречала поддержки среди тех именно, кто более всего влияет в эти
годы, — среди товарищей по курсу.
Но были и другие влияния. Прежде всего некто Алексей Василье¬
вич Иванов — весьма рельефная фигура, — появившийся на первом курсе
п желавший приобрести такие знания, чтобы на Восток нести идеи, ко¬
торым не было места на родине. Как личность выдающаяся, он понял
сразу тщету спорадического изучения гимназическим путем обрывков
каких-то текстов и, благословив остальных на продолжение начатой ра¬
боты, удалился с факультета. Это был требовательный идейный русский
человек, не умевший, однако, да и не желавший начинать с будней, тем
более что перспективного вдохновения ни в ком на факультете он встре¬
тить и не мог.
Крайне раздосадованный состоянием своего знания, я все же не по¬
желал бросить труд, ничего не добившись, и, решив продолжать свое
образование, уклонился от обычного поступления в Министерство ино¬
странных дел и добился оставления при университете при кафедре ки¬
тайско-маньчжурской словесности.
Оставленный при университете, я совершенно растерялся. Незнание
иностранных языков настолько, чтобы читать все нужное, незнание са¬
мого китайского языка, и притом столь жуткое и явное, что буквально
не мог самостоятельно решить смысл первой же длинной фразы, полное
безразличие к предмету изучения, т. е. к той или иной отрасли китаеве¬
дения, — все это повергало меня в неописуемое уныние, из которого меня
вызволил, как ни странно, все тот же барон В. Р. Розен, которому столь
многие на факультете обязаны своею научной подготовкой. Он рекомен¬
довал мне заняться классиками, придерживаясь известных в Европе по¬
269
собий, и это на долгое время определило мои задачи. На этом упорном
чтении том за томом «The Chinese Classics» Легга [914] я научился
английскому языку и затем жадно читал все, что входило в орбиту
моего осведомления. Магистрантский экзамен я сдавал у П. С. Попова6,
старого драгомана, призванного играть совершенно неподходящую для
него роль профессора, и, в сущности, этот экзамен пи мне, ни экзамену¬
ющим ничего не доказал. Мое знание под давлением вопроса могло легко
превратиться в незнание, а ловкое чтение иероглифов симулировало лишь
понимание связи между ними. Однако прогресс был налицо: я уже видел
пути, по которым двигалась западноевропейская наука, те пути, о кото¬
рых никто в университете не заикался. После экзамена факультет решил
отправить меня для дальнейшего усовершенствования в Европу. Все, и
в том числе акад. С. Ф. Ольденбург, имевший уже тогда на меня сильное
влияние и руководивший многими из моих начинаний, все факультетские
деятели знали, что англичане всегда изучали Китай больше, чем другие
народы. Кроме того, появившаяся около того времени резкая критика ра¬
боты французского профессора-синолога Шаванна отвлекла пока внима¬
ние ученой публики от Парижа. Поэтому мне предложено было ехать
в Англию.
Приехав в Лондон без определенной программы занятий, я опять
растерялся. «Знакомство» с библиотекой Британского музея с первых же
дней придавило меня настолько, что я начинал серьезно подумывать
о том, как дальше быть. Меня выручили два обстоятельства. Первое за¬
ключалось в моем посещении знаменитых художественных коллекций
Дальнего Востока, ослепивших меня своею невиданной красотой и вы¬
звавших вместе с вдохновением желание знать о них и об искусстве
Дальнего Востока вообще как можно больше. В этом меня поддержал
английский синолог врач Бушелл, автор огромного значения трудов по
китайскому искусству. Нельзя положительно представить себе, с каким
жаром и увлечением окунулся я в этот новый для меня мир, столь не¬
похожий на скучное и нудное прозябание над афоризмами классиков,
понимаемыми сквозь очки схоластов. Этот поток увлечения мчал меня
среди идеальной, совершенно невозможной в Петербурге обстановки пре¬
восходных музеев и прекрасных библиотек Лондона. Вторым моим заня¬
тием было продолжение изучения китайской нумизматики, которою я
увлекался еще в Петербурге* и по которой уже (к сожалению!) соста¬
вил к этому времени два «Описания» [39; 45]. При чрезвычайно любез¬
ном содействии ученых хранителей нумизматического отделения Британ¬
ского музея я сильно двинул вперед собирание материалов, особенно
в области монетовидных амулетов.
♦ Это увлечение имело, однако, прозаическое основание. Я просто был пригла¬
шен старшим ученым хранителем Эрмитажа А. К. Марковым для описания посту¬
пивших в Эрмитаж дальневосточных нумизматических коллекций.
270
3.2. ТРИ ОТЧЕТА О ПРЕБЫВАНИИ В КИТАЕ
В 1906-1909 гг.
I
ОТЧЕТ КОМАНДИРОВАННОГО ФАКУЛЬТЕТОМ В КИТАЙ
ДЛЯ ПОДГОТОВЛЕНИЯ К ПРОФЕССОРСКОМУ ЗВАНИЮ
МАГИСТРАНТА ПО КАФЕДРЕ КИТАЙСКОЙ
И МАНЬЧЖУРСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ В. М. АЛЕКСЕЕВА —
О ЗАНЯТИЯХ ЕГО В ТЕЧЕНИЕ ГОДИЧНОГО ПЕРИОДА
ПРЕБЫВАНИЯ В КИТАЕ
(30 ОКТЯБРЯ 1906 г.—3 ОКТЯБРЯ 1907 г.) *
Имею честь представить Вашему превосходительству1 отчет о моих за¬
нятиях за вышеозначенный период.
По прибытии моем в Китай моему вниманию подлежал разбор ма¬
териала, собранного в Европе и предназначавшегося для сформирования
диссертации.
История развития этого труда была следующая.
Прежде всего я имел в виду критический разбор надписей и изо¬
бражений, встречающихся на металлических (обыкновенно медных)
пластинках, сделанных преимущественно в форме монеты и выражаю¬
щих пожелание материальных благ или непосредственно от лица к лицу,
или при посредничестве духа (демона), к которому очень часто оно об¬
ращено даже непосредственно, переходя таким образом в заклинание
(чжоу, фучжоу, charmes, charm, incantition etc.).
Тема эта интересовала меня главным образом потому, что она на
всем своем протяжении имела дело с живой китайской стариной (folk¬
lore, traditions populaires, survivances historique dans les traditions popu¬
lates) и требовала большой начитанности прежде всего и затем весьма
близкого знакомства с живым народом, на которое я сильно рассчиты¬
вал по прибытии в Китай.
Тема эта была вполне одобрена г-ном Шавапном, лекции которого
я в то время посещал (College de France, Paris), и я немедленно при¬
ступил к широкому собиранию материала, до некоторой степени мне
уже и ранее известного. Я нашел этот материал в обильном количестве
среди коллекций Национальной библиотеки в Париже, Британского му¬
зея в Лондоне и частной коллекции известного синолога д-ра Бушелла,
который всегда проявлял ко мне необыкновенную любезность 2.
Книжный материал, т. е. указания китайских н двух-трех европей¬
ских книг, непосредственно относящихся к моей теме, был, надеюсь,
мною вполне исчерпан постольку, поскольку нужные книги были нахо¬
димы в означенных музеях. Занимаясь в Британском музее, я предпос¬
лал дальнейшему разбору уже значительно оформленного материала
чтение общих и наиболее известных европейских трудов по изучению
народных преданий (folklore), каковы, например, труды Тэйлора, Фрэ¬
зера, Ланга и др., а затем особенно европейских трудов по китайскому
фольклору, которые я пересмотрел если пе все, то в значительном ко¬
личестве и о которых в свое время надеюсь дать по имеющимся у меня
заметкам подробный критический отчет.
В Китае моей первой задачей было дополнить, распространить и
завершить собирание уже сгруппированных материалов и добыть для
пих непосредственные, существенные, правдивые объяснения. Начиная
с первой же группы, я пришел к заключению, что без должной полноты
подробностей и параллельных примеров я буду стоять на почве слиш¬
ком зыбкой и, во всяком случае, недостаточной для обоснованного ав¬
* Печатается по рукописи (ЛГИА, ф. 14, on. 3, № 15770, л. 31—40).
271
торитетного утверждения. Тогда я стал искать себе пособий среди ве¬
щей, Европе еще мало известных.
Прежде всего я приобщил к делу народные картинки, изображаю¬
щие как раз те мотивы, что и металлические пластинки, о которых я
упоминал выше и которые известны Европе под достаточно банальным
названием coins used as amulets *.
Первая серия таких картинок, собранная в Тяньцзине и шаньдун-
ских местечках, численностью до 500 листов, дала мне богатый материал
для объяснения изображений, доселе странных и не поддающихся тол¬
кованию. Публикованию этого материала, который, разумеется, будет
мною должным образом изучен, я придаю значение первостепенное.
Того же мнения держится и г-н Шаванн, уже предлагавший мне всту¬
пить в число сотрудников редактируемого им журнала «T’oung Рао» 3,
посвященного вопросам китаеведения и выходящего в Лейдене.
Теперь, после моего путешествия по Китаю, о котором я буду иметь
честь сообщить ниже, эта коллекция в 500 листов пополнена вдвое и
будет расширена еще неоднократно, если только любезность моих кор¬
респондентов в Ханькоу, Шанхае, губерниях Шэньси, Шаньси, Фу¬
цзянь, Ганьсу и других пунктах не обманет ожиданий. В таком случае
эта коллекция, приобретенная мною не без усилий, создаст мне ряд
сложных и последовательных работ в области китайских народных пре¬
даний и иконографии их 4.
Следующее пособие к изучению собираемого мною материала я на¬
шел в имеющейся у меня небольшой коллекции изданий, содержащих
китайские, преимущественно благовещие, фразы, которые заключают
в себе намеки или из литературных перлов (allusions litteraires), или
из преданий и украшают собой (они написаны на красных или желтых
листках бумаги) косяки и балки китайских жилищ, храмов, присут¬
ственных мест, арок добропорядочным женщинам и т. д. С этою же
целью я добыл до тысячи экземпляров таких листков, адресуясь непо¬
средственно к изготовляющим их уличным сяныпэнам (писарям). Пу¬
тешествие мое расширило и пополнило этот материал, сообщив ему,
кроме того, до известной степени жизненную группировку и порой
весьма ценные объяснения.
Для более подробного изучения иконографической части материала
я добыл еще (в нескольких вариантах) коллекцию изображений сон¬
мища богов и духов, непосредственно знакомых народу и известных пе¬
кинскому населению под именем «бофыр». Краткий и малообстоятель-
пый перечень их можно найти в ценном труде ученого-синолога, бер¬
линского профессора Грубе «Zur Pekiner Volkerkunde» [877]. В этой же
книге мы находим воспроизведения образцов китайских вышивальных
узоров, которыми как нельзя лучше дополняются мои пособия. На это
я уже давно, еще до беседы моей с г-ном Грубе, обратил внимание и
в Пекине уже значительно дополнил имеющиеся образцы в прекрасном
воспроизведении в вышеупомянутой книге.
Имея все это в руках, я бы считал мой труд готовым к детальной
разработке, которую я произведу, разумеется, по частям, если бы по
предшествовавшему опыту не знал, с какою трудностью добываются
нужные объяснения к таким вещам даже при наличности толкового ту¬
земца. Поэтому полагаю, что еще очепь значительную часть времени
мне придется употребить па добывание объяснений имеющихся у меня
уже, а также имеющих еще прибыть экземпляров общей коллекции.
Вторым пунктом моих занятий в Китае было исследование путем
опыта фонетических законов пекинского диалекта северного китайского
языка.
♦ Монетовидные амулеты (англ.).
272
Прежде всего я произвел опыты над теми звучными и беззвучными,
что предполагают необходимым движение языка. С этою целью я вос¬
пользовался счастливо добытым в Пекине приобретением, известным
под названием «искусственное нёбо» (palais artificial) и описанным
в трудах моего бывшего профессора и руководителя в College de France
и Institut Catholique Русело («Principes de la phonetique experimentale»
[969]; «Precis de la prononciation franpaise» [970]; «L’enseignement de
la prononciation par la vue» [968], etc., etc.).
С помощью многих и долгих опытов над двумя сюжетами я добыл
толковый комплект вышеозначенных звучных и беззвучных, изобрази
их графически или как разделенные феномены, или как сложные фо¬
немы. Критический разбор этой серии моих опытов дал мне возможность
транскрибировать полученный комплект в виде 15 знаков и затем рас¬
положить эти знаки в графической схеме, где горизонтальный ряд со¬
стоит из, так сказать, топографически изменяющихся феноменов, а вер¬
тикальный — из феноменов, изменяющихся в характере их длительно¬
сти или взрывчатости.
В этой схеме, которая уже готова для опубликования, 14 знаков
суть наращенные видоизменения первого, и начертаны они сообразно
отношению каждого из них к тому первому (или пятнадцатому) и их
взаимному соотношению. Первым знаком я изображаю нормальный и
простой феномен длительного просасывания воздуха сквозь щель, обра¬
зуемую кончиком языка в предзубовой полости твердого нёба (рус. «с»,
иностр, «з»).
Перенося затем эту систему наблюдения на губные и глоточные, я
получаю вдобавок еще транскрипцию губных в 7 знаков и глоточных
в 6 (итого 15 + 7 + 6 = 28), изображенных в аналогичной схеме.
Я надеюсь, что подобная точная, хотя и частичная схема может
быть полезной как первый вклад в не существующее еще научное, т. е.
основанное на науке о языке, изучение китайской грамматики.
Изучение тех звучных, которые не требуют вмешательства движе¬
ний языка, несмотря на то что оно заняло у меня очень много времени,
все же не ушло дальше подготовительного наблюдения над ними опыт¬
ного уха. Все-таки я с уверенностью заявляю, что для науки ни о ка¬
кой «романизации» китайских звуков не может быть и речи, а для
литературного обихода — во всяком случае, меньше, чем для всякого дру¬
гого языка. Позже, когда мне, может быть, удастся искать на аппара¬
тах экспериментальной фонетики подтверждения, опровержения или во¬
обще разъяснения моих теорий и идей априори, я буду в состоянии до¬
казать это вполне научно.
В целях наглядного сравнения графических изображений феноменов
китайской речи и речи иностранной я просил некоторых моих пекин¬
ских друзей не отказать в любезном содействии. Получив результаты
их опытов с искусственным нёбом над произносимыми ими по моему
указанию звуками их родных говоров, я надеюсь вполне доказательно
объяснить странное на первый взгляд разноречие в системах транскрип¬
ций, принятых сипологами различных стран. Быть может, я сумею даже
сам предложить особую систему транскрипции китайских звуков, осно¬
ванную па этот раз па модификациях кривых искусственного нёба и
математически прослеженных уклонениях спиралей и разрежениях зуб¬
цов, полученных на закопченной бумаге аппаратом, записывающим ко¬
личество и качество человеческого дыхания, а не на уховосприятии той
или другой национальности, весьма специфическом и частичном.
Большую надежду возлагаю я также на давно уже начатую мною
серию опытов над иностранными звуками, слышимыми китайским ухом.
Произведенные по известному плану и приведенные в систему, эти
1Я Заказ Ml 836
273
опыты разъясняют многое и, может быть, явятся даже необходимыми
для сведения лиц, которые, как, например, десятки лет тому назад
Ст. Жюльен, занимаются наблюдением над транскрибированием китай¬
цами иностранных слов и названий в справедливом ожидании интерес¬
ных выводов 5.
Третьим пунктом моих занятий явилось подготавливание материала
для университетского преподавания. Я остановился на чтении образцов
древней изящной китайской литературы. Я рассчитываю издать их текст
и сводный критический комментарий в виде части хрестоматии, прила¬
гая отдельно вполне литературный перевод их. Особое внимание обра¬
щаю па анализ стиля, которым написаны эти образцы, и на историю
наиболее интересных выражений, в них встречающихся6.
Смотря на разговорный язык скорее как на предмет изучения, чем
как на предмет усвоения и обучения, я сделал в области этого четвер¬
того пункта моих пекинских занятий следующее.
Под наблюдением туземного преподавателя я перелагал некоторые
образцы сжатого литературного китайского слога на свободную, меткую
и отчетливую живую разговорную китайскую речь пекинского говора.
Я заботился главным образом о том, чтобы при возможно большей на¬
личности параллельных выражений мысль подлинника была в перело¬
жении точной и полной. Конечная цель моих стремлений в данном слу¬
чае заключается в издании параллельных текстов литературного слога,
его переложении на разговорную речь, а главное, в транскрипции по¬
следней по моей системе. Исходя из твердого убеждения в том, что
китайский разговорный язык, как и всякий язык на свете, может быть
точно передаваем знаками, хотя бы и не непременно из латинского,
славянского, греческого и т. д. алфавита, я буду считать свой труд
увенчанным успехом, если мне удастся с помощью этих начинаний
оборудовать систему преподавания китайского языка, т. е. грамматики
разговорной речи и вспомогательных текстов без всякого вмешательства
китайских знаков, так называемых иероглифов.
Все эти четыре пункта моих занятий требуют продолжения и за¬
вершения их в Китае.
Что до изощрения, так сказать, самого инструмента моих занятий,
т. е. того разговорного языка, па котором я объясняюсь с лицами, от
которых добываю нужные мне сведения, то, находя усвоение такового
по системам Уэйда [997], Матийра [931] весьма мало интеллигентным,
я обратился за доставлением нужного материала к чтению выходящих
в настоящее время в Китае газет и журналов. Эти занятия помимо их
пользы как упражнения в языке сообщили мне еще массу сведений о так
называемом пробуждающемся Китае (awakening of China), т. е. о тех
новых веяниях, что возникли в этой стране отчасти под давлением ме¬
ханического прогресса Европы, по-видимому более всего ощущаемого
Китаем, отчасти под влиянием массы переводной литературы с ино¬
странных языков на китайский, отчасти, наконец, от внедрения ино¬
странцев в страну и его последствий. Масса газет и журналов, замечае¬
мая ныне в Китае, — явление для этой страны, еще семь лет назад
почти не имевшей органов публичного мнения, слишком неожиданное.
Я счел поэтому нелишним сделать на досуге некоторые характеристики
виденных мною газет и переводы из них, которые, может быть, при
благоприятных условиях увидят свет в печати.
Таким был итог моих занятий за семимесячный период.
Когда 10 мая через Пекин проезжал профессор парижского Коллеж
де Франс г-п Шаванн, которому поручена Парижской Академией (Insti-
tut de France), членом коей он состоит, научная археологическая мис¬
сия в Северном, историческом Китае, я увидел много доводов к тому,
274
что присоединение мое к этой миссии явилось бы для меня счастливей¬
шей комбинацией. Г-н Шаванн крайне любезно согласился па мое пред¬
ложение, п 16 мая мы вдвоем начали путешествие, длившееся для
меня 4V2 месяца и имевшее следующий маршрут: Тяньцзинь—Дэчжоу—
Цзинаньфу (с заездом в Вэйсянь)—Тайаньфу (Тайшань)—Цюйфусянь—
Цзоусяпь—Цзипипчжоу—Цзясянсянь и Цзиньсяпсянь с окрестностями
(через Гуйдэфу) —Кайфэнфу—Гунсянь—Дэнфэпсянь—Хэнаньфу—Ху-
апньмяо—Спапьфу—Лицюапьсянь—Цяньчжоу— Фупинсянь и т. д. —
Ханьчэнсянь—Чжичуапь—Цзянчжоу и т. д.—Тайюаньфу—Пекин.
Путешествие это, совершеппое в обществе лица, к которому я пи¬
таю серьезное уважение, было поучительно для мепя во всех отноше¬
ниях. Оно дало мне возможность значительно дополнить материал, со¬
биравшийся мною в Пекине, а равно и археологический материал, лю¬
безно указываемый мне г-пом Шаванном.
Дневник, веденный мною, насколько то позволяли обстоятельства,
подробно будет мною должным образом разработан, в особенности то,
что касается его документальной части 7.
Полагая все сие па рассмотрение Вашего превосходительства, имею
честь оставаться Вашего превосходительства покорнейшим слугою.
Василий Алексеев
Пекин. Русское почт, отделение 8.
II
ОТЧЕТ КОМАНДИРОВАННОГО В КИТАЙ
МАГИСТРАНТА КИТАЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ ВАСИЛИЯ АЛЕКСЕЕВА
О ЕГО ЗАНЯТИЯХ
В ТЕЧЕНИЕ ВТОРОГО ГОДА КОМАНДИРОВКИ
(1 ОКТЯБРЯ 1907—1 ОКТЯБРЯ 1908 г.) ♦
Возвратившись из археологического путешествия по Северному, истори¬
ческому Китаю, я счел для себя необходимым занятия в двух главных
направлениях. Мне нужно было, по моему мнению, во-первых, заняться
предварительной обработкой материалов, привезенных из путешествия,
и, во-вторых, усиленно совершенствоваться в понимании китайского серь¬
езного литературного текста.
Первый род занятий сосредоточил мое внимание прежде всего па
разработке вопросов, накопленных в моих записных книжках дневника,
который я вел в течение пяти месяцев путешествия, занося в пего по
возможности все то, что было для меня непонятного, странного, инте¬
ресного. Вопросы эти я писал на отдельных листочках бумаги, ставя
их темой для возможно более подробного ответа со стороны опрашивае¬
мых лиц. Содержание этих вопросов касалось главным образом надписей
на храмах, лавках, домах, присутственных местах и других зданиях, их
смысла, источника, происхождения и идеи применения. Затем, при опи¬
сании виденных мною храмов мне интересно было знать многое относи¬
тельно статуй богов, картин, подробностей культов, исторических ука¬
заний и пр., чего я не мог добыть из непосредственного опроса окру¬
жавших меня в часы осмотра лиц.
При почти ежедневных занятиях этого рода мне потребовалось бо¬
лее восьми месяцев, чтобы добыть нужные сведения в удовлетворяющем
меня виде. Недостаток в справочных книгах особенно давал себя чувст¬
вовать. Приходилось довольствоваться опросом многих и имеющимися
у меня пособиями.
Решив отправиться в путешествие за три дня до выступления г-на
Шаванна из Пекина, я не имел времени ни обзавестись хорошим фото-
♦ Печатается по рукописи (ЛГИА, ф. 14, оп. 3, № 15780, лл. 85—88).
18*
275
графическим аппаратом, ни научиться им безошибочно управлять, ни
уложить громоздкий материал фотографии так, чтобы он не был повреж¬
ден во время горных переходов в китайской телеге. Поэтому мною не
было сделано ни одного фотографического снимка, и приходится лишь
надеяться, что г-н Шаванн уделит мне из своих многочисленных сним¬
ков некоторые наиболее типичные, нужные мне для иллюстрации осо¬
бенно интересных пунктов моих описаний.
Этот важный пробел я отчасти и по мере сил старался заполнить
в последние два-три месяца, делая снимки внутренностей китайских хра¬
мов в Пекине и его окрестностях, картин, изображающих духов и богов
и недоступных по цене, и т. д., приобщая все это к коллекциям, о которых
ниже.
Материалы, собранные мною во время путешествия, разделяются на
следующие шесть родов.
1. Народные картины, изображающие сюжеты обширнейшего китай¬
ского лора и печатаемые в массах для наклеивания на стены домов и
комнат как украшение или символ во время китайских праздников Но¬
вого года. Подобных изображений мною уже до путешествий было при¬
обретено до 500 экз., и предварительное добывание сведений к ним за¬
няло много времени в течение первого года моего пребывания в Пекине.
Я смотрел на собирание этой коллекции весьма серьезно, главным обра¬
зом потому, что она была продолжением и дополнением к моей коллек¬
ции слепков с монетовидных амулетов и монет с надписанием всякого
рода благожеланий, которую я долго собирал в Европе. Во время путе¬
шествия, а равно и за последнее время, пользуясь услугами любезных
людей во всех местностях, где я проезжал, я добыл до 1000 экз. таких
изображений. Предварительные объяснения к этому материалу в двух
редакциях мною уже добыты.
2. Изображения чтимых в Китае божеств, рисованные и печатные.
До 500 экз.
3. Заклинания от наваждений всевозможных родов и типов в фигу¬
рах и надписях; маленькая библиотечка к ним.
4. Слепки9 с гравированных на дереве и камне образцов китайских
картин, отчасти соответствующих, по моему мнению, нашим лубочным.
Интереснейшими из них являются, на мой взгляд, так называемые
«цюань шань вэнь», т. е. общедоступные моральные поучения. Сюжет
этот заслуживает серьезного внимания, так как эти тексты заключают
в себе те максимы, которые особенно импонируют обыкновенному ки¬
тайцу, чтущему религию совести, а потому, собрав сколько было воз¬
можно разнообразных текстов подобного содержания, я старался при¬
обрести к ним также и небольшую коллекцию книг, всецело ими
занятых.
5. Слепки с древних и позднейших памятников. В их числе:
а) 13 классических книг, гравированных на камне при танской ди¬
настии 10. Слепки сделаны с многочисленных камней, помещенных ныне
в своеобразном музее в Сианьфу11 и представляющих собой любопытный
памятник как единственная древняя полная рукопись классиков в оп¬
ределенной редакции. В ней, между прочим, по обычаю китайцев, собст¬
венные имена императоров династии Тан, входящие как нарицательные
случайно в текст, подвергнуты закону табу и видоизменены и заменены
другими (например, «минь» — «народ» словом «жэнь» — «люди»). В том же
отношении любопытны также слепки с надписей династии Северной
Вэй в Драконовых воротах к югу от Хэнаньфу (Лоянсянь), где мы про¬
езжали. У меня есть небольшая коллекция таковых надписей. Многие же
сотни войдут в труд г-на Шаванна, приготовляемый им в настоящее
время [774—776].
276
б) Надписи монгольским квадратным шрифтом. Слепки с каме-
нописей в храме Конфуция в Цюйфу, Мэн-цзы в Цзоусяне и других мес¬
тах. Полностью тексты эти, кажется, уже опубликованы в «T’oung Рао»
за июль—август сего года [810].
в) Рисунки на камнях в различных храмах и в музее Сианьфу.
Интерес их состоит главным образом в том, что все они датированы и
потому могут принести пользу, служа отчасти фактическим основанием
при изучении китайского искусства.
г) Надписи моральной пропаганды, каллиграфические образцы, объ¬
явления важного характера, уставы различных обществ, учреждений,
эпитафии, панегирики и т. д. и т. д. Все из Сианьфу.
Всего 580 названий в 1500 с лишком листах.
6. Надписи на храмах, объявления в селах, городах, училищах, хар¬
чевнях, популярные брошюры, религиозная пропаганда и т. д. и т. д. —
разнохарактерный материал, собранный попутно в разных местах Север¬
ного Китая12.
В общих чертах некоторая часть этих вещей уже получила свою
предварительную обработку, но на вопрос, исчерпана ли моей коллек¬
цией вся разнотипность китайских изображений (фольклорной иконо¬
графии), можно ответить только отрицательно. Дополнение требует вре¬
мени.
Примечание. Краткое сообщение о некоторых подробностях нашего
путешествия, бывшего темой для моей лекции в английском методист¬
ском университете Пекина 13 октября 1907 г., будет помещено в сле¬
дующем выпуске «Journal of the North China Branch of the Royal Asiatic
Society» 13 под названием «Archeological Survey of the Environs of China’s
Ancient Capitals» [74].
В то же время я продолжал добывание предварительных объясне¬
ний для материала, собранного мною в Европе. К сожалению, коллекции
древних монет с изображениями и их подражаний, в былое время сильно
развитых в Китае, ныне ценятся слишком дорого, а потому недоступны
для приобретения в собственность. Восполнить их недостаток имеющи¬
мися у меня слепками с таких монет будет очень трудно.
Перехожу к отчету о моих занятиях китайским текстом.
В отделе прозы мною были прочитаны с комментарием и прослежи¬
ванием источников цитат 180 отдельных рассуждений, од, панегириков
и т. д. К таковым относятся:
а) творения восьми знаменитых авторов времени Тан и Сун (ба да
цзя 14);
б) образцы всех родов древней прозы, помещенных в сборнике «Вэнь
сюань» (избранные тексты древних авторов изящной прозы);
в) образцы остальных авторов всех династий до Сун включительно.
В отделе поэзии я занимался поэзией эпохи Тан по преимуществу.
Эти шедевры китайской лирики давйо уже ждут русского перевода, бо¬
лее компетентного, чем перевод маркиза де Сен-Дени — «Poesies de
Fepoque des Thang» [887], более близкого к тексту, чем переложения ки¬
тайской поэзии на немецкое стихосложение Форке — «Bliithen chinesischer
Dichtung» [853], более доступного, чем головоломная латынь Цоттолли —
«Cursus Litteraturae Sinicae» [1019].
За этот год мне удалось прочесть более 500 стихотворений разных
авторов и на разные темы. Я полагаю, что только теперь могу присту¬
пить к монографическому изучению какого-либо одного крупного автора.
Казалось бы, что при подобного рода упражнениях можно было бы
ожидать результата в виде свободного понимания китайского текста
вышеуказанного типа. К сожалению, этого результата я достиг не вполне.
Причину этого вижу главным образом в том, что европеец, не выучивая
277
на память текст китайских классиков и знаменитых произведений изящ¬
ной словесности, пе может достичь ни уверенного понимания текста, ни
тем более собственного владения литературным слогом, требующим уве¬
ренного пользования готовыми фразами и намеками па факты истории
и лора. При всех тех пособиях (словари, грамматики), которые отчасти
возмещают ему этот недостаток, нужен еще опыт долгих лет — во всяком
случае, более долгий срок, чем тот, которым я пока располагаю, — чтобы
добиться совершенства.
Наконец, я продолжал записывать мои фонетические наблюдения
над китайской речью пекинского диалекта в целях, уже указанных па
страницах прошлогоднего отчета. В настоящее время я транскрибировал
фонетическими знаками определенной и выработанной мною системы
10 повестей из известного сборника Ляо Чжая, переложив их предвари¬
тельно на разговорный, идеоматический язык. Моя система заключает
в себе 33 знака, принадлежащие латинскому и русскому алфавитам, и
10 типов под- и надстрочных обозначений. Для того чтобы уверенно за¬
явить, что я уже готов к преподаванию разговорной речи без посредства
китайских знаков (иероглифов), мне все же требуется еще целый ряд
опытов и записей.
Всецело занятый вышепоименованными предметами, я не мог уде¬
лить своего времени па специальные занятия «мандаринским» языком
по методам, издавна усвоенным европейцами в Китае и закрепленным
объемистыми курсами Уэйда [997], Матийра [931; 932], Вигера [1007—
1009] и др. Поэтому не смею претендовать па совершенное знание про¬
поведуемых ими речений, идиом, оборотов речи. Попутное чтение газеты
также не научило меня разбираться во всех ее сюжетах. Занятый древ¬
ним Китаем, его современным политическим настроением заниматься
я не мог. Я уже имел честь остановиться на соображениях, в силу кото¬
рых дальнейшее продолжение моей командировки в Китай мне кажется
желательным. Поэтому в заключение отчета присоединяю к ним мою
просьбу о продолжении моей командировки еще на полгода, считая
с 1 января 1909 г.
Магистрант Василий Алексеев
Пекин, 29 сентября 1908 г.15
III
ОТЧЕТ КОМАНДИРОВАННОГО В КИТАЙ
МАГИСТРАНТА В. М. АЛЕКСЕЕВА О ЕГО ЗАНЯТИЯХ
В ТЕЧЕНИЕ ТРЕТЬЕГО ГОДА ПРЕБЫВАНИЯ В КИТАЕ
(ОКТЯБРЬ 1908—ОКТЯБРЬ 1909 г.) ♦
Истекший третий год моего пребывания в Китае, как и предыдущий,
я посвятил чтению замечательных литературных образцов, стараясь расши¬
рить круг своей начитанности до пределов, хотя бы указываемых наибо¬
лее известными китайскими литературными сборниками. Такие сбор¬
ники, лишь за редкими исключениями, вырывают из контекста нужные
им страницы; в большинстве же случаев выбираемые ими произведения
не отрывки, а самостоятельно развитые суждения, описания, оды и т. д.
Таким образом я дочитал до конца сборники «Гувэнь ши и» 16, «Гувэнь
гуань чжи» 17, «Гувэнь бифа бай пянь» 18, «Гувэнь и» 19 и т. п., а также
до половины общего числа схоластические композиции «Вэнь сюаня» 20,
выбирая из них наименее терпкие21. Нельзя было также не продолжать
чтение отдельных рассуждений восьми знаменитых авторов династий Тан
♦ Печатается по рукописи (ЛГИА, ф. 14, оп. 3, № 15792, л. 168—171),
218
и Сун, считающихся испокон веку образцами слога. Среди них заслу¬
живают особого внимания рассуждения исторические, в которых разъяс¬
нены перлы китайского критицизма. Однако не менее интересными ока¬
зались для меня критические характеристики лиц и фактов «Цзочжуани»,
написанные Люй Цзу-цянем, известные под именем «Дун-лай бо и»22.
Оригинальная, хотя и не лишенная софизма мысль, ловкое и крайне
искусное развитие ее на фактах, подвергаемых критике, легкий, изящ¬
ный стиль и, наконец, обилие примечаний к тексту, даже грамматиче¬
ских, — все это, по-моему, может создать для аудитории немалый интерес.
Читая по-прежнему поэтические китайские произведения, я остано¬
вился на самом видном представителе танской лирики Ли Бо, надеясь
чтением некоторых его произведений приобрести известный навык, до¬
статочный для дальнейшего самостоятельного чтения, так как, чтобы со¬
ставить целый труд об этом «сверженном святом», надо прочесть все его
стихотворения23. Однако вычурная прихотливость их редко кому до¬
ступна даже в самом Китае, да и комментарий намеренно избегает выде¬
ления простой мысли из тумана облекающих ее образов. Перед такими
трудностями я временно приостанавливаюсь. Стараясь по мере сил рас¬
познать объем, цели и дух китайской поэзии, я давно уже хотел про¬
честь известное произведение Сыкун Ту «Категории стихов» («Ши
линь»), дающее в 24 статьях глубокий ответ почти на все эти вопросы24.
Состоящее почти исключительно из терминов, это произведение читается
нелегко, и только уже по прочтении его я случайно нашел в маленькой
лавке издание с подробным комментарием.
Переходя от поэзии стихов к утонченной прозе, я остановился
прежде всего на знаменитой лирической пьесе, называющейся «В Запад¬
ном доме» («Си сяп цзи») 25. Здесь мне пришлось встретиться с неви¬
данными мною дотоле сочетаниями знаков, фраз, ритмов и с усилиями,
доселе не испытанными, знакомиться с этим пафосом китайской утон¬
ченности слога. Помощь словарей при чтении этого произведения совер¬
шенно ничтожна.
После этой пьесы перл легкой прозы — известные чудесные рассказы
Пу Сун-лина, часто читаемые и па пашем факультете («Ляо Чжай чжи
и»26), кажутся легкости необычайной. Однако же мое мнение клони¬
лось бы к тому, что к этому произведению, в особенности при препода¬
вании, пе следовало бы относиться как к обыкновенному тексту повест¬
вовательной прозы. Выбор слов, ритма, цитат и распределение их в за¬
висимости от темперамента повествования — все доведено автором до вир¬
туозного совершенства, и за это главным образом ценится топкими зна¬
токами, а пе за эксцентричность описываемых случаев и роли в них про¬
видения. Читая эту вещь, равно как и во всех прежних моих занятиях,
я старался отыскивать цитаты и даже отдельные знаки специфической
важности па их местах в классических текстах и ранних общеизвестных
литературных образцах.
Таковы оригинальные произведения китайской свободной мысли. Для
сопоставления ее с мыслью, управляемою условиями жизни, ритуалом,
модой пли необходимостью, мне крайне любопытно было прочесть неко¬
торые выдающиеся экзаменационные работы, каковы, например, работы
(дяньшпцэ) чжуапъюапей Ло Чэн-сяна и Ван Шоу-пэна27, а равно и
известного Кап Ю-вэя28. С этою же целью я прочел несколько знамени¬
тых схоластических «восьмичлеппых» композиций (ба би ти29) и экзаме¬
национных стихотворений но сборнику «Лань янь ши чао» 30.
Продолжая прошлогодние коллекции китайских надписей в разных
местах и па разные случаи, я долгое время читал сборники их, к сожа¬
лению лишенные комментария, и старательно отыскивал цитаты, кото¬
рые здесь встречаются в каждой фразе.
279
Этим я позволю себе закончить обзор моих занятий исключительно
литературой Китая, но в заключение упомяну еще о моих собственных
литературных упражнениях в китайском языке.
Из многочисленных опытов этого рода и бесед с туземными учите¬
лями выяснились главные мои недостатки, а именно: во-первых, незна-
пие наизусть готовых фраз из классиков и образцовых произведений, ко¬
торые заучиваются всеми образованными китайцами тотчас же по истол¬
ковании; во-вторых, невыдержанность параллельного счета слов, ритма,
«духа» и «крепости» фразы и т. п. Важным для меня, однако, является
уже и то, что я мог добиться умения, хотя и несовершенного, излагать
свою мысль на китайском книжном языке. Последнее обстоятельство
стоит в тесной связи с отчетливым пониманием китайского текста, и это
оправдывает расход времени на подобные упражнения.
Переходя к занятиям фонетикой, я укажу лишь на то, что продол¬
жал записи фонетическим шрифтом, доведя число записанных повестей
до двадцати. Краткое время поездки на юг Китая не дало мне возмож¬
ности использовать его всецело на занятия фонетическими наблюдениями,
да и отсутствие пособий ставило препятствия на каждом шагу.
Эта же поездка (Учан, Ханькоу, Шанхай, Сучжоу, Ханчжоу) дала
мне возможность приобрести недостававшие мне образцы народных кар¬
тин, сделать несколько интересных снимков, ознакомиться с книжным
рынком и со всем тем, что характерно для этой части Китая.
В, Алексеев
Пекин, 1 октября 1909 г.31
3.3. ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ В ЖИЗНИ РУССКОГО
И СОВЕТСКОГО КИТАИСТА ♦
В конце XIX в. молодые карьеристы, нанюхивая головокружительные воз¬
можности своеобразных конквистадоров, вдруг нахлынули на безлюдное
дотоле китайско-монголо-маньчжуро-корейско-японское отделение фа¬
культета восточных языков, и даже семинаристы, окончившие курс, вме¬
сто того чтобы стать, как полагалось им, попами, ринулись туда же,
чтобы вместо попов быть посланниками и расшитыми золотом диплома¬
тами (другого «выхода в свет» для них не было).
Понятно, что эти толпы карьеристов, не умещавшиеся в убогих чер¬
дачных помещениях факультета, вели себя соответствующим образом —
как жадные конкуренты. Забирались с утра, чтобы занять в аудитории
место получше; набрасывались на наиболее редкие библиотечные посо¬
бия, чтобы если и не самим с ними работать, то, во всяком случае, ли¬
шить возможности пользования ими (при ограниченном их количестве)
своих конкурентов; старались чаще попадаться на глаза профессору,
чтобы добиться для себя лучшего отзыва, а следовательно, и стипендии и
тем более чтобы стать лично ему знакомым при посредстве связей и ре¬
комендаций.
Общее настроение было исключительно утилитарно-карьеристское.
О науке никто не думал: эта карьера, считаясь лестной сама по себе, ни¬
кого не пленяла — все знали, что она трудна и... голодна. Общие лозунги
не выходили за пределы холодно-убогих постулатов: «Для диплома надо
скрепя сердце вызубрить ряд слов и переводов и поскорее все это забыть,
ибо при столкновении с практикой все равно придется переучиваться.
Но иностранные языки знать важно, без них „дипломату не будет
житья...“». Или еще, например, такие лозунги: «Китайский язык труден,
♦ Статья для газеты. 14 ноября 1936 г. (ЛО ААН, ф. 820).
280
и изучить его нельзя. Следовательно, раз цель недостижима, то к чему
ломать из себя Дон Кихота и вообще стараться? Минимум — и только!»
Поэтому в аудитории-де надо всеми силами заговаривать профессору
зубы, чтобы было прочитано поменьше, и, следовательно, экзаменацион¬
ная порция соответственно уменьшилась: на экзаменах, даже государствен¬
ных, требовалось лишь пройденное в аудиториях-классах. При таком на¬
строении понятно и не удивительно, что все мы, имевшие неограничен¬
ную возможность покупки и выписки из-за границы любых книг и посо¬
бий, этим никогда не пользовались, ибо бедные эту возможность видели
лишь во сне, а богатые считали подобную трату денег на книги как доба¬
вочную нагрузку нецелесообразной, тем более что все обиходные учебные
книги имелись в великом обилии в университетской библиотеке, а читать
сверх программы ни у кого охоты вообще не было.
По окончании университета деление на состоятельных и неимущих
было особенно чувствительно. Стипендия кончалась в мае, и, значит, уже
в конце мая надо было получить «место», чтобы получать и жалованье.
А между тем, для того чтобы стать дипломатом, надо было, во-пер¬
вых, выдержать особый экзамен в Министерстве иностранных дел, а вы¬
держав его, служить без жалованья не менее года (а то и двух) в ми¬
нистерстве, надо было дорого и изящно одеваться и вообще пе стесняться
в средствах, ибо каждый такой служащий всецело зависел от мнения на¬
чальника и среды, в которой люди несостоятельные вообще людьми не
считались. Этим искусным приемом министерство ограждало себя от на¬
шествия разночинцев, а тем более сыновей рабочих и малоимущих клас¬
сов.
Карьера ученого, мало кого пленяя, по отбирая всегда самых успеш¬
ных и лучших (если они на нее соглашались, что было не часто), дава¬
лась точно так же нелегко и резко дифференцировала одних и других.
Стипендия в 50 р. (и то не ранее октября, т. е. по прошествии пяти-шести
месяцев с окончания студенческой стипендии) была исключением: всем же
прочим вообще рекомендовалось служить науке «бескорыстно», т. е.
готовиться к ней на свой страх и риск. Но даже эта двойная по размеру
стипендия не давала возможности без поддержки со стороны жить жизнью
научного работника, покупать книги, делать нужные поездки и т. д.
Главным же затруднением для малоимущего аспиранта (называвшегося
весьма важно «оставленным при университете для подготовки к профес¬
сорскому званию») была, как ни странно, жилплощадь. Я, например, дол¬
жен был на лето убираться из города на заработки куда-нибудь на дачу
в состоятельные семьи, преподавал там отсталым ученикам гимназии
древние языки и математику, все для того, чтобы сэкономить деньги
именно на жилплощади и пропитании. Таким образом, прежде чем ку¬
пить книгу, я должен был думать о том, куда ее деть в мое отсутствие,
ибо хранение грузов, их передвижение и прочее составляли слишком зна¬
чительные для меня суммы. Факт тот, что, когда в 1909 г. я явился из
Китая с целой библиотекой, вопрос о постоянной квартире, т. е. квартире,
поглощавшей половину бюджета и оплачиваемой даже тогда, когда я уез¬
жал, встал во весь рост, и я с этих пор на квартирное ярмо работал пре¬
жде всего прочего.
Перспективы были самые безотрадные. Передо мной был «оставлен¬
ный» раньше меня, и, следовательно, «место» профессора было занято...
вплоть до самой его смерти (а он был мой же сверстник1). Приват-до¬
цент, и это лишь в случае, если факультет даст ему поручение вести
обязательный курс, имел всего... 100 р. (из них квартира с отоплением
и освещением поглощала больше половины), а приработок мешал писать
диссертацию и вообще работать над собою по-настоящему. Кроме того,
где было этот самый «приработок» ориенталисту взять, когда в его пре¬
281
подавании, кроме университета, никто вообще не нуждался, да и в плат¬
ных его статьях нужды никем не ощущалось? Существование было бед¬
ное, убогое, и общее мнение склонялось скорее к осуждению лезшего па
рожон несостоятельного ученого, чем к поощрению его, хотя, конечно,
в писательских фикциях «служение науке во что бы то пи стало» всегда
приветствовалось, и это было в значительной мере лицемерием.
Революция прежде всего освободила ученого от паники перед «ме¬
стом». Она создала ему окрыляющее убеждение в том, что он пе зависит
от отдельных лиц и даже группы их, а прямо и всецело от своего дела и
своей полезности. И новый аспирант из беспризорного превратился в уче¬
ного, тщательно культивируемого всеми средствами государства.
Научный работник шествует в революцию полноправною стезей, и
теперь только от пего самого зависит выработаться в ученого мощного,
искреннего, убежденного и абсолютно полезного. Л при таком доверии
к нам правительства и общества мы пе смеем нарушать его протаскива¬
нием никуда пе годных людей, засоряющих кадры и дающих в обмен па
огромный вкладываемый в них живой и мощный капитал капитал мерт¬
вый и вредный.
3.4. СТУДЕНТ НА РУБЕЖЕ СТОЛЕТИЙ
ИЗ МОИХ СТУДЕНЧЕСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ
(1898-1902) *
ВВЕДЕНИИ
Если бы я был музыкант и мне надо было сочинить к этим моим воспо¬
минаниям увертюру, то я, право, пе знал бы, в каком топе это сделать —
в мажоре или миноре. Но я профессор, а не музыкант. Объективность
мне всего дороже. Однако вряд ли такой теме пристало бескрасочно-объ-
ективпое изложение.
Я не могу здесь выступать как профессор: я — филолог. Но на ка¬
кой же текст мне сослаться и какой из них изучить? Текста жизни пе
существует. Но я и пе писатель и вряд ли сумею представить все это
картинно и занимательно. Я хотел бы устроить скорее беседу, чем лек¬
цию. Вопросы аудитории мне ценнее, чем мои собственные: отношение
к сказанному послужит мне в дальнейшей редакции мемуаров — хочу
писать автобиографию-некролог.
Сошлюсь на моих товарищей по студенчеству: пусть судят! Декан
востфака Г. Ф. Смыкалов, академик-монголист С. А. Козин, профессор,
чл.-кор. А. А. Фреймап, акад. И. Ю. Крачковский, профессор-юрист
Б. С. Мартынов, проф. Н. В. Кюнер и др.
Сошлюсь па две противоположные книги: великолепную и умней¬
шую — Л. И. Петражицкий. «Университет и паука» [545] — и плохую и
вздорную, по написанную па мою сегодняшнюю тему и мне современ¬
ную — Борис Гегидзе. «В университете» [249].
ПОДГОТОВКА К УНИВЕРСИТЕТУ
Из гимназии мы выходили уродами. По задачам образования мы должны
были: 1) быть богословами, проповедниками устоев — никто! 2) владеть
латинским и греческим языками до полного постижения основ западно¬
русской культуры и писать диссертации па латинском языке — никто!
* Конспект выступления, перед студенческой аудиторией ЛГУ [1945—1948]
(ЛО ААН, ф. 820).
282
3) быть математиками, пригодными для поступления в технический
вуз, — никто! 4) знать два иностранных языка, чтобы читать па них что
угодно, — никто! 5) писать по-русски складпо и грамотно, рассуждая на
высокие темы, — это было, по редко.
Плюс к этому полное отсутствие знаний общественно-политических и
естественных паук, неразвитость политическая и всякая другая. Мы были
карикатурными начетчиками, отставшими и от средневековья (про-
граммы-то были средневековые!), и, конечно, от современности далеко,
дико далеко!
Иностранные языки. Гимназия давала знание грамматики француз¬
ского и немецкого языков превосходные, но словарь был мал, умение чи¬
тать еще меньше.
В университете преподавали превосходные профессора Ф. А. Браун,
Ф. Д. Батюшков, А. А. Ларонд (хуже других — К. И. Тернер). Можно
было хорошо научиться.
Английскому языку учились сами. Я давал уроки латинского и гре¬
ческого языков в обмен на уроки английского языка («реконверсия»!).
По-немецки и французски кое-как читали и писали рефераты. Пользова¬
лись словарями восточных языков па иностранных языках. В общем,
неважно обстояло дело. Доучивались самостоятельно.
О «призвании» и выборе науки. Мой опыт: в Кронштадтской гимна¬
зии у окна решился жребием, «па узелки», вопрос — арабский или ки¬
тайский? Никто ничего пе знал, все вслепую. О брошюре Кареева [350]
тоже пе знали.
И. П. Павлов: умеете работать? Ergo, призвание есть работоспособ¬
ность, и все науки одинаково интересны.
ФАКУЛЬТЕТ восточных языков
Конечно, я буду говорить главным образом о своем факультете (восточ¬
ных языков), а не о других. Но постараюсь как-нибудь связать с целым.
Факультет обособленный', па третьем этаже, «где-то там». А. О. Ива¬
новский: никакой пауки тут пет. (Неверно: опа была у всех, кроме ки¬
таистов.)
Факультет как помещение. Неуютно, голо, старые парты, изрезанные,
продырявленные и продолбленные. Аудитории пас сначала пе вмещали,
потом оказались слишком велики. Темный, узкий коридор. «Предбанник»
прокуренный, грязный, шумный, неуютный, вроде сарая. <. . .>
Факультет восточных языков («Языки»—языки!) образования да¬
вал мало. Записывались па отделения по административной службе и
дипломатической. О пауке па этих двух отделениях речи было мало.
Но опа была представлена в профессорах В. Р. Розене, П. М. Мелиорап-
ском, П. К. Коковцове, Н. Я. Марре, Ф. И. Щербатском, В. Л. Котвиче,
В. В. Бартольде очень сильно! Факультет представлял науку достойно,
по пе всегда ее студенту подавал', за азами преподавания парадигм, клю¬
чей, азбук и «легких текстов» студент иногда пауки не видал.
По сравнению со студентами других факультетов наши студенты
(и я, конечно) проигрывали главным образом из-за отсталости тогдаш¬
него востоковедения от мировой науки (как отмечал в мое время Бар¬
тольд). Таких словарей и грамматик, как словари и грамматики грече¬
ского, латинского, немецкого и других языков, у восточников пе было.
Не было таких изданий текстов, как С. А. Манштейна и Л. А. Георгиев¬
ского 1 и др. Таких ораторов-профессоров, как у юристов и филологов,
у нас не было. Не было лабораторий, а они нужны). Вообще, пе было ни
учебников, ни популярной и вводной литературы, годной именно к тому
году, когда студент поступал (всегда были отсталые, Иакинф 1832 г.
283
в 1898-м!). Таких вводных и общих циклов, как у Легга, Куврера,
Штрауса2, на родном языке не было, а иностранные циклы обычно плохо
усваиваются. В то время как на Западе студент-восточник состоял при
каком-нибудь вузе и, таким образом, развивался нормальным университет¬
ским порядком (например, Seminar fur Orientalische Sprachen3), у нас он
должен был получать образование из восточных текстов; это гораздо труд¬
нее и требует особых людей. Лектор на Западе был хорошо отобран и вел
преподавание весьма деловито. Вообще, от студентов Франции, Германии,
Англии мы отличались многим. Контроль над нами был пе из строгих (не
так, как у Виссиера в Школе восточных языков 4).
Общий тип студент а-в о ст очника (и я в том числе). Был вовсе не под¬
готовлен к изучению Востока, ибо и Запад изучал младенческим поряд¬
ком — был мало культурен и мало развит (а надо было изучать непонят¬
ную восточную культуру в ее целом). Хотел (и его так учили!) брать
препятствия в лоб, т. е. брать текст при помощи словаря и грамматики.
Грубо! Антропометрия и краниология не ведут к изучению письменной
культуры... С факультета выходил /^образованным человеком и науч¬
ным нулем. Став «на службу» и получив «место», таким нулем и оста¬
вался. Только «оставшись при университете», мог развиваться.
Вывод методический из моего студенчества: нельзя брать дико, в лоб,
языки, надо идти в обход крепости, обложить ее со всех сторон. Язык
есть условно выраженная культура, и эту культуру надо изучать обвод¬
ными каналами, из мировой, а не местной литературы предмета: из об¬
ширных и разнообразных введений, из литературы, годной к данному
году и от него не отстающей.
ЛЕКЦИИ И ПОДГОТОВКА
Лекции были номинально обязательны, и педель отмечал (его можно
было легко подкупить). Коридор был (не такой, как сейчас, а длинный)
всегда полон шляющимися и не знающими куда себя девать студентами.
В политические моменты — из-за каких-либо безобразий полицейского
правительства — очень часто гудел.
Большие аудитории (5-я, 9-я) занимались наиболее крупными про¬
фессорами (В. И. Сергеевич, А. И. Введенский, И. Я. Фойницкий,
М. И. Туган-Барановский). Аплодисменты были в моде. Актовый зал за¬
нимали особо крупные ораторы (Л. И. Петражицкий, П. И. и М. М. Ко¬
валевские и др.). Сенсацию производили лекции П. И. Ковалевского,
О. Д. Хвольсона, Д. П. Коновалова. На них ходили студенты всех фа¬
культетов, пропуская свои очередные лекции по специальности.
Начиная с забастовок 1899-го и весь 1900 год вся печать — журналы
и газеты были заняты вопросом (поставленным правительством) о лек¬
циях и семинарах, В пользу лекций (громкое мышление) высказывался
Петражицкий (его книга «Университет и наука»). Против (и не без
глумления) — проф. Сергеевич и др. Вопрос и ныне не решен. Я — сто¬
ронник лекционного метода, предпочтительно перед всяким иным. Но про¬
фессор должен быть оратором, а не учителем школы.
Лекции на востфаке были уроками средней школы, и притом уро¬
ками языков, и только. Сразу — за парадигмы и иероглифы, чаще всего
без введения. Если же введение и давалось, то ограничивалось энцикло¬
педическими сведениями элементарного порядка. Лекции по истории Во¬
стока были тоже вроде уроков, мало новы и интересны (Бартольд еще не
развернулся).
Основной принцип был такой: студенту-середняку нужны азы, а если
кому-то их мало, пусть идет к профессору, и тот ему покажет науку.
Я против этого!
284
К лекциям восточник усердно готовился. На юридические лекции он
обычно не ходил. Всю неделю работал дома и в библиотеке. Лекций было
мало, специальных — не более шести в неделю. Основательной подготовки
еле хватало даже на это количество лекций-уроков.
Лекции обслуживались учебниками, каковых было с избытком. Про¬
ходная комната (с площадки в коридор) вся была завешана объявле¬
ниями о продаже и покупке учебников. Лекции-курсы издавались (пе-
чатно и литографически), продавались: издатели-студенты наживались
изрядно.
Библиотека обслуживала всех нас прекрасно. Какая это была пре¬
красная библиотека! В лекционные часы студентов еле успевал обслу¬
живать даже большой штат (сам директор приходил в эти часы пик на
помощь). Студентам-восточникам на дом давалось 12 книг, остальным —
6. Библиотека была открыта по вечерам, было тепло, тихо, уютно.
Я почти каждый вечер туда ходил. Но народу было мало.
Учебники продавались, но стоили дорого. Большинство студентов
после экзамена спускали их «смене», на рынок или по объявлению.
Книжных магазинов была масса, рынок был загроможден (особенно
Александровский5). Из-за границы можно было выписать все что угодно
и быстро. Но... но... Стоило дорого, читать не умели... и предпочитали
обходиться без них. От этого не могли следить за профессорами, которые
забирали иностранную литературу в библиотеке университета, а сту¬
дент — как хочешь!
Экзамен. Ненормальная лихорадка, вплоть до самоубийства: запускал
человек занятия и перед экзаменом обнаруживал, что он книгу (учеб¬
ник)... не понимает и не может одолеть. Провал на экзамене означал
лишение стипендии и освобождения от платы, т. е. права на жизнь.
На юридическом факультете бывали случаи, когда один держал экзамен
за другого — за деньги.
И только нормальный, честно работавший студент не боялся ничего.
ОРГАНИЗАЦИИ
Студенческие кружки собирались вокруг крупных профессоров из отбор¬
ных студентов, т. е. таких, которые не считали, что в 3 часа их дело
кончено и можно отдыхать и веселиться. Обычно это была ячейка буду¬
щих ученых.
Общество вспомоществования студентам. Доходы от членских взно¬
сов, пожертвований, благотворительных вечеров. Часто выручали, но
редко взносы возвращались. Бывали хищения, в которых оказывались за¬
мешанными крупные лица.
Канцелярия по студенческим делам. Василий Иванович Моисеев. Ге¬
ниальный человек! Неповторимый, неповторёнпый, друг и помощь лю¬
бому студенту.
Общественность Петербурга и студенчество. Все прогрессивное всегда
обращалось к студенчеству, особенно печать, лекции, воззвания. .. Все
неугодное полиции сейчас же отражалось на студенчестве. Жертвой по¬
лицейского террора были все будущие деятели будущей революции, начи¬
ная с Ленина, кончившего экстерном. Выпуская массами безликих оп¬
портунистов, выучившихся (но не ученых) мещан и обывателей, универ¬
ситет под нажимом полиции резал самых достойных, умных, чут¬
ких.
ТИПЫ СТУДЕНТОВ
До сих пор я говорил о научно-учебной обстановке университета, и это
было главное. В моих воспоминаниях вы уже могли усмотреть опреде¬
ленную идею: величие и святость науки в университете и... кривое зер-
285
кало ее преломления в незрелом, неопытном, зачастую вовсе ее недостой¬
ном студенте. Теперь постараюсь выразить эту тему конкретнее.
Типы студентов по содержанию. Прежде всего увлеченный наукой,
ею живущий, будущий ученый и серьезный деятель. Пропадал в аудито¬
риях и лабораториях, прилежно сидел дома. Увлекался лекциями знаме¬
нитых профессоров, даже не по специальности, ходил па лекции
к Л. И. Петражицкому, к П. И. Ковалевскому, к М. М. Ковалевскому,
к А. И. Введенскому, к С. Ф. Платонову, Е. В. Тарле, М. И. Туган-Ба-
раповскому и т. д. Я был окружен студентами такого типа. Их можно
было встретить в библиотеке университета, в читальне коллегии.
В этих прекрасных молодых людях воплощалось будущее, им можно
было верить. Сколько было говорено и продумано!
Увлеченные марксисты и подпольщики среди них встречались часто
и пользовались общим уважением (но рядом находился и студент-
шпион. . .). Из этих студентов-революционеров, борцов за народ и его сча¬
стье, пострадавших в 1899 и 1900 гг., помню многих, но о судьбе их ни¬
чего не знаю. Один из них — Алексей Васильевич Иванов, дорогой друг.
Из Москвы приехал на востфак. Был удручен отсталостью, заскорузло¬
стью факультета. Перешел на юридический. Был арестован, выслан, и
больше я его не видел.
Современники, И. Ю. Крачковский — тип идеального студента. Един¬
ственный, кто записался на филологию! Сразу же пошел в науку и го¬
товился к ней с необычайным успехом. Никаких прорывов и отклонений
от стези. . . И вместе с тем живой человек, музыкант, любитель и знаток
литературы. Среди студенческой братии — и профессорской также — был
отмечен как исключительный студент. (Моложе меня на три курса. Я жил
с ним вместе в коллегии.)
И. И. Толстой. Из среды наииптеллигентпой, трудящейся аристокра¬
тии (отец — известнейший ученый, историк и нумизмат). Как и отец,
Иван Иванович — скромнейший человек, никогда и никуда не пролезав¬
ший. Филолог-классик, один из двух окончивших блестящий по профес¬
сорскому составу факультет (1903). Образец таланта, культуры, трудо¬
способности, редкий среди нас, но и не единичный и потому — тип. Наше
старое поколение украшено именно такими учеными.
А. А. Фрейман (на один год моложе по выпуску). Мало изменился.
Серьезный студент, пе знавший студенческого детства. Учился у акад.
К. Г. Залемана, акад. Н. Я. Марра, акад. Ф. И. Щербатского — у перво¬
классных ученых. Александр Арнольдович пользовался полным уваже¬
нием, величали его пан Фрейман. (С ним тоже я жил вместе в коллегии).
Дальнейшая судьба исключительная — подлинный жрец науки.
Сергей Андреевич Козин. Увлеченный общественник (пострадавший
в ссылке на целый год. Сначала в университете наукой пе увлекался, но
уже ио выходе па службу стал образцом серьезного ученого деятеля.
Пятидесяти лет опять вернулся к пауке и за 10 лет стал самым выдаю¬
щимся монголистом. Так семена университета восходят иногда поздно...
Георгий Феофанович Смыкалов (старше меня на три года). Как и
теперь, корректный, выдержанный, степенный и серьезный. Пришел на
факультет восточных языков. . . из математиков. Вел линию серьезного
студента, добросовестного, успешного, и выработался в известного зна¬
тока китайского языка.
Владимир Владимирович Квашневский (товарищ по гимназии, друг).
Самый серьезный тип студепта-юриста, весь горевший университетскою
жизнью и мыслью. С лекций приходил живой и возбужденный. Читал и
совершенствовался. Потом был адвокатом, сохранившим редкую душев¬
ную высоту и чистоту, несмотря па ужас преступлений и мерзости, в ко-
286
тором он по процессам пребывал, но не захлебнулся! Погиб от дистрофии
в 1941 г. Sit tibi terra levis! *
Михаил Михайлович Чернов. В пансионе Кронштадской гимназии —
увлеченный музыкант, в университете — естественник и вместе студент
консерватории, потом профессор консерватории. Сложная личность, весь
в мысли и музыкальном чувстве, весь новый и рвущийся вперед. Sit tibi
terra levis!
А. Л. Починков, профессор истории искусств в Академии художеств.
Студент Горного института, постоянно дневал и ночевал у своих земля¬
ков в коллегии, читал в читальне до конца. Увлекся искусством, окон¬
чив горный и став инженером. Пример студента ищущего и пе пас¬
сивного.
П. И. Петухов. В гимназии — серьезнейший, умнейший, достойней¬
ший из нас, честнейший человек. Золотой медалист. Дядя, богатый монах,
не велел идти в университет, дал денег па подготовку к Путейке. Посту¬
пил. Походил на лекции в университет, бросил Путейку, разругался с дя¬
дей. Поступил на историко-филологический факультет. Был прекрасным
педагогом. Но. . . спился и рано умер. Самый серьезный, лучший из луч¬
ших студент, взявший от университета все что мог. Жил одною жизнью
с профессорами и наукой, жил в духе и правде. Погиб от разрыва убеж¬
дений с жизнью «человека в футляре», каким должен был быть тогдаш¬
ний педагог — преподаватель не по убеждению.
А. Н. Вейншток. Китаист. Тонкий, способный, умный, скромный,
отлично успевающий, но разъедаемый сомнениями, критикой, цинизмом,
чуждый увлечению и энтузиазму, но чуждый и карьеризму. В дальней¬
шем был работягой, однако на вторых ролях небольшой чиновник, в то
время как люди, далеко от пего отстоящие по способностям, его обгоняли.
Знаток китайского языка, по только разговорного, и тоже без всякой вы¬
чурности и актерства, которое ненавидел. Говорил без тонов. Восхищал
китайцев, по и смешил своим «без тонов».
В. М. Алексеев. Прилежный, аккуратный, но подверженный . . .
грамматике и словарю, т. е. формалистике. Не начитанный в Востоке,
а главное, пе имевший руководителя и советника. Таково было большин¬
ство.
Елькин. Вдохновенный, энергичный, решительный, инициативный,
замечательный. Был китаист, но мертвечина, которою нас угощали, без¬
душное преподавание, зубристика его оттолкнули. Ушел, поступил в Пу¬
тейку. След его я потерял.
Антипод — студент-зубрила. Продолжение школьного зубрилы: надев
ярмо и с ним вместе шоры на глаза, зубрит учебники, записывает лек¬
ции — «студент в футляре».
Поразмыслив аккуратно,
Я избрал себе дорожку
И иду по пей без шума,
Понемножку, понемножку... [630, с. 331]
Вот и получается такое бесполое существо (по учению Конфуция, трава,
кланяющаяся куда угодно и кому угодно под дуновением властных вет¬
ров). В «жизни» (практике) это исполнительный чиновник. Если он ле¬
зет в науку (профессора любят исполнительных сателлитов), то это про¬
стой помер из смены, вряд ли имеющий право па имя.
Студент-карьерист. Безразличный к науке и увлечению ею. Искал
диплом 1-й степени (чип 10-го класса, а лицеисты и правоведы полу¬
чали 9-й класс, титулярный советник), и только. Для него унпверси-
* Да будет земля тебе легка! (лат.).
287
тет — необходимое зло, на которое надо потратить четыре года. «Жизнь»
начиналась с прочного места и обеспечения. Чеховский тип. Этот тип был
особенно распространен среди юристов и... восточников, но и среди фи¬
лологов и даже естественников. Если откинуть слишком циничных карье¬
ристов («пижонов»), то это едва ли не большинство. Это средний сту¬
дент, в науку не идущий, полуобразованный. Книги свои продает сей¬
час же после экзамена, никакой библиотеки не собирает, с наукой кон¬
чает тотчас после ответа на экзамене. Читает только газеты.
Мы все были так или иначе карьеристы. Так, при наличности на
классическом отделении таких сил, как Ф. Ф. Зелинский, С. А. Жебелев,
М. И. Ростовцев, Ф. Ф. Соколов, акад. В. К. Ернштедт и др., в 1903 г.
окончило всего два студента.
Студент-пижон. «Он по-французски в совершенстве мог изъясняться
и писал, легко мазурку танцевал...» И то и другое не без оговорок, но
точный портрет моих современников-хлыщей. День такого пижона — пол¬
ное повторение онегинского:
— Что надеть? Тужурку, сюртук, мундир?
— К двенадцати — в университет, в буфет, в коридор.
— К трем — к «Доминику» или «Медведю» 6.
— В 4.30 — на Морскую или Набережную.
— В 5—5.30 — Five o’clock.
— К семи —обед у «Донона», «Кюба», «Медведя», «Эрнеста», «Фе¬
лисьена» 7.
— К девяти — в балет.
«Морозной пылью серебрится его бобровый воротник... Меж сыром
лимбургским живым и ананасом золотым... И утро в полночь превратя,
так благодушно почивает забав и роскоши дитя...» и т. д. и т. д. Пушкин
оказался моим современником по житейским темам. О таких студентах
читайте у Апухтина (правоведа!): «Когда будете дети студентами...»
[140, с. 140] (пародируя Некрасова, можно сказать: вот он весь как на¬
малеван, верный твой студент!8).
Мои современники этого типа. Л. И. Иванов. Восточник. Чрезвычай¬
ных способностей, блестящих, но всю энергию убил на то, чтобы быть на
виду и выдаваться. Студент-пустоцвет. Далее, пошел в науку, из которой,
эднако, ничего не вышло... Циник, блестящий верхогляд, университета
и науки не понимавший.
А. Ф. Керенский. Сначала филолог (поступил в университет уже
после забастовок 1899 г., осенью), потом юрист. Человек неистового ора¬
торского темперамента, демагог, насильник: попробуй-ка ему противоре¬
чить! Подбирал себе соответствующую компанию и шлялся по Морской.
Мое с ним знакомство быстро прервалось: я таких демагогов и насильни¬
ков не перевариваю («Как? .. Вы этому не сочувствуете?! Довольно! ..»).
Восточник Е. фат-пижон-карьерист. Старался сблизиться с профес¬
сорами и студентами по особому выбору. В «Правде» 1918 г. сообщалось,
что он служил в охранке.
Тип студента выжидающего, на перепутье. Провалившись на кон¬
курсных экзаменах в Институт путей сообщения, Технологический и Ин¬
ститут гражданских инженеров, терпеливо ждал перехода на третий
курс, когда его принимали уже без экзамена. Карьерист чистой воды.
Важна не наука и не образование, а место и карьера инженера, идущего
к деньгам и известности.
Тип студента, не кончающего университет по недостатку развития,
по неумению бороться за жизнь. Службист, не имеющий времени ходить
на лекции, на экзамене проваливается, стипендии получить не может.
Громадный процент отсева таких студентов. Шли в военные училища и,
таким образом, пополняли кадры поручиков Мурашовых.
288
Бывали случаи, что студент, идя на экзамен к профессору, не знал
его в лицо и подходил не к тому, к кому шел. Или нанимал за себя дру¬
гого. Это был университетский шлак, отбросы, порою трагического типа.
Без призвания к науке и критике, они не были приспособлены к универ¬
ситету, попали в него зря.
Вот некоторые из таких неудачников. Стыр|иковпч]. В гимназии —
первый ученик, окончил с золотой медалью. Математик. Дал себя увлечь
студенческой мишурой, пьянством и развратом, истратил все свои душев¬
ные силы. Университета кончить не мог (с золотой-то медалью!), стал
мелким службистом (за отсутствием диплома). Но остался умным и
талантливым, каковым я доселе его знаю. Его погубил цинизм. Слишком
частый случай! Несчастные люди: думают, что служат «критике чистого
разума», а на самом деле — критиканству, которое держит человека под
спудом жизни.
Светлов. Медалист в гимназии, веселый остряк, но не глубокий.
В университете (филолог) его засосала развратная среда виверов. Уни¬
верситета не кончил, стал мелким службистом, спился, превратился
в хлам.
Тип «вечного студента». Студент Киш в рассказе Чехова «Три года».
Студент-лоботряс. Устраивал вечеринки, вечера, балы, немало наживаясь.
Дирижировал танцами, пел Гаудеамус, пьяно кричал об идеалах...
«Сейте разумное, доброе, вечное...» Обычно университета не кончал,
а поступал по протекции какого-нибудь, как и он сам, вивера на службу.
Чисто чеховский тип. Из среды пошлых обывателей и мещан, где про
идеалы можно только кричать. В столовой университета он непременно
торчал на кухне, кричал: «Макароны с сыром», «Бифштексы»... и т. д.
И так весь день. На лекциях, конечно, не бывал.
«Вечные студенты» Погонин, Бобровников9. Вечно толкались возле
нас, работяг. Ходили по магазинам, скупали книги, которых, конечно, не
читали. Пользовались студенческими привилегиями, но не учились.. .
Пустые колосья, дармоеды.
Студенты-службисты. Не могли себя содержать, безродные, сироты.
Поступали на службу и уже, конечно, лекций посещать не могли. Слу¬
жили контролерами спальных вагонов, в государственном контроле, аген¬
тами всякого рода и т. д. Обычно из них ничего не выходило.
Н. А. Поляков. Кончил духовную семинарию в Пензе. Не захотел
быть деревенским попом, бежал в Юрьев в Ветеринарный институт,
оттуда опрометью на востфак. Окончил, бросил китайщину, поступил на
службу (акциз) в Пензу. Пример прилежного студента, но проходного
службиста.
Лукьянов. Семинарист. Бывший народный учитель. Женатый, семей¬
ный — не до науки! Ее понимал как необходимое зло на пути к диплому
1-й степени, дающему права 10-го класса (можно было дослужиться до
чина 4-го класса — действительного статского советника и стать дворя¬
нином). Вот использование востоковедения! Чтобы сразу все забыть!
Студент-немец (балтийский, василеостровский). В явной корпорации
(только им не разрешалось носить шапочку и ленту). Двуязычное суще¬
ство, более склонное к неметчине. Дисциплинированный, но бездушный
карьерист. С русским потоком студентов никогда не сливался.
Состав студентов к моему времени стал сильно изменяться в сторону
демократии. Потомственные дворяне правилом уже не были — разно¬
чинцы. На факультете восточных языков — неудачные семинаристы, люди
с «подмоченным» в гимназии поведением.
Типы студентов по внешности. Франт, щеголь, белоподкладочник
(синеподкладочник), пижон. Со шпагой. Фланировал по Морской от трех
до пяти (весной по набережной). В университете фланировал в группе
19 Заказ № 836
289
себе подобных. Наряд: накладные орлы, поднятые плечи и грудь, мундир,
кованый позумент, брюки — аквамариновая диагональ; штиблеты на пу¬
говках, с длинными носами (от Вейса10), шинель серая (с бобровым
воротником), фуражка с минимальной тульей. Все подчеркнуто и шикарно.
Скромный, невыдающийся, одетый по форме, приличный. Большин¬
ство.
Бедный, неимущий, одетый во все поношенное, купленное на рынке
и на панели. Без крахмалов и всякого лоска. Подвергался замечаниям
субинспектора (не очень сильно). Тоже много, особенно среди провин¬
циалов.
БЫТ
Стипендии. Малые и большие. Я, медалист, начал с малой: 10 р. в месяц,
120 — в год. Но плюс освобождение от платы (50 р. в год в университет
плюс 50 — почасовые лекции) — итого 220 р. в год, пособие к жизни не¬
малое! Со второго курса —уже 300 р. в год (стипендии: «Император¬
ская», «Министерства народного просвещения», ведомств, отдельных
жертвователей и т. д.). 23 р. 50 к. в месяц (за вычетами).
В коллегию: за комнату, стол, свечи, постель, чай, сахар, булки,
услугу (дядька будил нас!), полотера, музыкальную комнату, читальню,
библиотеку (богатую), отопление и т. д. — 20 р. На руках —3 р. 50 к.
Мало!
Приработок. Репетитор. Но только с рождества! От 10 до 20 р.
Больше — редко. (Мне министр платил по 2 р. в час, и это было много!)
Объявления «Специалист по всем специальностям», «Не стесняется
расстоянием»... Но две конки в конец=12Х2 = 24 к. 25 дней по
24 к. = 6 р. Вычесть из 10 р.=4 р. Жить было трудно. Некоторые слу¬
жили.
Жилплощадь на зиму — меблированные комнаты на Гагариной. Или
коллегия. Плюсы коллегии: культурно, беспечно, тепло, полусытно, про¬
сторно, библиотека, телефон, газеты, журналы, абонемент и билеты
в театр; всегда кипяток, еда (за деньги), врач, фельдшер (сестра — ни-
ни!). Минусы коллегии: толпы народа, иногда шумные, гулкие коридоры,
бесцеремонное шлянье друг к другу. Вообще, не тихо из-за плохо воспи¬
танных и плохо дисциплинированных людей, коих было меньшинство, но
они мешали другим.
Жилплощадь на лето. Экономия: три месяца не платить за квартиру.
А из общежитий вообще вышибали на лето. «Кондиции». Репетитор.
Гувернер. Мне было всегда сытно и привольно. Жил в самых различных
семьях. В Эстонии, в Луге, в Смоленской губернии (имении), за Ора¬
ниенбаумом, в Твери, в Минске и т. д. Не имел постоянного угла, по¬
этому книги покупать не мог: их некуда было девать. Но это только для
бездомных. У других положение было иным.
Одежда. Самая дорогая статья. Портные делали в рассрочку, и все-
таки было трудно. Фуражка (одна-две на год или два) —2 р. Пальто
(летнее и зимнее) — 60—80 р. Сюртук — 40 р. Две пары брюк — 24 р. Бо¬
тинки (одна пара с подметками) — 4 р. Галоши — 1 р. 50 к. Всего —
151 р. 50 к. Я не мог всего этого приобрести и первый год зяб порядочно
без зимнего пальто. Скромные студенты шли в Апраксин Двор и на
Александровский рынок. Для виверов и пижонов Невский был полон
портных. Тедески, Сагалов, Рыбаков (не упомню) п. Сапожный мастер
Вейс (где я платил 2 р. 50 к., там было 25 р.!). Каждый изъян в брю¬
ках и сапогах был трагедией: откуда взять деньги? Как их заработать?
Еда. Университетская столовая (на 10-й линии и рядом с универси¬
тетом, где и сейчас). Обед: хлеб, квас — бесплатно. Щи-суп с мясом —
290
3 к. Каша с маслом — 3 к. (без масла — 1 к.). Битки в сметане (бифш¬
текс и т. д.) с макаронами и т. д. — 12 к. Компот 3 к. Всего — 21 к.
В коллегии: утром, вечером — булочка (3 к.), чай — 74 фунта в месяц,
сахар— 5 ф. на руки. Обед —2 блюда (один раз в день). Голодновато.
ДОСУГ СТУДЕНТА
Сообразно типам студента, мною перечисленным. Ученый студент пропа¬
дал и днем и вечером в лабораториях, аудиториях, кружках: их было
очень много, руководили профессора. Досуга у таких студентов не было.
Это были люди, наукою сплошь увлеченные. Уже на заре своей жизни
поэты науки... Красота!
Театр и театралы. В коллегии: был абонемент в ложу Мариинского
театра и на отдельные места. В другие театры тоже. Вся читальня была
завешана театральными объявлениями (Афиши императорских театров).
К театру было почтение, обожание. Целые толпы дежурящих, [чтобы по¬
пасть] на Фигнера, Шаляпина (потом Собинова), состояли из барышни¬
ков и студентов. В коллегии нашей велись вдохновенные разговоры
о театре. Меломаны доминировали и не смешивались с другими. «Дра-
матисты» сильно увлекались Александринским театром и особенно Ма¬
лым (Орленев в «Царе Федоре»). МХАТ был кумиром (Станиславский,
Качалов, Лужский, Москвин, Артем...): «Михаэл Крамер»12, «Дядя
Ваня», «Три сестры»... Комиссаржевская! Савина — антипод, холодна.
Яворская хотела нравиться, но не могла. Писарев, Ленский, Юрьев
(«Старый Гейдельберг»13) потрясали.
Читальня коллегии. Все газеты. Особенно «Россия»14, где статей
Дорошевича, Амфитеатрова (Old Gentlman), Потапенко (Фингал) ждали
с жадностью, сидя в очереди, в нетерпенье пропуская даже лекции. Жур¬
налы толстые-. «Русская мысль» 15, «Русское богатство» 16, «Современный
мир» 17, «Вестник Европы» 18, «Вестник иностранной литературы»19,
«Журнал для всех»20, «Жизнь»21 (Горького) — владели всеми умами.
Вечер заставал многих в читальне.
Другие в это время развлекались*, в театрах, в танцевальных залах
(Кононова, Павловой, Дворянского собрания, Благородного собрания22 и
очень многих других). Землячества устраивали вечера буквально еже¬
дневно, и вообще развлечений было без конца. В коллегию присылали
бесплатные билеты театры (Яворская) и балы (для танцоров, которых не
хватало). Часть виверов кутила в многочисленных ресторанах и дулась
в карты.
Вечера споров и дискуссий. Основная тема: смысл жизни. Статьи
толстых журналов, газет и театр эту тему будоражили. «Все вызывало
восхищенье и к размышлению влекло». Не без опаски от полиции (см.
картину Репина). Адвокатов царизма среди моих приятелей не было ни
одного. Но людей безразличных к политике — масса.
Весна 1899 г. с ее ужасными потрясениями, массовые увольнения,
аресты, высылки студентов23. Университет кипел и волновался, как, ве¬
роятно, никогда прежде. Возмущенные полицией, применившей в памят¬
ный день 8 февраля (считавшийся днем основания университета) на¬
гайки, студенты бурно протестовали, прекратили занятия, устраивали
сходки и митинги, громко осуждавшие царский режим по всем статьям.
Обструкционисты спорили с антиобструкционистами, забастовщики —
с противниками забастовок (этих было меньше). Университет гудел, раз¬
говоры были только одни: будущее России. Колонны площадки перед
входом в актовый зал, который был там же, где и сейчас, были заклеены
стихотворениями, песнями и сатирами. Некоторые случайно сохранились
в моих дневниках того времени (мне только что исполнилось 18 лет, я
19*
291
был на первом курсе), но, конечно, только ничтожные отрывки: сама же
плакатная литература февраля и марта 1899 г. вплоть до поголовного
исключения студентов была необозрима — появлялась, исчезала, заменя¬
лась новыми и новыми песнями на все лады и размеры, без конца.
ЖЕНЩИНА
В университете ее не было совершенно, даже медсестра на приеме
у врача была заменена фельдшером. Женские курсы (Высшие) существо¬
вали отдельно. Друг к другу не ходили: запрещалось. Общение было по¬
рядка вечеринок, совместных поездок, «гостей». Случайные знакомства и
связи преобладали. Неудачные романы и на их почве самоубийства были
не редки. Общее уныние от политического убожества и террора отража¬
лось и на любви. Здорового, нормального сближения полов все хотели, но
мешала нездоровая атмосфера. Женский вопрос стоял ребром и в быту,
и в литературе, и в театре.
На балу студентам в форме отказывали танцеватьреже, чем «шпаку»,
как бы хорошо тот ни был одет. Форма как будто за что-то ручалась
(хотя контроля не было и всякий мог взять ее напрокат). Хорошо тан¬
цующая женщина была редкостью. Вошли в моду (с 1893 г.) «новые
танцы» (падекатр, шоконь, падепатинер, падеспань, краковяк, падезе-
фир и т. д.), которые начали вытеснять традиционную кадриль (дирижи¬
ровал кадрилью какой-нибудь крикун-студент на французско-нижегород¬
ском диалекте). Редко кто умел танцевать мазурку, и под ее именем шел
дикий кавардак.
В искусстве, на выставках культ обнаженной женщины в сплошь не¬
здоровом быту волновал, раздражал, вел к еще большему общественному
нездоровью. В литературе точно то же (Каменский, Арцыбашев, Сологуб,
Лохвицкая). Пол был излишне подчеркнут, половая трагедия стояла
в центре решительно всего. В изображении Комиссаржевской, чистой и
прекрасной актрисы, пол, однако, звучал (в ее голосе) сильно и властно.
<.. .> Когда я в китайской поэзии увидел, как можно высшие проб¬
лемы жизни и ее философии решать без помощи пола, я понял великую
правду.
Проституция. Невский был наводнен, открытое приставание, на¬
доедание. .. Жестокий вопрос, стоявший перед каждым из нас и решав¬
шийся то цинично, то трагично — множество жизней испорчено было
безвозвратно... Проф. П. И. Ковалевский (медик-психолог) и масса
книг, посвященных этому вопросу, доводили до открытой истерики (даже
во время лекций!).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Итак, период моих студенческих лет (1898—1902) — период политически
напряженный, предреволюционный, но еще неготовый к революции. Тя¬
желый быт, нездоровая атмосфера мешали учиться. Нелепое полицейское
государство готовило неизвестно кого, неизвестно как и для чего: не да¬
вало нам места в жизни, не давало нашим специальностям разверты¬
ваться. Без будущего — страшно! (Особенно юристы, восточники. Осталь¬
ные становились или педагогами, или безличными чиновниками.) Ученые
по призванию (т. е. работоспособные искатели научных истин) были
очень редки. Многие мечтали об этом, но... на пути «силы потеряли».
Мы были чеховские герои: как жить? — спрашивали мы, как Катя
в «Скучной истории», у своих профессоров, и они не могли ответить.
И я был весь в сумятице и в жвачке: жить, размышляя над жизнью,
было тошно. И я искал в науке прибежища. Как мог и умел, я его на-
292
шел, но — увы — не во дни моего студенчества, а позже. Я развивался
медленно, весь скорее в сомнениях, чем в вере. Победила, однако, вера
в науку.
<.. .> Но уже близился 1905 год, предвестником которого было все
время моего студенчества (особенно с 1899 г.). Страна кипела негодова¬
нием и презрением к правительству. Даже печать не могла этого скрыть.
И вот перед вами эмбрион [фотография] и живой труп, куча дереве¬
неющего мяса. Но в эмбрионе началась любовь к науке и научное чув¬
ство. .. А живой труп и куча деревенеющего мяса живы любовью к науке!
Скажу поэтому на прощание:
Милый друг, я умираю,
Потому что был я честен,
Но зато родному краю,
Верно, буду я известен.
Умирая, не вздыхаю,
И не скорбен я душою,
И тебя благословляю:
Шествуй тою же стезею [282, с. 92].
Приложение 1
ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ПЕТРОВИЧА САФРОНОВА1*
Василий Петрович был педагог по призванию. Его внимание было рассчитано
буквально на каждого ученика. Он осуществлял собой подвижническую идею
врача душ для малых сих, и этим, быть может, объясняется странное явление:
его классные занятия очень часто забывались в дальнейшем его учениками, как
забываются услуги скромного врача выздоровевшим пациентом. Невелик был круг
людей, обязанных ему внеклассным бескорыстным участием, но тем более счастлив
пишущий эти строки сообщить об этом старательно укрывавшемся Василием Пет¬
ровичем обстоятельстве.
Василий Петрович умел поставить себя на один уровень с обучавшимся и
терпеливо проделать в один с ним темп процедуру методически нарастающего
познавания. Он брал, таким образом, малого сего за руку и шел с ним вверх,
и тому восхождение было легко и приятно.
Замечательным временем моей жизни считаю лето 1895 г., проведенное у Ва¬
силия Петровича на даче в Большой Ижоре, когда вместо отдыха он усаживался
со мной в бревенчатой горнице и терпеливо, взяв предмет отнюдь не своей спе¬
циальности, совершенно сознательно показывал, как нужно работать, чтобы было
легко и интересно. Это был поворотный шаг всей моей ученической жизни, пере¬
ход от бессознательно-пассивного заучивания под угрозой к сознательному жела¬
нию знать. Многим ли дано было это пережить? И так как то не был момент
приязни и чувствительного сочетания, а совершенно сознаваемый маневр, то, ду¬
мается мне как педагогу, нельзя не признать в покойном учителе врожденного
искусства, расцветающего вне условий.
Нам, преподавателям высших учебных заведений, занимающимся лучшими
элементами аудиторий, особенно понятен тяжелый крест преподавателя средней
школы, обреченного на ужасное терпение. Людям, вкусившим от горькой этой
чаши и с честью державшимся на высоком уровне своего тягостного призвания,
честь и слава. Человеку же, подвижнически скромно обрекшему всю жизнь на
преподавание в младших классах, незабвенному Василию Петровичу мир душе
и вечная память.
Приложение 2
ПАМЯТИ Д. А. ПЕЩУРОВА2*
Скончался один из немногочисленных и крайне оригинальных русских изу-
чателей Китая, предназначавший себя к астрономии и послуживший исключи¬
тельно синологии. Д. А. Пещуров родился в 1833 г. По окончании Петербургского
*♦ Фрагмент заметки в газете «Котлин». 18 апреля 1913 г.
2* Газета «Речь», 6 (19) ноября 1913 г., № 304, с. 2.
293
университета в 1853 г. по разряду математических наук и по защите магистер¬
ской диссертации «Исследование движения малой планеты Фортуна» он отпра¬
вился в Китай для заведования Пекинской обсерваторией, находившейся при Пе¬
кинской православной духовной миссии. Это экстраординарное по тем временам
обстоятельство послужило юному астроному толчком для невольного, а потом и
вполне сознательного изучения китайского языка. Презрение к европейцам, со¬
единенное с опасностью показываться на улицу, было причиною того, что руко¬
водителями Дмитрия Алексеевича были только живущие в миссии полунищие
сяньшэны, на которых никогда не переставал впоследствии жаловаться покой¬
ный. Но и при таких скверных обстоятельствах Дмитрий Алексеевич сумел бла¬
годаря своей исключительной любознательности и способности к языкам освоиться
с изучаемым предметом прочно и основательно, так что, когда в тревожный,
1860 год понадобился человек с нужным для представительства России знанием
страны и языка, то таковым оказался как раз юный астроном.
С отъездом Дмитрия Алексеевича из Китая в 1866 г. начинается еще более
интересная полоса его жизни, призвавшая его к преподаванию китайского языка
на факультете восточных языков Петербургского университета24, где он начал
свою деятельность преподавателем и окончил заслуженным и. д. экстраординарного
профессора в 1905 г., когда вышел в отставку п поселился в своем калужском
имении. В его лице Петербургский университет долгое время имел опытного пре¬
подавателя, на себе испытавшего все трудности усвоения китайского языка при
неблагоприятных обстоятельствах и старавшегося пересоздать их в благоприятные.
Перу Дмитрия Алексеевича принадлежит главным образом изданный им по
системе проф. Васильева «графический» словарь китайских знаков [555], располо¬
женный так, что учащийся может отыскать какой угодно знак без всяких затруд¬
нений и указателей. При всей своей краткости этот словарь сослужил свою службу
начинающим китаистам и подлежит справедливой похвале. Sit tibi terra levis
дорогой учитель!
Приват-доц. В. Алексеев
Приложение 3
ВЛАДИМИР ЛЮДВИГОВИЧ КОТВИЧ2*
1898 г. В университетской монголистике — никакой науки. Проф. Позднеев,
крикун и деспот, заграбастал себе — террором — все внимание и усердие студен¬
тов. Буддийский катехизис без всякого осмысления. Словарь Голстунского [257—
259], который не имел никакого понятия о том, как составляются словари...
И вообще, полное средневековье на пороге XX в.!
1899 г. Позднеев, нашумев, поселив в наших умах хаос и недоверие к науке
(ни наука, ни практика), ушел в основанный им Восточный институт во Влади¬
востоке, где многое создал, но... по-прежнему, без всякой науки.
1899]1900 уч. г. — без монголистики (Голстунский умер) 25. Ее отсутствие не за¬
мечается — охота была отбита.
1900 г. В сентябре тоненький, полуживой (а на самом деле всего 28-летний)
В. Л. Котвич тоненьким, придушенным, как бы насмерть испуганным голосом
читает вводную лекцию (pro venia legendi) 26. Серьезно, но как-то без нового,
по-старому.
1902 г., весна. После тренировки только у Котвича я считаю себя монголи¬
стом. Хочу остаться у Котвича, но... отравлен позднеевским ядом. Неужели же
литература — все эти пайцзы, грамоты и прочее? Перспектив никаких... Однако
Сергей Андреевич Козин видел больше меня — и вот результаты! Он видел пер¬
спективы с Гесер-ханом и «Юань чао би ши» 27, я их не увидел и остался китаи¬
стом, хотя трудности китайского языка без надежды их когда-либо одолеть были
поперек горла, и вообще на душе темно и мрачно.
1902—1904 г,. Захожу к Владимиру Людвиговичу на дом, беседую с ним и
чувствую в нем 1еловека совсем другого «формата», нежели многие синьоры от фа¬
культета. Получаю от него нечто как бы животворящее.
1905—1906 гг. Пишу Котвичу из Лондона. По его настоянию готовлю отчет
к печати [13]. Читаю в его пространных письмах нотации: «Нельзя полагаться
на память, надо держаться карточной системы» — новость!.. Так создался «па сто¬
роне» прямой учитель и воспитатель.
1909 г. Приезжаю из Китая и застаю... другого Котвича — родившийся на¬
ново ученый европейского, а не азиатского (как Позднеев) типа, сбросивший ко¬
журу, в которой он копил сам себя...
’♦ Да будет земля тебе легка! (лат.).
2* Конспект речи в ИВАН. 11 ноября 1944 г. (ЛО ААН, ф. 820).
294
С 1909 г. — развитие ученого до крупного и замечательного. Монголистика
вырастает в мощную науку. Ученики идут не от Руднева, а только от Котвича:
Б. Я. Владимирцов, С. А. Козин.
Такова редкая картина замаскированной инкубации и затем стремительного
роста научной личности ученого, благородного, крупнейшего, безупречного!
3.5. РУССКИЙ АСПИРАНТ-КИТАИСТ В НАЧАЛЕ XX в.
(1902-1909) *
ВВЕДЕНИЕ
Я не буду ссылаться на мою печатную статью (книгу) «Заметки об изу¬
чении Китая во Франции, Англии и Германии» [13]. Сегодняшняя тема
более интимна — для научения тех, кто, как я сам когда-то, может за¬
блуждаться.
Это не мемуары, рассчитанные на безответственную заниматель¬
ность. Не составная часть моего автонекролога (хотя я его, в общем, по¬
писываю). Нет, это схема причин и следствий, анализ обстоятельств, си¬
стем и ошибок —в назидание! Те («люди с портфелем»), которые, сами
не заблуждаясь, занимаются только тем, что ругают других с блокнотом
в руках, в моей сегодняшней речи получат благодарный для них мате¬
риал, ибо я выступаю как самообличитель.
Начало века с его предреволюционной безыдейностью, с беспочвен¬
ной верой в место и деньги, в карьеру и в оппортунизм как единственное
начало на мне сказалось сильно и было причиной несказанных терзаний.
Весь дневник полон самого глубокого уныния, сомнения, отчаяния...
Прямо тошно читать!
КАРТИНА МОИХ ЗАНЯТИЙ 1902—1903 ГГ.
Хаос знаний, ничего прочного. Что же читать? «Чем же заняться?» (При¬
меры Васильева, Ивановского и др. не увлекали; иностранных трудов не
знал, кроме словарей, и ориентироваться в них не мог и не умел.) Сейчас
этот вопрос (столь частый!) раздражает, но я сам его пережил в неимо¬
верной остроте.
Где выход? У Д. А. Пещурова я ничего не мог добыть, кроме фор¬
мулы «все надо знать». П. С. Попов еще даже не появлялся. А когда
появился, то был мне чужд (форсил своим словарем и знаниями, совер¬
шенными, как у Конфуция...). «Трудно»! — вот вся формула китайского
языка. Занятия с ним также были ни к чему. Приходил домой унылый.
Весь растерянный (да еще с делом по воинской повинности, пока не
решенным), раздавленный, обращаюсь к декану В. А. Жуковскому. Ищу,
как от декана, освещения, указания. А он вызывает Д. А. Пещурова
(у которого я и так часто бывал... Каково мое положение!) и говорит:
«Обратитесь к специалисту!» И Д. А. Пещуров снова шамкает: «Все надо
знать! Как же иначе?»
Тогда я побежал к В. Р. Розену, решив, что это будет мой последний
разговор. Он принял меня в штыки: «Да разве ж я специалист?» И т. д.
«Да разве вообще нужно „быть оставленным”... Это — чиновничество,
казенная карьера. Наука свободна». Потом утих. Но отказывался дать
совет... Наконец, упомянул о Легге, о котором я знал, но не знал,
стоит ли читать. И он преподал совет: надо с него начать. И это было
правильно, хотя и суммарно. С этого дня уныние заменилось работой,
трудной, нудной, но без оглядки. В. Р. Розен помог мне выползти на свет.
* Конспект лекции в ЛГУ. 27 апреля 1948 г. (ЛО ААН, ф. 820).
295
ВНЕШНЯЯ ИСТОРИЯ МОЕЙ АСПИРАНТУРЫ
Вместе со мной в 1902 г. окончили курс 29 человек. Из них в научной
китаистике — только двое, в практической — бив разрыве со специаль¬
ностью — 21 человек.
1902 г. А. И. Иванов оставлен при университете с 1901 г. — место
занято, но второе не исключено. Мой разговор с Д. А. Пещуровым об
оставлении. Всячески отговаривал (ссылался на мое семейное положение,
«закрытое» А. И. Ивановым «место» профессора, голодную карьеру
и т. д.). Хотел, чтобы я шел по дипломатии. Но я не мог служить бес¬
платно и не мог «устроиться». Не хотел идти служить куда попало (Му¬
син-Пушкин приглашал!)... Не знаю, что было в корне дела, но Д. А. Пе¬
щуров мне упорно отсоветовал. Однако, конечно, не сопротивлялся и
представление сделал (или написал согласие на моем прошении) \
Май. Стипендия кончилась. Разговоров об оставлении не было: фа¬
культет не собирался ранее августа. Я — «никто». Есть нечего, надо бе¬
жать в гувернерство. Подготовлял недоросля в 4-й класс гимназии.
1903 г., лето. Опять в гувернерство — экономия на комнату в 75 р.
1904 г. Экзамен. Опять заседание факультета и комиссии о коман¬
дировке запоздало!
Передо мной стоял А. И. Иванов, у которого была стипендия на по¬
ездку в Китай, и, значит, я ехать не мог (стипендия была только одна).
Тогда мой друг, акад. С. Ф. Ольденбург, и арабист В. Р. Розен, два вы¬
дающихся и исключительных востоковеда, решили меня направить
в Англию как «классическую страну китаеведения». П. С. Попов стоял
за Китай. Я выбрал Запад: учиться методу.
1904 г., осень. Лондон, Британский музей. Оксфорд—Кембридж.
1905 з., до июля. Париж. С июля по октябрь. Снова Лондон, Британ¬
ский музей. Ноябрь, декабрь. Париж.
1906 г. Париж. Летом. Берлин, путь в Китай — Пекин.
1907 г. Путешествие по Китаю.
1908 г. Два месяца путешествия по Янцзы (Ханькоу—Шанхай—Фу¬
чжоу—Ханчжоу) .
ДОСТИЖЕНИЯ И УДАЧИ
Обстоятельства: А — везло; Б — не везло.
А. Везло.
1. С 1902 г. приблизительно намечается распределение моих занятий
над текстами и общим чтением (программы первых занятий 21 апреля
1902 г.). Общее чувство удовлетворения: весь день в науке; свободное
личное расписание, отчет лишь формальный.
Я был в своей научной направленности не одинок. Я постоянно об¬
щался с акад. С. Ф. Ольденбургом, индианистом, человеком исключи¬
тельно даровитым, доброжелательным, особенно к молодежи. Я бы хотел
по этому случаю вспомнить о нем и о его роли в моей судьбе с особой
теплотой и благоговением.
2. 1904—1906. Жизнь за границей в труде и в непрерывном росте
знаний, впечатлений, наблюдений. Вся личность в эти годы сформиро¬
вана. Главной удачей считаю курсы Шаванна в Коллеж де Франс.
3. 1906—1909. Китай с центральными пунктами: путешествия! Пу¬
тешествие с Шаванном (встретились случайно у стены Пекина!) по Се¬
верному Китаю в 1907 г.
Достижениями моими было:
1. Научился владеть китайским, английским и французским языками
(меньше других — немецким) пассивно и активно*, читать лекции, делать
доклады и переводы, вести иностранную корреспонденцию. Сосредоточен¬
296
ною работой над собой я выработал у себя довольно точное произно¬
шение: и английское, и французское, и немецкое, и китайское. Этим я
до сих пор отличаюсь от многих моих товарищей. Да, но это результат
рабочего, реального, а не мистического достижения: я работал!
Да-с!
2. Собрал и частично обработал материалы для следующих диссер¬
таций: 1) «Фонетика пекинского языка и теория его тона», 2) «Китай¬
ская народная картина» (стиль работы — известная книга Ровинского
о русской народной картине), «Детский фольклор Китая», «Антология
китайского старинного языка», «Поэзия привета в китайской эпистоле»,
«Китайская народная икона», «Китайский амулет», «Заклинание в китай¬
ской народной религии», «Путешествие по Китаю 1907 г.» и т. д. Все это
не удалось напечатать целиком, но частями все это вошло в мои последу¬
ющие статьи.
Б. Невезения и ошибки.
1902—1904 гг. Без руководства, слепая подготовка к экзамену: без
программы, без диссертации (не смел!).
Главной неудачею считаю отсутствие русских руководителей, столь
мощных, как гиганты факультета: В. Р. Розен, В. В. Бартольд,
Н. Я. Марр, Ф. И. Щербатской, П. К. Коковцов и др.
Читал книги «курсорным» массовым порядком... и в то же время
делал конспекты, пробные переводы и т. д. — зря. Читал все, не углуб¬
ляясь в достойное и тратя время на хлам. Ничто не было рекомендовано.
Чтение в эти годы было ученическим, пассивным, без углубления, без
выписок и системы их. При чтении делал ничтожные заметки. Это обиль¬
ное чтение не решало проблемы, а только ее пересказывало. Но уже
с Парижа (1905) стало лучше.
На китайский текст и язык обращал мало внимания и не упражнял
себя (потом, мол, успею!). При чтении китайского текста (незнакомого)
я не применял столь простого (ленинского) метода чтения текста с пере¬
водом. Простейшая вещь! Но и я не делал (считал это детским!), и, оче¬
видно, в отместку мне мои ученики тоже не делают!
Увлекался беспочвенными теориями Терьена де Лакупри (Аккад —
Элам в словаре «Ицзина») 2 и Лейбница (Бинарная система гуа!) 3. Ка¬
ким я был игнорантом в 1902 г., видно по первому моему труду — описа¬
нию книг. Бретшнейдера и Гудзенко: «стихии 18 семейств», «мостик
в Чжэн» [64] — перевел собственное имя!
Упущением было, занимаясь в Эрмитаже нумизматикой, не углубить
материал до диссертационного. Все откладывал до Китая, а в Китае
к нему не вернулся. Разбрасывание!
Статья «Нумизматическая коллекция богдохана Цянь Луна» [39] —
ученическая, написана преждевременно, без обобщения. «Описание ки¬
тайских монет» [45] — без критики, голый каталог монетных надписей.
«Переводы» ужасны. Работа ученика; никто не указал на это. Наоборот,
хвалили.
Главными своими ошибками считаю: уход от заботли¬
вого глаза Н. М. Мелиоранского еще в студенчестве. От В. В. Бартольда
также. От Ф. И. Щербатского также. Они-де «не специалисты». Да, но
они были настоящие ученые — методисты. Вот где был НОТ!
Если бы я, такой, как я сейчас, в 1948 г., стоял руководителем над
самим же собой в 1902 г. (46 лет назад), то я все повернул бы иначе и
увел бы себя от ошибок и мучений. Следовательно, теперь я могу аспи¬
ранту помочь лучше, чем помогали мне в 1902 г.!
Я бы ввел в программу разговорного языка с китайцем (их было
сколько угодно вокруг меня в 1902 г.!) систематику, а не случайность
«бесед» о чем попало.
297
Я бы читал (сам себе, как теперь читаю аспирантам) НОТ и тексты
во всей их углубленности (по методу, выработанному мною на диссерта¬
ции 1916 г.).
Я бы, например, решительно отстранил хлам и дал чтение самого
главного: целиком oeuvre * Шаванна, затем Хирта и выработал бы в себе
историка, а не филолога, ибо история была наиболее сильной дисципли¬
ной. Филология же должна была служить истории. (Ныне, конечно, это
уже не так: лингвистика стоит в зените.)
В отчете о моих занятиях отмечен ныне разного рода хлам.
Пример отсутствия руководства: «выписки» и «конспекты» как па¬
нацея. Полная неприспособленность к труду, стоеросовое прилежание.
Даже Уайли, Васильева и «Энциклопедический словарь» конспектировал!
Тезисы против конспектов.
1. Убогий язык «своих слов», особенно «переводческих». Никакого
прогресса!
2. Расход времени чудовищный! За это время можно прочесть каж¬
дую фразу (или главу за главой) по три раза (т. е. выучить книгу).
3. Полная ненужность конспекта после этого — никогда. Или, если
нужно, невольно тянешься к... оригиналу, а не к своей убогой стряпне.
Тем более когда дальнейшая начитанность выявит все убожество пер¬
вых конспектов!
4. Конспекты иностранного текста — ужас! Наскоро сделанные,
плохо продуманные переводы, когда конспектируют по ходу оригинала и
не дочитав его до конца! Знание иностранного языка не улучшается,
а ухудшается.
5. Особенно таких справочников, как Уайли [1015] и В. П. Васильев
[217] (история литературы)!
6. Мнемоническая валюта конспектов равна нулю. А выглядит, как
будто конспект помогает удержать в памяти то, что от нее убегает. Не¬
верно!
7. Да еще расшифровывать свой небрежный почерк. Да еще каран¬
дашные наброски! etc. etc.
Конечно, отрицая учебные конспекты (особенно такие, как мои лич¬
ные), я преклоняюсь перед замечательными конспектами В. И. Ленина,
творческими, — особый жанр литературы!
НЕУДАЧИ
Я уехал из России в 1904 г. (накануне 1905 г.) и в течение шести лет
(1904—1910) не жил русскою политическою жизнью: пробел в моем вос¬
питании немалый!
Ошибки 1904—1906 гг.
1. Я ехал в Европу игнорантом, неподготовленным. Хотя присталь¬
ное изучение Бедекера4 и есть «нечто», но надо было быть более куль¬
турным и знающим. Например, о музеях Лувра, Британском музее, На¬
циональной библиотеке я ничего не знал и к посещению их не был под¬
готовлен. Пришлось наверстывать в ущерб времени.
Огромною ошибкой моей был обывательский взгляд на изучение ино¬
странных языков на местах: «Говорите — вот и будет ваша практика!»
Чуть не год потерял из-за этого мракобесия. Но спохватился и нажал
(об этом долго надо говорить!).
2. 1904—1906 гг. Не мог развернуться, ибо был под угрозой прекра¬
щения стипендии каждое полугодие.
* Творчество (франц.).
298
3. С. Ф. Ольденбург (и все также) считал Англию — классической
страной синологии. Ошибка! Надо было в 1904 г. ехать в Париж, и
только, ибо школа была там! Потерял время и ориентиры.
Крупною ошибкой считаю, что я явился в Коллеж де Франс
к Эд. Шаванну, не прочитав всей его продукции (считал, что с ним не
встречусь: прошел слух, что он умер!). Не знал как следует французский
язык.
Ошибкой были шатание без выбора темы («все надо знать» — по
Д. А. Пещурову) в течение 1902—1906 гг. и неприятие исторической
ориентации у Шаванна.
Надо было в Париже поступить студентом в Ecole des Langues ori-
entales vivantes к Виссиеру. А я... считал себя «окончившим»!
Ошибкой было жадное чтение специальной литературы в Британском
музее — от темы к теме, от автора к автору: все есть и все разом выдают
в любом количестве. Посоветоваться было не с кем. Читал жадно и много,
но не давал себе что-либо предпочесть и углубиться. Не было системы
чтения (за исключением, может быть, амулетов, но и о них читал в конце
концов без системы, хотя внешне полно).
Ошибкой было жадное хватание и распыление интересов, отсутствие
сосредоточенности на «избранных» темах, которые оказались бесконечно
дорогими. Так, например, я сразу же по приезде увлекся китайским фар¬
фором. Прочел книгу Бушелла «Oriental Ceramic Art» [737] (один
только я!), потратив на ослиное упрямство массу драгоценного времени.
Но это было только пассивной выучкой: никуда не пошел дальше.
Мои заметки об изучении Китая в Англии, Франции и Германии гре¬
шат убогой системой и такой же критикой — наивное изложение реферат¬
ного порядка.
Вообще, Лондон—Оксфорд—Кембридж — были не необходимы. Я бы
послал себя (теперь, 46 лет спустя!) для усовершенствования не в Лон-
лон, а в Париж (основания указаны уже!) со строгим наказом углуб¬
ляться, а не разбрасываться, как тогда (Мейе, Анри, Пасси, Русело).
Невезение и ошибки 1906—1909 гг. в Кит ае.
В Китае ориентирован был слишком буквально: «подготовка к про¬
фессорскому званию». Всего себя посвятил этому, ибо вкусил ужас не¬
достаточного преподавания. Ошибка! Надо было сосредоточиться на на¬
учном исследовании, ибо сначала ученый, а потом ео ipso * профессор.
Я думал иначе.
Поэтому ошибкой было окружить себя старомодными китайскими
учителями, вышедшими в тираж в 1905 г. (а я их подбирал начиная
с 1906 г.). Контакта с китайской новою наукой не было. Приходилось
пробираться ощупью. И... тем не менее темою моей пробной лекции
была «Современная реформа китайского образования» 5, материал для ко¬
торой был собран путем личных анкет, бесед и из политических статей
1909 г.
Собирал и тщательно (но пассивно) изучал коллекцию китайских на¬
родных картин и икон, библиотеку к ним подобрал недостаточно полную
и «потолка» ее не нащупал. Обе диссертации (картина плюс икона)
были как материал забракованы. Фантасм мой — альбом китайских на¬
родных картин типа Ровинского — погиб! Надрыв на всю жизнь.
Амулетное собирание было в Петербурге и в Лондоне без определен¬
ных и ясных перспектив. Литературу о пих читал плохо. И хотя в Китае
все изменилось, однако не умел сосредоточиться, и, накопив массу мате¬
риала по амулетам, соединив их и классифицировав, может быть даже
частично подготовив их к печати, я не обрабатывал их до конца, все ожи¬
♦ Тем самым (лат.}.
299
дая еще дальнейшего накопления вместе с углублением знания и умения
работать. Предпочитал, погоняемый жаждой к знанию, хвататься за но¬
вое и новое и рассматривал процесс письма диссертации как вредитель¬
ский, ибо он останавливает накопление знаний и материалов.
Факт тот, что в декабре 1909 г. я явился в Петербург с диссерта¬
циями (народная картина, амулеты, фонетические записи, фольклор) не¬
доработанными и неготовыми — в виде «материала», и только. Надо было
углубить, а я потерял ориентиры.
Ошибкой было в Китае не углубиться в постижение китайского
театра. Мне он был противен, и я пошел по линии наименьшего сопро¬
тивления. Ходил «по обязанности», кое-что, может быть, понимал, но не
принимал. Расплатой за это явилась вся последующая деятельность. Мне
пришлось читать о китайском театре раз 25—30 и каждый раз вздыхать,
что я не могу внушить людям того, чего сам не имею, — любви к этому
роду искусства.
В результате оказался без масштабов.
1. Коллекции остались не описанными по-русски (только по-китай¬
ски!) — все откладывал и... откладываю до загробной жизни. Однако и
в этом виде интересующийся может ими воспользоваться. Впрочем, от
этого моего кунктаторства я... уже трижды обойден, и недавно еще меня
предвосхитили «The Peasant Cults of China» [833] — и в рисунках и
в тексте многое, хотя в общем и слабо.
Мои коллекции: 1) Народные картины. 2) Конверты и почтовая бу¬
мага. 3) Фотографии храмов. 4) Библиотека по китайской религии.
5) Эстампажи из Сианьфу. 6) Фонетические записи (без иероглифов).
2. Дневник путешествий 1907 и 1908 гг. — в китайском виде. Ошибка
в том, что, добыв знание, считал русский вид служебным и второстепен¬
ным. Да и до смерти Шаванна в 1918 г. не смел публиковать, а после...
не успел.
ТЕМПЕРАМЕНТ — ОБЪЯСНЕНИЕ ВСЕГО
Ошибки мои — результат моего темперамента, страстного, самозабвенного,
истерического. Как Конфуций, который фа фэнь ван ши1*, я в увлечении
легко теряю масштабы. Решение задачи есть для меня все. Но ради него
я забываю о предыдущих задачах и действую вообще ракетным поряд¬
ком. Так и до сих пор я предпочитаю делать доклад за докладом и авто¬
рефераты, чем писать статью за статьей и книгу за книгой. Я в этих пи¬
саниях как-то мертвею. Ошибка!
... Да, но этот же темперамент, источник всех моих бед, горя, не¬
приятностей, как палка о двух концах, всегда был источником («ракет¬
ным») всех моих достижений. Я работаю самозабвенно (Шаванн гово¬
рил мне: Се qui est beau en vous, c’est renthousiasme2*), не замечаю ни
времени, ни труда. Беда помешать мне работать («Суп на столе»! —
словно на полупоцелуе, я готов реветь и кусаться!). От этой напористо¬
сти зависит и быстрота моей работы. Я работаю быстро, но не неряш¬
ливо и до конца. Я люблю работу, я рабочий-энтузиаст. Вот что спасло
меня от столь многих бед и огорчений.
Я воспитывал себя сам: меня не надо было ни хвалить, ни ругать;
ни поощрять, ни заставлять; ни высмеивать, ни жалеть. Но я всегда был
благодарен своим учителям, старался больше от них брать, чем упраж¬
нять на них неблагодарную, кулуарную за спиной критику.
’* Так воодушевлялся, что забывал о еде («Луньюй», VII, 19).
2* Что прекрасно в вас — это ваш энтузиазм (франц.).
300
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Против меня работали: во-первых, обстоятельства; во-вторых, мои лич¬
ные недостатки, ошибки и уклоны.
За меня работали: постоянный научный энтузиазм (я и сейчас как
юноша); постоянное здоровье; навыки трудовой и экономной семьи.
Вывод.
Я в аспирантуре делал много ошибок. Но в каждой из них я дора¬
батывался до конца. И уже дальше вперед шел с развитым сознанием и
закаленной энергией. Злобно фыркал и рычал на свои предыдущие
ошибки... и высмеивал их в большом своем курсе НОТ.
При надлежащем руководстве и консультации пять лет научной ко¬
мандировки (1904—1906 и 1906—1909) могли дать лучшие результаты
даже в два года!
Командировка в Европу была бы не нужна, если бы дома был науч¬
ный руководитель. Но его не было (П. С. Попов и сам себя за такового
не считал). Так, И. Ю. Крачковский, получив в Петербурге наилучшую
подготовку, не нуждался в заграничной поездке (перед поездкой в араб¬
ские страны).
У нынешнего советского аспиранта всегда есть: надежный руководи¬
тель (не как у меня); помощь товарищей и общественности (против
laissez faire и индивидуальной анархии); не вера, а убеждение в своей
полезности обществу и государству (у меня этого не было).
Стало быть, если учебная и научная командировка аспиранта на
Запад сейчас невозможна, нежелательна и не нужна, то в Китай она не¬
обходима: без нее китаист всегда будет лишь книжным червем. Очень
жаль, что сейчас это пока трудно сделать.
Никто не возьмется доказывать ненужность для восточника поездки
на места, но... Розен, Медников, Шмидт — арабисты не бывали в Ара¬
вии; Жюльен, Потье, Ремюза — в Китае.
И в нашей школе К. И. Разумовский, К. К. Флуг, В. Н. Казин не
были в Китае, однако давали превосходную синологическую про¬
дукцию, в то время как ряд русских, живших годами и десятками лет
в Китае, никакой продукции не давали (Базаров, Вейншток, Бродян-
ский, Барбье, Гомбоев и т. д. без конца).
Вывод.
Мне кажется, что аспирантам наших дней этот синодик моих оши¬
бок и заблуждений будет полезен как предупреждение. «Предупрежден¬
ный — вооруженный».
3.6. КАК Я ИЗУЧАЛ И ИЗУЧАЮ КИТАЙ ♦
Я начал изучать Китай в весьма невыгодных для научного дела усло¬
виях: научного настроения среди моих современников было мало, и
практическое применение элементарных знаний для дипломатической
карьеры едва ли не доминировало. Я все же, как мог, этому узкому мас¬
штабу сопротивлялся, руководствуясь совсем другими интересами и на¬
ходясь в постоянной борьбе со старшими китаистами, видевшими в от¬
влеченном изучении Китая пустое препровождение времени. По окон¬
чании курса на факультете восточных языков СПб. университета я был
отправлен для приготовления к профессорскому званию прежде всего
в Лондон, Оксфорд, Кембридж, Париж и Берлин, для того чтобы нащу¬
пать современный научный курс синологии и обновить старый, значи¬
♦ Статья для стенгазеты [1944—1945] (ЛО ААН, ф. 820).
301
тельно уже отстававший. В Британском музее Лондона я изучал пре¬
красное искусство китайской керамики под руководством одного из круп¬
нейших авторов и коллекционеров изучал также более народные формы
китайского искусства (например, на монетовидных бляхах, играющих
роль как бы амулетов). А главное, большие литературные коллекции му¬
зея создали мне и моим интересам соответствующий размах [13, с. 15—
22]. Я не нашел, однако, себе в Англии настоящих руководителей-про¬
фессоров, и только в Париже счастливая судьба свела меня с самым
крупным и блестящим синологом того времени, проф. Шаванном, от ко¬
торого я научился многому, особенно историческому методу. Однако
в Китае я шел самостоятельным путем более широких культуроведче-
ских задач и старался прежде всего овладеть языком и текстом в разме¬
рах, диктуемых моими учителями — китайскими эрудитами того времени,
в размерах широких и разнообразных.
К началу 1910 г., когда я стал уже преподавать китайский язык
в университете, я внес в его программы много нового и в области китай¬
ской культуры, и литературы, особенно поэзии и поэтики, и истории, и
истории искусств, и самого быта Китая. Таким образом, я охватывал
в своих интересах китайскую культуру довольно широко. Однако я не
разбрасывался и старался сосредоточиться на китайской литературе и на
ее классических основах — конфуцианстве, даосизме и (несколько ме¬
нее) буддизме.
За военные годы я окончательно посвятил себя созданию ряда моно¬
графий, основанных на моих переводах китайских шедевров, с исследо¬
вательскими (чаще всего сравнительными) введениями и комментариями.
Эти монографии имеют в виду дать совершенно готовый материал исто¬
рику китайской литературы и, далее, историку литературы мировой, ко¬
торый сумеет, я надеюсь, использовать мои статьи и книги в должной
перспективе, избежав с моею помощью экзотики и всякого другого невер¬
ного представления о многовековой, блестящей по форме и глубокой по
содержанию китайской литературе. Образцом (хотя и несовершенным,
ибо размеры статьи были урезаны) такой монографии может служить
моя последняя статья (1944) «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэ¬
тическом мастерстве» [57], в которой я, сопоставляя этих двух авторов,
примерно равноудаленных от истоков их поэзий, находил, что мировое на¬
чало мироощущения поэтов, отличаясь по форме (и то только до при¬
стального ее анализа), не отличается по содержанию, когда речь идет об
исповеди подлинного поэта и его вдохновении. Так, я в китайской поэ¬
тике рассмотрел общечеловеческие приемы и в творчестве поэта Сы-
кун Ту (IX в.), и в творчестве его более раннего собрата по поэтике
Лу Цзи (ум. в 303 г.) и надеюсь теперь, продолжая работы, углубить
свои изыскания для развития этой большой темы и на предмет разруше¬
ния экзотики, отчуждающей Восток от Запада и обратно. Человек не
есть нечто только местное, особенно когда он поэт, философ, ученый,
рвущийся по самой природе своей за пределы всякой узости и всякого не
оправданного ничем обособления.
3.7. ИЗ ЖИЗНИ СТАРОГО РУССКОГО КИТАИСТА ♦
Я — старый китаист (мне скоро будет 65 лет), и моя научная деятель¬
ность началась еще при старорежимном Китае (1902—1911), который
для китаистов моего поколения был прежде всего страной сложной, тре-
* Рукопись датирована 5 ноября 1945 г. (Личный архив В. М. Алексеева).
302
бовавшей и сложных подступов к ее изучению. Поэтому я долго гото¬
вился к своей научно-преподавательской деятельности, стараясь охватить
в ней как можно больше, чтобы этим самым добыть как можно более
полное знание и понимание сложной китайской культуры. Таким обра¬
зом, я стал прежде всего китаистом-культуроведом, начавшим (1910)
с установления истоков «Современной реформы китайского образова¬
ния» [62], разрушившей уже к тому времени (за два года до револю¬
ции 1911 г.) более чем двухтысячелетний китайский классицизм и вод¬
ворившей в древний Китай современную Европу. Однако, развивая
в этом направлении свою деятельность, я должен был все по тому же
принципу наибольшего и наилучшего охвата китайской культуры подолгу
останавливаться на ее составных частях и многообразных проявлениях.
Сам выйдя из старой школы русских китаистов, считавшихся больше
всего с чиновным, официальным, показным Китаем и с отдельными сто¬
ронами его книжности, я, путешествуя по Китаю (1906—1909, 1912,
1926), обратил свое главное внимание совсем на обратное ей, а именно
на жизнь самого народа, на жизнь города, деревни, улицы, о которой
сообщенная мне книжность не говорила ничего. Я обратил внимание на
бытовые надписи, покрывающие в Китае каждый свободный уголок, на
народные картины, изображающие весь китайский быт — как будничный,
так и особенно праздничный, яркий и донельзя своеобразный. Этими кар¬
тинами я всегда иллюстрирую свои лекции и доклады, написал о них не¬
мало статей и подготовил к изданию целые альбомы их, где все говорит
о том, чем живет деревенский Китай, отвлекаясь от своей суровой и
скучной жизни яркими мечтами о жизни полной и счастливой, о жизни,
захваченной у масс алчно и несправедливо.
Стараясь проникнуть и далее, в более интимные толщи этой деревен¬
ской жизни (включая сюда, конечно, и городскую бедноту), я изучал
народную китайскую религию темных людей, боящихся всяческого на¬
важдения и потому откровенно молящихся как богу, так и бесу, увеши¬
вающих себя амулетами с самыми прихотливыми изображениями и
надписями и почитающих иконы и другие религиозные изображения бога
и беса в неисчислимом разнообразии. Я много писал поэтому и о китай¬
ском храме [42], и о китайских амулетах и благожелательных моне¬
тах [28], и о китайских иконах главного бога темного Китая — бога де¬
нег (Цай шэнь) [76].
Тем не менее китайская культурная книжность, проявляющая себя
на протяжении тысячелетий непрерывной чередою сменяющихся направ¬
лений и деятелей, по-прежнему меня влекла к исследованию составляю¬
щих ее начал и элементов, и я много изучал ее как в аудиториях, так и
в своих статьях, стараясь определить причины жизнеспособности таких,
казалось бы, давпо омертвевших культурных химер, как конфуцианство
с его учением о сверхчеловеке-мандарине и даосизм с его проповедью
анархии и сопротивления человеческой культуре тоже во имя достиже¬
ния сверхчеловеческого счастья, понимаемого обратно конфуцианскому
идеалу — как отвержение земного, стандартного благополучия и жизнь
в непосредственной зависимости от природы.
Я много интересовался и старался, конечно, заинтересовать других
влиянием буддизма, иностранной религии, на самые интимные стороны
китайской жизни, а главное, на литературу Китая, получившую от буд¬
дизма больше, чем ему отдавшую.
Понемногу книжно-литературная сторона китайской культуры опять
увлекла меня своим сложным историзмом, показательным и доказатель¬
ным, и теперь, на склоне дней, я уже окончательно превратился в лите¬
ратуроведа и переводчика. Эту свою деятельность я начал с обширного
исследования об основах китайской поэтической эстетики в работе «Ки¬
303
тайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту» (1916), перевод которой
я только что заново переработал, сообщив ему неотъемлемый, по су¬
ществу, поэтический характер и введя его как основную часть в «Китай¬
скую поэтическую трилогию о поэте-художнике-каллиграфе» [22, с. 171 —
241]. Вообще, в последнее время я занят рядом монографий на историко-
литературные темы, в основу которых положены мои переводы китайских
стихотворных и прозаических шедевров, переводы, соединяющие в себе
точность с художественною музыкальностью, которая присуща всей ста¬
ринной китайской прозе, не говоря уже о стихах. Так, я уже опубликовал
исследование о некоторых основах китайского поэтического миросозна-
ния в статье «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастер¬
стве» [57], в которой сравнил этих двух антиподов и нашел, что они
говорят на одном художественном языке, лишь заслоненном от неопыт¬
ных взоров несходством образов, несходством, параллельным внешнему
несходству языков, которое легко преобороть, трудясь над изучением,
особенно одновременным, Востока и Запада.
Моя деятельность китаиста-переводчика, по-впдимому, наиболее из¬
вестна, хотя вовсе не является самоцелью. Так, четыре тома моих пере¬
водов новелл Ляо Чжая («Лисьи чары» [94], «Монахи-волшеб¬
ники» [91], «Странные истории» [93], «Рассказы о людях необычай¬
ных» [92]) вызвали много откликов — как в печати, так и в корреспон¬
денции. В них, конечно, китайский быт глядит на русского читателя не¬
обыкновенно убедительно, но художественной адекватности в этих пере¬
водах мне достичь не удалось, ибо нет такого русского языка, который
соответствовал бы неслышимому, условному, старинному китайскому
книжному языку, доступному лишь для получивших китайское закончен¬
ное классическое образование. Ныне я думаю выйти из этого затрудне¬
ния, ритмизируя свои переводы в такт китайским и, таким образом,
хоть в этой плоскости сближая неразговорпый китайский с перазговор-
ным (каковым является всякий музыкальный уклад речи) русским
языком.
Однако кроме литературы, как я уже говорил, я старался в своих
лекциях, докладах и статьях охватить многие другие стороны китайской
культуры. Так, я много писал о китайском языке и его письменности,
стараясь рационализировать подходы к ней, сильно затемненные моими
предшественниками, муссировавшими «китайскую грамоту» выше меры;
о звуковом его составе, изучать который я начал (1910) на текстах,
написанных фонетическим, а не иероглифическим «шрифтом» [56]; о ко¬
нечном выражении китайской речи в латинизированном шрифте на об¬
щий лад со всеми прочими языками и письменностями всего мира, при¬
способившего буквы под самые разнообразные фонемы; специально
о транскрипции русскими буквами китайских названий, например, на
географических картах Китая [6]. Далее, я много писал о китайском
искусстве, особенно народном, о китайском театре, музыке и о многом
прочем [16; 18; 24; 27; 31; 33; 38; 75; 77].
Под конец жизни думаю, как уже говорил, посвятить себя изучению
литературы Китая и достойному представлению ее шедевров на русском
языке [22; 87]. Если до конца жизни удастся написать несколько десят¬
ков таких монографий (из сотен, имеющихся у меня в материалах), то
и для истории китайской литературы, и для истории литературы миро¬
вой, и для русского читателя, желающего знать и понимать китайскую
литературу в русских переводах и исследованиях наравне с шедеврами
мировой литературы, этот заключительный этап моей деятельности мо¬
жет оказаться небесполезным.
304
3.8. ПЕРСПЕКТИВЫ КИТАИСТА*
ВВЕДЕНИЕ
Я буду говорить о том, чем привлекательна китаистика сама по себе
и в чем долг советского китаиста перед Родиной. Часто это принимают
за «литературу», т. е. считают чем-то обратным учебнику: знать, мол, не
надо! Да, но продумать надо.
Когда в 1898 г. я поступил на факультет восточных языков, то
вместо приветствия услышал: отговаривание декана, отговаривание
А. О. Ивановского, отговаривание Д. А. Пещурова. Плюс общий тон
всей школы В. П. Васильева. Я хочу взять тон совершенно другой, го¬
ворить о перспективах китаиста, затем о НОТ его.
Наша наука есть познавание человека человеком, идущее через пре¬
пятствия, из которых главное — язык. Если даже его преувеличивать,
как делают многие (к сожалению), то все же игра стоит свеч. Надо на
мир людей смотреть прямо, а не через очки и россказни других людей.
Судить о великой культуре со школьными знаниями и мозгами
нельзя. Прежде чем быть синологом, надо быть европеологом, т. е. иметь
о европейской культуре (как пункте для сравнений) твердое понятие.
Чем шире образованность синолога, тем шире и его продукция. Новые
синологи должны отрешиться от прежних слабостей и предрассудков:
1) высокомерия по отношению к Китаю; 2) смешения роли переводчика
и информатора с ролью ученого мыслителя; 3) крайностей оптимиста-
хвалителя и пессимиста-хулителя; 4) шагания робкого в хвосте китай¬
ской науки. Надо идти дальше ее. Восточный факультет готовит прежде
всего ученых, исследователей китайской культуры, сообщающих ее с ми¬
ровою и говорящих о ней на мировом научном языке. Нельзя понимать
народ без ученых — азбучная истина.
Но и идущим из университета в практику применений сколько
угодно. 1) Переводчик с китайского должен создать целую литературу
о Китае, и особенно для новых кадров, не питающихся отжившей ста¬
ринкой. (Сейчас нет учебников, достойных XX в., а они должны быть!)
2) В советской дипломатии. 3) В послевоенном Китае. 4) Постоянный
корреспондент газет. 5) Преподаватель русского языка в Китае. 6) Дея¬
тель на всех поприщах в Китае.
ОБРАЗОВАНИЕ. КУЛЬТУРНАЯ ЛИЧНОСТЬ КИТАИСТА
Мне в 1898 г. было непонятно все, что творилось... Слова? Иероглифы?
Зачем? Где наука? Где образование? В ответ: вы только переводчики!
А между тем можно, изучая Китай, прежде всего выработать и
установить в себе научную и интеллигентную личность, тем самым ре¬
шается высшая задача университета. Начитанность по Китаю — это це¬
лое огромное систематическое образование. Расширить умственный кру¬
гозор на изучении китайского языка можно не меньше, чем на изучении
латинского и греческого языков, и даже больше: этот мир новее и пол¬
нее, ибо он жил насыщенною культурой не одну тысячу, как классиче¬
ский мир, а три! А главное — новое, новое, новое! Новое узнавать о Ки¬
тае и его человечестве, новое открывать незнающим, открывать науке но¬
вые мысли знающего Китай. Я не могу перечислить вам все то новое, что
я для своего образования узнал, изучая Китай, но вот некоторые статьи
этих образовательных и научных новостей.
♦ Печатается по конспектам вводных лекций в ЛГУ в 1944—1948 гг. (ЛО ААН,
ф. 820).
20 Заказ № 836
305
Я узнал, что мир Китая есть действительно целый мир, а не ка¬
кой-то местный вариант какого-то другого мира. Охватить этот мир со
всех по возможности сторон и есть образование из самых оригинальных.
Я узнал, что Китай ответил своею культурой на большинство во¬
просов, которыми всегда мучился человеческий ум. И что, в свою очередь,
он сам поставил ряд великих вопросов, решая их, но точно так же их
не разрешив.
Я узнал, что Китай в своих книгах и произведениях искусства отве¬
тил на многие задания человеческого ума и человеческой мечты, скажу
прямо: на все! <.. .> Что все это ново, не существует ни в Европе, ни
в России, и счастлив тот, кто два мира в себе держит прочно.
Я узнал и понял, что мои мозги были жалки и узки, и что европей¬
ский мир с его знанием и культурой только и всего что один из вариан¬
тов мировой мысли, и что китайский мир дает другой вариант, не менее
мощный, но во всех статьях более новый, и новый до того, что кажется
парадоксальным («у китайцев все наоборот»).
Я видел и прочувствовал решительный поворот в своем уме и раз¬
витии, став в медленном процессе накопления знаний судьей целого но¬
вого мира. Я испугался этого своего «подсудимого» и отучился смотреть
на него как на «мудреного» и неполноценного... Наоборот, чистое, чест¬
ное и полноценное уважение к народу-мыслителю, народу-творцу — вот
что владеет мною.
Я узнал и понял, что «китайская грамота» — не причуда «мудреного
народа», а великое достояние человечества и что оно неизвестно, непо¬
нятно только по неумию, недоумию, недоразумению и нехватке кита¬
истов.
Я узнал, что Китай сделал больше всех для мировой науки истории,
сохранив историю монголов и всех владевших им народов, историю Сред¬
ней Азии и особенно историю своей страны. Я привык ценить в Китае
то, что пропало навсегда у столь многих народов, как, например, егип¬
тян, вавилонян, мидян, лидян, эгейцев, индусов, монголов, тибетцев...
и у всей Азии!
Я узнал, что философия Лао-цзы — одна из наиболее пленительных
своею мощью. Я понял, изучив Лао-цзы («недеяние» — у вэй), заблуж¬
дение Толстого («непротивление злу»)—это стоило больших трудов,
чтений, знаний, размышлений. Я познал колоссальную мощь этой мысли,
и мне открылись все тайны китайского ума... в особенности китайской
поэзии и искусства. <.. .>
Я узнал, что христианский мир, в котором я был воспитан и кото¬
рым живет до сих пор вся Европа, не только не все, что нужно, но и
гораздо менее того, что обещает своею видимостью. Его крах мне ясен
был от изучения Китая, интеллигенция которого, особенно ученая, жила
без всякого бога, одной моралью и фантазией, без ангелов и херувимов.
Я познал таинство китайской поэзии, имеющей в своей палитре не
существующие ни в русской, ни в какой другой поэзии (при всей моей
любви к ним и уважении!) краски. Перечислить то новое, что дает ки¬
тайская поэзия, никак невозможно: пришлось бы перечислить всю ки¬
тайскую поэзию...
Я узнал, что величайшей красоты бронзы были отлиты в Китае
в XVIII в. до н. э. и признаны мировым откровением.
Я понял очарование китайской живописи — это то сплошь новое,
чего нет ни в Эрмитаже, ни в Лувре, нигде. Материал — шелк (су —
простота, его поэзия), краски, приемы, вызывающие работу фантазии,
пейзаж... Я наслаждаюсь китайской картиной не менее, чем европей¬
ской. А это не пришло сразу и по первопутку. Надо было преодолеть
силу привычки к масляным картинам Европы.
306
Я понял красоту китайской вазы (светящейся!), человеческого ше¬
девра, нигде не достигнутого (даже в Севре — ученике!).
Я понял красоту китайской архитектуры, особенно при помощи ее
истолкователей — великолепных альбомов, китайских и японских.
Я начал (только еще начал!) понимать тайну китайского театра
(именно тайну!). Читаю лекции, но полного понимания и очарования
нет... Еще нет!
Я понял тайное очарование китайской каллиграфии (весь кабинет
мой в ней!). Перевел поэму о каллиграфе [2]. Это все было ново.
И я убедился, что передо мной прошла целая страница великого
человеческого мира. И я ее изучал всю жизнь. Далеко до совершенства!
Однако, изучая Китай, я научился быть и судьей над ним. Я живу
и жил в эпоху крушения старого Китая и приветствую новый. Но так
как я знаю старый со всеми его достоинствами, я новый Китай прини¬
маю не без оговорок, не слепо. Этому меня научило знание истории
Китая.
НАУКА. ПЕРСПЕКТИВА РАБОТЫ, ТЕМЫ
Для тех, кто не ограничится в изучении Китая высшей школой, — до¬
рога в науку: сделаться изобретателем новых теорий, исследователем не¬
известного и непонятного. В китаистике «занятых» тем и сюжетов во¬
обще нет (не так, как в классической филологии). Наука наша — наука
пионеров!
Каждый новый китаист, овладевший языком как следует, желате¬
лен, полезен, необходим. Перед пим — неисчерпаемое море деятельности.
Темы для него не приходится выискивать, они прямо толпятся, и ки¬
тайские книги плотною массой ждут надлежащего к ним прикосновения.
В «Bibliotheca Sinica» [822] зарегистрировано много. Но почти все
надо переделать: или полудетское, или с ошибками.
История Китая на русском языке почти неизвестна, а главное, не¬
понятна. Надо ее открывать миру. И не только по чжэн ши1 или «Тун
цзянь ган му» 2, но и по ши лунь3, особенно по чжэн тун лунь4. Наша
национальная обязанность — написать историю монголов, а для этого
перевести с китайского историю монголов «Юань ши» 5 и пр. Одному че¬
ловеку не справиться. Нужен или китаист вместе с монголистом, или
одно лицо, соединяющее в себе две специальности.
Если бы покойный академик Б. Я. Владимирцов имел в своем распо¬
ряжении полный перевод «Юань ши», то его замечательная сама по себе
книга по истории общественных форм у монголов приняла бы совсем
другой вид [237]. Он очень скорбел и приглашал китаистов на службу
этому делу!
Для истории наших советских среднеазиатских республик нужны
китайские источники. Только часть их переведена6, но только часть,
а обработать их надо целой группе китаистов.
География Китая существует только в скупой регистрации названий.
А китайские путешественники на русском языке почти отсутствуют.
[Труды] 1200 китайских путешественников во все страны мира изданы
в одной китайской серии и лежат на наших полках7. Из них Европе из¬
вестны лишь два-три, а остальные немы для мира, который к ним глух
из-за неимения рабочих-китаистов. Русские путешественники не знали
китайского языка. Опять надо открывать.
Находки Козлова надо изучить, а эта дешифровка древнетангутского
письма только начинается8. Не менее десятка людей нужно, чтобы эту
работу поднять. А ведь это — дело нашей национальной чести.
Язык. Наука ждет от китаиста откровений: китайские диалекты не
изучены. От этого выходит, что никто не может написать по-настоящему
20*
307
китайскую грамматику, ни составить по-настоящему словари китайского
языка (а не только одного пекинского диалекта!).
Темы. Что такое тон? Китайский тон и русская интонация. Напи¬
сать грамматику китайского языка (книжного и устного). Изучить диа¬
лекты Китая. Написать экспериментальную грамматику китайского языка
(как моя) 9.
Искусство, В Эрмитаже у нас много великолепных произведений ки¬
тайского искусства. Хранители ходят около них, но исследовать их не
могут из-за незнания китайского языка. Тоже не один человек нужен,
чтобы все это описать, изучить и сделать понятным советскому обществу.
В Москве, в Музее восточных культур, есть много вещей, которые хра¬
нители и посетители созерцают зря, ибо исследовать их бессильны. Чтобы
эту работу поднять, нужна также группа знатоков...
Выставка китайского искусства в Лондоне в 1936 г.10 Шедевры
бронзы и т. д.; каталоги коллекции Юморфопулоса и Дэвида11. Да...
но надо перевести, осмыслить и учесть самого китайца! (Мои переводы
«Тайны живописи» [83; 101] и др.).
Поэзия остается непереведенной: на русском языке почти нет пере¬
водов китайских классиков, шедевров китайской литературы, романов,
драм, теорий искусства, истории Китая и т. д.12. Все это надо сделать.
Нужна целая армия переводчиков, которых жадно ждет почти не осве¬
домленное о Китае советское общество. Надо искупить вину предшест¬
венников.
Музыка Китая — сплошная для нас загадка. Хорошо было бы подго¬
товленному музыканту (особенно теоретику) идти далее Леви и Курана
в разработке вопросов китайской музыки [824; 918] и написать исследо¬
вание о ней, общее или по отдельным вопросам. Я перевел оду китай¬
ской музыке (одну лишь!) [33].
Театр Мэй Лань-фана в 1935 г. произвел на советское общество по¬
трясающее впечатление и тяжелое настроение непонятного совершенно13.
Перевести многие из многих тысяч китайских драм и объяснить сущность
этого сложного явления хватит на сотню диссертаций. Китайский театр
является менее всего понятным из всех проявлений китайской культуры.
Философия, Проблема сущности учений Конфуция, Лао-цзы, Мо-цзы
и многих других так и остается проблемой. Здесь одного «ходового» зна¬
ния китайского языка недостаточно. Нужен китаист-философ, надлежаще
образованный.
МОЙ ОПЫТ. НАУЧНЫЕ новости
Я хотел бы продемонстрировать вам, моей смене, мой опыт — мои науч¬
ные новости — по списку моих трудов, Я считаю, что именно таким об¬
разом и должны слушатели-студенты знакомиться с преподавателем.
Литература, Я следую новому направлению в русской синологии, ос¬
нованному на филологической экзегезе, подчиненной общей филологи¬
ческой науке, чего раньше не было, ибо синология была или критикой
(уничтожающей) китаизма, или, наоборот, его величанием (за редкими
и частичными исключениями).
В своем изучении литературы Китая я строил свою теорию этой ли¬
тературы на конфуцианской идее служения и конфуцианском фантасме,
с одной стороны, и даосской фантастике — с другой. Я открыл, что само
понятие п термин «китайская литература» исходит из конфуцианского
учения, п доказал, что китайская литература есть некий монолит, орга¬
ническое целое: конфуцианские — даосские — буддийские элементы все
слились в одно. Я впервые определил, что китайская литература в основ¬
ной своей идеологии конфуцианская в прозе и даосская в поэзии [21;
308
24]. В своей французской книге «La Litterature Chinoise» [79] я не
пошел по линии изложения ее фактов (в виде учебника), а рассмотрел
ее истоки, ее отношение к Западу и новому Китаю.
Очерк китайской литературы в сборнике «Китай» [23] составлен по
новому методу истории ее разработки в Европе и России.
Я писал о демократизации китайской старинной литературы, кото¬
рой принадлежит все будущее [17]. У нас до сих пор нет переводов
древней русской антологии на современный русский язык (самое боль¬
шое — это догадки). А на китайском языке есть полностью такие пере¬
воды.
У меня в плане на первом месте китайско-русский словарь. Однако
внеплановая моя деятельность за 1941—1948 гг. выразилась, во-первых,
в переводе 350 шедевров китайской прозы и 500 шедевров поэзии (по
китайскому их выбору, а не по моей симпатии и любительству) 14 и за¬
тем в докладах, использующих все эти переводы как документацию (90
за четыре года— 1944—1948-й, из них автореферировано печатно 43
[590; 591], сдано в печать 7 и подготовлено к печати 40). История ки¬
тайской литературы в моих докладах, к сожалению, не есть учебник, но
разрабатывает все части учебника на основании самой существенной
документации — моих оригинальных переводов наиболее трудно перево¬
димых вещей, которые в предыдущих «историях литературы» (Васильев
[220], Джайлз [867], Грубе [876], Вильхельм [1011]) или не приводи¬
лись вовсе, или затрагивались лишь как литературный анекдот.
Мы, четверо историков китайской литературы, Федоренко, Эйдлин,
Позднеева и я — все занимаемся древним Китаем и, конечно, не из-за
пристрастия к нему, а просто по обилию литературных памятников, об¬
работанных китайской наукой и требующих нашего широкого пере¬
смотра в марксистских установках. Каждому желательно проникнуть
в основу литературных явлений, которые также лежат в древности, как
Евклид в математике, как Фукидид в историографии, как «Слово о полку
Игореве» в истории русского языка и литературы, как Ломоносов в рус¬
ской науке и т. д.
Миссия переводчика. Я работаю над водворением в русскую литера¬
туру китайских шедевров. Если мои переводы окажутся особо достой¬
ными, то они пройдут в школьные хрестоматии (как в Китае русские
авторы), и тогда дело международного сближения и понимания людей
получит важный вклад. Ко мне в этом деле надо присоединиться новым
п новым работникам, которые создадут лучшие, чем у меня, переводы,
сделают их больше и этим смоют на карте культуры Китая много белых
пятен. Что может быть достойнее? (Пример — четверостишия в новом
методе перевода и исследования Л. 3. Эйдлина [150—155; 712; 713].)
При переводе произведений китайской литературы я считаю нуж¬
ным постулировать его предварительным аналитическим изучением
поэта. Так создается школа точных (состоятельных) и филологически
доказуемых переводов. Новый переводческий русский язык, которому
(в примечаниях, предисловиях и т. д.) даны все возможности вскоре
перестать быть переводческим, доказывает, что китайская художествен¬
ная литература доступна каждому чуткому человеку, даже вовсе ничего
о Китае не знающему, — тем паче — знающему.
Уже среди моих первых (1910) переводов целый ряд образцов ки¬
тайской поэзии, которые ранее никогда не переводились: стихотворения
в прозе Ли Бо [100], четверостишия «Древнего» [86] и т. д. Я впервые
перевел па белорусский язык (при посредстве знатоков его) китайские
новеллы (в журнале «Наша шва» [84; 85]). Китайская поэма о поэте
Сыкуп Ту в моем переводе (1916) входит отныне в историю и теорию
мировой поэзии [25].
309
В 1919—1925 гг. я был членом Коллегии экспертов при «Всемирной
литературе», где в журнале «Восток» и в выходивших отдельных изда¬
ниях поместил много переводов, статей, рецензий. Во «Всемирной лите¬
ратуре» я развил свою деятельность как переводчик для читающих масс.
Новеллы Пу Сун-лина («Ляо Чжай чжи и») — «Лисьи чары» [94], «Мо¬
нахи-волшебники» [91], «Странные истории» [93], «Рассказы о людях
необычайных» [92] разошлись тотчас же, читаются всеми, их не достать.
А перевел я только 7з, надо все перевести — целый мир в прекрасных
рассказах. А сколько таких ляо чжаев! По мнению М. Л. Лозинского и
других читателей, новеллы Ляо Чжая создают для русского читателя но¬
вый мир. Наши русские поэты говорили мне, что Ляо Чжай — питающий
источник. Таким образом, переводы новелл Ляо Чжая создали доселе не¬
бывалое чтение китайской литературы, а не учебное и нудное проглаты¬
вание ее. Я был как бы амфибией: и для читателя общего, и для чита¬
теля-китаиста (в части стопроцентного точного перевода). Так впервые
профессионал-китаист вышел на широкую стезю русской изящной лите¬
ратуры (на моем юбилее в январе 1941 г. чтец-декламатор Г. В. Артобо¬
левский читал новеллы Ляо Чжая15).
Я первый обратил внимание, самое серьезное, на китайскую напев¬
ную литературу. Мои ритмические переводы китайской поэзии и худо¬
жественной прозы [22; 87; 102], по-видимому, встречают наибольшее
признание, так как наиболее точно передают и текст оригинала, и тон
его. Переводы китайской поэзии не могут быть сделаны экваритмически.
Я поступил так: умножил на три количество китайских однослогов. Дру¬
гой тип перевода, как, например, «Древнее» Ли Во [86], я теперь оста¬
вил.
Ритмические переводы «Оды изящному слову» («Вэнь фу») Лу Цзи
[57], «Моря» («Хай фу») Му Хуа [95], «Плача на древнем поле сраже¬
ний» Ли Хуа [47] и др. были встречены всеми как долгожданные. Даже
многие востоковеды не подозревали о силе китайского поэта, а когда
я читал свои переводы в московском Союзе советских писателей, то
было ясно, что для них все это абсолютно ново и интересно. Дорогого
стоит!
Переводы китайской поэзии обогащают мировую (русскую) «но¬
выми» образами, хотя им сотни и тысячи лет. Когда я год тому назад
читал в АН (ОЛЯ) доклад «Гораций и китаец Л у Цзи о поэтическом
мастерстве»16, впервые применив сравнительный метод к китайской
поэме, изящному слову, то мой доклад был отмечен всем собранием как
научная новость, неслыханная. Надеюсь, то же будет и с моим докладом
«Француз Буало и его китайские современники о поэтическом мастер¬
стве» 17.
Относительно переводов с русского на китайский язык могу сказать,
что я способствовал блестящему переводу на китайский язык «Трех
пальм» [103] и выявил большие промахи в китайских переводах с рус¬
ского Л. Толстого [58], В. И. Ленина [5; 53], Горького [8; 9].
Искусство. Как искусствовед, я изучаю поэзию и живопись Китая
в их непосредственных соприкосновениях. Я впервые обратил внимание
на китайские поэтические синтезы вдохновения живописца и перевел
один такой ритмический трактат — «Тайны живописи» Ван Вэя —ритми¬
чески же [83; 101]. Для русских живописцев все было новым. Такой же
абсолютной новостью явился для наших художников перевод поэмы пей¬
зажиста о пейзаже [34], поэмы каллиграфа о каллиграфе [2] — нечто
вовсе неслыханное.
Так и работа К. И. Разумовского о китайской теории портрета свя¬
зала в научную систему ряд новостей — и для китаистов и для неки-
таистов 18.
310
Я писал о китайской музыке, переводя для этого труднейшую оду
ей Ван Юй-чэна — «Оду музыке великого единства» — ритмически (из
театральной какофонии в редко идейное нечто) [33]. Столь же ново изу¬
чение эстетологии китайского театра: статьи о театре Китая и его актере-
герое, желавшем выйти из шута в деятеля и борца [1]. Я впервые писал
о китайском театре, исходя из китайских свидетельств [1; 18; 24; 27;
31; 77].
Религия, Я много писал о китайской народной религии как некоем
новом факторе в истории религий мира, опубликовав целый ряд новых
(и подлинных, а не копий с рисунков) материалов в виде икон, молитв
к богу и заклинаний беса [12]. Я изучал отдельные вопросы китайской
народной религии (двойники Хэ-Хэ) и нашел, что китайская пословица
и формула благожелания создают на китайской почве то самое, что в дру¬
гих религиях заимствуется со стороны. Точно так же была нова история
популярного лунного бога Лю Хай-чжаня и его «трехлапой жабы» [3].
Я впервые подробно изложил структуру китайского буддийского
храма, много писал о китайском храме и храмовом синкретизме [14].
Я понял, что китайский фольклор осваивает общечеловеческие сюжеты
столь своеобразно, что до них докопаться прямо невозможно. Китаиза-
ция в Китае универсальна.
Громадное большинство моих работ осталось в лекциях и курсах
(масса диапозитивов). Еще больше осталось написать: хотя бы описать
мою коллекцию — 1000 китайских икон в Казанском соборе.
Народная картина. Как фольклорист, я впервые в русской синологии
строил свое изучение фольклора на данных народного искусства (мате¬
риал собственных коллекций). Подход — прежде всего филологический,
экспрессивный, разгадывающий в языке тайные ассоциации (ребусы бла-
гожеланий и т. п.). Сюда же относятся теория и материал китайского
амулета. Главная же масса аргументов исходит из материала путешест¬
вия по Китаю — как собранного первым русским подготовленным путе¬
шественником.
В своей английской книге я впервые опубликовал ряд китайских на¬
родных картин в виде систематического и тематического трактата («The
Chinese Gods of Wealth» [76]), кратко пересказав одну из своих лекций
в Лондоне (1926). В этой книге впервые было обращено должное внима¬
ние на народную картину. И дальше я много писал о китайских народ-
пых картинах, борясь всячески за внимание к ним [4; 24; 31; 35].
Путешествия, Я путешествовал по Китаю в 1907-м (с Шаванном!),
в 1908, 1912 и 1926 гг.19. Я видел страну, покрытую памятниками и
надписями, одна интересней другой. Целый музей их в Сианьфу20. (Мои
эстампажи — 1000.)
Я прошел через страну-сад (дороги засеяны!), без единого невоз¬
деланного клочка земли (даже канавы!). Я видел великие красоты при¬
роды, не виданные нигде, например лёссовые пирамиды в Шаньси, видел
Янцзы, Хуанхэ, поток реки И21. Я видел Великую стену и стены Пе¬
кина, много других монументальных сооружений. Я видел жизнь Ки¬
тая, пройдя пешком по всему побережью Желтой реки. Я узнал лозунги
жизни из надписей на улицах, домах, на храмах. Я познал радость об¬
щения с китайскими людьми, столь, казалось бы, далекими от нас и
столь близкими при умелом с ними соприкосновении. Я узнал, что Ки¬
тай есть мощная часть человечества, и не только одною своею числен¬
ностью, но также и своей огромной и значительной культурой.
В Географическом обществе в 1939—1940 гг. я читал цикл 10 пуб¬
личных лекций о Китае и о своих путешествиях. Показал более 600 диа¬
позитивов, объясняя их... (Лектора и его слушателей негодующие на
слишком долгую службу сторожа еле могли разогнать.)
311
1. Путешествие китаиста-этнографа по Северному археологическому
Китаю в 1907 г. Китай-старина и Китай-деревня.
2. Китаист-этнограф в Южном Китае в 1908 г. Китай на Янцзы и
Шанхай.
3. Русский китаист в старом и новом Пекине и его окрестностях
в 1906—1909 и 1926 гг. Китай столичный.
4. Этнографическая миссия китаиста в 1912 г. Китай приморский.
5. В Китай через Монголию и Маньчжурию (1926 г.).
6. Лекция путешественнику в Китай. Цели, методы, подготовка,
оборудование.
7. Культурный Китай перед взором путешественника. Китай жи¬
вописный и Китай ученый.
8. Китайский быт в изображениях, надписях и характеристиках.
Деревня, город, улица, дом. Быт древний и современный.
9. Китайская народная лубочная картина.
10. Китай географический до проникновения в Китай Европы.
Археология. Я впервые указал на сложные судьбы китайской ар¬
хеологии в прошлом и на предстоящие ей задачи. В статье «Судьбы
китайской археологии» [66] я показал, что китайская литература о ней
открывает новый научный мир и что нельзя его игнорировать. Я обратил
внимание на первый китайский археологический музей в Сианьфу, из
которого привез эстампажи, которые служат мне до сих пор неистощи¬
мыми сюжетами. Я со студентами разбирал эти надписи впервые.
Первое на русском языке полное описание китайских монет (кол¬
лекции Эрмитажа), сделанное мною еще в 1906—1907 гг., до сих пор
не замещено [39; 45].
Конфуцианство. Я писал о Конфуции и о конфуцианстве, всячески
обращая внимание на мировой, а не только местный характер этого
учения, многое выяснил в нем и создал наново основную его термино¬
логию. Я обратил внимание на резкий поворот к прогрессу в понимании
конфуцианских идей у наиболее прогрессивных китайцев (Ху Ши)
[70]. В качестве объяснительных предисловий к моим переводам Ляо
Чжая я добавил этюд о трагедии этого автора как конфуцианской лич¬
ности [68].
Иероглифики. Я много писал о китайской иероглифике и ее систе¬
мах, откликаясь на сотни этих систем, появившихся в новом Китае,
борющемся за рационализацию их... и латинизацию [19; 44; 51; 61; 63].
В книге «Китайская иероглифическая письменность и ее латини¬
зация» [19] я впервые применил к этому сюжету сравнительный метод
(буква—иероглиф). Эта моя книга о латинизации, ее системе имела
бурную экспансию на Дальнем Востоке. Между прочим, вызвала целую
переписку с нашими читателями: рабочий из Ворошиловграда выразил
желание бросить все и заняться китайским языком. Задал мне до 200 во¬
просов!
Я много писал о китайских словарях всех родов, желая этим за¬
интересовать не только одних специалистов [44; 46; 63; 67; 111; 116].
Я боролся за грамотность географических карт Китая на русском
языке, сам составив такую карту в 1932 г. [6].
Новый Китай. Современный — в разные времена от 1910 г. — Китай
был содержанием многих моих статей (по списку трудов — больше три¬
дцати).
В 1906—1909 гг., во время пребывания в Китае, я усердно следил
за прессой (пробовал заинтересовать петербургскую прессу — не уда¬
лось) 22. Первые данные о новом Китае и его дореволюционном, еще
подпочвенном образовании — в моей речи о современной реформе китай¬
ского образования в новом Китае [62].
312
В 1912 г. я ввел в преподавание бытовые надписи живого Китая.
Внимание к новому Китаю проповедовал в своих лекциях.
Я старался проследить появление на сцене синологии таких деяте¬
лей нового Китая, как Ху Ши [70; 79; 124], Лю Шу-я [90]. Я писал
о проблемах современной китайской литературы вслед за поездкой в Ки¬
тай в 1926 г. [80; 81]. Я писал о влиянии Октябрьской революции на
Китай в его эволюции и революции [73].
Рецензии. Мои многочисленные статьи, критикующие синологиче¬
ские движения, как европейские, так и китайские, борются за систему
и логичность против случайных эмоций.
В своих рецензиях я боролся за настоящую синологию и за полный
ее охват, против профессионального кустарничества (Краузе) [120],
против любительства, невежества, ограниченности, недобросовестности,
против опошления китаистики русскими (Шкуркин) [ИЗ] и загранич¬
ными (Из. Мийрз) [127] писателями о Китае. Я боролся с безграмот¬
ностью русских китаистов (Шкуркин, Пашков) [105; 113], за грамот¬
ность китаистов и пишущих о Китае (например, в статье о русской
транскрипции на географической карте Китая [6]). В своих рецензиях
я боролся с подделкой под китайца и «перекитаиванием» китайца
(Из. Мийрз и «Taotehking») —с экзотикой [127]. Читал курсы «Экзо¬
тика и филологическая наука», «Экзотика в искусстве» и т. д. В своих
рецензиях я нападал на приторные и фальшивые, антинаучные выходки
христианских миссионеров, выводящих Христа... из Китая («The Pre¬
paration for Christ in the Chinese Classics» [126]).
В своих рецензиях я указывал на настоящую науку, искреннюю,
добросовестную, честную, и отмечал особо глубокие мысли настоящих
синологов (Шаванн, Масперо, Пеллио). Вот где учиться подлинному
пониманию! Я писал и о наших крупнейших ориенталистах независимо
от моей собственной специальности (Ольденбург, Марр) [40; 59]. Я ре¬
цензировал и труды по монголистике («Гесериада») как былой монго¬
лист [106; 117].
В своих рецензиях я боролся за точный, научный перевод ки¬
тайской поэзии, против фантазий и приукрашиваний (А. Уэйлэ)
[119].
Я рецензировал романы Перл Бак подробно и критически [104].
К сожалению, «Библиография Востока», где эта рецензия печаталась,
редко кому известна, особенно среди широкой публики.
В своих статьях (например, в «Учении Конфуция в новом син¬
тезе» [70]) я проповедую внимание к китайской науке, которая для
вас не объект, а субъект. Я всегда указывал на деятельность китайцев-
китаистов (и буду вам читать о ней целый курс). Надо за нею следить.
В своих рецензиях я обращал большое внимание на выдающихся дея¬
телей науки в новом Китае и их крупные синологические достижения
(llu Shih. The Development of the Logical Method in Ancient China
[124]), приветствовал искренние автобиографии китайцев («When I was
a boy in China» [108]), помогающие нам понимать китайцев дома, так
сказать, на корню.
В своих рецензиях я боролся против несерьезности в серьезных, по
существу, китайских предприятиях (рецензия на «Чжунго жэнь мин да
цы дянь» — «Большой биографический словарь» [116]), обрушивался
на ограниченность и невежество китайцев (особенно в том, что творит
синология Запада), как и на европейцев за то же самое. Я боролся
против пошлости и обывательской фантазии (о «Лао цзе лао» [107]). Я
боролся в печати с односторонними и самохвальными выше меры тео¬
риями Цай Юань-пэя [129], Сюй Ши-чана [123], всяческим вообще
зазнайством (Цай Юань-пэй: комментарий исходит... из Конфуция!).
313
Преподавание, Как профессор университета, я выработал цикл фи¬
лологического преподавания, имеющий весьма мало общего с тем, что
было раньше. С точки зрения материала (циклов) в преподавание вве¬
дены даосские классики, ранее находившиеся в пренебрежении 23. Впер¬
вые введено обширное преподавание изящной литературы и поэзии —
как в антологии, так и в монографиях. Мною введена также эпиграфика
в отдельные учения (например, Конфуция, Сыма Цяня) 24.
Вопреки существовавшей раньше системе вызубривания текста я
ввел в чтение, например, Конфуция подходы к нему с разных сторон,
основывая все на сообщении учащемуся способов самостоятельного по¬
нимания и критики 25.
Я впервые применил метод чтения китайского текста в виде исто¬
рико-литературной дисциплины, а не голого чтения (см. «Тексты к лек¬
циям» [29]).
Я впервые ввел в университетские курсы: 1) Лао-цзы, 2) Сыма
Цяня26, 3) исторические рассказы и Люй Цзу-цяня27, 4) поэзию
(всю) 28, 5) гувэнь 29 и вообще всю новую программу.
Я ввел преподавание вводных курсов в разнообразных вариантах
(энциклопедия культуры) в язык, в историю, в литературу30. «Рабочая
библиография китаиста» 31 — нечто вроде методологического самоучителя
китаистов. Это ряд трактатов о синологии и синологе, о циклах вводной
литературы и основной, а равно и синологической, исследовательской
и т. д. В трактат о справочном пособии китаиста входят определение спра¬
вочного пособия и детальная, аннотированная библиография. Все дело
в подступах к синологии. Они усовершенствовались и совершенствуются
и могут быть, должны быть усовершенствованы.
Я первый установил теорию китайского тона и первый ввел препо¬
давание китайского языка без иероглифов и в точной транскрипции32,
как всякого другого (английского, французского), на нотации звуков без
посредства иероглифов (с 1910 г.).
Я вообще обновил всю программу преподавания, упразднив ее по¬
ловинчатость и создав целостную филологическую систему. Теперь при¬
шла пора обновить и мою систему. Буду ждать смену.
НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ ПРОПАГАНДА ЗНАНИЙ О КИТАЕ.
РАЗЛИЧНЫЕ АУДИТОРИИ КИТАИСТА
Кроме специальной университетской аудитории китаистов я часто вы¬
ступал и в других, менее предупрежденных. Я всю жизнь служил этому
делу, еще в дореволюционных вузах: в обществе «Маяк» в 1914 г. чи¬
тал восемь лекций о Китае (по энциклопедии Китая) с установкой на
выработку молодежью своего характера (для не могущих попасть в вуз).
После революции не пропускал случая выйти из узкой аудитории. В пу¬
бличном преподавании и освещении Китая я стремился к организован¬
ному преподаванию китайской культуры, выступая с лекциями, обни¬
мающими большие циклы энциклопедического характера: китайский
язык, культуру, литературу, религию, быт, книгу, науку и т. д. Воз¬
можно, я являюсь самым ревностным в этом отношении популяризато¬
ром, хотя никогда не действовал и не действую во вкусе аудитории, ища
истины telle quelle *.
Годичные курсы лекций по истории китайской культуры я читал
кроме университета еще: 1) в Народном университете им. Лутугина
(1919), 2) в Географическом институте (курс 1921 — 1922 гг.), 3) в Вос¬
точном институте, 4) в Университете культуры, 5) в Политехническом
♦ Как таковая (франц.).
314
институте, 6) в Обществе политкаторжан, 7) в Московском институте
востоковедения.
Для университетов культуры в 1934 г. я мог сразу же предложить
сотни тем о Китае и выводов общего порядка из китаистики. Читал эти
лекции я, например, в Политехническом институте, среди инженеров-
электриков, и всегда с неизменным успехом в смысле увлеченности ауди¬
тории новизной.
Я читал лекции о китайской культуре в Тифлисском университете,
который специально меня вызывал в 1936 г. Аудитория была огромна.
Я читал курс «Китайское народное искусство» в Институте истории
искусств в 1920 и 1921 гг. также общей, а не специальной аудитории.
Когда я устроил в Эрмитаже выставку и делал большой доклад
о китайском театре, то, во всяком случае, никто из собравшихся не
ушел до окончания доклада (редкость!), а после него вокруг моих кар¬
тин, альбомов, фотографий собралась такая толпа с такой массой вопро¬
сов, что я положительно не мог кончить, охрип и устал вдребезги.
В Театре оперы и балета (теперь им. Кирова) читал лекцию общего
характера «Экзотика в искусстве». В Академическом театре драмы
им. Пушкина я тоже выступал с докладом о китайском театре — и тоже
с оживленной дискуссией. В Театре юных зрителей читал актерам лек¬
цию о китайском театре. В Боровом читал лекцию о китайском театре
труппе акмолинских актеров.
Когда я читал в Союзе советских художников мой перевод «Поэмы
пейзажиста о его пейзаже и его вдохновении», то я видел, как это вол¬
новало людей. Требовали повторения отдельных стансов и всей поэмы.
Была восхитительная дискуссия. Когда я там же делал доклад «Китай¬
ская народная картина» (устроив выставку), то внимание собравшихся
было прямо невероятно.
В Обществе архитекторов-художников я читал лекции о китайской
архитектуре (дважды).
В Боровом в годы войны читал врачам Научно-исследовательского
института им. Сеченова о китайском прикладном искусстве; в туберку¬
лезном военном госпитале — о китайской культуре, о Китае старом и
новом. (Целый месяц потом меня посещали офицеры: интереснейшие
были беседы.) Среди своих коллег, ученых, находившихся, как и я,
в эвакуации: зоологов, ботаников, врачей, востоковедов других специаль¬
ностей и т. д. — сделал не один десяток докладов. Дискуссии были из
самых оживленных. Я читал: о китайской культуре, о китайской жен¬
щине, о китайской волшебной повести, о науке о Востоке, о родном
языке и его культуре, о роли памяти в жизни ученого и т. д.
В кубрике одного из кораблей Балтфлота я читал военному его эки¬
пажу лекцию о том, что происходит в новом Китае. Рабочим завода
«Светлана» я рассказывал, как китайцы собираются перейти на алфа¬
витную письменность (дискуссия была из самых интересных). С темами
по Китаю я выступал также в лекториях Москвы, Ленинграда, Минска
и других городов.
Я писал в советских газетах на английском, французском и немец¬
ком языках о китайском театре, народных картинах и т. д. Но главным
образом и более всего — на русском.
За границей. В Лондоне, в School of Oriental Studies, я читал пять
лекций (с проектором) о китайском театре и о китайских религиях:
1) Китайская народная религия. 2) Китайский театр и китайская на¬
родная религия. 3) Боги богатства в Китае. 4) Война с демонами в Ки¬
тае. 5) Китайская икона 33.
Во Франции, в Коллеж де Франс, я читал шесть лекций о китай¬
ской литературе: 1) Идеология китайской литературы. 2) Китайская ли¬
315
тература и переводчик. 3) Китайская литература и читатель. 4) Китай¬
ская поэзия. 5) Синтез китайской поэзии. 6) Современная реформа ки¬
тайского поэтического языка (печатная) 34.
В 1926 г. читал в Яньцзинском университете (Пекин) лекцию
«А phonetic method in teaching Chinese».
РАЗЛИЧНЫЕ ПРИМЕНЕНИЯ (ОБОБЩЕНИЯ) КИТАИСТА
Я держусь того мнения (имею доклад и большую статью на эту тему),
что китайский язык надо преподавать всем изучающим какие бы то ни
было языки — вместо санскрита: он поучителен 35.
Я применил метод преподавания китайского языка (фонетический
метод, которым пользуюсь и ныне) к преподаванию английского языка
в Географическом институте, Институте истории искусств, Политехни¬
ческом институте и т. д. Везде это привилось, и я пять лет этим зани¬
мался 36. Потом стало уже недосуг.
Свой опыт китаиста я обобщил в докладе «Экзотика и филологиче¬
ская наука» в Институте им. Веселовского при ЛГУ37. Доклад мой «Фан-
тасм переводчика» во «Всемирной литературе» уже обобщал опыт ки¬
таиста 38.
Я обобщил и развил свой опыт китаиста также в большом курсе
лекций аспирантам-востоковедам без ограничения их специальностью
по Китаю — «Научная организация труда аспиранта-востоковеда» 39. Пре¬
подавание для кадров аспирантов считаю самым полезным. Метод мой:
вводить в науку через НОТ и через анализ моих законченных и закан¬
чиваемых трудов; мои лекции и консультации на английском и фран¬
цузском языках для аспирантов, уже научившихся этим языкам, фило¬
логам и историкам, но не непременно китаистам.
Я читал лекции и в средней школе, главным образом о том новом,
что дает изучение Китая. Слушали внимательно, без озорства, спраши¬
вали. В средней школе в 1921 —1923 гг. лекционно преподавал языко¬
знание, исходя всецело из своего опыта китаиста.
Целый ряд популярных лекций для учащихся-некитаистов: 1) Язык
как условность. 2) Звук, буква и иероглифическое начертание. 3) Зву¬
ковой опыт народов.
Китаист на службе у других наук. Вообще, ряд областей знания
требует от китаиста его компетенции хотя бы для истории их и теорий:
медицина, архитектура, живопись, ваяние, фрески, ботаника, зоология,
литература (и ее история), история, география, книговедение и библио¬
графия, печатное дело (полиграфическое искусство), лингвистика, фило¬
логия, грамматика и языкознание, изучение Средней Азии, Дальнего
Востока, Индии, путешественники, энциклопедисты, астрономия, мате¬
матика, техника и изобретательство... Оглавление китайских энцикло¬
педий мало чем отличается от наших.
Можно и следует стать участниками научных экспедиций в Китай
(геологов, ботаников, зоологов и т. д.) и взять на себя организационную
и ориентировочную часть. Обычно эти экспедиции слепы п без китаиста
делают много ложных шагов. Пример — экспедиция Сосновского и Пя-
сецкого 40.
Китаисты вторичной формации. Большинство китаистов мира при¬
шло к синологии прямым путем, т. е. начало прямо с вуза. Но были и
такие, что пришли к китаистике из других профессий и специальностей
(Пещуров, Шаванн, Сегален, Георгиевский, Бретшнейдер, Кафаров
и др.).
Аспиранты из рядов закончивших курс китаистов — хорошо, но и
из рядов подготовленных в другом вузе специалистов — тоже не плохо.
316
Хорошо бы подготовленному врачу написать диссертацию по во¬
просу о китайской медицине, архитектору — об архитектуре, ботанику —
о ботанике (Бретшнейдер) и т. д.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Я считаю, что главные мои достижения и открытия (а равно и пере¬
воды) не опубликованы. Может быть, доживу. Но их очень много...
Надеюсь на «Собрание» моих статей... 100, 200 печ. л.!
Многое, многое и многое осталось вне моих интересов и занятий.
Моя смена должна, сменив меня, работать и в новых направлениях, и
новыми методами. Есть над чем! Современная синология должна в пер¬
вую очередь усовершенствовать методы. Некоторые из них, может быть,
удастся при жизни и мне, некоторые же не удастся. Мне не удастся при
жизни: 1) построить свои синологические учения на базе японской, а не
только одной европейской плюс китайской синологии, 2) построить
сравнительную историю китайской литературы как литературы мировой.
Для этого нужна новая жизнь с этой именно задачей перед собой. Но я
буду бороться за этот метод до гробовой доски.
Недостаток мой: я разбросался, вместо того чтобы сосредоточиться.
Призываю не следовать в этом моему примеру. (Но то же с Шаванном,
Пеллио, Масперо... и всеми!)
Моя пропускная способность всегда оставляла далеко позади себя
пропускную способность различных моих аудиторий, но это уж моя лич¬
ная особенность. Мне не дожить до совпадения одной с другою. Но
после войны Китай будет интересовать наше общество не меньше, чем
Англия и Франция, и наши кадры должны хорошенько подготовиться,
чтобы встретить свою необходимость.
Я считаю, что мой опыт слишком небольшой по сравнению с тем,
который мог бы быть у других. Но и он показывает, как везде нужен п
интересен китаист.
Изложив все это, имею право надеяться на то, что мой опыт рас¬
пространения знаний о Китае в советском обществе будет лишь очень
малым по сравнению с деятельностью моей смены, которой заранее
аплодирую.
«Россия — страна Кафарова», и la noblesse oblige !* — писал Пеллио.
Мы не новички в синологии. Но мы же должны дать миру новое.
3.9. «ДАО ТУН», СБОРНИК СТАТЕЙ ПО СИНОЛОГИИ
ПРОФЕССОРА В. М. АЛЕКСЕЕВА2*
В современной русской синологии исследовательских книг и статей давно
уже пе появлялось. После моей большой книги «Китайская поэма о по¬
эте» [25] появились еще два моих исследования: «Бессмертные двой¬
ники и даос с золотою жабой в свите бога богатства (исследование в об¬
ласти китайского фольклора)» [3] и «Судьбы китайской археологии»
[66] — статья, имеющая как исследовательский, так и главным образом
обобщающий характер. Насколько мне известно, других работ научного
характера за это время не было. А между тем только у меня лично на¬
коплено много материала — как для исследования по литературе, и в ча¬
стности поэтологии («Тао Цянь, поэзия опрощения и винного очарова¬
ния», «Введение в изучение китайской литературы», «Учение Конфу¬
’♦ Положение обязывает (франц.).
2* Предисловие к предполагавшемуся изданию ЛИЖВЯ. 1925 (ЛО ААН, ф.820).
317
ция о литературе», «Китайская поэзия в образцах и характеристиках»,
«Китайский палиндром» и т. д.), так и в области фольклора («Китай¬
ский графический вотив», «Черепаха-змея в китайском фольклоре», «Заяц
как культ и табу», «Китайский амулет», «Китайская народная картина»,
«Китайский колыбельный речитатив» и т. д.). Первые из них, если хо¬
тят быть исследованиями, а не декларациями, должны принять размеры,
превышающие в настоящее время все возможности (например, иссле¬
дование о поэте-реформаторе Тао Цяне не менее 60 печ. л.); вторые же
кроме этого требуют таблиц в красках, число которых не может быть
уменьшено в связи с наличностью кредита в учреждении, могущем при¬
нять их к печатанию. Таким образом, непоявление научных исследова¬
ний по синологии понятно хотя бы с этой стороны.
Что касается вводных синтезов, появившихся в печати, то послед¬
ним по времени я считаю свой очерк «Китайская литература» в «Ли¬
тературе Востока» [21]. Однако этот очерк вряд ли то самое, что удов¬
летворило бы читателя, ищущего полноты и краткости в одно и то же
время, ибо он составлен только как призыв китаеведов к работе над
осуществлением той переводческой программы, изложению которой и
было дано общее название «Китайская литература». В настоящее же
время, с прогрессирующим поступлением в наши библиотеки китайских
обобщающих очерков, наши очерки должны долго еще ждать, если они
хотят быть в курсе и полноте дела.
Но ни исследовательские статьи, ни вводные синтезы не могут от¬
разить насущность запроса к современному Китаю, ибо исследование по
самой своей природе оперирует с законченным материалом, локализуя
его для уловления в формулу, а вводный синтез точно так же есть пре¬
жде всего итог отстоявшегося, а не гадание о будущем. Популярные
книги о Китае, появившиеся за последнее время, к синологии отношения
не имеют.
Институт живых языков в Ленинграде 1 по самому основному сво¬
ему заданию должен дать отклик на современные течения жизни Вос¬
тока. В частности, что касается Китая, институт принял меры к раз¬
витию своих аудиторных курсов за пределы программ (остается закре¬
пить их печатно).
Так, за последнее время (1924—1925) мне, например, удалось про¬
честь цикл лекций о китайской культуре, истории, литературе, языке,
книге, народной картине, китайской, европейской и русской синологии.
Кроме того, за период 1919—1924 гг. мне приходилось выступать с еще
более обширною программой (об эмоциональной стороне китаеведения,
о синологе-путешественнике, о синологе-переводчике, об организации си¬
нологических экспедиций, об экзотике в филологии и синологии, о кри¬
зисе синологии, о практическом изучении китайского языка, о новом Ки¬
тае, о китайских религиях, Конфуции, китайском храме, китайской ар¬
хеологии, китайской поэзии, китайском театре, китайской фантастике,
буддизме в китайском культурном окружении, об Эд. Шаванне как типе
синолога и т. д.). Во всех этих лекциях я старался представить синоло¬
гический материал в самых простых и общедоступных формах, что не
мешало, по-моему, серьезной подготовке слушателя к более сложному
синологическому воспитанию, а следовательно, прямо к университетскому
или институтскому курсу. Если где-либо будет печатно высказано по¬
желание отделать все эти и многие другие подготовленные, но не читан¬
ные лекции-монографии и лекции-курсы в печатном виде, я приму это
к сведению и возможному исполнению. Кроме того, и в том же порядке
мною подготовлены к прочтению лекции: о китаеведении в Ленинграде,
об Институте живых восточных языков как высшей школе, о китаевед-
ной филологии, о принципах китайской лектуры, о китайской иконе,
318
китайском амулете, китайской эпиграфике, нумизматике, каллиграфии,
живописи (как сюжетной формуле), китайском ребусе и благожелании,
о китайской вывеске, китайском быте (очерки), поэзии чая, поэзии при¬
вета, поэтическом содружестве, псевдониме, проблеме художественного
перевода, системе китайских собственных имен и т. д. Большинство этих
лекций может с большим успехом быть прочитано на текстах, т. е. уже
подготовленной аудитории (поэзия чая, поэзия дружбы, амулет и т. д.),
и, таким образом, их внетекстовое состояние есть только особый вид их
обработки, рассчитанный на общего серьезного слушателя. Из этого пе¬
речня должно быть, между прочим, ясно, что я подразумеваю под «со¬
временностью» и откликом на нее. Речь идет о реакции синолога на яв¬
ления нового Китая, поддающиеся критике.
Однако и здесь отклик на современность, как и в указанных выше
вводных синтезах, может быть лишь частичный. Обязательство лектора
перед аудиторией или же писателя перед читателем дать начало и ко¬
нец общему излагаемому отделу знания не позволяет отойти от общей
схемы к отдельному вопросу, а современность прежде всего другого вы¬
ставляет на самое видное место именно эти отдельные вопросы.
Ясно, что для их освещения, регулярного и своевременного, нужно
иметь журнал. Пришедший к концу «Восток» 2 выявил, как мне кажется,
скудость наших синологических средств, ибо, кроме моих переводов,
статей и рецензий, в нем было мало произведений других авторов, так
что самостоятельною журнальною жизнью синология в современной ее
фазе вряд ли могла бы жить.
А между тем у меня накопилось, как видит читатель, порядочно ма¬
териала для освещения современного Китая научно-критическим оком.
Вот почему я и остановился на типе синологического сборника, напол¬
нив его статьями, составленными для докладов в научных обществах lsie,
и предназначив его прежде всего для моих слушателей, как настоящих,
так и бывших, имеющих, по слову Конфуция («Луньюй», XV, 39), со
мною Дао-путь тун-общим. Называя так свой сборник, я мысленно об-
щусь с ними и надеюсь, что эти критические статьи и очерки помогут
им создать исходную точку зрения перед лицом новой жизни нового
Китая, хотя бы эта точка зрения и не была непременно моею именно.
3.10. ЛЕКЦИОННАЯ ПОЕЗДКА РУССКОГО КИТАИСТА
В АНГЛИЮ2*
Что такое иностранный язык? Есть ли это только переходная формула
от одних произносительно-слуховых комплексов к другим или от одного
типа мыслей и образов к другим, т. е. это только форма или только содер¬
жание? Казалось бы, что эта резкая и наивная проблема может существо¬
вать исключительно в представлении элементарных (по требовательности
к самим себе) людей, и в частности начинающих изучать тот или иной
иностранный язык, и что для ученого-языковеда золотая середина в виде
гармонии между одним явлением и другим существует как бесспорная
истина. На деле же оказывается, что двойственность этой проблемы ни
для кого из нас не проходит безболезненно и все мы, в общем, делимся
на два типа, которые да будет мне пока позволено назвать так: текстуа-
листы и тематисты.
** Таковы все большие статьи этого сборника. Они все (за исключением од¬
ной) были прочитаны, и проявленное к ним отношение моих коллег-ориенталистов
поощряет меня к их печатному воспроизведению.
2* Рукопись датирована 15 мая 1926 г. (ЛО ААН, ф. 820).
319
Как бы то ни было и оставляя в стороне судьбы ученого, каждый
преподаватель иностранного языка в высшем учебном заведении с этой
проблемой сталкивается вплотную — как в смысле собственной ориента¬
ции, так и для ориентировки своих слушателей, которые, в свою очередь,
по своим характерам и склонностям как бы заранее предопределены или
к первому, или ко второму типу усвоения языка. В самом деле, очень
многие из них тянутся исключительно к интересному и занимательному
сюжету, легко мирясь с так называемыми «неточностями», и только не¬
большая часть понимает в конце концов, что такое, по существу, «неточ¬
ность». Надо добавить, что лишь незначительный элемент аудитории
испытывает катарзис страха перед «неточностью» и только из этих людей
выходит толк.
Однако в деле преподавания и изучения иностранных языков, быть
может, подобный дуализм мало ощутителен, особенно при нашем снисхо¬
дительном во всех отношениях преподавании их. Можно легко себе пред¬
ставить учащуюся аудиторию, не желающую идти далее чтения собствен¬
ных мыслей и собственных интересов в иностранной форме: техников,
читающих только свое, и им подобных лиц, для которых ни следа от язы¬
ковой трагедии не остается. Другое дело, когда учащийся принимается
за языки Востока, модернизация которых не дошла еще до простой пере¬
садки стереотипов при элементарных переходных формулах. Здесь зача¬
стую даже для простейшей расшифровки нужно прибегать к сложным
вспомогательным экскурсам в область быта, религии, истории, литера¬
туры, искусства и т. д., добавляя, таким образом, к переходно-перевод¬
ному словарю энциклопедические эпизоды. Само собой разумеется, что
подобные эпизоды, лишенные стройной системы, быстро улетучиваются
(если даже вообще схватываются), и словарь остается царем и в то же
время рабом упражняющегося.
Для китайского языка двойственность общеязыковой проблемы ощу¬
тительна более, чем для какого-либо из других восточных языков. В са¬
мом деле, даже если преподавать его в исключительно современной форме
(т. е. при европейской пунктуации текста, написанного в старательной
упрощенности), то и тогда отличие мертвого стереотипа от живых его
слагаемых может даться не всякому и, конечно, менее всего человеку,
не испытывающему страха перед неточностью. Так, например, в совре¬
менном английском словаре китайского языка, наиболее других полезном
для начинающих китаистов, хотя и приспособленном, наоборот, для на¬
чинающих китайских англистов [391, с. 662], под выражением tao-te
имеем: moralite, virtue. Но если мы ограничимся этим мертвым стерео¬
типом и не увидим за tao и te всей той сущности, которая делала Китай
китайским («China of the Chinese», по выражению известной серии социо¬
логических изданий), то, не говоря уже о полной недоступности реши¬
тельно всех исторических, литературных и, конечно, всех научных тек¬
стов, не упоминая затем всех справочных пособий, которые предполагают
известным то, что учащемуся при подобных условиях вовсе неизвестно,
всякая газетная статья, отходящая от подражания европейскому тексту
и переводов с него, будет учащемуся абсолютно недоступна. Когда же
он захочет поинтересоваться волнующею весь Китай борьбой с конфу¬
цианскими элементами китайской культуры, то увидит, что с этой статьей
ему уже никто не поможет справиться.
Таким образом, начинающий китаист стоит вплотную перед пробле¬
мой языка-формы и языка-содержания. При этом ему нужно решить эту
проблему, все время вращаясь в ней как в заколдованном кругу. Ибо нет
китайского языка без китайского сюжета, а китайский сюжет, добытый
из перевода и писательской пересадки, — фальшь. Кроме того, в языке
менее элементарном, чем язык телеграмм и митингов, китайский кон¬
320
текст определяется, как говорится в таких случаях на учебном жаргоне,
«смыслом», а этот последний получается только тогда, когда контекст
установлен, что, в свою очередь, возможно лишь тогда, когда определены
начало и конец предложения, а это последнее при отсутствии формально¬
грамматических указаний возможно лишь. .. при уловлении «смысла».
Ясно, что решать все эти задачи сразу — значит обрекать учащегося на
маразм бессмыслицы и что надо начать с чего-то более определенного,
хотя и частичного, закрыв глаза на целое. Но ведь и это не выход, ибо
язык есть только целое, а не искусственные фразы типа Марго 1 и Бер-
лица 2.
Эта двойственная и мучительная проблема вставала перед преподаю¬
щими и учащими китайский язык всегда и во всех странах. Всегда и
везде побеждающим и успешным оказывался только тот учащийся, кото¬
рый располагал предварительною большою начитанностью о Китае. Да,
но эта начитанность требовала критического отбора и еще более крити¬
ческого освещения. Таким образом, нельзя было оставить учащегося без
особых освещающих курсов. Тем не менее фактически формальная сто¬
рона языка как искусственное отвлечение и разобщение с целым требо¬
вала таких усилий и такого внимания, что ни на какие общие курсы
времени не оставалось и формы заслоняли собою содержание, едва ли
пе исключая его, по крайней мере в сознании учащегося.
У нас в России подобное положение вещей отнюдь не было спокойно
установлено и принято. Это легко видеть из обильно представленной
в печати 80—90-х годов борьбы проф. С. М. Георгиевского с засильем
неосвещенных текстов. Правда, борьба эта была ему не под силу и по¬
тому ни к чему не привела, но сочувствующих ему было много. Еще
больше сочувствующих проблеме изучения Китая ради Китая, а не ради
китайского языка встречается в настоящее время, но этот трюизм с жа¬
ром проповедуется людьми, которые изучают Китай без Китая и, клеймя
«Chinese Year Book» 3, сами мирно делают оттуда выписки, снабженные
для вящей авторитетности их собственной подписью. Следовательно, и
здесь борьба против текста есть борьба с незнакомцем, слепая и ни¬
чтожная.
Ясно, что нужно предпринять какие-то шаги против сплошного
текста-формы, ведущего студента к фетишизму мнемоники и всякому про¬
чему эксцессу. Дело, повторяю, ясно, и весь вопрос во времени. Учебное
заведение, располагающее наибольшим количеством времени и учебных
сил для вводных и так называемых «общих» курсов, несомненно, вы¬
играет. Лондонской школе ориенталистов посчастливилось добыть (путем
одного завещания) кредиты на подобное предприятие, тем более что
в обновленный состав руководящего школой комитета попали люди, же¬
лающие внести в преподавание именно этот корректив. Был составлен
список ученых-ориенталистов разных стран, в котором после немецкого
ираниста проф. Герцфельда был приглашен участвовать и я — как ки¬
таист, располагающий обильным материалом, годным для освещения
китаеведных дисциплин на основании текста, но без его непосредствен¬
ной учебной демонстрации.
В условия, мне предложенные, входил прежде всего расчет на самую
широкую публику, привлекаемую в школу сюжетом и пе отпугиваемую
его текстовой разработкой. Для этого меня просили озаботиться световой
демонстрацией материалов и приготовлением английской рукописи к не¬
посредственному ее печатанию в Лондоне.
Нисколько не желая преувеличивать трудности, сопряженные с по¬
добным предприятием, я хочу все же дать читателю почувствовать слож¬
ность моей задачи, сводящейся в общем к известному примирению двух
противоречивых начал и побуждений: с одной стороны, мне надо было
21 Заказ М 836
321
рассчитать свои лекции на общий интерес и, следовательно, как будто
начинать с начала, с другой же стороны, нужно было довести лекции
до такого уровня, при котором вопрос о необходимости приглашать ино¬
странцев для азбучных истин мог бы и не возникнуть. Я вышел как мог
из этого затруднения большим и ярким подбором диапозитивов (150 сте¬
кол) для аудитории, чтущей именно этот род развлечений, и сюжетом,
легко развертываемым из сжатой лекционной схемы в большой универ¬
ситетский курс. Я рассчитывал таким образом примирить противоречи¬
вые начала как на самих лекциях, так и при дальнейшем их воспроизве¬
дении вместе со всеми диапозитивами в печатном органе школы (Bul¬
letin) 4.
Не легко было выбрать из моей большой коллекции наиболее выгод¬
ные для темы и для диапозитива картины. Китайские народные картины
необыкновенно ярки и сложны. Для их репродукции нужны особые пла¬
стинки, которых не оказалось; нужна была особая ретушировка, для
которой было слишком мало времени. Однако благодаря исключительному
искусству художника-фотографа, научного сотрудника Музея антропо¬
логии и этнографии Академии наук С. М. Дудина и его помощника
Е. П. Эмме мне удалось получить снимки с совершенно, казалось бы,
безнадежных в фотографическом отношении картин (тускло-желтые
краски на ярком темно-красном фоне), и, таким образом, доброе внима¬
ние коллеги спасло меня от неизбежных компромиссов, ибо как раз наи¬
более трудно выполняемое было наиболее нужным. Однако сделать
здесь же с негативов диапозитивы я не решился и повез с собой как
оригиналы, так и снятые с них негативы.
Для сюжета моих лекций из списка представленных мною тем были
выбраны две — о китайском театре и о китайской религии по изображе¬
нию их в китайском народном искусстве (Chinese drama and religion as
represented in the folk art of China). Эта тематическая ассоциация не
принадлежала мне лично, но при чрезвычайно сложном перекрещивании
сюжетов, изображаемых на китайской народной картине, нет таких ассо¬
циаций, которые были бы только искусственными. Однако ясно, что при
всем своем взаимном сцеплении эти темы должны были трактоваться
неодинаково.
Начать с того, что я счел нужным из общего числа пяти лекций
уделить по справедливой пропорции религии три и театру две лекции,
но расчленить и это деление. В конце концов моя схема определилась
в следующем виде:
А. «Китайская драма» («Chinese drama»), «Китайский актер»
(«Chinese actor»). Б. «Китайская народная религия» («Chinese popular
religion»), «Боги денег» («The gods of wealth»), «Сокрушители бесов»
(«The Demon’s Destroyers»).
Я рассчитывал начать с общего введения в этот курс лекций, взяв
темой главным образом драму. Далее я хотел нагрузить демонстрациями
вторую лекцию как говорящую о практическом осуществлении большой
драматической идеи и, дав таким путем дуалистическое представление
о китайском театре, считать свою задачу элементарно выполненной.
В общем мне это сделать удалось, но, чтобы овладеть незнакомою
аудиторией незнакомому ей лектору, нужно было по мудрому совету
руководителей этого дела на первой же лекции показать свой демонстра¬
ционный багаж; иначе, говорили мне, широкая английская публика, при¬
выкшая к конкретным доказательствам, будет расхоложена и успех со¬
мнителен. Ввиду этого и чтобы не нарушать обдуманного и установлен¬
ного плана, части которого перемещать было бы очень трудно, я в конце
первой лекции показал ряд диапозитивов, не объясняя их по существу,
а лишь по типам оригиналов.
322
Что до второго цикла лекций о религии, который, конечно, ни в ка¬
кой схеме не мог исчерпать даже основных ее сторон, я решил, как видно
из плана, сделать введение общего характера и затем представить это
общее в монографических иллюстрациях более детально и интенсивно.
Развил я свою схему следующим образом. В введении к первой лек¬
ции я откровенно заявил, что при всем обилии привезенных мною
в Лондон материалов для иллюстрации моих лекций я не хотел бы вы¬
глядеть лектором-фонарщиком и что лекция, как таковая, объявляется
мною наиболее существенной. В частности, я просил обратить внимание
на систему моего изложения, которая, по-моему, должна отразить собою
ту элементарную систему китаизма, которая и является венцом всякого
синологического обобщения.
Далее я описывал свой демонстрационный материал, указывая на его
исключительную важность для изучения трактуемых мною тем, — важ¬
ность, ясность, доступность, которые, на мой взгляд, недостаточно оценены
синологами или же приняли отчетливо уродливую форму (Дорэ [836]).
Затем, указав на роль английской специальной литературы в области
исследования китайского театра, я подошел вплотную к вопросу, который
должен был, по-моему, более других волновать ту часть моей аудитории,
вниманием коей я исключительно дорожил, невзирая на предостережение
и даже определенное задание. Я спрашивал громко сам себя, много ли
мы сделали для того, чтобы лектор о китайском театре не должен был
начинать с азов? Много ли мы перевели китайских драм, а главное, хо¬
рошо ли? И, наконец, достаточно ли вообще ограничиться переводом?
Оставив все эти вопросы в их, так сказать, риторическом состоянии,
я подошел к основному для нашей науки вопросу — о пределах, с которых
начинается синологическая наука, — п указал, что до тех пор, пока мы
судим исключительно по собственным европейским вкусам и опытам, мы
получим писательство, но не науку, которая начинается, как везде и
всегда, с момента полного знания. А это объективное знание есть овла¬
дение китайскою критическою литературой о театре. Она трудна, она
загадочна. В своей импрессионистской манере говорить полуоборотами,
полунамеками она скорее изящная литература, чем наука, но при надле¬
жащей критике и критической классификации в таковую, вернее, в мате¬
риал для таковой может быть легко превращена. Во всяком случае, го¬
ворил я, надо превратить китайца одновременно и в объект и в субъект
научного творчества, и только в гармонии этого чередования может заро¬
диться фермент науки, увы, доселе полностью отсутствующей. Есть люби¬
тельская информация, тщедушные переводики, ряд абсолютно вздорных
книг. Начать, пожалуй, надо бы просто с перевода китайских и отчасти
японских трактатов о китайском театре. Тогда наш вековечный путь
будет по крайней мере открыт, и мы как отцы нашей науки начнем
с китайской синологии, чтобы, овладев ею, пытаться дать собою разно¬
видность синологии — синологию европейскую. Сейчас, когда китайская
культура отходит от жизни в область предания, надо воспользоваться
моментом с его наиболее выгодной стороны, и прежде всего новым осво¬
бождением китайцев от конфуцианского «хорошего тона», который вос¬
прещал уделять серьезное внимание театру как искусству. Для перевода
я рекомендовал сравнительно недавно появившуюся любопытную книгу
современного китайского ученого Ван Го-вэя5, но указал, что, пожалуй,
трудновато будет сейчас найти китаеведа, которому были бы под силу
все части этой небольшой, но сложной книжки.
Далее я пытался обрисовать весь ужас положения, в котором может
очутиться китаист, изучающий китайский театр и не испытывающий от
непосредственного с ним соприкосновения ничего, кроме боли, недоумения
и, пожалуй, отвращения. Здесь более, чем во многих других дисциплинах,
21*
323
любовь к науке разъединена с любовью к предмету пауки. И с этой
точки зрения эта область изучения Китая наиболее привлекательна как
ведущая к чистому критицизму, без сентиментальных увлечений и вне
личных вкусов. Мы начинаем свою подготовку к настоящей синологии
с момента освобождения от европейского эгоцентризма. Иначе мы только
любители своих собственных переживаний. Не менее грозным для нас
является также наш «успех» в постановках «китайских» пьес уже без
«желтой» их «кофты». Мы рискуем дать своими сведениями большой
простор маньякам экзотики и попросту шарлатанам. Я привел несколько
примеров, иллюстрирующих эти положения.
После этих необходимых предварительных замечаний я приступил
к основному положению о китайской драме как проявлении конфуциан¬
ского духа китайской конфуцианской культуры. Пришлось, конечно,
в немногих, но тщательно подобранных словах дать формулу этой послед¬
ней, ибо, отнюдь не желая быть полемистом, я должен был быть отчет¬
ливо понятым в том основном, ради которого стоило вообще вести всю
эту речь. Я указал на исключительный, хотя и своеобразный аристокра¬
тизм китайского конфуцианского образования, который отразился и
в форме, создав, с одной стороны, как бы сверхдраму, понятную только
очень умным, и драму простонародную, которая если и не всегда понятна,
то всегда по-своему убедительна. Но жизнь делала свое, банальный ми¬
нимум восторжествовал над аристократическим максимализмом, и потре¬
бителями китайского театра в его настоящем, а также отчасти его сози¬
дателями являются те самые люди, половинчатая бессистемность кото¬
рых, принимаемая горе-китаистами за китайский тип, мешала и мешает
подойти к истинному китайскому гению, который по очистке от банальных
комментаторов и пропагандистов ясен и свеж, как все поистине великое.
Эти сяньшэны и есть зло, с которым надо всегда бороться, а не переска¬
зывать с их слов «китайские» сюжеты, выдавая это за синологию.
Но даже если не считать конфуцианского гения за религиозный
императив (хотя бы и без откровения), китайская драма еще теснее свя¬
зана с религией народной, что легко проследить, не выходя даже из
современного Китая, по проявлениям театральных торжеств в провинции,
по театральной эпиграфике и по самой фактуре пьес.
Перемены в китайском театре начались с его европеизации. По горь¬
кому обыкновению людей изучение явления становится нужным и важ¬
ным как раз при его исчезновении. Нужно, говорил я в заключение пер¬
вой лекции, уловить этот преходящий момент и изучить китайский театр,
пока он еще жив, чтобы как можно дольше сохранить свое живое к нему
прикосновение и на возможно большее пространство времени оттянуть
чисто кабинетные выкладки и изыскания.
Продолжая и во второй лекции (о китайском актере) говорить об
основных предпосылках к изучению китайского театра, я утверждал, что
к китайскому актеру не только можно, но и должно подойти с общечело¬
веческой точки зрения и, следовательно, обрисовать его двойную роль
в обществе, которое то чтит его талант, то презирает его. Конечно, ти¬
пично китайская оценка актера должна стоять на первом плане, анекдо¬
тичные же переживания иностранца в китайском театре несущественны.
И на этой именно оценке я построил всю вводную часть лекции, рискуя,
конечно, быть непонятым, ибо случайный посетитель таких лекций пе
может следить за непривычным рядом мыслей без постоянных отправоч¬
ных привычностей. В особенности стихотворные евлоги, переданные мною
без литературного прихорашивания, должны были казаться весьма стран¬
ными.
Затем я перешел к выяснению роли китайской народной картины
как наглядного свидетельства об актере и к сплошной демонстрации диа¬
3 24
позитивов, которые представляли прежде всего китайскую сцену в ее
классическом виде (при монастыре Байюпьгуань6), а также в оживлении
среди оживленного зала и за кулисами. Показывая эти картины, я все
время обращал внимание па эпиграфические подробности, которые в Ки¬
тае, по моему убеждению, характерны, последовательны и искренни. Для
ансамбля труппы я выбрал среди многих народную картину, дающую
крайне любопытные характеристики типу актера по либретто и амплуа и
таким образом оставляющую впечатление не только оптическое, но
и слуховое.
После этих общих картин я перешел к демонстрации отдельных
ролей: генералов, министров, женщип-воевод и женщин-рыцарей, цар¬
ственных особ, богов и богинь, монахов и т. д. Далее шел реквизит китай¬
ской сцены: костюмы, головные уборы и грим (я отметил исключительное
его значение для китайской сцены и ее актера), после чего шел жест,
начиная от военного ажиотажа и кончая акробатством. Актеры на котур¬
нах занимали особое место, и картина, их изображающая, имела особый
характер.
Далее следовала бутафория, начиная с куклы-ребенка и военных
доспехов и кончая стульями и столами, разнообразно использованными
на сцене. Особое внимание я уделил бутафории частичной, наглядной
(весло вместо лодки и т. п.) и, наконец, вымышленной самою народной
картиной. Дети-актеры как одно из наиболее характерных явлений на
китайской народной картине были также показаны для полноты сюжета,
хотя бы и вымышленного.
Я заключил демонстрацию рядом фигур теневого театра (по превос¬
ходным образцам Русского музея) и, наконец, современной европеизацией
китайского актера (к сожалению, по ничтожным книжным устарелым
клише). Я полагал, что эта последняя приведет отчасти к вырождению
(или перерождению) китайского классического театра, отчасти же к наи¬
большему и наилучшему сознанию его особенности среди других театров,
следовательно, и к его дальнейшему (хотя бы и частичному) культу и
к науке о театре на китайской почве.
Перед третьей лекцией о китайской народной религии мне пришлось
особенно задуматься, ибо надо было плыть среди моря европейской лите¬
ратуры об этом предмете, не утонув в нем, но и не вскарабкавшись на
экзотические острова, а тем мепее уклонившись в писательство или лек¬
ционные эффекты. Я уже говорил об общем плане цикла трех последних
лекций и теперь перехожу к их описанию.
Сказав слова два о связи этого цикла с предыдущим, с тем чтобы
вернуться к ней в заключительных словах последней лекции, я указал
на роль демонстрационного материала в освещении столь важной темы
на убогом пространстве времени. Однако, занимая много времени, демон¬
страция не являлась исключительною, и, как и в первой лекции, я рас¬
считывал на внимание наиболее интересной для меня части аудитории,
которая считалась бы с моим принципиальным подходом к делу, ей знако¬
мому.
Я начал поэтому с анализа понятия религии вообще и формулы
китайской религии во всех ее проявлениях, начиная с конфуцианства и
кончая тою именно ее народною формою, которая содержалась во всех
моих лекциях и демонстрациях. Я находил, что конфуцианство в народе
стало больше религией, чем в ученой касте, хотя по-прежнему без иконо-
латрии и чудесного элемента, так что в моей коллекции почти нет изо¬
бражений Совершенного7, которым я мог бы приписать исключительно
народный характер. Эта религиозность имеет моральное содержание, по¬
ставщиками которого являлись и являются полуобразованные, но гра¬
мотные сяньшэны, извлекшие из своей, не дошедшей до глубин сознания
325
и понимания начитанности инстинкт конфуцианского учения о добре как
неанализируемой отправной точке.
Это вероучение начинается с декларации Неба как неизбежного рас¬
порядителя всего земного. Картина, мною показанная, давала типичный
символ такого универсализма («Небо дает нам есть») и характерный
текст грубых виршей, которые я переводил на английский язык с совер¬
шенною дословностью, пользуясь для этого нарочито подобранными одно¬
слогами. Не менее характерными я считал также картину и текст, уме¬
щенные в огромный знак шань (добро) и с совершенной очевидностью
свидетельствующие о своем непосредственно конфуцианском вдохновении
(историзм как начало и оправдание идеи добра). Для иллюстрации рели¬
гии сыновнего почитания (сяо), обильнее прочих представленной на
народной картине, мне пришлось сделать выбор между наиболее кратким
и наиболее интересным текстом, и, к сожалению, я должен был посту¬
питься последним, чтобы не перегрузить лекции. Идея терпения (жэнь),
более доступная, чем чисто конфуцианская идея человеческого начала
в человеке (жэнь — слово другой тональности и другой орфографии),
хотя и непосредственно ее перефразирующая, помимо патетического испо¬
ведания на картине морального содержания запечатлена также и на
иконе, чем подтвержден религиозный характер самой идеи.
Далее моя речь шла о конфуцианском, по существу, культе Гуаня8
(см. листовку о нем в серии Этнографического отдела Русского музея
[30]), засвидетельствованном, между прочим, в спирических наитиях,
которые также находят себе выражение на народной картине.
Даосская иконография на народной картине весьма обширна, но я
ограничился наиболее практически доступными ее формами, особенно
формою религиозного благожелания (долговечности, детей и т. п.).
То же надо сказать и о буддийской иконографии, из которой надо
сделать особенно осторожный выбор, чтобы не принять распространяемое
за воспринимаемое. Я поэтому старался в этом отношении ограничить
свой выбор, доведя его до скудости (богиня милосердия Гуань-ипь, ли¬
стовки против убийства коров, синкретические пантеоны и т. д.).
Народная картина во всей своей непосредственности изображает не
только символы религиозного обожания, но и исполнение молитвы как
процесс, совершающийся на глазах у верующего. Она же рисует рели¬
гиозный интимный домашний обряд лучше, нежели фотография, которой
он, конечно, недоступен. Все это легко использовать для демонстрации
таких культов, как, например, культ Печного бога (Цзао-вана) 9.
Наконец, отвлеченный универсализм, вошедший в обиход повсюду и
изображенный на иконе, лучше, чем прочее, отмечает суть китайской
народной религии, для которой синкретическая тенденция является не
менее живительной и доминирующей, нежели для других религий земли.
В заключение я обратил особое внимание на связь этой лекции
с предыдущими, состоящую в театрализации китайских религиозных изо¬
бражений, которым со сцены подсказываются и жесты п костюмы.
Для двух лекций-монографий, иллюстрирующих и дополняющих
общие положения третьей лекции, я выбрал по чисто лекторским сообра¬
жениям два наиболее живописно представленных культа — бога денег
и бога темной силы. Кроме того, эти культы находятся между собою
в чрезвычайно типичной антитезе, засвидетельствованной на одном из
изображений. Но, конечно, можно было предложить аудитории и другие
монографии, по значительности своей вряд ли уступающие этим (Чэн-
хуан 10, Нян-нян п, Гуань-ди, Тянь-хоу 12 и др.).
Указав на пути или, вернее, препятствия к описанию культа бога
богатства (точнее, богов богатств, ибо таковых много) с исторической
точки зрения, я отметил необыкновенную популярность этого культа,
326
дошедшую даже до неупоминания его специальности в простом обозна¬
чении «бог» (шэнь). Демонстрации изобразили его и его разновидности.
Например, под именем «Небесный чин» (Тянь-гуань13, Лю Хар14,
Хэ-хэ 15 и т. д.) — в процессе его появления к верующему в исполнение
молитвы среди символов благоволения, наиболее понятных простолюдину,
хотя исторически неясных (дракон из монет, дорогой конь и пр.). Среди
последних особенно характерно соединение идеи богатства с идеей знат¬
ности в одну формулу, где при одном непременно разумеется второе.
Наконец, воплощение бога в разбогатевшем купце завершает длинную
серию показанных мною диапозитивов, изображающих бога во всех его
видах, которые диктуются жадным религиозным воображением.
Однако было бы несправедливо оставить аудитории безотрадное впе¬
чатление от столь материального культа, сгущенные краски которого
прогрессировали на протяжении 40 диапозитивов. Я счел нужным по¬
этому дать отповедь этому нагромождению символов денежной алчной
манпи, которая с не меньшим пафосом дана в народной листовочной
литературе, а главное, все в том же учении Конфуция, создавшем идеал
благородного человека, не знающего компромиссов и никак не связан¬
ного с условностями жизни и менее всего с «богатством и знатностью».
Вторая монография — последняя лекция общего цикла — говорила
о божествах-бесоистребителях («The Demon’s Destroyers») как о силе,
которая обратным порядком способствует человеческому счастью. Приш¬
лось еще раз сделать экскурс в область определения религии как тер¬
мина, исключающего обывательское и миссионерское слово «суеверие».
Пришлось опять обратиться к истокам конфуцианской мысли и учения
Конфуция о «прямом» — неуклонно прямой линии человеческой мысли
и поведения, и тогда бесовство будет одною из еретических вер в «косое»,
в уклонение от «прямого», равно сверхчувственное. Однако прямолиней¬
ность конфуцианства не объяснит бесовства и апотропоизма как силы, его
отгоняющей. Нужно было бы сделать отдельный этюд термина «бес»
(гуй), но по необходимости я должен был ограничиться простою декла¬
рацией, что этот термин сознан народною верой как идея злого или, во
всяком случае, ничтожного начала (жившего человека) в противополож¬
ность шэню — бывшему великому человеку. Отсюда — двойственность
в понятии бесовства: как еретической веры, в которой сам человек вино¬
ват, и беды, в которой он неповинен. Но лишь последнее является объек¬
том заклинательной религии, которой посвящается лекция. Это закли¬
нание прежде всего есть заклинание светлыми силами, как, например,
силами природы (Пять священных гор16), силами исторических героев,
которые в конфуцианской проекции обоготворяются (Цзян Тай-гун17,
Гуань-ди, Лао-цзы). У даосского писателя Гэ Хуна находим теоретиче¬
ское обоснование заклинания как «запрещения», исходящего из сконцен¬
трированной мощи духа исключительной личности, выработанной по¬
движническим устремлением. Вот этот ряд великих личностей и есть тип
настоящего заклинателя, к которому может обращаться чистое, но стра¬
дающее сердце. К таким принадлежит, например, патриарх даосской
религии Люй-цзу. Буддизм в своей изумительной политике приспособле¬
ния к обстоятельствам точно так же наделил своих богов и святых
(в народной версии) апотропоическими свойствами, совершенно ясными
на заклинательной иконе. Наконец, даже Конфуций в окружении Лао-
цзы и Будды являются в роли повелителей бесов. Дальше этого синкре¬
тизму пути уже нет!
Но народная религиозная фантазия идет и дальше, приписывая за-
клинательную силу конкретно-символическим изображениям, например,
сокола (он может хватать оборотня-лисицу). Следующий этап бесовства —
служение начальнику темных сил, имеющему на то право преемства от
327
родоначальника (Чжан Дао-лип18), который выработал своею глубокою
личностью силу «запрещения». И, наконец, последний этап — это служе¬
ние начальнику бесов, ими распоряжающемуся. Моление ему есть как бы
просьба к главному вору отогнать мелких. Целый сонм символов обле¬
кается силой «запрещения», так что па иконе не всегда ясно (случай¬
ному зрителю), в чем дело. Но одно из таких изображений (тигр, тело
которого состоит из монет) единит религию бога денег с заклинателем
(тигром, царем диких зверей и затем бесов): заклинатель (и его символ),
прогнав разрушившее дом злое наваждение, дает ему покой и. . . деньги.
Как я уже говорил раньше, мне трудно было рассчитывать на боль¬
шую аудиторию. Так и вышло. После первой лекции со сборной аудито¬
рией остальные прошли при аудитории, состав которой делал мне только
честь, ибо в ней присутствовали все наиболее заинтересованные в Даль¬
нем Востоке лица. Они же выразили мне свое внимание и вне помещения
школы, каковое мне особенно лестно, но о которых, разумеется, мне
писать не приходится.
3.11. КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В РОССИИ И В СССР1*
Царская Россия имела все возможности отнестись к своему дальневосточ¬
ному соседу — Китаю — с наибольшим вниманием и оценить его как
культурную величину самостоятельно. Между тем царские и буржуазные
верхи тогдашнего общества предпочли вместе с географическими и дру¬
гими собственными именами2* заимствовать готовые, обработанные дру¬
гими, западными народами сведения о Китае и моду на китайские без¬
делушки (шинуазри) и даже предметы искусства. Императорские и кня¬
жеские дворцы наполнялись китайскими вазами, статуэтками, мебелью,
но, конечно, не картинами, которые в ассортимент их мебели не входили.
Строились так называемые «китайские павильоны» в виде далекой паро¬
дии на слышанное краем уха о китайской архитектуре, приспособлялись
причуды китайской одноэтажной архитектуры к многоэтажным домам
(дом Высоцкого в Москве), расписывались китайскими сюжетами цар¬
ские покои (в Петергофе). В богатых буржуазных домах можно было
встретить китайские вещи: бронзовые статуэтки (без особого отличия
китайских от тибетских и монгольских), ширмы (без отличия китайских
от японских), вышивки (с тем же безразличием)—все предметы сно¬
бизма без понимания их и сознательного к ним отношения. Культура
Китая была частью общей экзотической моды.
Пропаганды культуры Китая не было, если не считать появлявшихся
от времени до времени искаженных и извращенных пересказов европей¬
ских статей, отличавшихся, в свою очередь, ровно такими же достоин¬
ствами. В двух высших учебных заведениях вырабатывали дипломати¬
ческих переводчиков, стараясь сообщить им знания языка без «отяго¬
щающих» их знаний и пониманий той культуры, которая в этом языке
выражена и без которой он непостижим и непонятен. Найти себе неспе¬
циальную аудиторию для речей о китайской культуре и ее фазисах было
делом безнадежным.
1Ф Статья для нанкинского журнала «Чжун Су вэнъхуа» («Культура Китая
и СССР»). Рукопись. 9 декабря 1936 г. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Пекин (вместо Бэйцзин или Бэйдин), Нанкин (вместо Наньцзин или Нань-
дин), Кантон (вместо Гуандун), Киао Чио (вместо Цзяочжоу или Гиоцзеу), Фор¬
моза (вместо Тайвань), Квантуй (вместо Гуаньдун), Ли Хунчанг (вместо Ли Хун-
чжон) и т. д.
328
Россия советская, взявшаяся с самого начала революции пропаган¬
дировать и изучать культуры человечества вне всяких приспособлений
их к тем или иным политическим надобностям и комбинациям, прежде
всего широко распахнула двери университетов как раз для тех людей,
до которых никакие речи ни о какой культуре, а тем паче ни о каких
культурах земли не доходили. Нам пришлось спешно перестраиваться
па лекции, не требующие от аудитории специальных подготовок, и вот,
например, я, профессор-специалист и, если можно так выразиться, «тек-
стуалист», читавший до 1917 г. исключительно китайские тексты, в Рос¬
сии Советов читал и читаю много десятков раз п в университетах, и
в клубах, и па военных кораблях, п всюду лекции о китайской культуре,,
искусстве Китая, его литературе, поэзии, истории театра, науке, книге,
быте и т. д., привлекая полные, внимательные аудитории, не расходя¬
щиеся после двухчасовой (без перерыва) лекции, задающие вопросы беа
конца — и все какие интересные, содержательные вопросы! Принимая
их во внимание, иногда я вынужден всю прежде подготовленную лекцию
перестроить заново, что поучительно для обеих сторон.
Когда приезжал в Ленинград известный китайский художник проф.
Сюй Бэй-хун \ его выставка посещалась бесчисленными толпами людей,
ловящих каждое слово объясняющего, в особенности когда это был он
сам... Он, конечно, не может пожаловаться на наше невнимание к его
выставке, каталог которой я сопроводил своим ритмическим переводом
китайского превосходного ритмического же трактата «Тайны живописи»
(«Хуа сюэ бицзюе») [83; 101], трактата, сообщающего действительно и
полностью тайны китайской живописи, не особенно видные без подобного
предварения.
Приезд Мэй Лань-фана2 возбудил у нас огромнейший интерес. Мне
приходилось в связи с этим приездом читать несколько лекций о китай¬
ском театре, и они всюду сопровождались долгими беседами. В особен¬
ности интересовались китайским артистом артисты наших театров, и ко¬
гда я читал им об этом специальную лекцию, то вопросов и размышле¬
ний было без конца. В частности, по поводу китайской музыки на мое
замечание о том, что в китайском стиле поет большая часть человечества
(в том числе и наши русские крестьяне, пока им не «поставили» голоса),
некоторые артисты кавказского происхождения придали своими замеча¬
ниями нашей беседе исключительный интерес.
Конечно, китайская музыка не имеет шансов к насаждению у нас,
в стране традиционно европейской (итальянской) музыки, ибо здесь ни¬
какой компромисс невозможен: одна может или должна вытеснить собой
другую. Чтобы идеологически и текстуально обосновать величие китай¬
ской музыки, я читал в университете со специалистами-китаистами и му¬
зыкантами особый курс лекций по идеологии китайской музыки, дав од¬
ной из старых од о музыке («Да хэ юэ фу») китайского поэта Ван
Юй-чэна (XI в.) ритмический перевод и напечатав его с кратким
введением [33].
Китайские предметы искусства, служившие до революции частью
сборной, так называемой «стильной» мебели в богатых особняках, теперь
поступают в наши музеи, где в надлежащем окружении и объяснении
приобретают наконец подобающую им роль памятников искусства.
Впервые мы даем кадры научных работников, исследующих вопросы этой
огромной отрасли человеческой культуры, и одним из нас приготовлена
к печати работа о теории китайского портрета.
Совершенно особым интересом пользуются у нас вопросы китайской
земледельческой и социальной культуры. Вокруг работы о китайской так
называемой «колодезной» системе (цзин тянь) возникла большая и
оживленная дискуссия об азиатском способе производства, длившаяся
329
ji виде конференции несколько дней и выразившаяся в ряде статей исклю¬
чительного интереса [281; 372].
Вообще, в Москве, Ленинграде, Владивостоке можно насчитать
с полсотни научных работников с прямою специальностью китайской
культуры и со знанием китайского языка, не говоря уже о сотне, а то и
двух не знающих трудового языка, но интересующихся Китаем на нача¬
лах сравнительного метода и работающих над теми же вопросами. Когда
я читаю китайские тексты, к этим вопросам относящиеся, они неизменно
возбуждают к себе исключительный интерес.
А ведь все это, как говорят китайцы, только «первые кубки целого
источника»!
Конечно, пересадить к нам то многое из китайской материальной
культуры, что помимо чая должно бы привлечь наше внимание, вряд ли
удастся.
А жаль, что это так! Очень хотелось бы всячески пропагандиро¬
вать столь рациональную и дешевую китайскую одежду, ничем не стес¬
няющую движений, простую и понятную; китайскую обувь, также деше¬
вую, стойкую и удобную; китайские чулки, не комкающиеся в потную
массу п выглядящие всегда нарядно; китайскую систему еды палоч¬
ками, а не зверскими колющими остриями, запихиваемыми в рот; ки¬
тайские обои с изумительным орнаментом; китайскую превосходную бу¬
магу и многое, многое прочее, что я видел, знаю и чем восхищаюсь. Тем
не менее, повторяю, на специфичность (мнимую) китайцев отвечает
весьма реальная специфичность обитателей Европы, на которых не дей¬
ствует даже явное доказательство. В самом деле, даже в моей собствен¬
ной семье я никак пе мог добиться того, чтобы нянька носила моих детей
по-китайски и чтобы освободила этим себе руки. Что уж говорить о про¬
чем!
Тем не менее я и обязан быть как китаист оптимистом, и хочу им
быть, и не могу не быть им. Мне кажется, что изучение китайской куль¬
туры должно невольно совпасть с ее пропагандой и что наравне с фор¬
мами и вещами китайской материальной культуры, неизменно возбуж¬
дающими наше восхищение, удастся, например, еще пробудить интерес
наших поэтов к невиданной и неслыханной для них системе китайской
образности; у наших архитекторов — к изумительной теории китайской
крыши, нарядной и красивой; у наших художников и портретистов —
к тонкому фону и необычному колориту китайских художников
и т. д. и т. д.
Таким образом, в то время как китайская культура современности
мчится на всех парах к заимствованиям от Европы и к своей перест¬
ройке, для нашей, европейской культуры также наступает пора подумать
об использовании столь колоссального резервуара человеческой куль¬
туры, каковым является китайская, чтобы, по латинской пословице, «ни¬
что человеческое не было нам чуждым». В этом отношении китайско-со¬
ветское сближение на культурной почве надо всячески приветствовать,
и мы, старые работники на этой ниве, являемся и явимся, конечно, на
этот зов всегда первыми.
3.12. ЭКЗОТИКА В ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ*
Втот доклад — не исследование, но опыт обобщений. Это научная испо¬
ведь моей прошлой жизни ученого и преподавателя: отчасти итоги, от¬
части положения для новой жизни.
* Доклад в НИИ им. Веселовского 11 марта 1922 г. (ЛО ЛАН, ф. 820).
330
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭКЗОТИКИ
Принципы определения. Есть вещи, которые нельзя разглядывать в лупу
ради наблюдения их физиономии (как и лицо человека). Говоря о них,
нужно говорить языком больших чисел. Свои наблюдения я начинаю
с больших линий, а не с оговорок и примечаний. Дело идет, повторяю,
не об исследовании, а о наблюдении, и частность здесь есть только част¬
ность, и очевидное лицо не упраздняется ею.
Экзотика как отрицательное понятие есть элемент чужой культуры,
неусваиваемый, существующий в явочном порядке и производящий
досадное раздражение. Экзотика есть неусваиваемое реальною силой
вещей.
Где начинается и где кончается экзотика? Рассмотрим экзотику как
понятие 1) широкое, 2) узкое. При этом будем отличать экзотику от эк¬
зотизма, т. е. погони за экзотикой a tout prix *, своего рода мании.
Экзотика в широком смысле слова. Как показывает гре¬
ческий формант, экзотика есть прежде всего нечто «вне» нас, малоиз¬
вестное, малопонятное или вовсе непонятное.
Стало быть, весь вопрос в том, кто такие «мы», от которых исходит
это широкое понятие. «Мы» — или обыватель, или ученый.
Для обывателя экзотика — все то, что смешно и странно, причудливо,
карикатурно в других. Всевозможные побасенки на мотив чеховской
записной книжки о разных нациях: «Китайцы пьют китайский чай, чи¬
тают китайскую грамоту, ездят в китайском паланкине и любят бамбу¬
ковые палки по пяткам». Полная взаимность с китайцами: один народ
всегда считает другой наивным.
Ученый, но только узкий специалист, не знающий и не желающий
знать ни о чем другом. Экзотика для него тем шире, чем сам он уже и
более склонен к выходу из научного суждения в обывательское.
Однако это «широкое» понимание экзотики неустойчиво, плавуче и
стремится к узкому, более точному и рельефному.
Экзотика в узком смысле — это создание невольного фан-
тасма, при котором чуждый нашему воспитанию материал является нам
в виде причудливой карикатуры и Для научной трезвости суждения тре¬
бует борьбы с устоями нашего мировоззрения.
Таким образом, экзотика есть то, что производит в нас революцию,
а неэкзотпка — эволюцию. Пример неэкзотики («эндотики»)—Греция,
Рим. Пример экзотики — Восток.
Восток и Запад как физиономии более ощущаются, чем формулиру¬
ются. Я анализирую это по принципу больших чисел так.
1. Восток гораздо менее объединяется в одно понятие, нежели За¬
пад. Запад сопоставляется каждый раз с арабами — Индией — Китаем.
Это вертикальные культуры в отличие от горизонтальной — общеевропей¬
ской.
Восток и Запад имеют разные физиономии (из-за разных слагаемых)
при одном и том же общечеловеческом укладе.
2. Изучая Восток, европеец делает это объективно, у него не учась.
Наоборот, у Запада восточник учится. У Востока нам или нечему
учиться, или же мы не умеем. (Мне неизвестно!)
3. Экзотика заключается в недооценке чужой культуры. По частям
она действительно смешна, причудлива (chinoiserie). Человеческое до¬
стоинство постигается только в целом.
* Любой ценой (франц.).
331
ЭКЗОТИКА И НАУКА
Можно определить науку (нашу) как ликвидацию экзотики. Из причуд¬
ливого, смешного, непонятного — в обычные ряды фактов и наблюдений.
Операции филолога и этнографа здесь те же, что и у диссектора-естест¬
венника, ищущего сути вещей, невзирая на причудливые формы объекта.
Таким образом, «экзотика в науке» есть, собственно говоря, «экзотика до
науки».
Процесс ликвидации экзотики в науке обратен созиданию ее в ис¬
кусстве и религии. В искусстве она созидается поисками новых форм.
Ее развенчивает опять-таки наука, , хотя как особое целое экзотика в ис¬
кусстве остается жить — балет «Красный мак», например. В религии
экзотика поддерживается проповедью и всегда живет. В науке она ничем
не поддерживается и погибает.
Здесь речь идет о науке гуманитарной, особенно филологии и этно¬
графии, как наиболее соприкасающихся с искусством и религией и по¬
тому постоянно имеющих дело с экзотикой.
ХРОНОЛОГИЯ ЭКЗОТИКИ И ЕЕ ЛИКВИДАЦИИ
В ЖИЗНИ КИТАИСТА И ИСТОРИИ КИТАЕВЕДЕНИЯ
Общие принципы. Для науки экзотика не существует, но она су¬
ществует для ученого, созидающего науку. Антитеза борьбы с экзоти¬
кой— боязпь руси(галли etc.)фикации.
В связи с этим находится и процесс нашего познания. Ибо между
ним и борьбой с экзотикой падо поставить знак равенства.
Рассмотрим поочередно: 1) жизнь науки, 2) жизнь отдельного уче¬
ного.
I. Ранние формы познания. История китаеведения. Миссио¬
неры, консулы, купцы, путешественники. Область курьеза: «The Country
of Blue Gown», «John Chinaman» etc. Русская переводная (с чужих пере¬
водов) литература о Китае. Все это была безграмотная экзотика.
В этом первом этапе познания идеалом является знание. «Он зна¬
ет!»— было решающим критерием на факультете восточных языков,
т. е. человек освоился с экзотикой и то, что другим непонятно, ему из¬
вестно. До теории еще было далеко, но людям «знающим» прощались са¬
мые нелепые теории, вернее, выходки. Они были цари и судили свысока.
«Китайцы говорят...»
Такого же рода были и пособия. Словарь Палладия и Попова [536]
создает экзотику: какая-то особая ревнивая манера «оберегать входы» и
ошарашивать начинающего.
Грамматики*, от переводчика к оригиналу. Латинизация неизменя¬
емого языка. «Как китайцы обходятся без грамматики?»
Оттого и переводы — сплошная экзотика, карикатура. Учебный жар¬
гон (церемонии, человеколюбие, святой муж древности...) («Волк как
наступает себе на зоб, так спереди ткнет свой хвост...») [220]. Однако
трагедия филолога-переводчика в том, что он, выходя из экзотики, вда¬
ется сейчас же в русификацию.
Современная наука о Китае. Вот почему корифеи-китаеведы
оперируют исключительно китайскими научными текстами, ища данных
в исследовательской же китайской литературе. И филолог должен опе¬
рировать так же. Весь вопрос в эстетологии, которая должна быть рас¬
смотрена как исследовательское, а не курьезное начало: туземного уче¬
ного падо взять в его общей потенции и больших числах.
332
Этюды пропорций, а не субститутов ( = словарной пассивности) —
вот основа нашей филологии.
Обратные показатели экзотики. Если мы так или иначе
искали у себя слов и мыслей для адекватизации китайца, то у послед¬
него этот период еще только начинается. И мы для него — сплошная эк¬
зотика. Мосыкэ — Лусыкэ («Три смерти», «Вешние воды» в переводе ки¬
тайцев. ..) !.
Ошеломительный труд учить китайца (взрослого) русскому языку.
Можно научить лишь формально. По сведениям «China Year Book»,
в Харбине еле-еле 15 переводчиков, и то все плохие. От нового Китая
можно ждать большего. Но трудности на этом пути больше наших.
II. Начало ученого (его истоки)—образование до универси¬
тета. «Родное слово» etc. Воспитание обывателя на началах праздности
и забавы (не то на Востоке).
И в средней школе образование носило формальный характер, тяго¬
теющий к суживанию интересов и предметов: инерция мысли и ее фор¬
мул — слов, пичканье предметами до отказа. Выработка мировоззрения
происходила вне школы, в литературе. (Но и основа образования ки¬
тайца — вэнь.)
По окончании школы выходил грамотный обыватель. К экзотике он
относился большей частью не серьезно, стимула к разрушению ее не
было. Не редки примеры, когда на факультет восточных языков посту¬
пали из-за «Гейши»2, а может быть, и из-за «Сада пыток» [442—449].
Более всего было людей, идущих зубрить экзотику, лишь бы про¬
лезть на выгодные места.
Редкий тип хорошо воспитанного юноши, читавшего хорошие книги
и бросившегося к экзотике как к незнанию, и только. «Призвание» к эк¬
зотике — вещь для меня сомнительная во всех смыслах.
Учебная жизнь начинающего ученого: 1) до текста,
2) с текстом в руках.
До текста — чтение чужих переводов и трактатов. В зависимости от
состояния науки это или сплошная экзотика, или надежное преддверие.
Последнее весьма редко. Кроме того, даже и оно — не опыт личный.
С текстом — борьба со словарем, параличом и бессмыслицей. Про¬
педевтика — circulus vitiosus *: па до знать все, чтобы понять фразу, и
надо ее понимать, чтобы это «все» знать. Здесь напор экзотики самый
сильный и опасный, ибо за экзотику принимается бессмыслица. «Ло¬
гика» же здесь только в кавычках. Опыт гласит, что лишь ничтожное
число людей выходит победителем из этой экзотики. Остальные или схо¬
дят со сцены, или являются псевдоориенталистами (диплом за зубрение).
Такова наша трагедия!
Добавлю, что юноши с пылкими фантазиями особенно долго сопро¬
тивляются разрушению экзотики научным порядком. Они чтут поэтов
экстатически (каждую строку!). Нет чувства пропорций. Эти энтузиасты
жалки и смешны. (Точно так же в путешествии видят сплошной празд¬
ник}) Опи устраивают контрэкзотику, но из своих же слов... Здесь —
борьба с русицизмом и с замещением экзотики своею собственной
( = неверные «логические» выводы из словаря).
Ученая жизнь. Оканчивается словарно-переводная деятельность.
Замещается этюдом пропорций, параллельных и подсобных текстов.
Борьба с экзотикой идет при помощи однородного материала. Целое вос¬
станавливается из однородных частей.
• Замкнутый круг (лат.).
333
выводы
1. Ничтожное гимназическое образование является могущественным
врагом преодоления экзотики.
2. Алфавитная (наша) письменность — препятствие на пути к одоле¬
нию экзотики (иероглифа).
3. Борьба с экзотикой есть борьба с образованием и фантазиями уз¬
ких размеров и форм, им сообщенных. Слияние с экзотикой есть до неко¬
торой степени разрушение себя.
4. Наука должна разрушить экзотику с обеих сторон, и восточный
ученый, как и наш, заговорит одним научным языком (патер Hoang, па¬
тер Zi, патер Tchang из Зикавея3). Это и есть то всечеловеческое, ради
которого стоит бороться с экзотикой.
«ВОССТАНИЕ» ЭКЗОТИКИ
Здесь самая опасная часть моей речи — большие числа.
Экзотика есть фантасм: и болезнь и жизнь человеческого духа.
Наука без фантазии — не наука. Пробы иных мерок — рождение на¬
уки. Что за польза представить себе холощеных людей, хладнокровных
к экзотике?
Для филолога анатомия еще не все: ему нужна личность, ее осязание.
Наряду с позитивными рядами научных выкладок у нас получаются
еще бесконечно фантастические линии в бесконечность: бесконечно свое¬
образные личности и случайности.
Желая понять человека экзотики, уложить в наши ряды, надо оста¬
вить его как неповторимого субъекта, как вечного источника оригиналь¬
ного. Ли Бо да погибнет как курьез экзотики, но да воскреснет как миро¬
вая личность! «Переводя» Конфуция, Ли Бо и др., будем понимать их не
как объектов, а как субъектов. . .
Но и жизнь групп должна остаться как можно дольше красочно-ори¬
гинальной— couleur locale1* (отличать от банально-газетных couleur lo¬
cale: то — создание экзотики, а это — разрушение). <.. .>
Итак, разрушив уродливые фундаменты нашего образования, сложим
новое здание, воспринимающее экзотику в новой мере.
Новых людей, новой жизни, новых комбинаций... новых и новых ма¬
териалов и субъектов! Воспринимая их в бесконечной цепи эволюпии каж¬
дый раз по-новому, может быть, найдем и новые точки зрения, и новую
науку! <. ..>
Сокрушая экзотику, будем заботливо беречь в себе ее подлинную —
грамотно понятую — целостность.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В связи с предыдущим попробуем в заключение ввести новый экзотиче¬
ский образ. В китайском учении о высшем человеке есть образ сознатель¬
ного опустошения — метафизический и моралистский.
Метафизический — Лао-цзы и его школа. Пустота сосуда и мехов: не
желают быть раз навсегда заполненными.
В школе Лао-цзы это развито так:
сюй ци ин шэн, ши чжи цзэ ань жань и, сюй ши шэн бай, чжи чжи
цзэ ю жань и, гу юэ: чан ци у ю, ци чжи юн, синь чжэ, шэнь мин
чжи шэ, ин чжи чжу цзайе, кэ бу сюй ху2*.
1# Местный колорит (франц.).
2* Перевод с китайского Л. Н. Меньшикова: «Когда в сосуде пустота, он
отзывается на звук, наполняешь его — и [звук] совсем глохнет. Когда в жилище
пустоты, появляется свет, заткнешь их — станет совсем темно. Поэтому-то и ска-
334
Моралистский образ — Конфуций, «Луныой», VIII, 5: Цзэн-цзы ска¬
зал: ю жо у, ши жо сюй1* (таков был один мой лучший друг!). Школа:
цзюньцзы. .. сюй цзи и шоу жэнь... ин у эр бу цюн2* («Тушу»,
V, 22-113-22).
Сюй синь3*. Это вроде сосуда Лао-цзы. Это чжи бу цзу4*, а не
цзы цзу5*. (См. также все остальные тексты о сюй синь и указатель
к «Поэме о поэте» [23].)
Таков процесс нашей научной жизни: сюй цзи и шоу жэнь.
Мы начинаем с опоражнивания себя от навязанных нам формул ни¬
чтожного образования.
Чем больше будем усваивать из неусваиваемого, тем пустее и емче
наше сердце.
Ученый сражается за благородную полость своей емкой души. За из¬
гнание из нее сгустков человеческой ограниченности.
Практика «опустошения» такова:
освободиться от всего, что создает экзотику;
освободиться от романтики в науке и формулированной «фантазии»;
свои достижения считать переменными величинами;
знать меру лупе и физиономии, особенно первой;
не застаиваться в кабинетной работе и критицизме — жизнь всегда силь¬
нее: «пачинившись» теорий, ломать ее, если требует новое; разрушив
экзотику, оставить ее — но в иных уже формах — над собою вечно; жить
полым сердцем, «скважиною в вечность».
3.13. ЭМОЦИИ ВОСТОКОВЕДА6*
Спокойна ли наука? Наука — высший суд, высшее спокойствие —
синь жу сы хуэй7* (Чжуан-цзы).
Говорят, что надо быть «спокойным» ученому, беспристрастным и
бесстрастным. Так ли? Конечно, темперамент преобладать не должен, но
без него зачастую получается сушь, инертность.
Однако сегодня речь не о темпераменте, а о чем-то более существен¬
ном. Эмоция — высокий подъем чувства (всегда положительный).
Научное чувство. Научное чувство есть любовь к науке. Не
влюбленность в науку, фетишизм новообращенных, но чувство зрелых,
к концу жизни.
Первая и основная эмоция востоковеда, общая всем, — научное чув¬
ство. Но есть особые, ему присущие.
Особенности эмоций востоковеда. О них в хронологиче¬
ской постепенности.
Фазис предварительный. «Призвание» и «эмоции» в кавычках, наве¬
янные «Гейшей» и т. п. «Оригинальное» и его ожидание — эмоции наив¬
зано5: польза сосуда в согласии его „ничто“ п „нечто“. Сердце же — жилище духа
и просветления. Если оно соответствует [своему] предназначению, может ли [оно]
не быть пустым?»
’♦ «Нечто» [он] уподобляет «ничто»; наполненность он уподобляет пустоте.
2* Благородный муж... опустошает себя, чтобы воспринять других <..
отдает [себя] всему сущему, но [сам] не иссякает.
3* Опустошенное сердце.
4Ф Знаю [свою] незаполненность.
5* Наполненность самим собой 6.
6* Конспект речи в кружке начинающих востоковедов 17 марта 1921 г.
Использован затем в курсе «Введение в китаеведную филологию» в 1923 г. и в лек¬
ции о НОТ в ИВАН в 1936 г. (ЛО ААН, ф. 820).
7* Душа словно мертвый пепел (кит.).
335
ные и фальшивые, эмоции самонепонимания, заставляющие человека за¬
ниматься не тем, чем он может.
Лучше без таких «эмоций». Как я? Мой выбор был случайным, без
эмоций, по жребию. И мои следующие годы — 1898—1905 — были, пожа¬
луй, без эмоций. Рабочее настроение — продолжение гимназического. (Да¬
лее я вообще буду излагать свою историю.)
Стимул нужен. Им может быть встреча с идейным человеком. Но это
редкость. Надо проповедовать заранее — создавать эмоции. Мы не должны
ждать, когда к нам придут. Как поэты! И раз нет «готовых» эмоций, как
у других, вынесенных из гимназии, и почти нет увлекательных книг, зна¬
чит, обойдемся без хрестоматии. Будем говорить каждый раз полным язы¬
ком с начинающими — будет достойно тех и других!
За «эмоциями» предварительными идут эмоции в первом фазисе:
«оригинальное» в фазисе трудности усвоения, скуки, паралича языка...
Здесь особенно трудно поддержать эмоцию. А надо! Надо! Создавать ин¬
терес, бодрость, жизнь!
Эмоции во втором фазисе. Полоса кое-какого понимания. Под давле¬
нием расширяющейся базы эмоции разбрасываются во все стороны: и этим
хочу заняться, и этим! Любопытны списки книг в это время — например,
мои в 1902—1904 гг. Руководителю нужно много энергии, чтобы отвлечь
от этого потока раскрывшейся души, отучить от поверхностности, не
прекращая жизненной нити, идущей, конечно и естественно, в разные
стороны: филолог, историк.. .
Эмоции в третьем фазисе — полоса определенных пониманий. Начина¬
ется увлечение Америками. Каждый новый текст кажется откровением,
событием. А для туземца? «Ничего себе стихи!» В этом фазисе нужно
эмоции умерять. Живы-то останутся! Нужно прекращать занятия учени¬
ческие и вырабатывать, минуя пассивную эмоцию ученика, эмоцию дея¬
теля, ответственного за смысл и передачу.
Фазис четвертый — интересы — эмоции путешественника. Опять раз¬
брасывание: и в программе стоит много, и жизнь создает еще больше.
Момент трагический: может ничего не выйти. Надо собирать материалы и
не делать кабинетных работ, кроме механического труда туземцев.
А главное — жизнь будней не делать в филологической своей эмоции
жизнью каких-то необычайных полос и интересов. Она сера.
Первый фазис при этом — эмоция любви к туземцу, сопоставление со
своим народом. Секрет здесь в новизне: каждый туземец интереснее зем¬
ляка.
Следующий фазис — познавание бытия туземца, бытия жалкого и сле¬
пого.
Вся жизнь путешественника-ориенталиста — сплошная эмоция. Он
борется со своим непониманием вещей и, открывая новое, увлечен откры¬
тием выше меры. Миссионеры, ориенталисты-сибариты, европеоманы —
хвалители и ругатели Востока.
Я же, как Чжуан-цзы, стою в стержне кольца и синь жу сы туэй.
Но есть действительно любовь-стихия.
Итоговый фазис эмоций путешественника — дома. Опять разбрасыва¬
ние: за что приняться, с чего начать проповедь? Первые (мои) лекции —
смешное захлебывание. То же и выставки. А это эксплуатируется, надо
остеречься. Особенно вредны первые публичные лекции. Вообще, нужна
железная воля для подавления эмоций проповедника по приглашению.
Впечатления путешественника (ученого, конечно!) фильтруются к луч¬
шему после долгих лет кабинетной работы.
Кабинетная работа — сильное средство от разбрасывания: указатели
ко всем материалам, планы работ, неотступное прослеживание их до са¬
мого конца.
336
Нужно использовать материалы для исследовательской деятельности.
Отдельные статьи. Но надо держать себя в узде: не израсходоваться на
мелкие статьи, а иметь в виду крупный фундамент — книгу.
Эмоции профессора-востоковеда. Фазис первый. Ему ка¬
жется, что все на него с жадностью бросятся и потекут слушать. Публич¬
ные лекции поддерживают настроение, и вдруг — разочарование: эмоциям
проповедника противопоставляется аудитория, ищущая... диплома.
Фазис второй. Эмоции пишущего книгу. Наоборот, все блекнет — и
профессура и все. Каждый момент используется для улучшения мысли,
идущей в книгу. Все мешающее этому кажется враждебным. Фазис опас¬
ный для «личного счастья», но спасительный, как концентрация личности.
После него не опасно разбросаться и утилизировать свои материалы опять
по статьям... До следующей книги.
Фазис третий. Обобщения, общие курсы, реформа фундамента, ре¬
форма всего... Время ехать снова за материалом.
... И жить, как младенец, наново.
Выводы. Без увлечения и эмоциональности науки не может быть.
Она построена на научном чувстве, т. е. любви, вышедшей далеко за пре¬
делы влюбленных порывов, влюбленности в свой предмет (страну, язык,
данное искусство, литературу и т. д.).
Особенности эмоций востоковеда — в его борьбе с оригинальным в ка¬
вычках и без кавычек. Он погашает свои эмоции, развивая их. Он весь —
контекст, хотя состоит из фраз и слов. Он — не туземец, но и не нетузе-
мец.
Жизнь востоковеда без эмоций — только карикатура, жалкое самоист¬
ребление. Разрушители эмоций — школа В. П. Васильева — сплошное не¬
счастье.
Нет востоковедения без эмоций. Но оно не рождается с ними. Ни
в средней школе, ни в семьях, ни в России вообще. Надо создать! Надо
проповедовать. И проповедовать с эмоцией!
3.14. МОИ АФОРИЗМЫ
От редколлегии. В личном архиве В. М. Алексеева (хранится у его лочери
М. В. Баньковской) имеется несколько конвертов с краткими записями, которые
он сам называл афоризмами, считая их «наилучшей формой для сжатого, харак¬
терного и характеристического определения и выражения своей мысли». В. М. Алек¬
сеев перешел к этой форме записей после многих лет почти непрерывного веденпя
дневников: «Листки моих афоризмов — это как дневник: речи мои самому себе и.
следовательно, друзьям. Мои дневники были доселе громоздкими, педантичными
предприятиями. Теперь же пишу, когда хочу». «Мне очень легко писать афо¬
ризмы — вероятно, от долголетней привычки к дневнику и к точным, бесстрашным
формулам самооценки и самосознания».
С начала 20-х годов афоризмам отдается все большее предпочтение, хотя
остаются и дневниковые записи в тетрадях, а потом на отдельных карточках
в особой картотеке. «Испытываешь острое наслаждение характеризовать свою
мысль или настроение именно вкратце, без всяких предисловий, введений и заклю¬
чений».
В. М. Алексеев не классифицировал свои афоризмы, вкладывая их подряд
в конверт, на котором помечал только год. Распределение записей разных лет
по темам сделано нами для удобства прочтения.
НАУКА И УЧЕНЫЙ
Наука — это мысль, основанная на знании. Сколько среди нас домов в про¬
екции: один слепой фундамент, земля есть земля и кирпич — кирпич.
Лежу, мол, твердо, а надо мной, мол, строй что хочешь.
22 Заказ Кв 836
337
Наука начинается с того момента, когда новая мысль объяла преды¬
дущее и взывает к будущему, взывает смело и ответственно.
Наука — это критика. Ученых, обладающих критическим (а не натре¬
нированным в критике) умом, ничтожный (среди ученых же) процент.
Но еще меньший — людей с самокритикой.
Критики надо уметь не бояться. Боязнь критики сгубила большинство
ученых, которые пишут свои книги так, чтобы свою мысль не открыть,
а укрыть — и укрыть именно от критики. Это значит охолостить себя,
стать человеком в футляре, недосягаемым, как толстяк в шубе, и только.
Если откинуть суррогаты вдохновения, которые мы умеем выделы¬
вать каждый за своим письменным столом, то что назвать вдохновением
истинным и откуда оно идет?
В науке, как и в жизни среди умных людей, нужно уметь вставить
свое слово так, чтобы оно дало новый толчок и новое содержание беседе.
Вступаю в Академию полный сознания своих ничтожных научных за¬
слуг и достоинств. Считаю, что мне оказан кредит. Но считаю себя креди¬
тоспособным. Жалею, что, призванный, по-моему, к широким мыслям и
обобщениям, должен буду держаться узким специалистом...
Сталкиваясь теперь al pari с людьми, привыкшими по возрасту и
чину к большой деференции, я вижу с ужасом разобщенность научных
повадок с просветленным наукою интеллектом. Зато исключения приятны.
Толпа есть понятие относительное. Казалось бы, что для науки нужны
отборные люди. На самом же деле группы ученых — та же толпа, одоле¬
ваемая стадностью и мещанством.
Ученых, ходящих около науки, но в ней не участвующих, я бы срав¬
нил с околоплодной жидкостью: появляется ранее плода, но... и только.
О лени. Как и всякое понятие, она может быть выраженной учитель¬
ским языком и ученым. В последнем случае, меня особенно интересую¬
щем, лень есть возвратная болезнь, которая в детстве лечится (но не из¬
лечивается) школьным террором, а в последипломном периоде всячески
культивируется. Под ленью я разумею всякое отвращение к совершенст¬
вованию в себе начал, выходящих из насиженной группы. Терпение и труд
над вещами, которые я полюбил (хотя и искусственно воспитанною лю¬
бовью), есть все та же лень. Она лечится автооперативным путем. А кто
из нас идет на это?
Никогда не делай сегодня того, что можешь сделать завтра. Люди на¬
шей породы не должны терять настроения, а мелочи загромождают, и все,
что отрывает от текущей работы, вредно.
В жизни надо делать самое главное. Только такая жизнь является
значительною. Большинство людей делают все, кроме главного, боясь его.
Video mellora... Pro domo mea ♦.
Ученый в жизни не может, не бывает и не должен быть тем же, чем
он является в науке. Жизнь есть воля, а наука скорее именно безволие,
подчинение своей мысли своему материалу.
♦ Вижу лучшее. .. О себе самом (лат.).
338
Ученый, влюбленный в свой предмет, есть пропагандист, миссионер —
все что угодно, но не ученый от науки.
Любовь и ажиотаж в науке играют роль скорее аппетита, чем пище¬
варения. Они важны, но не всегда нужны. Ценить надо только научную
силу, выводящую любовь из страсти и ажиотажа. Профессорство мешает
науке.
Без игры во что-нибудь нет ни детей, ни взрослых. Сколько людей
всю жизнь играют, например, в науку и, представьте себе, дают себя по¬
нять другим, в то же самое играющим, но... не детям.
Жизнь ученого есть жизнь в безумии. Копить и копить так называе¬
мые «материалы» лет на сто, знать, что никогда их не используешь, и все-
таки копить! Счастлив тот из нас, кто выплавляет из этой бумажной руды
золото научной мысли! Это удается редким из нас. Обычно же руда жу¬
ется и переходит в очередную жвачку к другим.
Латинская пословица гласит: «Повторенье — мать ученья» (Repetito
est mater omnium studiorum). Язык есть система строго повторных формул,
каждое отклонение от которых в сторону новаторства и словотворчества
встречается в штыки. Один ученый определил литературу как историю
воспоминаний и подражаний. Нормальный, т. е. не склонный к вылезанию
из общих рядов, человек (а таких 99,99%) всю жизнь только повторяет,
хотя ему и кажется, что он «личность», т. е. нечто новое. На самом же
деле он только воплощает собой теорию перемещений и сочетаний, много¬
образие которых теоретизировано в алгебре. Вот почему так трудно изу¬
чать иностранные языки: ведь мы находимся в цикле повторений неиз¬
вестных нам основ.
Субъективно ли понятие об умном человеке? Иногда мне кажется, что
это так и есть. Иногда же это consensus omnium !*. Эта последняя фаза
иногда меня трогает. Иногда же я просто не вижу величия в ярлыке
умного, на кого-то наклеенном.
Умный человек есть прежде всего созидатель ценностей. Нужно ли,
можно ли назвать умным того, кто знает, что 2X2=4; что лучше не со¬
ваться, чем соваться; что сила солому ломит; audiatur et altera pars 2*.
Меня особенно возмущало и возмущает поведение и мышление наших
умных людей, критикующих каждое положение, исходя из червоточинки
на каком-либо его углу. Значит, пирамида Хеопса не пирамида, ибо не
хватает до прямых контуров кирпичиков... Да, кирпичиков не хватает,
это верно!
Люди только кажутся разнообразными. На самом деле каталог их ка¬
жущихся странностей невелик. В искреннем человеке их комбинация оче¬
видна. В неискреннем ее приходится искать, но, привыкнув, находим без
труда... и уж, конечно, без всякого удовлетворения.
Высшая духовная радость — это разговор с человеком, выше тебя сто¬
ящим и от которого в тебя течет благодать живого, нового, строительного
1Ф Всеобщее признание (лат.).
2* Следует выслушать и другую сторону (лат.).
22*
339
понимания. Ни театр, ни музыка, ни роман — ничто с нею не сравнится.
И только родной язык может этой радости служить.
Дожить до признания людьми, тобою признаваемыми, большая ра¬
дость. Не дай бог, если она сменится отчуждением идущих вперед от ста¬
реющей руины.
Старость — понятие для многих весьма условное. Есть люди, в кото¬
рых старческое начало сидит чуть ли не с детства. Безвольное подчинение
злу и оправдание этого подчинения, особенно для себя самого, разве это
не сенильность?
Сидеть дома и работать — вот где вожделенное счастье! Окружить
себя дома, может быть, и не богато, но со своим выбором и вкусом не зна¬
чит ли культивировать свое домоседство и свою... культуру, которая сгу¬
щается дома и распыляется на людях?
Лень, как порок, ужасна. Но в некотором своем градусе этот порок
(как и все прочие) дает жизни умную усладу. Dolce far niente *, кейф и
особенно (!) китайское сянь, беспечность волевая, нарочитая, убежденная
и поэтическая — весь смысл жизни человека с умственным достаточным
содержанием — прямо идеал. Работа осточертелая, неистовая, вечно пого¬
няющая и погоняемая — господи, что это за чушь и кошмар?
Наука — это власть над буднями, это шоры прямо бегущего коня: не
юлящего к той или иной травке, а пожирающего пространство. Любовь
к науке есть любовь к бегу и размаху...
Когда мне говорят об «узком ученом», я понимаю это не так, как
обыватель, который под «широтой» разумеет выписки из недоступного ему
энциклопедического словаря. Узкий ученый — это обожатель предмета
своей специальности, это ученый, т. е. выученный и занимающий штатное
место ученого, обыватель. Он идет за своим предметом, как баран за се¬
ном: тепло, хлебно, приятно...
Наука есть смерть предмета и жизнь силы, его исследующей. Наука
есть любовь, но не к предмету, а к силе ума, на предмете работающей.
Надо потерять ощущение праздничной приманки и искать в буднях пред¬
мета его правды. Если человеком движет настоящее научное искание, та
именно единственная сила, которая и есть специфическая наука и наша
непобедимая любовь, он должен любить своего Рафаэля не более, чем
врач красивую пациентку, ибо наука есть любовь к силе человеческого
ума и к сиянию бесконечной правды, где-то и где-то далеко и редко
брезжущей сквозь полярную ночь человеческой дикости.
Я не люблю китайцев больше, чем французов, немцев, англичан.
Не люблю их литературы больше русской, французской, английской, их
язык... Я люблю искание правды и проповедь ее. И этим озаряется вся
моя жизнь. Но когда я пробегаю глазами где-нибудь и что-нибудь, слово
«Китай» как будто написано для меня совершенно особым шрифтом —
красным, что ли.. . Рука тянется к карандашу и листочку. Карандаш
ерзает то негодующе, то восхищенно... Стало быть, я, кажется, действи¬
тельно люблю Китай!
* Сладкое ничегонеделание (итал.).
340
Наука есть смерть, происходящая в живом человеке и напоминаю¬
щая смерть первородного греха в религиозном откровении. Я выбрал
себе путь и шагаю по дороге, но не приник носом к привычной пыли,
а поглощаю пространство, открывающееся мне самым широким образом
только тогда, когда я иду по этой именно дороге, где мне труднее всего
споткнуться.
восток
Учимся ли мы у Востока чему-нибудь? Нет. Мы обыкновенно плохие
этнографы, и даже если очень хорошие, то только по фикции проник¬
новения «в душу» народа. Никто из нас не проникает в его условности,
а это главное и единственное. Душа Востока та же, что у нас.
Я не учусь у Востока (да, к сожалению!), но некоторые вещи я
узнал с Востока (может быть, потому, что в Западе менее грамотен, чем
в Востоке: удел, кажется, многих из нашей братии). Хорош афоризм
Конфуция: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так же любил абсо¬
лютную нравственность (дэ), как красивую женщину».
Евангелие от Иоанна в диалогической части являет любопытную
параллель «Лупьюю»: ответы Христа парадоксальны и редко являются
ответами на вопрос. Христос говорит своим языком, бесконечно парал¬
лельным нормальному и положение не выясняющим.
По существу, Востоком надо заниматься не ранее 30 лет, и то только
после основательного самоэкзамена в усвоении основных форм европей¬
ской культуры.
КОНФУЦИАНСТВО
В тысячный раз спрашиваю себя: что Конфуций разумел под айжэнъ-
ством? Слово «человеколюбие» звучит только комично. По всему видно,
что оп именно пе любил людей, презирал их и его жэнъ — суровый от¬
бор некоторых.
Культура духа — явление многообразное, по вряд ли ей был когда-
либо дан более подходящий и типичный термин, чем конфуцианское
жэнъ. Предлагаю так и переводить этот термин — «человеческая куль¬
тура».
Нигде, пожалуй, идея «золотой середины» не была так дискредити¬
рована, как у пас в России, где она смешалась с посредственностью и
мещанством. Китайское учение о «середине» как о центре, в котором
живет сверхчеловек, не подверженный пи страстям, ни увлечениям, ни
недостаткам, ни эксцессам, есть учение, на русский язык непереводимое
и в моем синтезе обычно китаистами не воспринимаемое.
Конфуцианская истина ясна. Тот цзюньцзы, кто умеет свои бао и
дянъ (хвалу и хулу) приложить к современности одинаково с безопас¬
ным, прошлым материалом.
КНИГА
Читать и вечно поучаться — не радость ли? Однако так редко я читаю
книгу терпеливо до конца, и если делаю это, то только для того, чтобы
свое собственное творчество углубить и свое новое усилить и обосновать.
341
В своей книге и чужой я люблю больше всего и ценю выше всего
прочего упорно-систематическую мысль. Система, сводящая концы с кон¬
цами, дороже дорогих примечаний, разъезжающихся во все стороны по
лозунгу: «С одной стороны, как будто нельзя не признаться, с другой же,
как будто нельзя и не сознаться».
Есть еще так называемые «материалы», в которых, как в сложен¬
ных дровах, можно чувствовать себя согретым, в то время как другим
от этого ни тепло ни холодно.
Хорошая книга, стоящая на полке и непрочитанная, напоминает ко¬
чан капусты, который мальчик держит на веревке перед черепахой, на
которой едет: обслюниваешься и чем-то живешь. Ну, а когда полон
шкаф книг, по которым вздыхаешь?
Никогда я не пылал такою жаждой знания и чтения, как сейчас,
т. е. именно тогда, когда надо писать и делать вообще все, кроме чтения.
Где предел книгособирания? Полюсы: библиофилия с библиоманией
и библиофобия с презрением к книге. Мы все тяготеем, разумеется,
к первому. Может быть, некоторые элементы второй болезни были бы
для нас хорошею вакциной?
Понятие хорошей книги и полезной книги близко напоминает по¬
нятия о хорошем и полезном человеке. И вообще, книга и человек —-
понятия сосуществующие. И чем культурнее человек, тем лучше он по¬
нимает книгу через человека и человека через книгу.
Скажите, учит ли нас конгениальная нам книга? Иногда мне ка¬
жется, что книги, читанные с удовольствием, не учительные книги. Че¬
ловек, нам поддакивающий, плохой учитель. Лекарство — не шербет.
В зрелые годы особенно мы стремимся окружить себя всем приятным,
и в том числе приятною книгой. Именно в эти годы, когда на неприят¬
ную книгу мы рычим, обрушиваясь на нее всею силою нашего автори¬
тета, мы уже не учимся.
Я больше всего люблю читать словари, особенно энциклопедические,
ибо нигде нет больше формул и меньше воды, утомляющей и ничтож¬
ной. Знание, хотя и лишь скользит по мне, создает иллюзию какого-то
универсального понимания вещей.
Глубокоуважаемые шкафы отличаются от вульгарных полок только
тем, что берегут от пыли пыльную братию. Мне демократизм полки при¬
ятнее: она откровеннее и проще.
Моя любовь к книгам, канцелярским принадлежностям, к мылу и
прочим вещам наводняет меня тоской и ужасом. Иногда кажется: pereat
mundus, maneat penna *. Таков близорукий завсегдатай письменного
стола.
Чужая книга — это прежде всего масса потерянного времени. Ее
надо и укараулить, и не задерживать, и не размечать (а иногда выпи¬
* Пусть погибнет мир, лишь бы сохранились перья (лат.).
342
сывать целые страницы, чтооы потом их снова переписывать и цитиро¬
вать) и т. д. Чем больше живу, тем большее отвращение питаю к чу¬
жой книге.
ПРЕПОДАВАНИЕ. МОЛОДЕЖЬ
Не могу разобрать, кого во мне больше: педагога или ученого? Во вся¬
ком случае, пора сделать решительное ударение на последнем. Однако
привычка мыслить вслух и вчитываться с особой силой в текст в ауди¬
тории, где себе уже ничего не извинить, основательно вопиет против ис¬
ключения из программы жизни преподавания.
Воспитать молодежь высшего учебного заведения можно, лишь ра¬
ботая вместе с нею над своим материалом. Курсы ex cathedra дей¬
ствуют плохо.
Среди нынешней молодежи нужно чувствовать себя миссионером.
Обладать строгою моралью, абсолютно честными убеждениями и делать
свое дело отменно хорошо. Я верю, что это путь к самому сердцу мо¬
лодежи.
Мне почему-то с молодежью легко ладить. Я приписываю это моей
абсолютной с нею откровенности (вернее, открытости) и энергичному
желанию ей добра = знания.
Мне несвойственна кажущаяся мне вообще лицемерною любовь
к молодежи an und fur sich 2*. Не всегда променяю на телятину крово¬
сочный матерый ростбиф. Я не променял бы сейчас свое «я» на двадца¬
тилетнее мальчишество, полное смутных мечтаний и тоски по неизвест¬
ному. Бог с ними! Почти скучно.
Чему учить сейчас детей? К какой жизни их готовить? Неужели
опять эти дикие кошмары алгебры, задач о курьерах, геометрии и на¬
ложений треугольника? Неужели опять Вармские конкордаты и авинь¬
онское пленение пап? Или, быть может, споровые растения? Или что
еще? Как верный китаист, думаю, что мораль и литература должны
быть стержнем. Но как быть человеку с таким стержнем среди других,
у которых на этом месте сидит Торичелли?
К овладению китайским языком ведет только старый вековой спо¬
соб синтетически-интегрального усваивания основных текстов. Я до сих
пор тот же первокурсник. Что было трудно тогда, трудно и теперь. Мас¬
сивное не создается из щепок.
Идеальным является вообще удовлетворение аппетита. Кормить сы¬
того или больного — значит не давать ему радости. А наша молодежь
поглощает науку, не испытывая к ней влечения и аппетита. Отсюда —
вечная переутомленность и надрыв на всю жизнь. Гипертрофия есть та¬
кое же зло жизни, как и гипотрофия.
Я очень люблю свою аудиторию смешить. Так можно внушить, ме¬
жду прочим, самые серьезные вещи.
Труднее всего добиться у нынешней молодежи почтения, ибо она
совершенно чужда симуляции и вообще внешностей. Наоборот, резко
враждебна им. Трудно помириться с этим, но, помирившись, начинаешь
такое положение предпочитать иному.
Молодость ученого должна быть пассивной. Иначе, пристрастившись
к собственному писанию, он быстро получит отвращение к другим — и
получится из пего только самовлюбленный болтун с атрофированной
чувствительностью и чуткостью.
1Ф С кафедры, т. е. непререкаемо (лат.).
2* Сама по себе (нем.).
343
Связь учителя с учеником может быть более живою и жертвенно
глубокой, нежели отца с сыном. Я с радостью прощал Шаванну мно¬
гое — как в отношении меня, так и вообще — и так счастлив этим по¬
бедным чувством своего смирения!
Учиться у своих же учеников — радость необыкновенная. Но если
она связана с прогрессивным отставанием от них, то это форменное не¬
счастье, от которого упаси меня боже.
АВТОХАРАКТЕРИСТИКИ
Из научных процессов я больше всего люблю индуктивно мыслить, син¬
тетически обобщать. Редко что-либо читаю с жадностью и удовольствием.
Чаще всего это для меня ежедневность, полубессознательный процесс,
особенно в выписках. Больше всего люблю читать книги, возбуждающие
во мне ряд вопросов и замечаний, так что порой кажется, что я читаю
лишь для упражнения своих критических способностей, которые у меня,
между прочим, очень незначительны.
Часто мне бросают упрек в парадоксальности и преувеличениях.
Не возражаю, но вместе с тем думаю: не напоминают ли мои преувели¬
чения увеличенные фотографии и нет ли в них часто (может быть, не
всегда) более живой и ясной правды, чем в миниатюрных портретах
с расплывающимися, нестойкими контурами? Пропорции-то ведь оста¬
ются!
Отрицательная сторона моего характера (одна из них) — крайняя
нетерпеливость (к боли, к раздражению, к аппетиту, сну etc.). Антипод
ей положительный: нетерпеливость к предприимчивости, к предприня¬
тому; быстрое вершение дела, стремление закончить во что бы то ни
стало; нетерпеливый к другим, нетерпелив и к себе.
Я неоднократно замечал, что каждый раз, как я приступаю к труд¬
ной и долгой работе, у меня появляется какая-то тоскующая лепь. Я
сообщил об этом Хилинскому. Тот подтвердил это из своего опыта. Он
назвал это «разбегом». К сожалению, у меня есть и другое объяснение
этому: привычка к быстрой, но мелкой работе и отвычка от сосредото¬
ченности. О me miserum!
Мои способности к языкам, о которых так неумеренно и неверно
говорят, сводятся к следующим пунктам:
а) имитационный дар,
б) ассоциационный, в смысле воспроизводительном, как в устном,
так и в письменном,
в) дар комплекса во что бы то ни стало и вражда к изоляции слов,
г) разговорчивость, отмеченная Шаванном как главная статья мо¬
его лингвистического прихода,
д) при скверном музыкальном слухе путем стихийной имитации я
улавливаю схему и топ прежде деталей. И в этом все спасение.
У меня сильный дефект в перцепционных ассоциациях и в критике
текста.
Я лишен большой способности заниматься самым главным. Не¬
ужели, ясно это видя под старость, все еще буду заниматься безумным
'* О я несчастный! (лат.).
344
нагромождением никому не нужных рукописей? И в то же время уме¬
ние распределять занятия у меня все совершенствуется. Нужно только
каким-то революционным для меня актом покончить с мелочами, кото¬
рые громоздятся, как несносные кучи, мешая и читать и писать.
Порядок — хорошо, но горе рабу собственной системы и собствен¬
ного порядка! Жизнь становится каторжною. Что же лучше? Самотек?
Ограничение своих запросов или все время растущей инициативы? Из¬
гнание из своего поля зрения всего, что не относится к прямому делу? ..
Мне эти вопросы мучительны. Я их разрешаю как раб своих порядков
и убеждений.
Video meliora proboque deteriora sequor1ф. Великая пословица. Ее
правдою возмущаюсь в других. Потом смотрю в себя: целиком сидит во
мне. Нет, ничем не убежишь от мудрости веков.
Люди обидчивые, толкующие все в свою невыгоду, самоотравители,
самоубийцы — тип, к которому принадлежу я; тем более что video me¬
liora. . .
Людям несдержанным и запальчивым кажется, что по мере их соб¬
ственного утихомирения инцидент бесследно ликвидируется. На самом
же деле лишь очень любящие их люди могут простить им звериную
гримасу гнева. Пожалуй, граммофон и моментальная фотография яви¬
лись бы наилучшим средством исправления таких несносных людей
(ego2*).
Video meliora... Благожелательность ко всем, мягкость, деликат¬
ность и уступчивость — все, что больше всего люблю в других, в себе —
увы — не имею.
Как горько на склоне лет чувствовать ошибки своей былой жизни!
Еще горше сознание, что эти ошибки были неизбежны, ибо таков был
контекст личности с обстановкой. Сплошная ноющая рана.
Сознание своих ошибок — вещь достохвальная. Но постоянное со¬
знание постоянных ошибок — кошмар, и притом малопоучительный. Сча¬
стливцы, этому кошмару чуждые!
Во мне борются два начала: одно фыркает на людей непонятных и
враждебных; другое ищет возможности их понять. Занятость ежеднев¬
ная и узость горизонта тянут только к узкому кругу понятных людей.
Мне никогда не дойти до жэнь 3*.
Мое больное место — распределение времени. Вроде бы хочется
выйти из сурочьей жизни и посмотреть на людей. Сделав же это, бегу
обратно в нору, и поскорее, считая, что украл у себя драгоценное время.
Нет целостности, но есть боязнь целостных привычек.
Приятно, знаете, заинтересовать собою, своей мыслью и своим зна¬
нием серьезного, а тем более замечательного человека. В этом почерп¬
нешь силу и утешение: кажется тогда, что ты кому-то полезен. Из этих
** Вижу лучшее и одобряю, но следую худшему (лат.). Из Plautus, Miles
gloriosus.
2* Я (лат.).
3* Истинно человеческое начало (китайский термин в пер. В. М. Алексеева).
345
бесед складывается научное общественное мнение, в которое таким об¬
разом попадают наиболее разговорчивые.
Сегодня (20.VII.1945) мне сказали, что самое дорогое в жизни —
смех и что я своим появлением и разговорами его вызываю. Я тоже
так думаю. Нет лучшего сближения с людьми, чем в форме юмора и
смеха. Человек в смехе раскрывается тебе навстречу и считает, кроме
того, себя как бы облагодетельствованным: словно ты ему что-то пода¬
рил. Я это люблю.
Где, собственно, граница понятию «индивидуалист»? Меня считают
крайним индивидуалистом. Казалось бы, я должен был бы выше всего
ценить свою обособленность... Так нет, я больше всего рад, когда со
мною соглашаются и, значит, когда поступаю в стадо.
Иногда я думаю, что стоит жить хотя бы ради того, чтобы, чув¬
ствуя себя заклейменным молодежью как жалкий и отсталый, знать,
что это не так, что ты молод и полон широких и глубоких дуновений,
идущих на тебя со всех концов земли, а не только из твоего уголка.
Нужно избежать во что бы то ни стало глупой смерти. К ней надо
приготовиться, всем распорядиться, и особенно своим рукописным на¬
следием. Обычно ученый умирает глупо, среди disjecta membra * книг и
записок: поди после его смерти разбирай, что к чему! Надо написать
свою автобиографию как можно полнее и показательнее, с выводами и
честными, смелыми автохарактеристиками.
* Разрозненные куски (лат.).
Раздел IV
ОТЗЫВЫ И РЕЦЕНЗИИ
4.1. РЕЦЕНЗИЯ НА МЕДАЛЬНОЕ СОЧИНЕНИЕ
Л. Н. ЛЕБЕДЕВА
«„ЧЖУНЪЮН" В ПЕРЕВОДЕ И ТОЛКОВАНИЯХ» *'
Трактат «Чжунъюн» представляет собою катехизис метафизического
конфуцианства, составленный если и не внуком Конфуция, как того хо¬
чет предание2, то, во всяком случае, одним из наиболее ранних после¬
дователей конфуцианского учения. Содержание трактата очень сложно.
Исследователь и переводчик испытывает много затруднений при пони¬
мании некоторых неожиданных сентенций, и вообще европейская лите¬
ратура об этом трактате не дала до сих пор ничего в научном отноше¬
нии солидного. Лучший переводчик — миссионер и впоследствии про¬
фессор Оксфордского университета Джеймс Легг в своих подстрочных
примечаниях очень часто признается в неумении понять текст и согла¬
совать его с общим течением мысли3. Действительно, при изучении
трактата нужно быть особенно вдумчивым, чтобы отграничить эпизоды
и явно комментаторские части текста от его последовательной доктрины.
Этого ни Легг, ни другие не могли сделать, так что трактат ожидает
повой разработки.
При таких условиях, конечно, в задание не могло входить требова¬
ние от студента нового слова в данной области, оказавшейся непосиль¬
ной даже для такого знатока китайских классиков, как Легг. Поэтому,
как видно из темы, автору предлагалось прежде всего изложить с до¬
статочною полнотой и ясностью историческую справку об изучении дан¬
ного трактата в Европе, чтобы можно было видеть, насколько он ори¬
ентируется в данном вопросе.
Однако весь центр работы не лежал в переработке старых пере¬
водов, а как видно из задания, в надлежаще доказанном новом его пе¬
реводе. Ясно, что для студента надлежащим доказательством правиль¬
ного перевода может служить только правильное пользование лексиче¬
скими пособиями, а главным образом наиболее ценимым в Китае ком¬
ментарием, каковым является «Толкование фраз и глав ,,Чжунъюна“»,
принадлежащее известному мыслителю XII в. Чжу Си (Чжу-цзы) 4.
Комментарий Чжу Си не ограничивается синонимическими подстанов¬
ками и ближайшим парафразом трудных мест. Он представляет собою
весьма сложное миропонимание правоверного конфуцианца, вовлечен¬
ного силою вещей в даосский мистицизм, по не желающего признавать
его влияние на мысли трактата и, таким образом, спасающего правовер¬
ность в государственном учении всеми доступными ему способами.
Не удивительно поэтому, что при всей своей ясности и достоинст¬
вах стиля, признанных веками, этот комментарий как выразитель столь
♦ Отзыв на студенческую работу Л. Н. Лебедева (ЛО ААН, ф. 820). Даты нет.
347
сложного мировоззрения представляет собою для перевода и исследова¬
ния весьма большие трудности, требуя вдумчивости и крайней осторож¬
ности, тем более что, как видно из задания, полного перевода коммен¬
тария не требовалось, а предлагалось лишь утилизировать данные ком¬
ментария для подкрепления своего перевода текста на русский язык.
Для этого нужно было рассматривать и изучать текст и комментарий
непременно в параллели, всеми силами избегая обособленности одного
от другого и стараясь понять термины текста во всей их сложности,
на которую указывает Чжу Си. Только тогда выбор слов для дослов¬
ного перевода трактата па русский язык был бы по крайней мере чужд
случайности и особенно сентиментальности, свойственной предыдущим
переводчикам. Синтез доктрины «Чжунъюна» должен был увенчать ра¬
боту ясным изложением его содержания, приведенного в ту или иную
систему, в отличие от крайне беспорядочного чередования мыслей в ори¬
гинале.
Таковы были задания темы. Посмотрим теперь, как выполнил их
автор представленной па факультет работы под указанным девизом.
На первую часть заданий автор ответил подробным очерком евро¬
пейских трудов о «Чжунъюне», засвидетельствовав свою начитанность
в данном вопросе и отличное знание языков, в том числе и латинского,
что для настоящего времени заслуживает особой отметки. Можно не со¬
гласиться с автором по поводу его характеристики метода Легга как
метода «диалектического», но нельзя не признать, что этот очерк сделан
с большою полнотой, ясностью и инициативой в систематизации трудов
его предшественников. Никаких особых возражений автору в этой части
его работы сделать нельзя.
Что касается самого перевода трактата по комментарию Чжу Си,
то нужно прежде всего указать на то, что знания среднего студента
даже старших курсов обыкновенно (как показывает практика чтений
этого трактата в университетской аудитории) являются недостаточными
для понимания комментария Чжу Си, не говоря уже об утилизации его
для перевода трудного текста трактата «Чжупъюн». Поэтому справед¬
ливо следует признать, что умелое понимание этого комментария есть
лучшее свидетельство серьезного знания китайского литературного языка,
какое только можно себе представить. Совершенно несомненно, что сту¬
дент, умеющий читать этот трудный комментарий, может считать себя
независимым от европейских переводов китайских классиков и, следо¬
вательно, вполне готовым к самостоятельной работе над ними на самых
широких началах.
После комментария Чжу Си, переведенного зачастую en Ыос *; ав¬
тор дает свое резюме, в котором пытается всячески выяснить и допол¬
нить недосказанное или же недостаточно определенное в комментарии и
оценить отношение его к тексту. В большинстве случаев это резюме на¬
писано хорошим литературным языком, простым, лишенным претенци¬
озности и расплывчатости, порой подкупающим своею неподдельною ис¬
кренностью. Во всяком случае, все эти наблюдения над комментарием
Чжу Си стремятся к отчетливости и почти всегда справедливы. Можно
отметить как особенно удачные и правильные заключения, относящиеся
к § 4 и 5 главы I (с. 52), к главам XXII, XXVI, XXVII и др. (с. 240—
242, 265).
Однако и с точки зрения внутреннего содержания, т. е. отношения
к общей мысли данного произведения и ее проявления в частностях,
видны весьма большая зрелость и исключительное внимание. На с. 29
автор говорит: «Мы старались...» — и действительно приступает к пе-
♦ Оптом, скопом (франц.).
348
реводу и исследованию, держа в памяти не только правильно коорди¬
нированные с общею идеею мысли текста, но и сами их выражения, так
что во всех тех местах, где, например, Чжу Си говорит словами трак¬
тата или даже в его духе, автор пунктуально отмечает происхождение
такой явной или же замаскированной цитаты. Нужно поставить также
в большую заслугу то, что осведомление автора выходит значительно
за пределы текста «Чжунъюна», простираясь на изречения Конфуция
(«Луньюй»), на так называемое конфуцианское Великое учение и осо¬
бенно на даосские тексты («Даодэцзин»), что, конечно, отражается на
его переводах и толкованиях самым выгодным образом.
Наконец, в синтезе, написанном с безупречною ясностью, доказано
полное понимание трактата как выразителя сложного мировоззрения,
хотя с точки зрения задания автора следует упрекнуть в том, что он
не уложил в эту часть своей работы всего содержания «Чжунъюна»,
однако и то, что он сделал, является плодом серьезного труда над слож¬
ным и порою темным текстом и может быть поставлено ему только
в большую заслугу.
Что касается перевода самого текста «Чжунъюна», то нужно пре¬
жде всего отметить щепетильное отношение автора к пользованию из¬
вестными ему европейскими переводами. В стремлении к дословности
он будто ставит себе целью уклонение от всякого заимствования, кото¬
рое, являясь эклектическим, конечно, само по себе ничего предосудитель¬
ного в себе не содержит. Уклонения эти далеко не всегда удачны, но
всегда так или иначе обоснованы, и эта самостоятельная и настойчивая
работа автора над текстом может быть рекомендована только с лучшей
стороны. Кроме того, во многих местах автор, несогласный с тем или
иным переводом, подвергает его критике, в общем удачной, причем осо¬
бенно правильными надо считать критические отзывы, касающиеся об¬
щего характера переводов миссионеров Ремюза [717], Легга [914] и
Пленкнера [962].
В этой области автор добился лучших результатов, проявив совер¬
шенно необычное для студента ясное и твердое знание языка, выразив¬
шееся прежде всего в отчетливом понимании весьма сложных конструк¬
ций (например, с. 95, стк. 15; 198, 6—9; 235; 236; 237, 9—10 и т. д.)
и порой в чрезвычайно искусном выборе слов и оборотов, передающих
китайскую мысль не ближайшими словарными эквивалентами, а весьма
продуманными русскими оборотами, устанавливающими несомненное тож¬
дество между китайским и русским выражениями одной и той же
мысли *. При этом надо отметить общее, присущее автору стремление
к дословности и точности передачи, лишенное всякого желания при¬
красить или вообще как либо исказить текст в пользу наиболее легкого
его толкования. Таким образом, даже с этой важной стороны надо при¬
знать за автором весьма достойное и умелое отношение к делу.
Таковы положительные стороны рассматриваемого труда, делающие
его достойным вполне зрелого китаиста. Однако, принимая во внимание
все вышесказанное относительно характера трактата и его комментария,
трудно было бы ожидать, что автор, располагающий, во всяком случае,
недолголетнею подготовкой, обойдется без ошибок и иных недостатков,
которых действительно при чтении работы можно заметить немало. Так,
* Например, на с. 55 перевод чрезвычайно выразителен, и далее, на с. 110, 153,
159, 167, 230, 234, 255 и др., перевод нельзя характеризовать иначе, как вполне
зрелым, искусным, добросовестным и основательным, заслуживающим отметки.
Кроме того, выбор слов как для важнейших терминов трактата — чжун-юн, чэн,
дао, — затруднявших предыдущих переводчиков, так и для рядовых слов у автора
рассматриваемой работы заслуживает всяческой похвалы (например, 51, 1; 63, 1;
101, 17; et passim).
349
следует отметить целый ряд непонятых мест комментария, происходя¬
щих отчасти от неправильных выводов из словарных данных, отчасти
от неудачных выборов одного значения пз ряда других, отчасти от ис¬
кусственного толкования текста сквозь призму настойчиво проводимого
значения слова, отчасти от грамматических неправильностей, допущен¬
ных при переводе, отчасти от неправильного расчленения речи по перио¬
дам независимо от указанных пределов фразы, отчасти от нарушения
контекста, отчасти от ошибочного придания речи комментатора самостоя¬
тельного смысла и смешения ее с текстом трактата, отчасти от недо¬
статка в справочном материале.
Кроме того, наряду с отмеченными выше похвальными качествами
искусного перевода нужно отметить весьма часто встречающуюся неис¬
кусность его, зависящую от выбора русских слов и от неудачной дослов¬
ности (особенно в местах заведомого отклонения от европейских пере¬
водов). В этих случаях помимо неискусности, в которой нельзя винить
малоопытного еще автора, перевод страдает неясностью, непонятностью,
доводящею до серьезных недоразумений даже китаиста, имеющего под
руками текст. Было бы трудно объяснить эти промахи, если пе видеть
причину их в невольном подчинении изучаемому тексту и в атрофируе¬
мом по временам чувстве долга перед родною речью.
С внешней стороны работа представляет собой 357 четвертушек бу¬
маги, исписанных с чрезвычайною старательностью превосходным, чет¬
ким, убористым почерком, причем надо отметить особое искусство в ки¬
тайской каллиграфии, замечаемое среди студентов крайне редко. Это вы¬
годное впечатление портится от времени до времени вкравшимися по
непонятной небрежности орфографическими ошибками, а главное, не¬
достаточною пунктуацией, затрудняющей чтение работы.
Принимая во внимание достоинства работы молодого китаиста, пре¬
восходящие все ожидания, было бы несправедливо противопоставить им
в той же степени ее недостатки, и поэтому рецензент без малейших ко¬
лебаний ходатайствует о награждении автора работы.
В. Алексеев
4.2. ВОЗРАЖЕНИЯ О. О. РОЗЕНБЕРГУ
НА ЕГО МАГИСТЕРСКОМ ДИСПУТЕ
«ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ БУДДИЗМА
ПО ЯПОНСКИМ И КИТАЙСКИМ ИСТОЧНИКАМ.
Ч. I. ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ.
Ч. II. ПРОБЛЕМЫ БУДДИЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ» *
Беру смелость быть оппонентом — в чистом виде, ибо, как неофициаль¬
ный оппонент, я не обязан ни хвалить, ни порицать. Я — читатель-
китаист (см. титул книги: «По японским и китайским источникам»), же¬
лавший учиться, ассимилироваться, внимать. Для всестороннего освеще¬
ния книги излагаю свои впечатления о ней как экспонент, а так как
впечатления превратились в недоумения, то и оппонент. Оппонент общего
характера — об этом далее. Однако плюсы отмечаю. Не могу удержаться,
да и не хочу. Приветствую: оригинальный труд, несомненное желание
быть полезным другим исследователям; яркое выделение основных
проблем от второстепенных [593, с. 15].
Изложение в высшей степени достойно похвалы: сдержанное, с боль¬
шим чувством меры и в то же время чрезвычайно живое, увлекательное,
’ Рукописный конспект. Октябрь 1918 г. (Личный архив В. М. Алексеева).
350
совершенно необычное для наших диссертаций. Например, теории (центр
книги) дхарм: без эмоциональных подчеркиваний, без нудного лиризма —
превосходный, ровный свет отчетливого понимания. Особенно мне нра¬
вится первая часть, где предчувствие откровения обуяло Вас. Написано
сильно, стильно, изящно, открыто и просто. В отличие от других диссер¬
таций, часто написанных еле переносимым литературным языком, нагро¬
мождающих весь материал без дискриминации и выбора, с еле прикры¬
тым убожеством и даже отсутствием оригинальной мысли, Ваша книга —
настоящая находка. Это живая беседа, умная речь, убедительное красно¬
речие.
Недоумения мои начинаются с внешности. Диссертация военного
времени. 1. Книга появилась за десяток дней до принятия факультетом.
2. Тезисы — за два дня до диспута. 3. Приложение еще не появилось.
Эрго, ссылки проверить даже библиографически нельзя. См. с. 65 (12):
список источников. С. 165. Как найти Фу Гуана1? И т. д. Ср. прп-
меч. 59 (2), 60, 61 и т. д. 4. Без иероглифов.
Второе недоумение: книга как диссертация вообще. Третье — как дис¬
сертация китаеведа.
Основной мой принцип — избегать косности, но и компромиссов.
Также: диссертация так диссертация, книга так книга.
Понятие о диссертации филолога. Разногласия: 1) диссертация =
книга, вовлекающая в научный спор; 2) книга, вносящая в науку новое;
3) всякая научная книга, даже описание рукописей, и т. д. Все эти опре¬
деления, претендуя на формулу, грешат тем, что оставляют шатким
основной вопрос: как? Как вовлекает? Как вносит? Как составлена?
Постараюсь дать более общую формулу, без субъективного прорыва
возможных толкований.
Диссертация филолога есть как бы теорема, состоящая из: 1) данных,
2) аргументов, 3) выводов. Как в теореме математической, так и здесь
все три части должны обязательно быть налицо, должны быть изложены
в одном и том же виде, в частности одним и тем же языком.
Действительно, если нет данных (например, предыдущего состояния
вопроса в точной формуле), то и аргументы и выводы бессильны; если
нет аргументации, то выводы в лучшем случае только красноречие, никого
не убеждающее, кроме тех, кто бессознательно или сознательно откры¬
вает автору кредит; если нет выводов — работа слабая, ненужная, вред¬
ная диссертация (soi-disant *).
Исходя из положения о диссертации как о теореме со всеми тремя
необходимыми частями, я рассмотрю, однако, только две — данные и аргу¬
ментацию. Выводы же учтены оппонентом и квалифицированы как не¬
сомненные научные приобретения. Вступать в спор с глубокоуважаемым
оппонентом я здесь не собираюсь: оппонирую только Вам. Скромно укло¬
няюсь от оппозиции философской. Буду рассуждать вообще как филолог.
Рассмотрю данные и задание.
С. 63. «Главная причина неправильного понимания буддийской фило¬
софии кроется, конечно, в том, что литература систематических трактатов
долгое время оставалась неизученной». Это и есть главный фундамент п
основа книги (первый тезис). С. V—VI—VII красноречиво доказывают
важность изучения литературы отцов церкви (абидармы) и метода от
известного к неизвестному.
Я уже был очевидцем того, как смешное для всех являлось категори¬
ческим суждением и утверждением специалиста-философа. Рискуя по¬
пасть в это же положение, все же вовлеку Вас в беседу.
* Так называемый, мнимый (франц.).
351
1) Систематический трактат ведь только комментарий к тексту,
или же к комплексу текстов, или даже ко всему явлению. Если это так,
то какое научное значение имеет изучение комментатора (друга, по¬
собника, советчика) вне оригинала? Комментарий — частное дело
каждого.
2) Если это самостоятельное творчество, то можно ли его считать
субститутом древности? Пример: по «Син ли да цюань»2, где встречаем
целые главы: Кун-цзы; шэн-жэнь; дао-дэ; дао тун, — изучать конфу¬
цианство3! Изучать Конфуция по Чжу Си. Опыт был — Габеленц [858],
Шаванн [745], Грубе [875].
Таким образом, если систематический трактат и есть живая реаль¬
ность, а древняя правда вещей — химера или же откладываемая до гре¬
ческих календ темная пучина, то я смеюсь, хотя бы Вы мне категори¬
чески доказали это в каком угодно виде.
Второй вопрос — о «живой традиции» (тезис 2). Ее надо бы охарак¬
теризовать, определить ее дхармы, обозначить, что к ней относится, и т. д.
Живая традиция всякому из нас известна. Обоюдоострое оружие. Увле¬
кающемуся юному китаисту — кладезь. Зрелому китаисту — воспомина¬
ния детства. Она помогает, как музыкальный инструмент впечатлению
от ноты. Но она отличается ограниченностью, ибо гнездится чаще всего
в шаблонных головах. Гений стремится к слиянию с вековым, ему среда,
носительница живой традиции, враждебна. Живая традиция чарует неда¬
лекого иностранца, но не в ней смысл. Яркий пример — китаец, носитель
живой традиции. В чем суть конфуцианства, не знает, а повторяет за¬
ученное «кэ цзи фу ли — жэнь и ли чжи — чжун ну эр и — сюэ вэнь —
и и гуань чжи» 4.
Это и легло в основу сотни трудов европейцев о Китае (тормоз
китаеведения). Почему так? Ему не отрешиться от рутины, которая не
позволяет смешивать конфуцианство с даосизмом (ибо разные культы,
имена!). А ведь в этом сила! Соль гениальности Конфуция скрыта от него,
ибо и в 500-х годах до н. э. она была выше его. Он переложил ее следы
на уровень своего обывательского интеллекта и выдает за подлинное!
Таким образом, живая традиция есть больше зло, чем добро, массовая
ограниченность, мутный поток, она мешающая, а не способствующая.
Поэтому я сомневаюсь, коллега, в правильности выбора Вами материала
и задания первой части теоремы-диссертации.
Перехожу к аргументации.
«Схематическое изложение основных идей» (с. III). «Схема, из каж¬
дой главы которой вырастет (Ваша же, конечно) новая книга...» Если
Вы в качестве диссертации предлагаете только схему, то ведь это колеб¬
лет основы понятия диссертации и будет введением к ней, беллетристи-
чески-философским очерком, послесловием даже.. . Никаких открытий
без доказательства быть не может. В основе всякой работы должно стоять
рутинно называемое «исследование». Каково же оно у Вас?
С. III. «Только на основании первой части, лексикографического ору¬
дия, и второй, схематического изложения основных идей, становится воз¬
можным успешное изучение сохранившихся литературных материалов».
Золотые слова! Но задание есть только часть диссертации. И почему само
изучение отложено? Неужели же собственный схематический очерк помо¬
гает дальнейшему исследованию?
С. XI. «Этим я попытался дать исследование буддизма на основании
мало или вовсе не использованных до сих пор источников». Значит,
а) работа есть исследование и б) источники использованы.
С. 271. «Задача буддийской филологии состоит прежде всего в иссле¬
довании наличного литературного материала, сохранившегося в чрезвы¬
чайной полноте». Так, Ваша книга есть, по Вашим же словам, и исследо-
352
вание, и программа будущих исследований (с. XI), причем это будущее
исследование коснется самой «Абхидхармакоши»5 (с. XIV). Вопрос,
значит, в том, что есть исследование и что есть востоковедное иссле¬
дование?
Обычно исследование вводит, хотя бы лишь в главных пунктах,
в лабораторию — на то оно и исследование. У Вас же на с. XI сказано,
что «работа содержит выводы из изученных материалов, а в то же время
она является и программой будущих работ». Лаборатория, таким обра¬
зом, отсутствует. Однако есть некоторое подобие ее — примечания.
Обычно примечания к экзегетической работе торжественно открывают
пути контроля. По Вашему собственному выражению (с. 66), Вы отсы¬
лаете «специалиста к примечаниям, содержащим соответствующие цитаты
и филологический аппарат». Последний мне кажется отсутствующим.
Ваши примечания так же схематичны, как и изложение, и оставляют
впечатление неорганически связанных с целым, приделанных. (Образец
схематических куплетов-примечаний — 241/14/.) К с. 42 явно необходимо
примечание (о переводе Сюань Цзана6), но его нет. Особенность всего
«филологического аппарата» в том, что он без иероглифов, и оправдать
это никак невозможно (особенно 92/6/). Ведь это же делается сознательно!
Это вводит меня уже в вопрос о китаеведном исследовании. А пока я
утверждаю, что Ваша работа состоит из двух частей: Ч. I — лексикогра¬
фическое пособие, составленное под Вашим руководством группой наня¬
тых японцев, научного характера не имеет, хотя, конечно, как всякий
указатель, в высшей степени полезно; Ч. II есть схематический очерк
результатов изученного Вами материала, но не исследование, ибо приме¬
чания Ваши этого характера не имеют. Таким образом, я вижу в Вашей
работе двойное преломление и отклонение от оригинала: 1) систематиче¬
ские трактаты (1000 лет отстоят!); 2) схематический очерк вместо иссле¬
дования.
Рассмотрю Вашу книгу как китаеведное исследование (по японским
и китайским источникам). По Вашим же словам выходит, что китаиста
Вы имеете в виду: 1) заглавие работы; 2) с. 223 — источник — китайский
текст Абхидхармы, «раскрытый» Вам путем японской глоссы и «живой
традицией»; 3) с. 96 — изложение теории дхарм опирается на основные
тексты китайских комментаторов; 4) с. 2 — Вы утверждаете, что китай¬
ская литература буддистов в Японии стала как бы собственностью для
японцев и что (с. 3) японская буддийская литература вообще тесно свя¬
зана с китайской; 5) наконец, свой материал Вы просто называете ки¬
тайско-японским материалом как «самостоятельным хранителем откро¬
вения». Эрго, это работа по синологии со всеми претензиями ее к чита¬
телю и, конечно, vice versa *, читателя к ней.
Претензии такой работы к читателю заключаются в том, что он дол¬
жен внимательно отнестись ко всем ссылкам и примечаниям и только
тогда усваивать и критиковать. Теперь я прихожу к Вам, чтобы учиться
на Вашей книге, и предъявляю к ней претензии китаеведа. Текст для
китаеведа есть как бы особая специальность. Один китаист учится у дру¬
гого. Проникать в душу народа — сложный путь. Мне текст должен быть
показан с тою же очевидностью, с какою математическое откровение
показывается в теоремах и выкладках геометрии и алгебры читателю и
слушателю. Текст должен быть превращен в нашу мысль путем перевода,
исследования и синтеза. Вот пути синолога\
Как же Вы отнеслись к китаеведу, ищущему у Вас знания вещи,
понимания (глубокого и полного) того откровения, о котором Вы гово¬
* С другой стороны (лат.).
23 Заказ Хе 836
353
рите в тоне катехизиса со страниц, так восхищающих специалистов муд¬
ростью, а меня, китаиста, общелитературным укладом? Цитируется ли
«Абхидхармакоша» in extenso * в переводе и исследовании? Нет. Только
ссылки на непереведенный и неизвестный текст. Вы как бы говорите мне:
иди и смотри сам! Я принимаю вызов и говорю: а что, если бы я в своих
работах так же бы поступал? Далее. Что, если бы китаеведы Легг,
Шаванн, Пеллио, Масперо так же бы поступали? Легг мог с классиками
сделать то же: схему (роман!) эклектически выловленных «блестящих»
идей со ссылкой на текст, а потом перевод. Он поступил иначе. То же
с Лао-цзы, Чжуан-цзы и др. Шаванн — с Сыма Цянем, с материа¬
лами Стейна, с манихейским трактатом7. Вот Ваш путь в их мате¬
риалах!
Если Вам предложат ссылки на такие тексты, как «Цюань Тан
вэнь»8, «И вэй»9, «Шо Ши»10, «Дун-по цы юнь» и, то ведь Вы запро¬
тестуете! Скажу более: уверены ли Вы, что всякий буддийский текст
Вам настолько знаком, что Вы, отсылая безжалостно меня к «Абхид-
хармакоше», можете эту безжалостность оправдать своим высокомерием
знатока? Не случалось ли Вам видеть китайский текст «Бодичарьяава-
тары» 12?!! Следовательно, на равной ноге с японским и английским тек¬
стом оригиналов текст Абхидхармы трактовать нельзя. Методы китаи¬
стов — Шаванна, Пеллио, Масперо, Хубера и др. — должны быть соблю¬
дены. «Traite manicheen...» [817] и его методы — вот путь Ваш. (Не¬
обычный для китаеведа текст, каждое примечание — целое будущее
исследование, сочетание глубокого исследования с блестящим изложе¬
нием.) <.. .>
Вы скрыли от меня путь поучения. Заставили меня рассуждать об¬
щими словами, когда я пришел к Вам за беседой авгура. Как китаеведпое
исследование я могу Вашу книгу только отрицать, и отрицать именно
в этом ее виде, охотно открывая Вам все кредиты на будущее.
Перехожу к книге как к диссертации на степень магистра япон¬
ской словесности. Первый диспут] 13 Специалист показал связь ори¬
гинала с Вашим его преломлением. Я не могу здесь рассуждать. По-ви-
димому, японские источники играют роль комментариев, «данных как
орудие для того, чтобы легче ориентироваться. Послужить источниками
они не могут» (примеч. 27/25/). Значит, и в области японской словес¬
ности исследования надлежаще филологического не произведено. Недо¬
умеваю, в каком смысле и здесь работа может предъявить научную пре¬
тензию по японской филологии. Остается допустить, что книга есть изгой,
междуведомственная.
Заключение. Возвращаюсь к формуле: диссертация = теорема.
В книге есть задание, может быть, данные и выводы, но аргументации
для китаиста не существует. Это схематический синтетический очерк,
книга интересных извлечений из текстов; книга впечатлений, изложенных
почему-то в форме догматического катехизиса; панорама, пленяющая вся¬
кого, кто увлечен потоком, проясняющим сознание, и радостно Вас
кредитует. Это — введение в будущее исследование (Ваши слова) пли же
послесловие к нему. Среди всех других диссертаций это особая. Она
и выше понятия «всякая диссертация», ибо как книга превосходна, и
ниже этого понятия, ибо очередные задачи япопосинологии — не в такой
работе.
Этой книге может быть выдан блестящий аккредитив. Будущее,
несомненно, блестящее исследование имеет уже свое блестящее вве¬
дение.
* Полностью, дословно (лат.).
354
4.3. РЕЦЕНЗИЯ
HU SHIH (SUH HU), PROF. OF PHILOSOPHY
AT THE NATIONAL UNIVERSITY OF PEKING. —
THE DEVELOPMENT OF THE LOGICAL METHOD
IN ANCIENT CHINA (СЯНЬ ЦИНЬ МИНСЮЭ ШИ).
THE ORIENTAL BOOK C°. SHANGHAI, 1922. -
РАЗВИТИЕ ЛОГИЧЕСКОГО МЕТОДА
В ДРЕВНЕМ КИТАЕ ’♦
Habent sua fata libeUi2*. Только причудливыми условиями нашего вре¬
мени можно объяснить такой кружный путь, которым до пишущего эти
строки дошла эта интереснейшая книга: она случайно попала в руки
французского ученого, находившегося в Пекине, который привез ее в Па¬
риж и там показал ее случайно очутившемуся там русскому китаисту,
который написал о ней тотчас же рецензию (в августе 1923 г.), появив¬
шуюся в печати через два года! Однако лучше поздно, чем никогда, осо¬
бенно для таких книг, как книга Ху, книга огромного для синологии
значения.
Благодаря все тем же кружным путям удалось в справочнике «Who’s
who in China» за 1920 г. [1006], дошедшем до нас только теперь, найти
биографию этого интересного человека и деятеля, дополняя из этого
пособия скудные сведения, сообщенные мною в предыдущей статье о нем
(«Восток», № 3, с. 129).
Ху Ши, по прозванию (Ху) Ши-чжи, в европеизации — Suh Hu (имя
в шанхайском произношении впереди и фамилия, вопреки китайскому
обыкновению, позади имени), родился в Шанхае 17 декабря 1891 г., так
что этому самому выдающемуся из китайских реформистских деятелей
в настоящее время всего 34 года. На портрете изображен наголо остри¬
женный молодой человек, в очках европейского типа, одетый в китайское
платье, в петле которого выпущена цепочка с брелоком. Тип лица, на¬
сколько можно судить по плохой репродукции, не чисто китайский — без
резких, во всяком случае, особенностей.
Отец его (к сожалению, не указано имя) 1 был довольно крупный
ученый, известный своими географическими исследованиями в Северной
Маньчжурии, где он много путешествовал, и, следовательно, тем инте¬
реснее знать его имя. Он умер, когда мальчику было всего три года, и тот
был воспитан матерью. О ней он говорит своим друзьям, что, хотя она
по безграмотности своей (обычной для женщин старого Китая) не могла
бы прочесть ни строки из того, что он написал, он всем обязан только ей.
В стране интенсивной духовной культуры и великой конфуцианской тра¬
диции подобные заявления не удивляют (они в стиле рассказа о матери
Мэн-цзы, радевшей о своем мальчике и его воспитании).
Трех лет от роду он уже в школе своего дяди (тоже вещь не необыч¬
ная в Китае) 2. Через девять лет, достаточно обучившись китайской лите¬
ратуре по старой программе, он едет из деревни в Шанхай получить
новое образование 3, на которое после боксеров 4 устремились массы моло¬
дежи. В течение шести лет он изучал европейские науки под руковод¬
ством вернувшихся из Японии молодых революционеров5, от которых
заразился революционным духом и сам. Тем не менее еще при старом
режиме, в 1910 г., он выдержал установленные экзамены и на счет «бок¬
серского фонда»6, возвращенного Китаю Америкой, был послан в эту
страну, где поступил в университет Корнэлла (в Итаке) 7. Сначала он
занялся агрономией, по вскоре понял, что Китаю научные деятели лите¬
’♦ Рецензия напечатана: «Восток». 1925, кн. 5, с. 237—242.
2* И книга имеет свою судьбу (лат.).
23*
355
ратуры и науки (в частности, философии) нужны не менее, чем образо¬
ванные фермеры, и занялся на словесном факультете английской литера¬
турой, политическими науками и философией. В 1913 г. он получает пре¬
мию за сочинение о Роберте Браунинге, в 1914 г. заканчивает универси¬
тетский курс 22 лет от роду — и это в чужой стране чуждой культуры! —
и тотчас же получает стипендию для продолжения занятий по философии.
В 1915 г. он едет в Нью-Йорк, где при Колумбийском университете рабо¬
тает над своей диссертацией, как раз той самой книгой, которая сейчас
будет рецензирована8, и развивает всю схему своей будущей деятель¬
ности реформатора китайского литературного языка и литературного
образования. В январе 1917 г. он уже наводняет журнал «Новая моло¬
дежь» («Синь циннянь») своими статьями о реформе китайского литера¬
турного языка9, заключающейся в упразднении старого, ритмического
уклада условных традиционных форм и в замене его разговорным языком
пекинского диалекта, который, с одной стороны, развивается до литера¬
турного экстенсивно, в духе культурных заимствований, с другой — берет
из древнего языка исключительно то, что можно читать пе расшифро¬
вывая. С этих пор «литературная революция» Китая возглавляется им и
вдохновляется им же, ибо он сам начал писать стихи (весьма, кстати
сказать, неважные) на реформированном им же языке 10; к этой «экспе¬
риментальной поэзии» примкнули многие из молодежи, но отношение
к ней большинства интеллигенции нетрудно угадать.
Гораздо успешнее была его реформа в области научного языка, и его
«История китайской философии», о которой я говорил уже в № 3 «Вос¬
тока», написана блестяще, хотя и не исключительно на этом языке.
Опубликованный им в 1918 г. курс лекций «Философия школы Мо» п,
к сожалению, доселе до нас не дошел.
Таким образом, интереснейшая книга, напечатанная Ху в 1922 г.,
написана была в 1917 г., когда ему было всего 26 лет, но следующие
годы, посвященные им переработке диссертации в курс лекций на китай¬
ском языке, наложили на книгу, по его собственному признанию,
отпечаток, и она в настоящем виде есть уже результат более зре¬
лой работы и даже (по собственному признанию автора) критики
эксперта.
Ввиду чрезвычайного интереса, возбуждаемого в каждом читателе
этой книги, и ее редкой доступности считаю нужным бегло перечислить
входящие в нее главы.
Введение: логика и философия. Историческая подпочва. Конфуциан¬
ская логика. Биография Конфуция. Проблема Конфуция. «Книга пере¬
мен». Сян —«идеи». Цы —суждение. Выправление имен и суждение.
Логика Мо Ди и его школы. Прагматический метод. Три закона суждений.
Логика и тексты новомоистов. Познание. Дедукция. Индукция. Хуэй-цзы
и Гунсунь Лун. Эволюция и логика. Теории естественной эволюции.
Логика Чжуан-цзы. Сюнь-цзы о природе и прогрессе. Его логика. Логика
«закона». Заключение.
Как видно из сравнения содержания китайской позднейшей версии
(ср. «Восток», кп. III, с. 129) с настоящею, первая значительно полнее,
и ее полный перевод на один из европейских языков значительно спо¬
собствовал бы распространению идей молодого ученого, что для пропедев¬
тической синологии было бы чрезвычайно полезно. Впрочем, и сам автор
это имеет в виду, хотя и для неполной версии.
«Пусть, — говорит он в предисловии, — это исследование, являющееся
первым в своем роде для какого угодно языка, не исключая и китай¬
ского, послужит ознакомлению западного мира с великими школами
мысли, бывшими в древнем Китае» [892, с. 10]. Думаю, что цель оправ¬
дана и что книга Ху и есть та самая, которою опа желает быть.
356
И действительно, мимо этой книги пройти уже никак нельзя в отли¬
чие от очень многих ее предшественниц (частичных), которые могли быть
писаны и не писаны без влияния на дальнейшие судьбы науки. Теория
Конфуция, изображающая его учение логикой в первую очередь, заслу¬
живает, как бы к ней ни относиться в целом, самого серьезного внимания.
Принятие ее или отвержение, во всяком случае, будет чревато послед¬
ствиями для науки, которая сталкивается книгою Ху Ши с мертвой точки
(ср. с. 128, 129, кн. III «Востока»). Его терминология к тому же нова,
оригинальна и вместе с тем достаточно приближена к общенаучному
языку Европы. Так, автору удалось для синтеза здраво раздвоиться
в оценке учения Конфуция, что вряд ли кому было дано из предыдущих
ученых: «За всеми его фантастическими измышлениями, за всеми почти
оккультными его проявлениями мы не можем не признать практический
и гуманистский идеал, одушевлявший всю философию Конфуция» [892,
с. 39]. Китайцы до Ху Ши, учившиеся во всепоглощающей традиции,
не видели причудливости форм конфуцианского суждения, европейцы же
вряд ли видели что-либо далее этого. Вот почему это здравое раздвоение
надо приветствовать как эпоху и эти слова рассмотреть как девиз всей
книги.
Точно так же отказ от оккультной традиции «Ицзина» («Книги
перемен») и перенос центра тяжести на знаменитые «Добавления», интер¬
претируемые, в свою очередь, как логические теории, или же рассужде¬
ния, касающиеся логических проблем, сдвигают с мертвой точки знаме¬
нитую каноническую книгу, лежавшую в синологии мертвым капиталом.
Надо, между прочим, отдать честь и другому здравому суждению
молодого профессора, которое будет поучительно не только обывателю,
то восхищающемуся Китаем, изобретшим компас, книгопечатание, по¬
движный шрифт и т. д., то бранящему его за отсталость от европейской
современности. Ху Ши не считает за особую честь приоритет в изобре¬
тении тех или иных приспособлений и не для этого хочет воскресить
древнюю китайскую философию. Важно, говорит он, применение и раз¬
витие. Так, компас, хотя бы и изобретенный китайцами, не ими был воз¬
величен как гениальное приспособление; наоборот, они им пользовались
исключительно для целей оккультизма (геомантии — фэншуя). Подобное
отрешение от шаблонных похвал и порицаний наносит весьма авторитет¬
ный удар всем романтически настроенным шовинистам — как с той, так
и с другой стороны.
И вообще, в авторе виден человек большого, искреннего порыва,
желающий не только беспристрастно выслушать обе стороны, но и соеди¬
нить их в себе.
Тем не менее этот порыв влечет его довольно далеко, и прежде всего
в отношении к главной теме всей книги — к учению Конфуция. Здесь
автор быстро увлекается роковыми «нам надо», и тогда модернист-«пропа-
гандатор» быстро сменяет ученого. Действительно, можно видеть или же
только верить, что, как уверяет автор, конфуцианство уже мертво и что
будущее Китая связано с освобождением от конфуцианского гнета и
усвоением западной философии. Но от этого «надо» перейти к отодвига¬
нию Конфуция на его историческое место, которое автор, естественно,
полагает в его веке и обстановке, т. е. признать, что «надо» зачеркнуть
всю историю китайской культуры, забыв роль, которую в ней играла
едва ли не каждая буква Конфуция, это значит играть с историей в ма¬
рионетки, это почти смешпо. Еще более странным кажется дальнейший
тезис: «надо» оживить все старые школы, загроможденные Конфуцием,
изучая их в духе европейского эксперимента и метода. Но ведь от этих
школ, как указывает вся разбираемая книга, остались порой лишь отры¬
вочные тексты, зачастую без надежных контекстов, так что «оживить»
357
их — значит писать о реликвиях для современной потребы. Легко можно
себе представить, во что это выльется! Третье «надо» касается перело¬
жения европейской философии на термины древних неконфуцианских
школ. От всех этих порывов лучше бы поскорее освободиться.
Далее, даже всецело воспринимая основную идею книги, что учение
Конфуция, как и Мо-цзы и др., есть прежде всего логика, довольно
трудно в этом убедиться доводами автора. Пожалуй, он поступил осто¬
рожнее во втором фазисе своей работы, назвав китайскую версию своей
диссертации уже не логикой, а философией. Почему в третьей редакции
он опять вернулся к прежнему, он не оговаривает.
Точно так же крайне неубедительна попытка новой денатурализации
«Ицзина» и его оракульного характера и, во всяком случае, недостаточно
аргументирована, чтобы быть принятой. Тем не менее точка зрения Ху на
эту книгу как на игравшую для современников роль «научного закона»
сдвинет, повторяю, изучение этой книги с мертвой точки и соединит текст
оракула с историческим его развитием в философские и, как того хочет
Ху Ши, в логические схемы. Да и «логика» эта — логика для многих
лишь в кавычках, как, например, в следующем месте «Ицзина» (перевод
Ху): Transportation by domesticated beasts of burden... was suggested
by the idea of rest represented by thunder underneath river [892, c. 37]
(«Перевозка грузов на домашних животных намечается идеей покоя, ко¬
торая изображается при помощи грома под водою»). Хотя несколько
далее Ху сам сознается, что эти «идеи» (ideas — термин Ху) как будто
«чересчур запутаны и натянуты», но это признание со стороны читателя
легко может стать общим, и тогда вся теория «Ицзина», диктуемая авто¬
ром, пропадает.
Наконец, в книге, повествующей о логике, а тем более демонстри¬
рующей ее, надо бы придерживаться прочной базы. А между тем на с. 29
читаем о «большом вероятии» предположения, что в графической основе
«Ицзина» лежат иностранный алфавит и числовые схемы. Эта теория
Терьена де Лакупри разрушает в корне все подходы к тексту «Ицзина»
со стороны логики, и, таким образом, вместо строго научной книги мы
имеем книгу экивоков.
Обратимся теперь к операциям автора с текстами, на которых он
строит свои положения. «Западному читателю, — говорит он, — совер¬
шенно невозможно представить себе то чудовищное иго традиции, кото¬
рое я нашел необходимым свергнуть, когда писал эту книгу; я на всем
ее протяжении ставил за правило не признавать текста и не цитировать
принятых традицией мест без особых оснований» [892, с. 1]. В отличие
от традиции Ху усваивает, во-первых, новый взгляд на «Ицзин» (как ука¬
зано выше), признает из всех классиков целиком один только «Шицзин»,
а из остальных — те или иные части и главы. Этим свержением традиции
китайский критицизм болен с незапамятных времен, и, хотя Ху ссылается
на школы эрудитов последних двух веков, вряд ли это «свержение ига»
не есть новое иго нигилизма, ex quo nihil fit*. Во всяком случае, филь¬
трация текста пе совершается в паре строк, и, если она совершена где-
либо в особом сочинении, она не упразднит жизни, росшей из отфильтро¬
ванного и забракованного китайским новатором материала, школы оста¬
нутся школами, а если автор не желает их изучать, то вряд ли к своей
чести.
Впрочем, это ультракритическое направление не мешает нашему
автору опираться для превращения учения Конфуция в логику на знаме¬
нитые главы «Десять крыльев» «Ицзина», которые, как он сам говорит,
«традиционная наука приписывает Конфуцию» (с. 30). Далее он делает
♦ Из которого ничего не следует (лат.).
358
оговорку о том, что не все десять им признаются подлинными, но сам
факт операции с текстом, лишь по традиции приписанным Конфуцию,
а тем более желание строить на нем все то новое, что действительно ново
и интересно, — вещи чрезвычайно опасные и противоречат тем самым по¬
хвальным принципам, которые автор выставил в предисловии. Опять раз¬
рушение в самом процессе созидания!
Это что касается отбора текстов. С самими же текстами, уже отобран¬
ными, Ху часто распоряжается диктаторски: «здесь ошибка: читай так-
то»; «вместо у (пять) читай (похожий на него знак): ху (взаимно)»;
«вместо все это людьми [чтится]... читай: все люди...»; вместо оста¬
новки здесь, остановись здесь (от пунктуации зависит контекст и смысл)
и т. п. Это, конечно, не критика, а диктатура.
Кроме всего прочего, как уже совершенно правильно отметил проф.
Пеллио в «Toung Рао» [953, с. 313], слова Хань Фэй-цзы о переносе
значения «слона» на «символ» через посредство фикции не видевших
слона людей вряд ли являются филологическим откровением, на котором
тем более нельзя строить капитальную теорию логики Конфуция.
Точно так же слово цы в значении «суд», как уже мною выяснено
в предыдущей статье о Ху Ши, покоится на весьма спорных словарных
выборках, так что тексты не оправдывают терминологии автора даже
в важнейших для него пунктах.
Таким образом, филологическая состоятельность, а за нею, конечно,
и всякая другая в книге Ху Ши подвержена сомнению, что лишает книгу
значения научного вклада, предоставляя ей пока квалификацию научного
стимула и научного вопроса, что, в свою очередь, делает ее важной и
интересной в большей степени, нежели все предыдущие европейские
компиляции и нерешительные переложения недочитанной до конца ки¬
тайской научной литературы.
Наконец, транскрипция собственных имен дана столь небрежно — по
не известной никому системе, — что разобраться в ней может только
опытный китаист, а ведь книга обращена не только к такому читателю.
Помимо своего содержания книга Ху Ши интересна еще отношением
автора к европейской науке вообще и к синологии в частности.
С одной стороны, автор охотно признает, что он вынес «много суще¬
ственных указаний и мыслей из истории европейской философии, которую
он изучал». «В этом отношении, — говорит он, — я гораздо счастливее
прежних комментаторов и критиков <.. .>, и только те, кто имел, подобно
мне, опыт со сравнительным изучением философии, могут должным обра¬
зом оценить значение западной философии, которая помогла мне понять
н выяснить системы мысли древнего Китая» [892, с. 2].
Таким образом, как будто ясно, что Ху Ши свою книгу ставит
в ряды европейской синологии. Однако, с другой стороны, он об этой
науке, ему непосредственно предшествовавшей, или вовсе молчит, или
упоминает спорадически, или же двумя-тремя пренебрежительными стро¬
ками отзывается о ее несостоятельности.
Впрочем, на с. 17 нахожу и более подробный ответ на вопросы, под¬
нятые и решаемые европейцами-синологами. Речь идет о термине дао,
который «переводчики-любители» будто бы «без необходимости вовлекли
в мистику», а это слово, продолжает Ху, «значит просто путь, или метод,
путь личной жизни» [892, с. 17] и т. д. Однако, не говоря уже о первой
главе Лао-цзы, превращающейся при таком толковании в чепуху, читаем
в главе 25: «Я не знаю его (дао) имени. Титулую его: „дао“ и насильно
даю ему имя: ,,Великий“». Это место ясно свидетельствует о том, что
«простой» смысл дао—путь не так-то прост на самом деле и что текст
рассматривает этот термин как случайный и «насильно» (для первой
необходимости) данный тому, чему «я не знаю имени». Можно еще
359
привести параллельное этому свидетельство текста главы 15, где гово¬
рится о человеке, объятом дао, дао-человеке, следующее: «Тот, кто
в древности умел быть ученым (т. е. настоящим дао-человеком — по
смыслу текста, общей терминологии и комментаторам), был неуловим
(непостижим), полон очарования, предвечно проникновенен, был глубок
и недоступен распознанию. Да, именно недоступен распознанию! Поэтому
насильно творю ему лицо (на человеческий лад)». После этого свиде¬
тельства ясна настойчивость текста, не желающего фиксировать словами
не поддающееся им идейное, явно мистическое настроение. Следова¬
тельно, неправота европейцев вовсе и не доказана, скорее доказано об¬
ратное.
Наконец, обличая несостоятельность переводчиков даосских текстов
Балфура [720] и Джайлза [865], которые вряд ли заслуживают научной
реплики и рецензии, Ху Ши дает волю своему настроению и говорит по
адресу европейских синологов следующее: «Мне непонятно, как это
иностранцы, которые вряд ли могут читать обычный китайский текст,
имеют дерзость браться за такой текст, как ^,Чжуан-цзы“» [892, с. 135].
На самом деле это вовсе уж не так непонятно. Начать с того, что плохие
европейские переводчики китайского текста, наверное, не более частое
явление, чем плохие китайские переводчики европейских текстов, чему
явный пример коллега Ху Ши, Гэн Куан, изуродовавший простой, ясный
и классический рассказ Льва Толстого «Три смерти» до грубейшей кари¬
катуры (см. «Восток», кн. I, с. 75 и сл.), и, следовательно, подражая
Ху Ши, я также мог бы воскликнуть: «Мне непонятно, как это китаец, не
умеющий читать даже разговорного русского текста и обращаться со
словарем, имеет дерзость браться за перевод русского классика!» А что
делают коллеги Ху Ши с Шекспиром, на которого в Китае теперь мода,
о том судить подробно, к сожалению, здесь не место, но суждение мое
привело бы к еще более горьким восклицаниям. Это первое.
Затем, и в китайской синологии найдутся толкования па Лао-цзы
и Чжуан-цзы, над которыми Ху Ши, если бы был вполне беспристрастен,
мог бы только посмеяться (взять хотя бы варианты чтения первой главы
Лао-цзы!). Найдутся также критики поэтов, которых его образованный
по-европейски ум точно так же отказался бы признать за нечто иное, чем
«дерзость». Я не говорю уже о попытках китайского же перевода китай¬
ских классиков на слышимый язык, давших в результате регулярную
банальность, которая лишь вариант нелепостей и ошибок, а ведь перевод
китайского древнего текста на современный английский язык можно до
некоторой степени сопоставить с таким переводом! Значит, люди, пере¬
оценивающие свои силы, существуют не только среди европейских
синологов, и очень жаль, что это Ху Ши непонятно.
Наконец, введение в справедливую, по существу, реплику слова
«иностранцы» (foreigners) в связи с общими презрительными отзывами
о европейских синологах или демонстративным молчанием о научных
достижениях европейской синологии, естественным продолжателем
которой является и сам Ху Ши, вынуждает сказать два слова по
поводу этого странного отношения автора книги к научной действи¬
тельности.
Как уже верно указал проф. Пеллио, заслуга синологии, иностранной
науки о Китае, уже в том, что молодые китайцы и вместе с ними сам
Ху Ши, желающие сказать новое слово в синологии, получили к этому
и стимул, и возможность, и даже сам словарь от европейцев, которые
извлекли китаеведение из местной оболочки и вовлекли его в мировую
науку, открытую критицизму и поиску всех и всякого.
Затем, она указала и долго еще будет указывать китайцам пути ис¬
следования чуждых им культур на основах бескорыстного знания и пони-
360
мания человека человеком. И раз китайцы доселе не могут выставить
европеистов типа китаистов Ремюза, Жюльена, Васильева, им следо¬
вало бы начать с уважения к этим последним, хотя бы в принципе.
Все эти соображения, касающиеся, собственно, тона реплики более,
чем ее существа, могут быть, мне кажется, полезными молодому ученому,
который, как все известные мне американизованные коллеги, по моло¬
дости лет порывисто вступает в борьбу со своими отцами и друзьями,
которых, несомненно, научится ценить — и, надеюсь, не в далеком бу¬
дущем.
Приложение
КРИЗИС СИНОЛОГИИ
(ПО ПОВОДУ КНИГИ ХУ ШИ: HU SHIH (SUH HU). —THE DEVELOPMENT
OF THE LOGICAL METHOD IN ANCIENT CHINA (СЯНЬ ЦИНЬ МИНСЮЭ ШИ).
THE ORIENTAL BOOK C°. SHANGHAI, 1922 1 +
ВВЕДЕНИЕ
В своей книге о развитии логического метода в древнем Китае проф. Ху Шп,
новатор, пропагандист алфавита и белого языка, поэт на этом белом языке 12 и
профессор философии Пекинского университета (о нем я сообщал), обличая Бал
фура [720] и Джайлза [865] за их даосские переводы (нашел кого!), разражается
следующей репликой по их адресу: «Мне непостижимо, как это иностранцы, кото¬
рые вряд ли могут читать обычный китайский текст, имеют дерзость браться за
такой текст, как ,,Чжуан-цзы“» [892, с. 135].
Сказано сильно, но справедливо, если не сделать двух оговорок. Прежде всего,
перевод Джайлза (действительно ужасный) появился около 90-х годов (35 лет
назад), а Балфура — еще раньше. Так что упрек отнести надо к прошлому. Но и
к нынешним датам можно приложить реприманд, например к Изабелле Мийрз
[934] 13. Да и если бы Ху Ши был на 100-летии RAS и, он бы был в полном него¬
довании: на одном докладе не отыскали в словаре выражения, дающего имя автора
читаемого произведения и дату его («Цинь фу инь»1*); на другом сражались с пе¬
реводом «Мяофа» 1б, не имея представления о буддизме; на третьем расхваливали
китайскую патриархальность, словно дело шло в середине прошлого столетия
(Middle Kingdom17), и т. д.
Атакуя такие величины, как Балфур и Джайлз, Ху Ши не знает (ибо при
взятом тоне он, наверное, атаковал бы их) о недоразумениях с крупными вели¬
чинами — Шавайном, Гроотом, Франке (Стейновы коллекции 18, Religious System)
Но факт остается фактом: повые китайские ученые, познакомившись паконец
с тем, что о них писали и пишут европейцы, приходят в ужас не менее самих же
европейцев, имеющих критический дар разбираться в синологии. Усвоив себе
несложные методы европейцев, китайцы начинают быстро ориентироваться, начи¬
нают делать исследования по всем правилам европейской науки, и тогда... для
последней наступает кризис.
Характеризовать его и трудно и легко. Трудно, так как материалов со сто¬
роны новой маловато, но легко, ибо со стороны старой их предостаточно.
Обращусь к обеим сторонам.
EXTEMPORALE2*
Недостаточно подготовленные европейцы вместо научной работы чаще всего
производили extemporale на 2+ или 3. В лучшем случае «amateurish translation» Зф,
как говорит Ху Ши. Скандал с Л. Джайлзом (возражал тот же Ху Ши), Фар-
женель и Шаванн20 — есть над чем посмеяться и негодовать! А в большей или
меньшей степени таких переводов было предостаточно (Шлегель, Рони) 21.
Как же все это произошло? Где причина?
1Ф Конспект доклада в Восточном отделении Русского археологического обще¬
ства 29 ноября 1923 г., вошедшего затем в более поздний доклад — «Chinese science
and sinological problem». (Личный архив В. М. Алексеева).
2* Ученическое упражнение (лат.).
’♦ Дилетантские переводы (англ.).
361
ПРИЧИНЫ
1. ОСОБЕННОСТИ ЯЗЫКА
Нет формальной грамматики, т. е. учения о распознавании форм речи по виду
слова и пунктуации (!). «По положению», «по общему смыслу» — пустые слова.
Каждое такое «правило» имеет исключения. «Основное» правило: определяющее
перед определяемым, но... Су Дун-по (из Дунпо, Дунпоский) 22. Твердого анализа
явлений самих в себе нет, тем более нет грамматики в смысле переводческих
приспособлений. Значит, и синтеза твердого также нет (=не выработано). Каж¬
дый в 1923 г. начинает свой опыт вроде 1823 г. (оговорки о прогрессе — далее!).
Учебники типа Марго23 изобилуют, но от них к тексту перехода никакого нет.
2. ПОДГОТОВКА СИНОЛОГА
При этих условиях вопрос о подготовке синолога трагичен. Типы синологов
по подготовке:
а) прямо в Китае (отсюда реакция на свои же шаблоны и открытие Америк
непосвященным);
б) через подготовку в Европе (лучшие образцы — Шаванн, Грубе24);
в) без Европы: Жюльен, Ремюза — теоретики, образцы разговорного языка.
Маньчжурский учебник!25 Пленкнер — кабинетная предприимчивость, чуждая
жизни языка, отсутствие китайского миропонимания как равновеликого, хотя и
в иной форме26. Учитель — «сяныпэн», т. е. учитель низшего типа, грубый схо-
ласт, в лучшем случае — народный учитель. Научно неинтересен. Не у сяньшэнов
учиться ученому, но у них только и учились: другие были недоступны. Теперь же
доступны все.
3. СЛОВАРИ
Без словаря нельзя самостоятельно изучить ни одного языка. Каков словарь,
таков и успех. У китаистов — трагедия. Все крупные словари: Палладия [536],
Куврера [828], Джайлза [863]—составлены людьми, не желавшими учиться
у выдающихся лексикографов (Литтре27, Вебстер м), — это во-первых. Еще хуже,
что они пренебрегли и китайской лексикографией, которою сами же пользова¬
лись. Единственный из них, Куврер, придерживался «Кан-си цзыдянь»29 (начало
XVIII в.), но и он драгоценнейшими контекстами пренебрег или окорнал их до
непозволительной скудости. Это во-вторых.
В-третьих, в терминологии все они не сильны, хотя каждый по-разпому. Пал¬
ладий в буддийской терминологии силен, но стоит особняком (тексты его вторич¬
ного характера). Куврер, как переводчик классиков, силен в конфуцианской тер¬
минологии, но она у него трафаретна (ибо он как переводчик сам трафаретен).
Но у Джайлза все это сборное, и, значит, отсюда — плохое понимание учащимися
основных вещей китайского миропонимания.
Палладий+Попов смешались! (Sapienti sat*!) Словарь 1888 г. устарел, его
в продаже нет. Следует его возобновить. (Но, конечно, не так, как это сделал
Иннокентий! [332].) Технически словарь исключительно неудачен. Порядок словно
нарочно везде нарушен. Слово в заголовке не соответствует ему же среди приме¬
ров (цзянь — «в» нет, но шуйцзянь — «в воде» есть). Курьезы: «цзиньши — ме¬
таллы и минералы. В музыке колокол и било. Твердая память потомков о ком».
Но «археология» — нет. «Фэнлю — ветер и течение воды. Говорится о молодых и
даже пожилых людях, для которых поэзия, вино, женщины и красота природы
составляют все. Петиметры». А как же: бу чжао и цзы, хуа дэ фэн лю? 30
Примеров сколько угодно. Вечные недоразумения со слушателями, которым
словарь труден.
Словарь Джайлза — смесь из чужих и собственных переводов вроде Чжуан-
цзы. Атаки Цаха31, Стьюарта-Локхарта.
В общем, даже при пользовании всеми тремя вряд ли можно чему-либо на¬
учиться; нужно ждать момента, когда можно будет перейти к «Кан-си цзыдянь»
(их питавшему) и ... «Цы юаню» 32 (о нем далее).
Начинающий ими пользоваться не может. Умеющий уже читать тексты недо¬
волен. Они лишь для среднего учащегося.
В общем, филологии здесь пет. И даже плохой Макаров [423, 424] или Алек¬
сандров [135] гораздо лучше (несравненно!).
♦ Для понимающего достаточно (лат.).
362
4. СПРАВОЧНИКИ
Библиография: Дуглас [837; 838] (см. рец. Пеллио [954]), Уэйлэ [1015]. По¬
верхностно, плохо. Ошибки. Надо смотреть японскую «Кансэки кайдай» 33.
Биографии: Джайлз [862]. Пеллио покрыл сложною сетью исправлений оши¬
бок и неточностей [958].
Майерс [933]. Устарел окончательно, слишком элементарен.
Вернер [1005] лучше.
Уэйлэ [999]. Пеллио удвоил его... сетью его же ошибок34.
Справочники Стьюарта-Локхарта [987], Петийона [959] науке не нужны.
То, что нужно: «Пэйвэнь» 35 по новой системе, словари — указатели авторов —
не сделано.
Опять: европейцы только как переход к китайцам!
Теперь все у китайцев: иньдэзв... «Сы ку да цыдянь» 37 и вообще все.
Нужно овладеть китайским языком для китайского.
5. ФАНТАСМ ПЕРЕВОДЧИКОВ
Переводческий не понятный никому жаргон. Экзотика. Никакого филологи¬
ческого приобретения. Наоборот, спор фаворитов «читающей публики» Джайлза и
Уэйлэ 38. Экзальтированные вещатели вокруг китайского текста: Пленкнер, Мийрз...
6. ОБЩЕЕ ОТНОШЕНИЕ К КИТАЙСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
а) пользование и присваивание без оговорок или следование ей без критики;
б) пренебрежение (Васильев), искание своих путей.
Школа Васильева. Скептицизм. Критицизм односторонний, шельмующий куль¬
ту РУ» роковым образом непостижимую, но и ненужную (культура фальсифика¬
торов).
Владивостокская и харбинская синология — результат школы Васильева, но
«на месте» принявший свой образный облик хвастливого всезнайства, без всякой
тени научного приличия (некоторое исключение — Шмидт3®). Дикие учебники сей¬
час (1922—1923) в Харбине40.
На столетие опоздали!
Но все это лишь прелюдия. Обратимся к текущему моменту. У нас сейчас
даже Палладия и Иакинфа нет. Молодежь учится без пособий. Ходит за слова¬
рем. .. в Публичную библиотеку! Драгоценное время теряется зря. Но и в лучшем
случае в руках у них нет ничего, кроме страшного словаря Палладия и еще более
страшного словаря Пещурова [555]! Рост задержан. Регресс очевиден, ибо мы
учились в лучших условиях.
Новый метод (марксистский) требует серьезного отношения к тексту.
КИТАЙСКАЯ СИНОЛОГИЯ
а) Старая.
Традиционное великолепное знание языка и незнание того, что с ним делают
европейцы (присваивают чужое, пересказывая для незнающих). Смутное впечат¬
ление от европейца: «Вайгожэнь сюэ чжунго хуа: цяо жэ нао»4I.
Только с Шаванна начинается оценка китайской науки по существу, ее при¬
знание. Но полностью это делает лишь Пеллио.
«Пэйвэнь», «Пяньцзы»42, «Тушу цзичэн»43 — мы все во власти старой китай¬
ской науки, без нее ни шагу.
б) Новая.
Она идет к нам с чувством текста, не заслоненным борьбой с собой, знако¬
мой европейцу. У них легкий доступ к столь ценной для нас старой традиции,
пока еще живой. У них культурное, породистое приспособление к европейской
выучке и методам. Обособившись от массовой одноформенной выучки, они желают
изучить себя методами европейцев. Сделать это им не хитро.
Так, например, в этой книге Ху Ши (о другой см. в «Востоке», кн. III44)
конфуцианское учение впервые находит себе место в философии и логике. (По¬
следнее понятно более потенциально, чем экспрессивно.) Мимо этой книги
пройти уже нельзя. Все дальнейшее будет очень чревато научными последствиями,
причем почти все старые разговоры о Конфуции и его учении надо сдать в архив.
При общем бойкоте Конфуция, когда дискриминируются впервые писатели по
конфуцианству, как таковые, а не как удобные или неудобные комментаторы,
все же найден достойный этого великого явления язык.
«Цы юань». Хотя и банален, но шаг вперед. Я писал по этому поводу (при
подписке на него) и думаю, что следующее издание будет лучше. Однако без этого
словаря теперь никак нельзя обойтись. А это продукция комиссии новокитайцев.
О. Z. Tsang [991] 45. Самый совершенный словарь нового языка и недурной
для переводчика старого. Разгромоздил кучу хлама!
363
КРИЗИС КИТАЙСКОЙ синологии
Кризис наступает и для китайцев.
а) Для старой — фактический: умирают старые бо сюэ хун цы1#, становясь
экзотикой для самих китайцев. Юнцы, учившиеся главным образом химии, биоло¬
гии и прочим шаблонным программам Запада, а своему языку лишь между про¬
чим, своего языка классически не знают. История Европы повторяется в Китае.
Умирает старая традиция, и учение о тексте во всей обширной, выработан¬
ной долгою ученостью интуиции пропадает. Немногие специалисты-синологи уже
совсем не то: они продукт анализа и справочников! Фишек! Синтез — владение
языком и культурой — кончается.
Скоро стариной уже никто не будет жить. Для всякого ученого понятно, что
это значит! Придется изучать тексты по крохам.
б) Но и новая, столь хвастливо выступающая, не безгрешна.
1. Ее «новый алфавит»—чушь.
2. Ее «новая» поэзия — пока лишь карикатура на старую.
3. Презирая европейскую литературу, ее все-таки не знают.
4. Операции их (Ху Ши) с текстом откровенно разбойничьи. Ни один фило¬
лог не решится на подобные сделки (Пеллио тоже так думает).
5. Бойкот Конфуция идет вне научных рамок (Ху Ши — исключение).
6. Пишут на европейском языке, но не могут даже с транскрипцией освоиться!
7. Приходится им уже сейчас прибегать к справочникам. (Знания нет.) Сви¬
детельство банкротства!
Кризис ее новшеств, во всяком случае, очевиден. Они проводят их силой,
рассчитывая, что на них работает время, уничтожающее старых критиков фак¬
тически (выбрасывая их из жизни). Но от этого кризис только острее.
ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА
Что же делать? Чем заместить нам, европейцам, недостающую силу знания
туземца, для которого только и был писан изучаемый текст?
а) Надо научить читать подсобные тексты.
б) Надо научить читать наиболее разнообразные литературные тексты (рит¬
мика поглощает грамматику).
в) Рекомендовать молодым ученым выступать с переводами в печати попозже.
г) Рекомендовать знание японского языка, и тогда у них богатейшая подсоб¬
ная литература переводов, словарей etc. — отличных! Оборудование сложной фи¬
лологической лаборатории (указатели всех типов, систематизация китайских па
новый лад и т. д.).
Стремиться к продукции исключительно научной, специальной. Не браться
за далекие области. Тогда терминология будет увереннее (Шаванн: факт, парал¬
лельный текст).
Читать и критиковать продукцию новых китайцев. Завязать с ними сноше¬
ния. Теперь это можно и нужно.
И тогда из уродливого прошлого родится единая наука.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В России для всего этого нужны... деньги. Купить библиотеку книг, нужных
филологу. Оборудовать филологическую лабораторию. Составить словарь, грамма¬
тику и дать в руки учащегося все что надо, а не «легкие тексты» (Колоколов)
и прочие поблажки, которые не более чем педагогический нуль.
4.4. РЕЦЕНЗИЯ
ARTHUR WALEY. THE TEMPLE AND OTHER POEMS,
TRANSLATED BY... WITH AN INTRODUCTORY ESSAY
ON EARLY CHINESE POETRY, AND AN APPENDIX
ON THE DEVELOPMENT
OF DIFFERENT METRICALFORMS. LONDON, 1923.
GEORGE ALLEN AND UNVIN LTD., МАЛ. 8°, c. 151
Знакомство одних европейцев и ознакомление ими других с произведе¬
ниями китайской литературы происходило по осторожному принципу
угождения читателю-неспециалисту. Вот почему мы имеем в переводах
Всеобъемлющие знатоки многочисленных текстов (кит.).
2* Рецензия напечатана в ЗКВ. 1930, т. IV, с. 275—278.
364
Джайлза [864; 866], Форке [852; 853], Грубе, Эрве де Сен-Дени [886;
887] фальсификаты китаизмов, превращенных, чаще всего неумело, в бо¬
лее чем посредственные европеизмы. Однако на этом дело не останавли¬
валось. Появлялись фальсификаторы низшей пробы, которые, переводя
с переводов, сглаживали окончательно весь оригинальный ворс произве¬
дений, и получалось, таким образом, нечто убогое с точки зрения эстетики
европейца, но шедшее под китайским флагом и потому заранее изви¬
ненное.
Кроме того, первые переводчики держались главным образом китай¬
ских хрестоматий, которые, будучи предназначены для детей среднего
возраста, литературу представляли по меньшей мере не лучше наших
хрестоматий. Все, что в хрестоматиях не значилось, не переводилось, да и
сами хрестоматии, до книг Ю. В. Маргулиеса [924—929], переводились
лишь в незначительных выборках. С этою прекрасной книгой серьезного
английского ученого и блестящего стилиста мы наконец выходим из
шаблонов и фальсификаций в эпоху непосредственного воспроизведения
китайской литературы. Можно приветствовать этот большой и интересный
шаг вперед, который был, кстати сказать, предварен предшествующими
переводами того же автора («170 Chinese poems» и «More translations
from the Chinese») [998; 1001].
Как указывает заглавие этой книги, она содержит перевод прево¬
сходной поэмы Бо Цзюй-и «Храм», написанной около 816 г., среди мно¬
гих других поэм, принадлежащих более ранним авторам. Все эти поэмы,
за малыми исключениями, переведены впервые и извлечены из сборни¬
ков, доселе европейцами не использованных. Переведена также одна
религиозная буддийская ода из Трипитаки. Каждый из этих переводов
снабжен ссылкой на источник-текст, так что всякий может данный пе¬
ревод проверить.
Кроме переводов, как, между прочим, оговорено в заглавии, книга
содержит вводные и заключительные главы историко-литературного ха¬
рактера. Во вступительном очерке прослеживается история поэтического
жанра фу, передаваемого пока все еще через odes даже автором, который,
казалось бы, мог несколько более углубиться в сравнение с европейскими
жанрами для более точной терминологии *. Этот вводный очерк нов, по¬
учителен и блестяще написан. Особенно хороши анализы труднейших и
привлекательнейших произведений Цюй Юаня, которые впервые, кстати
сказать, получают на европейском языке достойное выражение. Много
нового и важного сказано о Ян Сюне, доселе загадочной фигуре с не ме¬
нее загадочными произведениями.
В заключительном очерке также много нового и чрезвычайно инте¬
ресного о китайской поэзии. Как историко-литературный материал все это
заслуживает большого внимания и может быть учебником для начинаю¬
щих синологов.
Перевод од-фу рассчитан автором на чтение вслух и ритмизирован.
Действительно, это превосходное чтение даже для специалиста, владею¬
щего текстом, что уже является само по себе большим достижением, ибо
фальсификаты предыдущих переводчиков в китаеведе возбуждают только
одно желание: поскорее к тексту!
Нововведением является стихообразное расположение ритмических
единиц, доселе переводившихся прямо в сплошную строку. Это располо¬
жение много помогает осуществлению задачи автора, указанной выше.
Однако ритмика автора не есть ритмика китайского текста и даже
не ее отражение в пропорциях, отвечающих пропорциям моносиллабиче-
* Автор писал свои строки до появления сборника переводов fou на француз¬
ском языке, сделанных нашим соотечественником Ю. М. Маргулиесом [326].
365
ского и полисиллабического текстов оригинала и перевода. Здесь, конечно,
дело в самих условиях английского языка, который, как аналитический,
не обладает эластичностью (синтаксической) языков синтетических, на¬
пример русского, но, думается, автор стоит на полпути и компромиссе.
Еще немного смелости к этому первому шагу, и английская ритмика бу¬
дет служить переводчику с большею покорностью.
К сожалению, в смысле дословности и вообще точности переводы
Уэйлэ оставляют желать еще многого, и нельзя еще держаться за них
иначе как за иллюзии оригинала. Однако поэтизмы сохранены полностью,
и это самое существенное. Некоторые же замещения одних китаизмов
другими, несколько неверных переводов и опечаток — явления редкие и
перед хорошим целым меркнут.
Есть, конечно, многое в этой оригинальной книге, что просится па
возражение, на то она и оригинальна. Так, наиболее интересные поло¬
жения автором излагаются доктринально; на самом же деле они ему
могут быть отпущены только в кредит до ближайшего, хотя бы и его
собственного исследования, имеющего подтвердить их.
Почему оды Тао Цяня предназначены были к пению? Почему в ос¬
нове од-д5у лежит заклинание? И т. д. Вопросы, только намечаемые и не¬
решенные. Автор не говорит даже, откуда он все это взял.
Внушает сильные сомнения первая же фраза очерка о том, что для
понятия «поэзия» в китайском языке нет слов и терминов. Между тем
у поэта Ли Бо в его знаменитом «Предисловии к стихам братьев в весен¬
нюю ночь» совершенно точно соответствует понятию «поэзия» выражение
«цзя цзо» («изящное творчество»). И это не одно из них и не первое.
Можно также не поверить утверждению Уэйлэ, что «китайская привычка
сохранять текст традиции нетронутым предпочтительна перед европей¬
ским обыкновением громоздить ученые ремарки на текст, остающийся
в конце концов неизвестным». Здесь оба явления изложены неправильно,
и этим самым замечание и сравнение становятся излишними.
Нельзя также утверждать (с. 10), что в Китае народные песни со¬
бирались для политических целей исправления правителей, видевших
в них отражение своей деятельности. Здесь на историческую истину на¬
ложен конфуцианский фантасм, и пока лучше ее не утверждать, как
таковую.
Точно так же произвести в посредственности писателей из знамени¬
того сборника V—VI вв. «Вэнь сюань», хотя бы и на основании крити¬
ческой статьи серьезного эстета Су Ши, еще не значит приблизиться
к оценке по существу этого сборника, сыгравшего как в Китае, так и
в Японии крупнейшую роль. Этот метод историко-литературного крити¬
цизма вряд ли заслуживает одобрения.
Встречаются в книге неточности, отчасти по устарелой традиции (что
Цинь Ши-хуан построил Великую стену), отчасти, наоборот, по желанию
выйти из традиции (За — приложение, применение дао), отчасти по не¬
понятным причинам.
Но все эти небольшие замечания нисколько не умаляют больших до¬
стоинств этой небольшой размерами книжки, которая не только дает
увлекательное чтение, но и является, скажем точно, началом большого
вклада в изучение китайской литературы на Западе. Перевести эту книгу,
конечно, нельзя, и остается ее рекомендовать в том самом виде, в кото¬
ром она существует.
366
Приложение
СПОР АНГЛИЙСКИХ СИНОЛОГОВ !♦
В журнале «The New China Review», издававшемся с 1919 по 1922 г. в Шан¬
хае 1 на замену — увы, далеко пока не адекватную — старого «The China Review» 2,
находим направленные друг против друга статьи английских синологов: старого —
Герберта Джайлза и молодого — Артура Уэйлэ, разбирающих английские переводы
поэмы Бо Цзюй-и (772—846) «Лютня», сделанные одним в 1882 г.3, другим, ве¬
роятно, в 1921 г.4. К сожалению, том 2 «The New China Review», в котором были
нападки Уэйлэ [1002], до нас почему-то не дошел, и приходится довольствоваться
репликами Джайлза [868] и перепликами Уэйлэ [1000].
Как полагается уважающим себя противникам, перед выступлением на арену
оба делают ряд благородных жестов. Джайлз заверяет с первых же строк, что
он «всегда держался того мнения, что китаеведам полагается оповещать об ошиб¬
ках, подлинных или кажущихся, открываемых ими в трудах их предшественни¬
ков или же современников» [868, с. 281]. «К несчастью, — продолжает он, — си¬
стема эта практикуется редко, ибо авторы часто обладают слишком чувствитель¬
ной кожей, так что критику, говорящему об их стараниях, приходится отступать
в страхе задеть чувства, которым не полагалось бы вообще существовать и кото¬
рых, с другой стороны, не следовало бы, буде они существуют, щадить. Раздраже¬
ние при обнаружении ошибки должно бы ограничиться чисто личным сожалением
о том, что таковая допущена, и соединиться с удовлетворением при сознании
того, что китаистика этим шагом двинута вперед. Раздражение не следует рас¬
пространять на открывшего ошибку» [868, с. 281]. И вслед за этим кембриджский
профессор принимает «с благодарностью» две-три мелочи, подсказанные Уэйлэ.
Последний, в свою очередь, заявляет, что предмет его нападок — рифмован¬
ные переложения китайских стихотворений, принадлежащие Джайлзу, «соединяют
в себе и ритм и дословность с удивительною ловкостью (dexterity)» [998, с. 21].
И тоже принимает две-три мелочи.
Затем начинается пикировка, обнаруживающая истинные чувства пишущих,
особенно первого, «с всемирным престижем», как признает сам Уэйлэ (his prestige
is world-wide [1000, с. 377]), исповедь которого, звучащая так чисто и благородно
для ученого слуха, вряд ли найдет оправдание хотя бы в той открытке, адресо¬
ванной им покойному парижскому профессору Шаванну в ответ на запрос об ил¬
люстрации к первому выпуску его «Adversaria Sinica»5, в открытке, которая, ве¬
роятно, хранится в бумагах покойного как некий вещественный документ неве¬
щественных отношений, которому покойный — это утверждает видевший открытку
автор этих строк — придавал значение. Диссонанс этот априори скрыт от читателя
«The New China Review», но в природе вещей он существует. Впрочем, и чита¬
телю «Review», как я уже сказал, он открывается в первой же пикировке.
Я не могу за неимением достаточного материала проследить, кто из против¬
ников пачал состязание, да вряд ли это и важно6. По-видимому, само существо¬
вание в Лондоне начинающего китаеведа, делающего широко распространенные
в публике переводы китайских стихотворений2*, «перепереводящие» (re-transla¬
tions) доселе единственные на рынке Англии, Америки, Китая, Индии и т. д.
сборники Джайлза [864; 866], которые составили последнему и славу и состояние,
не давало старому литератору с профессорским стажем покоя. С другой стороны,
молодой Уэйлэ мог найти себе место и признание исключительно путем отмеже¬
вания от предшественника, что он и делает, обращаясь к общему читателю, кото¬
рый, конечно, «примет все, что имеет в себе и здравый смысл, и хорошую поэзию»
[1002, с. 597], составляющие явно привилегию только одного из конкурентов и
исповеданные pro domo sua. Уэйлэ, по-видимому, особенно яро обрушивается на
рифмованные переводы Джайлза, вполне справедливо утверждая, что китайская
поэма не может быть передана на английский язык при помощи «простого подтя¬
гивания рифм к концам строк» [1003, с. 596], на что Джайлз не возражает, ука¬
зывая лишь на «искусность», признанную за ним в этом отношении Уэйлэ, и этим
заканчивая спор.
Далее, Уэйлэ нападает на европеизацию китайской материи, допускаемую
Джайлзом в виде окрещивания китайских действующих лиц, животных и пр. име¬
нами Bucephalus, Excalibar, Ulysses и т. д. Джайлз считает, что он совершенно
!* Статья предназначалась для журнала ((Восток» в 1924 или 1925 г. (ЛО ААН,
ф. 820).
2* На обложке его «А Hundred and Seventy Chinese Poems» [998] читаю: First
Published 1918. Second Edition 1918. Second Edition, Second Impression, 1920. Ha
обложке его «More Translations from the Chinese» [1001] читаю: First published
September 1919. Reprinted... February 1920. Успех для китайской материи прямо
феноменальный и, кажется, без прецедентов.
367
прав, иначе-де перевод выйдет «лысым» и не будет для иностранного читателя
иметь никакого смысла [868, с. 287].
Любопытны порой аргументы, выдвигаемые и разрушаемые английскими си¬
нологами в их литературной (и только литературной) стычке. Так, чтобы оправ
дать свое понимание простых, в сущности, вещей, Джайлз прибегает к свидетель
ству «знатных иностранцев» в виде заезжих в Кембридж китайцев, высокие посты
которых^ в республиканском Китае пересчитываются профессором в целом лесе
названий, пишущихся с прописных букв [868, с. 287]. Они подтвердили его толко¬
вание, но Уэйлэ замечает не без едкости, что это они сделали из приличия, рас¬
шаркиваясь, по китайскому церемонному обычаю, перед именитым английским
ученым [1000, с. 376—377], показывающим им «нашу блестящую китайскую биб¬
лиотеку» [868, с. 287].
Зато Уэйлэ, в свою очередь, как ultimum rationem упоминает о перевода к
Джайлза, на этот раз не рифмованных и, казалось бы, дающих полную возмож¬
ность переводить дословно, но тем не менее далеких от текста настолько, что
Уэйлэ ограничивается декламационным приглашением читателя просто сравнить
весь перевод с оригиналом [1002, с. 597] 2*.
Ultima ratio нападающего почему-то именно в этом же масштабе восприни¬
мается и подвергающимся нападкам, который считает подобное приглашение, адре¬
сованное читателю, «бесчестным ударом под пояс» и приглашает Уэйлэ как к делу
чести дать подробный список ошибок, им допущенных, или же свой собствен¬
ный перевод интегрально. Уэйлэ отвечает: «Что до „Ши пинь“ (поэмы Сыкун Ту),
то проф. Джайлз, вероятно, думает о своем переводе очень плохо, если ему так
не нравится мое приглашение сравнить последний с оригиналом. Должен сказать,
что я имел действительно намерение напечатать свой этюд об этой поэме, но па
днях узнал, что это дело сейчас в руках более опытных и компетентных, чем
мои» [1000, с.^377].
Таким образом, спор развернулся во всю ширь, и пикировка перешла с обеих
сторон в оскорбления. Поскольку старый профессор оскорблен непризнаванием
его утвержденных в области переводов китайской поэзии заслуг, постольку мо¬
лодой Уэйлэ, говорящий о своем престиже как о «несуществующем» (чему про¬
тиворечат, между прочим, печатающиеся им, на этот раз отнюдь не из скромности,
и указанные мною количества изданий его переводов), оскорблен тем, что Джайлз
«прямо говорит, что он не знает китайского языка, и бросает в него камни —
впрочем, „из стеклянного дома“» [1000, с. 377].
Трудно рассудить, кто из спорящих в конечном итоге должен восторжество¬
вать, а только торжества им, судя по тону реплик, и надо: слезы об авторском
самолюбии, пролитые одним из них перед поединком, происхождения нильского.
Можно, конечно, стать на сторону Джайлза, памятуя о том, что он начал пере¬
водить сорок лет назад, когда изучать китайский язык было неизмеримо труднее,
чем сейчас, да и не на ком было упражнять свой критицизм, предшествующий
всякому совершенствованию. Надо помнить и о том, что он, во всяком случае, сде¬
лал больше если не всех, то очень многих, и делал, как умел, находя отклик
точно так же если не во всех, то в очень многих. Таким образом, обрушиваться
на него теперь имеет смысл единственно для установления филологической точ¬
ности, не считаясь с его переводами как с современной его научной продукцией
и нападая на них с соблюдением должных пропорций.
Вместе с тем нельзя не приветствовать глубоко искренние и стремящиеся
к сохранению good sense and good poetry3* китайца переводы Уэйлэ, сделавшие
несомненный шаг вперед... но только шаг, ибо до переводов-эквивалентов ему
еще очень далеко4*. Сомнительно также, чтобы допущенное им свидетельство
«комментатора» Чжао Мина, никогда таковым не бывшего, не было зло высмеяно
в дальнейшей стадии борьбы [1000, с. 377].
Еще труднее и печальнее ответить на вопрос, напрашивающийся сам собой:
откуда эта не прекращающаяся со времен Потье и Жюльена odium sinologi-
cum5*7? Почему не бросались и не «бросаются камнями из стеклянного дома»
корифеи синологии Хирт, Шаванн, Пеллио, Масперо и др.?
Ответ будет исходить из самой постановки вопроса и будет дан по существу:
именно потому, что все эти лица вооружены подлинным знанием, не гоняющимся
Превосходная степень от ultima ratio — «последний, решительный довод»
(лат.).
2* Речь идет о переводе «Категорий стихотворений» («Ши пинь») Сыкун Ту,
подробная характеристика которого дана в «Китайской поэме о поэте» пишущим
эти строки [25].
3* Здравый смысл и хорошая поэзия (англ.).
4* Систему переводов Уэйлэ следовало бы хорошенько выштудировать с тек¬
стами в руках, но это будет сделано, конечно, не на этих страницах, рассчитанных
на общую любознательность8.
5* Вражда в синологии (лат.).
368
за конечными формулами и литературною ловкостью. Они понимают — на этот
раз не лицемерно, — что в науке важна только истина. Своих учителей и друзей
(Шаванна, Кордье) Пеллио в своих примечаниях вечно исправляет, не вызывая
в них никакой горечи и оскорбленного чувства. И это должно служить всем нам
образцом научного поведения.
Между тем отвечать на этот тревожный вопрос можно и генетически. Полу¬
чаемое нами образование загромождает нас условиями языкового мышления и
эстетических оценок настолько, что подойти к литературному явлению страны,
даже изучавшейся нами в течение долгих лет, мы не можем, мы не умеем. Кроме
того, вечная проблема перевода (точного или поэтического), попадая в руки
поэта без знания или знатока без поэтического чутья, невольно вызывает злобное
раздражение, скажу прямо, во всяком читателе, тем более в том, который сам
ощущает в себе переводческие силы и возможности. Редкий из нас дорастает
до поэтической мощи, охватывающей и чарующей туземного читателя и эстета;
редкий из нас видит в китайском поэте личность, а пе фразы для упражнений,
совершенно тождественные у всех «китайцев»; редкий из нас умееет цепить китай¬
ского поэта вне масштабов, усвоенных из образования, не переводя его па «измы»:
галлицизмы, англицизмы, русицизмы; редкий из нас умеет изучать китайский
язык, а тем более его преподавать.
Так грустная картина синологических междоусобий дает повод видеть как
будто две правды. Или надо заниматься китайской филологией, историей, архео¬
логией и т. д., как это делается повсюду, во всех прочих филологиях, историях,
археологиях, и тогда незачем гоняться за «общим читателем», раскупающим изда¬
ния в течение двух месяцев, ибо его тирания уничтожает научность в самом се
корне. Или давайте переводить для этого читателя, и тогда всякий из пас прав,
ибо решает совершенно ненаучным порядком сразу несколько задач, смешав все
данные и все критерии. Тогда незачем негодовать друг па друга, перенося свой
спор в недоступные «общему читателю» журналы и в то же время аргументируя
свое понимание того или другого места устным показанием забредших знатных
китайцев или, что еще хуже, неверным, происходящим от незнания свидетель¬
ством. Переводчество не надо смешивать с наукой в какой-то недопустимый хаос,
и тогда, лишенные всеобъемлющих претензий, китаисты перестанут наконец пики¬
роваться и оскорблять друг друга, забывая о преподанных им настоящими уче¬
ными правилах научного поведения.
4.5. ОТЗЫВ О КВАЛИФИКАЦИОННОЙ РАБОТЕ
Б. А. ВАСИЛЬЕВА «КОНФУЦИАНСКИЕ ВЛИЯНИЯ
В РОМАНЕ „ШУЙ ХУ“», ЗАТРЕБОВАННЫЙ
ОТНОШЕНИЕМ ОТ 12 АПРЕЛЯ 1928 г. ЗА № 452 ♦
Б. А. Васильев, прошедший университетскую школу китаеведения в годы
тяжелых условий учебной деятельности, тем не менее исполнил про¬
грамму не только без компромиссов, но в значительно расширенном ее
виде и до отправления своего в Китаи (апрель 1924 г.1) уже мог считаться
китаеведом, овладевшим текстом источников. Поездка в Китай дала ему
возможность овладеть и новым Китаем, так что в его лице мы имеем
человека, весьма подходящего к трактовке серьезных тем вроде назван¬
ной, тем, требующих знания и старого и нового Китая. Кроме того, тема,
данная мною и потому особенно пригодная для квалификационной ра¬
боты (как экзаменационной), требует понимания конфуцианства, что
дается с трудом и не всякому, но которое проявлено в настоящей работе
необыкновенно хорошо и полно (см. с. 6 и сл.).
Работу Б. А. Васильева надо считать схематической, но ясно, что
автор ее, очутясь перед лицом возможности написать и напечатать боль¬
шую книгу на эту самую тему, развил бы свои положения и иллюстрации
весьма широко. В работе достаточно представлены обе стороны научного
исследования — и научная информация, и научная мысль, причем и тот
и другой элементы являются новыми как в русской литературе, так и
в литературе Запада. Борис Александрович идет в своей работе в ряду
♦ Рукопись отзыва и рукопись квалификационной работы Б, А. Васильева
хранятся в ЛО ААН, ф. 820.
24 Заказ № 836
369
современных нам китайских ученых как по интересу к роману, столь
ярко заметному в современном Китае, так и по стремлению внести объек¬
тивность в науку о конфуцианстве, доселе лежавшую в основе образова¬
ния и потому затемненную дидактической обязательностью. Таким обра¬
зом, для современной синологии работа Бориса Александровича пред¬
ставляет исключительный интерес.
Технически работа выполнена вполне удовлетворительно: переводы
ясны и точны, источник явно понят и в целом и в частях. Однако, если
даже откинуть все возражения, исходящие из схематического характера
работы (недостаточность синтеза вообще и особенно для творчества
Цзинь Шэн-таня-критика 2; отсутствие всяких характеристик у ряда дру¬
гих критиков — Ван Ди-сяна, Ван Ван-жу3, с. 21—24), можно упрекнуть
Б. А. Васильева в некоторой китаистской узости («исключительная лю¬
бовь к произведениям словесного творчества, которую мы наблюдаем на
всем протяжении многовековой истории Китая», с. 20; «специфическое
явление» [комментаторов], там же, и т. д.), в вялых иногда (как исклю¬
чение, впрочем) переводах («человек верный и справедливый», с. 13), го¬
ворящих неполным языком («человек тот не прост», с. 15). Ряд выраже¬
ний («восприятие суждения», «констатируем безусловное наличие»,
«основание на это» и др.) своею неудачностью указывают автору на не¬
обходимость кабинетной работы, от которой он по условиям службы
в Китае был силою вещей отторгнут в течение трех лет.
Работу Б. А. Васильева я признаю заслуживающей искомой им ква¬
лификации.
Профессор-китаист В. Алексеев
10 мая 1928 г.
4.6. ЗАМЕЧАНИЯ НА КНИГУ Б. А. ВАСИЛЬЕВА
«ОЧЕРКИ ПО НОВЕЙШЕЙ КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ» *
Книга весьма современная и своевременная. О ней можно сказать
много хороших слов, и особенно слов благодарности за большой и добро¬
совестный труд, давший очень много читателю-китаисту, а тем более вся¬
кому иному. Как пособие для наших настоящих и будущих слушателей
эта книга будет иметь особое значение, и я ее приветствую.
Не затрагивая более работы по существу и сожалея об этом лично,
извинясь за прилагаемые многочисленные замечания, стоившие, ну, ска¬
жем, труда и делаемые по чувству дружбы и долга, хотя, вероятно, обре¬
каемые на забвение, скажу вне состава этих моих отдельных замечаний,
что основной недостаток книги я вижу не в неохвате всего материала
(что оговорено и обусловлено самим названием книги — «Очерки...»),
а в переоценке разно-однообразных достоинств многочисленных авторов,
явно разрушаемой следующими за нею иллюстрациями. Логическая схема
(не говоря об иной) разрушена весьма часто.
Конечно, повторяю, «Очерки...» не претендуют на полноту и охват,
систему и т. п. Однако «новейшее» есть понятие не только модно-новей¬
шее, но и синхроническое. Ведь под «новейшую» русскую литературу под¬
ходят и Маяковский, и А. Толстой. Или нет? Ввести в общую картину пи¬
сателей порядка китайского было бы выигрышным делом, особенно в смы¬
сле научности книги.
* Рукопись, 4 мая 1930 г. (ЛО ААН, ф. 820).
370
Приложение
ЗАМЕТКИ К ДОКЛАДУ Б. А. ВАСИЛЬЕВА
«ИНОСТРАННЫЕ ВЛИЯНИЯ В КИТАЙСКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ЭПОХИ ИМПЕРИАЛИЗМА»
Заключение. Приветствую новую синологию без кавычек. Желаю ей обойтись
без многих благоглупостей старой. Основой старой синологии являлось большое
знание предмета суждения, долгие годы обширного опыта во всей «вэни». Новая
синология освобождает себя от этого багажа знания и хорошо делает: изучать
Китай станет легче. Но это призрачно: новый Китай сложнее старого, как и новая
математика сложнее старой. Принцип «отталкивания» (А и Б тезисов) от неак¬
туальностей (он, по-видимому, является какою-то аксиомой) и есть та сила, кото¬
рая подлежит изучению. И здесь одним списанием старого материала в новые
цитаты или тем же описательным процессом, взятым из японско-китайских учеб¬
ников, не обойтись.
Новая синология собирается разрушить китайский культурный комплекс,
но его берет за операционный базис как готовый (4—5 в тезисах). Она готова
забыть, что эта база, на которой только и работала старая синология, вовсе
не разработана и остается непознанной и даже не уложенной в термины. Без ра¬
боты не обойтись и новой синологии.
4.7. ЗАМЕЧАНИЯ НА КНИГУ-ДИССЕРТАЦИЮ
Ю. К. ЩУЦКОГО
«КИТАЙСКАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ „КНИГА ПЕРЕМЕН"»2*
От редколлегии. Этот отзыв был прочитан В. М. Алексеевым на защите диссер¬
тации Ю. К. Щуцкого 3 июня 1937 г. В рукописи, написанной по обыкновению
В. М. Алексеевым на отдельных листках, указаны страницы машинописного экзем¬
пляра работы Ю. К. Щуцкого «Китайская классическая „Книга перемен". Исслед.,
пер. текста и прилож. Осака—Ленинград, 1928—1935» с резолюцией: «Рукопись
готова к печати. Директор ИВ А. Н. Самойлович» (рукопись хранится в АВ ЛО
ИВАН, р. I, on. 1, № 166). Следуя указанным страницам, мы ввели в текст цитаты,
необходимые для понимания замечаний В. М. Алексеева. В скобках даны также
соответствующие страницы посмертного издания книги Ю. К. Щуцкого (М., 1960)
или оговаривается их отсутствие в нем (рукопись издана с сокращениями). Неко¬
торые замечания В. М. Алексеева, адресованные диссертанту и понятные участни¬
кам диспута, ныне требуют пояснений, которые читатель найдет в примечаниях,
составленных Л. Н. Меньшиковым.
ВВЕДЕНИЕ
(В ДОЛНЕНИЕ К ОФИЦИАЛЬНОМУ ЖИЗНЕОПИСАНИЮ-
ЗАПИСКЕ 1 ФЕВРАЛЯ 1935 Г..Т.Е.ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА НАЗАД)
Сегодня у нас большой научный праздник. Надо поздравить и Вас, и
нас всех, и Институт востоковедения с редким и большим достижением.
В самом деле, как приятно начинать серию докторских наших диссертаций
с работы, которая не только не возбуждает сомнений в своих достоинствах,
не говоря уже о доброкачественности, но и стоит несравненно выше вся¬
ких требований к доктору китайской словесности (филологических наук).
Надо при этом сказать, что сама инициатива этой работы встретилась
с неисчислимыми трудностями, от которых — смею это заявить хотя бы от
своего лица — всякий из нас в ужасе бы отступил. Например, в бессилии
сражаться с наивными людьми, принимающими исследователя и перевод¬
чика за соавтора и злостно приписывающими ему, невзирая на анахро¬
низм, все, что есть в оригинале. Для этих людей написать пасквиль на
«Ицзин» есть научная работа более достойная, чем научное объективное ис-
На рукописи дата: 19 февраля... [1931—1932]. Доклад Б. А. Васильева был
оформлен в статью и опубликован [183]. (ЛО ААН, ф. 820).
2* Рукопись речи-отзыва на диссертацию Ю. К. Щуцкого. Дата: с 22 января
1936 г. по 3 июня 1937 г. (ЛО ААН, ф. 820).
24*
371
следование этой книги, и Вы подвергались нареканиям и даже форменным
гонениям за эту работу задолго до приведения ее в готовый вид. Толпа об¬
скурантов ИВАН решила отнять у Вас решимость закончить исследова¬
ние этого крупнейшего памятника дальневосточной Азии, и даже мое
представление о присуждении Вам докторской степени без защиты дис¬
сертации ввиду хотя бы трудностей, связанных с оппозицией Вам, было
с негодованием запихано в дальний угол ящика, где и лежало без дви¬
жения, хотя адресовано было не этому ящику, а высшей академической
инстанции (вот что делает ведомственная субординация!). Мои отзывы
о Вашей работе уничтожались! Просто!
Гонения на Вас и Вашу работу воспроизводят в точности (тем более
что кое-кто из участников гонения был в той и этой конъюнктуре) го¬
нения на меня в 1913 г., когда в моем курсе о Лао-цзы и «Даодэцзине»
усмотрели «атомистическую теорию на футуристическом языке», подали
жалобу Н. Я. Марру (декану) — и курс был упразднен. При этом даже
мое призывание имени Льва Толстого в свидетельство интереса общества
к Лао-цзы не помогло! <.. .>
Два года прошло с тех пор, как мною была прочитана Ваша работа,
и я предпочел бы дать о ней отчет тогда же, а не теперь, когда мои за¬
метки уже потускнели вместе с памятью моей.
ОСОБЕННОСТИ ВАШЕГО ПРЕДМЕТА. «КНИГА ПЕРЕМЕН»
Мы начинаем серию переводов и исследований китайских классиков
с самого трудного из них — с «Ицзина». «Книга перемен» состоит из афо¬
ризмов, легко усваиваемых и всеми повторяемых (в особенности в оби¬
ходной эпиграфике), и, далее, мест столь темных и непостигаемых, что
от них открещиваются даже твердо знающие «Книгу перемен» наизусть
начетчики. Скажу по своему опыту, что среди своих учителей-китайцев
(их было, по-моему, не менее двадцати!) я никогда не видел ни одного,
кто не говорил бы об «Ицзипе» с восхищением и. .. ничего в нем не по¬
нимал бы, кроме пафоса зазубренных экстравагантностей, подлинной
экзотики. Я лично в начале моих штудий (особенно в 1903 г.) много раз
занимался «Книгой перемен», но отступил перед ее трудностями. Затем
Шаванн по нашей просьбе прочел нам в 1905 г. лекцию об «Ицзине»,
указав, что далее гадательного текста значение этой книги не идет и что
научного значения эта книга не имеет, по крайней мере для историка
(наука от этой точки зрения отошла). Наконец, в Китае я не встретил
никакого сочувствия своим стремлениям понять текст «Ицзина». Поэтому
я и в свои университетские курсы этот предмет никогда не вводил.
Надо сказать вообще, что китайский консерватизм нельзя считать
чем-то исключительно одиозным. Это, конечно, один из эксцессов, без ко¬
торого не обходится ни один исторический народ, а тем более его литера¬
тура. Но если бы он исходил только из одного источника, как, например,
у христиан из Евангелия, то он был бы давно уже обречен на катаклизмы
вроде европейских, в которых нетрудно видеть борьбу жизни с Еванге¬
лием и «пастырями добрыми». Нет, китайский консерватизм питался из
разных источников. Вот почему «Книга перемен» всегда оставлялась как-
то в стороне от эксцессов, особенно политических, и не вызывала боев
насмерть.
ТРУДНОСТЬ КРИТИКИ ВАШЕЙ РАБОТЫ
Прежде всего, Вас никто не посмеет упрекнуть в том, что Вы вы¬
брали нарочно «заумный» текст, чтобы парализовать критику, ибо всем
нам вообще и в первую очередь полагается быть солидно знакомыми
с «Книгой перемен». А так ли это? Затем, критиковать Вас, единствен-
372
ного знатока этого сложнейшего из предметов, — значит брать на себя
больше того, что приличествует китаисту, знающему, что такое «Ицзин».
Решаюсь это сделать только по долгу руководителя Китайского кабинета
и Вашего товарища. Дальше этого мои претензии не идут и идти не мо¬
гут. Ведь Вы, знающий весь текст «Книги перемен» наизусть и вообще
все сюда относящееся, являетесь единственным хранителем всего ее син¬
теза, и спорить с Вами по меньшей мере трудно, если вообще возможно
(опасно!). Как минимум можно заявить, что в этой области более квали¬
фицированного исследователя и переводчика найти нельзя, и не только
среди нас. Поэтому критика Вашей работы не может идти нормально,
т. е. как объемлющая линия к объемлемой. Это я выставлял как одну
из причин, действующих на справедливость присуждения Вам степени
доктора без защиты диссертации. Но мое ходатайство не вышло даже из
ящика заместителя директора ИВ П. И. Воробьева.
ВАШИ ЛИЧНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
Вся жизнь Ваша перед моими глазами. На первый взгляд Вы всегда
разбрасывались, и были люди, обвинявшие Вас в дилетантстве. Но не я!
Из всех Ваших увлечений Вы сумели составить свою научную личность
в некий синтез, замечательно полносочный, многокрасочный. Из самых
различных элементов получился синтез на редкость логический.
Но я выступлю прежде всего свидетелем Вашего научного развития.
На студенческой скамье быстро складывалась Ваша личность, и все эле¬
менты получили развитие. «Ицзин» пришел после всех, но, потребовав от
Вас самых крупных усилий, оказался в конце концов торжествующим. Ос¬
новные черты Вашей личности: энтузиазм, быстрота и широта охвата пред¬
мета, основательность, острота критики — все здесь. К этому же надо
присоединить изобретательность, предприимчивость, ненависть к баналь¬
ным дважды два и к стереотипам, находчивость и остроумие.
Укажу прежде всего, что Ваша книга — работа китаиста, философа
и филолога, и япониста-филолога, и маньчжуриста: соединение, доселе
не бывалое нигде. Но полнота китаиста отсутствует, поскольку книга не
писалась в Китае. (У китайцев полагается сань тань*, поэтому я еще
дважды в течение этой речи вздохну!) Вы принялись за исследование
«Ицзина» в языковом всеоружии: китайский, японский, мапьчжурский и
европейские языки. До Вас никто пе был так вооружен. У нас были зна¬
токи многих языков Дальнего Востока, по этот полиглотизм или был бес¬
плоден, или, самое большее, обслуживал китайскую фразу (чтобы не про¬
враться в остановке). У Вас же полиглотизм сосредоточен на общей цели
и имеет подлинно синологический аспект.
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА КНИГИ
Ни одна книга по китаистике не доставляла мне столь сосредоточен¬
ного удовольствия и поучительности. Изложение книги стройное, систе¬
матическое. Тон увлеченный, страстный, с тягой к яркому рационализму
и рельефной демонстрации (путем сравнений, иногда парадоксальных,
сопоставлений и т. д.). Она доступна в части 1 всем, но часть 2 даже
в Вашей обработке останется, конечно, книгою редких специалистов.
Нельзя думать, что она будет массовым чтением или даже чтением ки¬
таистов вообще, по для редких специалистов она будет редким же откро¬
вением.
♦ Трижды вздохнуть (кит.).
373
ЗАСЛУГИ В МИНИМАЛЬНОЙ ОЦЕНКЕ
При рассмотрении научной работы надо отметить выдающиеся пункты
(выше нормы). Так как их слишком много —можно сказать, вся
работа — и мне их не пересчитать, как бы я ни старался, то вот не¬
которые.
Начну с того, что есть в синологии темы и темы. Для одних найдутся
любители один за другим: вопрос времени и терпения. За другие же ни¬
кто браться не может и не хочет. Таков «Ицзин». Изучать «Ицзин» —
значит изучать самое сложное из мировоззрений (ибо это ведь не изоли¬
рованное нечто), а быть ему судьей — задача прямо непомерная, и то,
что Вы за нее взялись, это подвиг в отношении и нас, и советской науки.
Даже если бы книга была неудачна, Вас следовало бы, как в древнем
Риме, благодарить за то, что Вы не побоялись труднейшей из задач.
Далее, крайним достижением китаиста, предшествующим объемлю¬
щей и настоящей критике и научному обобщению, является полное усвое¬
ние текста вместе с его предметом (что бывает далеко не всегда), про¬
никновение в самую толщу китайских идей. И если это достаточно
трудно для китайской истории, еще труднее для китайской литературы,
далее для классиков и труднее всего для «Книги перемен», то даже одно
лишь прочтение этой книги, не говоря уже о ее освоении и проникнове¬
нии в ее толщи, является настоящим подвигом. А ведь это только начало
Вашей работы! И всю ту литературу об «Ицзине», которою мы распола¬
гаем, даже просто, повторяю, прочесть так, как это сделали Вы, мог
только человек особого склада и особых способностей, что мы все знаем
и все отмечаем, я — первый.
Один факт внимательного чтения всей «Книги перемен», даже
в одном лишь из комментариев, и это уже большое дело, в котором, как
известно, не преуспели даже писавшие об «Ицзине» (я сильно сомне¬
ваюсь, чтобы Арлез [883; 884] или Макклатчи [923] читали бы текст,
о котором они писали, как следует. По рассказам сяныпэна — на бай-
хуа. А Арлез — по-маньчжурски).
Во всяком случае, умение читать труднейший текст и ввести его
в научное обращение Вами полностью и блистательно доказано. И за¬
метьте, что в то время как вокруг Вашей диссертации было много
всяческих толков (главным образом кривотолков), но не было — и не
могло быть — толков о безграмотности, некомпетентности, мертвом
инвентаре кусочных знаний и прочих характеристик подобного рода,
довольно часто встречающихся в беседах о диссертациях. Всем ясно, что
со стороны знания дела и языка Вы неатакуемы.
Как новый комментатор, стремящийся искренне к ликвидации ора¬
кула и превращению его в философему, эта работа заслуживает всяче¬
ского удивления и поощрения. Во всяком случае, и также в виде мини¬
мальной оценки надо признать, что Ваш перевод и Ваше исследование
не идут ни в какое сравнение с предыдущими (на всех языках, в том
числе и японском и, конечно, китайском же). Уже по одному этому
как автор прогресса науки Вы заслуживаете степени премированного
доктора.
Хотя всякая научная работа имеет прежде всего значение по окон¬
чательности решения поставленных проблем, но сама постановка их и
формулировка, особенно новая и ведущая к дальнейшей работе мысли,
имеет иногда гораздо большее значение, нежели решенные проблемы
(ибо они могут быть решены хуже, чем поставлены и сформулированы).
Уже с этой точки зрения Ваше исследование ново, богато мыслями и
формулами, нигде и никогда ранее не выраженными даже в форме
вопроса.
374
Наконец, надо всячески похвалить Вас за умело и достойно состав¬
ленные тезисы. Вы дали урок диссертантам, превращающим тезисы
в оглавление своей работы или нудный конспект ее, обесцвечивающий ра¬
боту и отбивающий всякую охоту с нею познакомиться детально.
НАУЧНЫЕ ДОСТОИНСТВА РАБОТЫ
Если считать, что научная работа в своих достоинствах числит силу
знания и научное умение, то в этой работе оба эти существенных эле¬
мента проявлены полностью. Во всей работе чувствуется сила знания,
сила мысли, сила убеждения и сила убедительности. Книга умна, добро¬
качественна, убедительна. Она дает яркие характеристики, доселе в ки¬
таистике невиданные. Книга обладает первоклассными научными достоин¬
ствами: открытостью, откровенностью, искренностью — равно научными
добродетелями.
Отмечу еще раз Вашу острую находчивость, предприимчивость, вся¬
ческое дерзание. Это книга филологии новой и весьма изобретательной.
Этот труд впервые в истории изучения «Ицзина» идет в ногу с современ¬
ной наукой Китая и Японии, превосходя европейские и, конечно, русские
(их не было!). Думаю, что Ваше исследование китайской классики идет
непосредственно после Пеллио [952]. Оно уступает ему в документации
и построении текста и выигрывает в оригинальности и размахе. Если не
во всех, то во многих отношениях можно Вашу книгу считать последним
словом науки (постольку, поскольку она писалась вне Китая) — это до¬
стижение крупное, исключительное.
В связи с этим отмечу и особые достижения. Максимальною оценкой
Вашей работы надо считать удачно и ясно продуманную систему
«Ицзина», которая, не будучи окончательною, сделала в этом направле¬
нии самый крупный шаг. Ведь если даже считать эту проблему в данных
условиях неразрешимою, все же Ваша работа имеет абсолютную цен¬
ность как первая на русском языке и в то же время самая удачная из
всех синологических. Это бывает крайне редко, и Ваша работа едва ли
не первая из этих редких! Вот наконец настоящая наука, и советская си¬
нология делает вклад в мировую науку столь долгожданный.
Перед Вами стояла грандиозная проблема — решить с помощью так
сказать «научных уравнений» трехтысячелетнюю проблему «Ицзина», ко¬
торая никогда не была решена ни в Китае, ни вне Китая. Но это решение
или невозможно, пли требует особого гения. Я считаю, что Вы на этом
пути встали в ряд с предыдущими исследователями и значительно пре¬
взошли их. Непосредственным Вашим предшественником как по времени,
так и по серьезности является Вильхельм [1013]. Но Вы его превзошли
во всех отношениях, а главным образом в научном, о чем скажу далее
подробно. Значит, повторяю: работа Ваша включается в мировую по до¬
стоинству и является последним словом науки в данной области. С чем
и позвольте от души Вас поздравить!
Ваша книга имеет еще особое значение: она сильною рукою вызво¬
ляет европейскую науку из ее инфантилизма в отношении «Ицзина» и
повторения задов па китайский лад. Вы преобороли также опасную сен¬
тиментальность и романтику Вильхельма. В общем, еще раз повторяю,
что Вами все решительно сделано, чтобы впервые дать понять основные
идеи великой книги в самом крупном масштабе и отойдя от детских ма¬
невров Арлеза [883; 884], Легга [914; 915] 1 и др. Ваша книга надолго
еще останется самодовлеющею, путеискательной и путеуказутощей, по¬
скольку в ней приняты все меры к тому, чтобы вызволить исследование
из трафаретных легговских формул. (Отличная характеристика Легга
на с. 33 (37): «Благообразный труд, лишенный ошибок лишь постольку,
375
поскольку его автор передавал китайские теории и не рисковал на голо¬
вокружительные открытия в стиле Лейбница или Лакупри».)
Один из шедевров Вашей работы — это вступление, обращенное кчи-
тателю-некитаеведу. Оно убедит в Вашей правоте кого угодно. Также и
весь параграф 2, с. 233 (109), представляет собою очень сильное, здравое
и умное введение в анализ техники мышления «Книги перемен»:
«.. . предвидя упрек в модернизации архаического памятника, я хотел бы
установить точную договоренность в спорах о „модернизации44, которая
отнюдь не является моей целью. <.. .> Сколько миллионов людей пело и
играло на самых разнообразных музыкальных инструментах без малей¬
шего знания акустики и теории музыки. Одпако мы можем говорить об
их творчестве научно лишь с точки зрения современной акустики и тео¬
рии музыки. Также, изучая технику мышления, отраженную в текстах
„Книги перемен44, мы не можем не пользоваться современной, пашей тех¬
никой мышления».
Надо особо отметить Ваше критическое самоограничение, которое
должно войти в науку2. Действительно, в таком, как на с. 203 (96—97),
утверждении подход к «Книге перемен» является наиболее всего прием¬
лемым. Упразднены химеры. Далее, па с. 205 (97) подсчет (сама ини¬
циатива его, инвенция, находчивость!) маптических элементов в «Книге
перемен» — особое достижение3. Жаль, что на чертеже это не особенно
видно и что выводы из этого подсчета как-то потерялись и даже закончи¬
лись необъяснимым и полным противоречием на с. 209 (99).
Изложением теорий Пи Си-жуя4 Вы оказали всем нам большую
услугу. Принять или не принять Ваши ограничения их, по они создают
новую, доселе неизвестную атмосферу. Хотя выбранный Вами трактат не
может быть назван классическим, ибо он, во-первых, написан сильным и
неровным тоном, без всякой лапидарной 2X2 = 4, и, во-вторых, в аргу¬
ментации и иллюстрации весьма спорной, тем не менее выдвижение на
первое место Пи Си-жуя (доселе мало известного европейской науке) и
японцев — вещь замечательная и правильная. На с. 262 (120—121) очень
новые и верные замечания, которые могут многим и очень многим из нас
пригодиться5.
Вывод из Вашей работы (последний пункт тезисов) полностью
оправдан, и задача ее в том виде, в котором она задумана, решена бле¬
стяще.
Однако... «ив солнце и в луне есть темные места» (Херасков). Пе¬
рехожу к минусам.
НЕДОСТАТКИ РАБОТЫ, ОТ ВАС НЕ ЗАВИСЯЩИЕ
Свою отрицательную критику я начну с общего утверждения, что
даже Ваша превосходная работа не стоит полностью на уровне науки,
ибо большие работы такого типа нельзя делать без специальной экспеди¬
ции в Китай на год, а то и на два, как это принято в Европе. Без полной
библиотеки и общения с китайскими специалистами такая работа не мо¬
жет производиться. Ведь принимая во внимание, сколько Вам дало для
писания этой книги Ваше кратковременное пребывание в Японии
в 1928 г., можно себе представить, сколько Вы при своей впечатлитель¬
ности и острой восприимчивости могли бы получить в Китае! Приходится
сань тань эр и*! Все Ваши трудности начинались с библиографии и
книжной наличности, которая у нас к решению таких проблем совер¬
шенно не предназначена. Ваша работа могла быть сделана только в Ки¬
тае! Очень возможно, что Вам остался неизвестным целый ряд новых ки-
♦ Трижды вздохнуть, и только (кит.).
376
тайских теорий «Ицзина», изложенных хотя бы в периодических изда¬
ниях, до нас пе дошедших6.
Далее, роковой вопрос: может ли научное исследование подобного
предмета по своей потенции и законченности равняться в глазах чита¬
теля всей той подготовке, эрудиции и врожденной и выработанной интуи¬
ции, которою располагает туземец? Принципиально оно, конечно,
должно быть таким. Но на деле так ли? И кто знает, как этого можно до¬
биться? Ведь если даже «Слово о полку Игореве», имеющее себе много¬
численных партнеров, все же считается как бы изолированным и, в сущ¬
ности, как историко-литературная проблема нерешенным, то что же го¬
ворить об «Ицзине» — тексте абсолютно изолированном? Надо ждать но¬
вых материалов от раскопок! Но en attendant!* нужно работать над тем,
что уже есть. Наконец, история Апокалипсиса показывает, как зашифро¬
ванная мистика сопротивляется расшифровке. А ведь об этой книге изве¬
стно несравненпо больше, чем об «Ицзине». Проблема «Ицзина» в на¬
стоящее время не может быть решенной окончательно.
ВАШИ УВЛЕЧЕНИЯ
Люди, склонные спектически относиться к увлекающимся ученым,
могут быть скептически настроены и к Вам, как всегда увлекающемуся
своим сюжетом и выбирающему только то, что нравится. Но надо делать
разницу между увлекающимся и увлеченным, а поскольку в Ваши «увле¬
чения» входят даже такие предметы, как курс грамматики китайского
языка для практикантов, я считаю Ваши увлечения даже утилитарно по¬
лезными.
Благодаря Вашей командировке в 1928 г. в Японию, а не в Китай
Вы находитесь, вполне естественно, в поле притяжения японской синоло¬
гии. Это ново! Это интересно! Это необходимо! Однако est modus in re¬
bus 2*. Я нахожу Ваше возвеличение японской науки перед китайскою
результатом увлечения и недостаточно строгой критики.
Так, например.
С. 162 (72). Странно не реагировать на наивность японца, представ¬
ляющую худшую версию китайских наивных полиграфов7.
С. 163—164 (85, примеч. 94). Странно характеризовать работу Хонда
«филологически точною», когда оп доходит в своей неразборчивости до
С. 164. Вряд ли можно защищать (а тем более рекомендовать) япон¬
скую синологию цитированием подобных благоглупостей. (Или еще на
с. 165 и особенно па с. 166: пу и паука!)
Кроме того, в Вашем изложении теорий Пи Си-жуя тоже есть стран¬
ности. Так, например, странно, что, пересказывая Пи Си-жуя, Вы пе за¬
метили этого именно места на с. 144,2, где тип «Чуньцю» напоми¬
нает тип «Ицзина». Изложение Пи Си-жуя на с. 145,1 кажется бес¬
системным и вряд ли достигает цели — нужно было бы Ваше вмешатель¬
ство.
С. 149 (в издании пет): «Очевидно, что здесь Пи Си-жуй, последова¬
тельный конфуцианец, ничего общего не имеющий с объективной наукой,
исходя из своего догматизма, не допускает даже мысли о критике Кон¬
фуция. . .» Такой уничтожающей критике Пи Си-жуй подвергнут, по-
моему, зря. В Вашем же пересказе он доказал нам, что стоит выше
конфуцианских предрассудков — если и не всех, то очень многих.
1Ф В ожидании (франц.).
2* Всему есть предел (лат.).
377
Странно, что, пересказывая Пи Си-жуя, Вы не реагировали на неко¬
торые особенно достойные его места (вроде с. 152). И вообще, Ваши
аннотации к Пи Си-жую монотонны и их мало. К чему тогда было пере¬
сказывать его? На с. 154 опять нет существенной аннотации к Пи Си-
жую. Как же называется эта «компиляция»?
С. 119 (67, критикуемая фраза в издании изменена): «Следовательно,
Конфуций (по мнению Пи Си-жуя. — Ред.) выдвинул, а может быть, и
создал текст К[ниги] п [времен] как компендиум своего рода Lebens-
weisheit*». Из-за этого Lebensweisheit теряешь доверие к пересказу Ва¬
шему пунктов Пи Си-жуя.
ВЫБОР КОММЕНТАТОРОВ
Ваши увлечения начинаются с неудачного выбора комментаторов.
Я оспаривал Ваш выбор. На этом первом этапе исследования надо было
бы взять наиболее известных и знаменитых — Чэна и Чжу Си 10, а не тех,
кто больше Вам по вкусу. Так было бы гораздо объективнее. Брать за
основу столь неаттестованных комментаторов, как Оу-и и Ито Тогай11,
было неосторожно: от этого фундаментальность работы разделяет участь
с эфемерностью этих комментаторов.
С. 318 (144). Аргументация в пользу Оу-и блестяща по форме, но
вряд ли убедительна по содержанию. Во-первых, буддийская терминоло¬
гия изучена только для буддизма, и буддист, говорящий о китайской фи¬
лософии небуддийского типа, такой же дилетант, как и все прочие. И, по-
моему, ничего точного и «недвусмысленного» из его комментария не по¬
лучилось! Во-вторых, Вы сами возражали против моего выбора в руково¬
дящие комментаторы для «Даодэцзина» У Чэна! 12.
С. 299 (135—136): «Оу-и, поднявший ,,К[нигу] п[еремен]“ на вы¬
сокий уровень философского понимания и на материалах ,,К[ниги] п[е-
ремен] “ разработавший вопрос об отношении нового акта познания к со¬
держанию прежде накопленного знания. Сунские авторы, но особенно
Оу-и, могут быть использованы для критической интерпретации ,,К[ниги]
п [времен] “». Аргументация в пользу Оу-и по меньшей мере преждевре¬
менна и недостаточна.
В биографическом очерке Чжи-сюя 13, приложенном Вами к работе,
не содержится ничего, рекомендующего его как ученого. Наоборот, по¬
следняя фраза: «Главная его идея — это стремление найти синтез не
только всех буддийских школ, но и буддизма, конфуцианства и дао¬
сизма»— убийственная характеристика. Перед нами обыкновенный мо¬
нах-полиграф, каких мы видели тысячи. Кстати, нет ничего о Дэ-цине, его
учителе, которого Вы хорошо знаете по комментарию на Лао-цзы и к ко¬
торому также питаете пристрастие 14. Какая связь между ними на этой
почве?
Оу-и (Чжи-сюй) использован лишь эклектически. Первые же пара¬
графы без него вовсе. Достаточно перевести первые строки объяснений
первого же гуа, чтобы показать, что это всего-навсего лишь набор буд¬
дийских фраз и отнюдь не терминов, которых искали Вы: это пе фило¬
софский, а канонический язык (образцы у Вас же даны). Если встать
на Вашу точку зрения в отношении Оу-и, то и.. . христианский коммен¬
тарий на «Ицзин» мог бы иметь философское значение! У Вас пропу¬
щены исторические сопоставления, находимые у Оу-и. А может быть, это
одна из его наиболее выигрышных черт?
Перевод с помощью Оу-и и Ито Тогай никакого нового моста к чи¬
тателю не перекинул и остался совершенно замкнутым и эзотерическим.
Житейская мудрость (нем.).
378
Научное его использование вряд ли возможно. Боюсь, как бы это пред¬
приятие не осталось. . . оригинальным, и только!
Нужно было перевести «Си цы» 15 и, далее, одного из наиболее круп¬
ных комментаторов — Чэна или Чжу, производивших на китайскую ин¬
теллигенцию наиболее сильное впечатление. Характеристики китайских
комментаторов Чэна и Чжу Си не очень глубоки и не очень одухотво¬
рены. Остались без физиономий.
С. 85 (56): «Из сравнения Чэн-цзы и Чжу-цзы видно, насколько
критицизм в среде сунских конфуцианцев снижался ко времени послед¬
него. Это, можно полагать, стоит в связи с общим понижением тонуса
общественной жизни ко времени Чжу Си. И боле-е широкое сравнение
его, позднего сунского конфуцианца, с конфуцианцами, положившими на¬
чало сунской школе в начале этой династии, лишь подтверждает это на¬
блюдение, сделанное нами на приведенных выше цитатах».
Стоит ли так пренебрегать Чжу Си из-за одной только его «ортодок¬
сии»? Он едва ли не единственный комментатор классиков, владевший их
системой и их ею связавший! Понятно, что, чем больше система растяги¬
вается, тем более она податлива... Qui trop embrasse, mol etreint*.
C. 84 (55—56): «Совершенно иным тоном начинает свой коммента¬
рий Чжу Си. Это тон педанта, стремящегося вложить в голову ученика
традицию». Надо же уметь различать в лице Чжу Си философа и педа¬
гога! С. 85: И нельзя из сравнения только по кусочкам Чэна и Чжу де¬
лать выводы!
С. 90 (57): «Не подлежит никакому сомнению, что Дяо —плохой фи¬
лолог. Несомненно также и то, что он крайний идеалист. Последнее де¬
лает понятным то, почему столь большое значение придает ему совре¬
менная японская буржуазная синология. Первое же его качество — недо¬
статок критицизма — японские синологи стараются преодолеть, будучи
уже вооружены европейским критицизмом». Кроме того, лучше присоеди¬
ниться к квалификации Чжу Си у Дяо Бао 16, чем воевать с ним.
С. 99 (60): «...много поработав над вопросом образности в „Книге
перемен", он, [Чжан Ши-чжай], приходит к пониманию, что они
(образы) относятся к поэтическим образам „Книги песен и гимнов", как
внутренняя сторона к внешней, и, признавая все совершенство образов
„Книги песен и гимнов", он все же считает, что только образы „Книги пе¬
ремен", в конечном счете исходя из естественных образов мира, вносят
в их систему стройность, т. е. приближают нас к охвату мира в позна¬
нии».
Таким образом, можно считать, что Ваша теория сближения языка
«Ицзина» и «Шицзина» навеяна отчасти Чжан Ши-чжаем 17?
С. 91—92. Слишком большая неосведомленность о Чжан Ши-чжае.
Цитируете его даже... по «Цы юаню» 18. А о нем целая библиотека напи¬
сана как о властителе дум современных китайских ученых-критиков.
МОИ НЕДОУМЕНИЯ, ВОПРОСЫ И ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ
Недоумение. Вопрос о том, есть ли действительно в «Ицзине» си¬
стема, вопрос кардинальный. Перед Вами стояла задача доказать нам
всеми имеющимися у Вас способами да или нет.
Я могу этого не знать, но неужели же нет синтеза «Ицзина» на ки¬
тайском языке? И неужели в китайской литературе Вы не нашли тракта¬
тов о влиянии «Ицзина»?
В виде гипотезы (у Вас не рассмотренной): не гипноз ли тысячеле¬
тий так называемая «система» «Ицзина»? И не считается ли словесный
♦ Тяжело понесешь — домой не донесешь (франц.).
379
текст за «систему» благодаря действительно строгой (математически) ли¬
нейной системе? Сомневаюсь, чтобы Вам удалось решить важнейшую
проблему отделения чертежа от текста или, наоборот, соединения
обоих — хронологического и органического. Не заключается ли «си¬
стема» «Книги перемен» (как и «Хун фань» 19) только в чертеже гекса¬
грамм (математики, астрологии)? Тексты же — только эпизоды, которые
при графике форсированы в «систему». (О «Хуп фане» забыто, с. 13,
как и о статьях современных китайских ученых, посвященных математи¬
ческой проблеме «Хун фаня».)
В раздробленных по положению и по мантической практике форму¬
лах есть ли действительно система предвиденная пли ad hoc, выведенная
из санкционированного и стабильного стереотипа (вроде пророчеств
о Христе в тексте Ветхого завета) ?
С. 143, примеч. 1: «Понятно, что Пи Си-жуй, воспитанный <. . .> на
„истории", которая не умела выглянуть за пределы исторических лично¬
стей <.. .>, говоря образно, „истории генералов", <.. .> не мог поступить
иначе, как отыскать „генерала от философии" в лице Конфуция и припи¬
сать ему авторство „Книги перемен". Пи Си-жуй не считается с тем, что
даже известность „Книги перемен" Конфуцию не документирована в до¬
статочной мере, не говоря уже о том, что „Книга перемен" с ее подвиж¬
ностью понятий по духу совершенно чужда Конфуцию, который, несом¬
ненно, является ярчайшим защитником формальной статичности понятий,
незыблемости морально-политических законов и даже номенклатуры их».
Слишком фельетонно о («генерале от философии») Конфуции. Кроме
того, Пи Си-жуй был, несомненно, не заурядным карьеристом-начетчи¬
ком, а кем-то получше: философом, наверное!
Мои подходы к теории. Это Ваше суждение было бы как решитель¬
ное весьма ценным по существу, если бы и против него не было возраже¬
ний, которые надо было бы предвидеть, ибо разве нам известен состав
учения Конфуция? Неужели «Чжунъюн» и «Дасюэ» как синтезы могут
сосуществовать в теории? На деле сосуществуют! Противоречия в «Си
цы» не больше противоречия между «Дасюэ» и «Чжунъюном». Это, по-
моему, нечто вроде транскрипции разнокалиберных учеников Конфуция,
тяготевших к «Ицзину» 20.
С. 16 (30): «Мы можем, конечно, поставить под большое сомнение
документальную ценность этих материалов, однако надо признать, что
это место из второй части „Си цы чжуань" написано настолько хорошим
и остроумным языком, что оно, безусловно, может импонировать. <.. .>
Кроме того, эта точка зрения допускает использование материала легенд
в качестве исторического документа, а это недопустимо в исторической
науке». Недодумано. А «Шуцзин» тоже не годится в качестве историче¬
ского доказательства? Материал пе определяет науку. Только метод ис¬
следования.
С. 66 (49). Дата определена неудачно. Конечно, «до Хань», но ведь
этого же мало! Надо, во всяком случае, до Цинь, ибо «Ицзин» пережил
циньский пожар и для восстановления текста по памяти в Фу Шэп’ах 21
ие было нужды.
С. 124 (69): «Известно, что Конфуций отказывался от всякого автор¬
ства. „Я только передаю, но не сочиняю", — говорил он. <.. .> Язык этих
текстов гораздо моложе, чем язык „Луньюя". <.. .> На том же основании
приходится отрицать авторство Конфуция и по отношению к остальным
приложениям» (к «Десяти крыльям». — Примеч. ред.). Добавочный аргу¬
мент. Если бы «Ицзин» был до «Шицзипа» и «Шуцзина», то о нем
знал бы «Лупьюй». Если после, то тем более знал бы. Но, может быть,
«Ицзина» во время Конфуция в Китае и не было? А был он только
в Цинь?! (который его не стал жечь).
380
С. 94 (82, примеч. 32): «... мы, думается, будем ближе к истине,
полагая, что Конфуцию (и вообще в его времена) „Книга перемен44 не
была известна, когда же она получила большое распространение, то под¬
дельный текст о ней был вложен в уста Конфуция автором данной
главы ,,Ли-цзи“».
Знал ли Конфуций об «Ицзине» или нет, все у Вас решается на
основании только «Луньюя». А полностью ли «Луньюй» отражает Кон¬
фуция? Что общего между «Луньюем» и «Чжунъюном»? Во всяком
случае, Вам вряд ли удалось путем простого рационалистического под¬
хода устранить целиком теорию Ху Ши о построении, наоборот, всего
учения Конфуция на «Ицзине».
С. 235 (в издании выпущено): «Профессор Ху Ши пытался, как из¬
вестно, найти логику у Конфуция. Мне не кажется убедительной его
работа, особенно если принять во внимание шовипистические причины,
руководящие им в этих поисках. Националистически настроенная ки¬
тайская буржуазия не могла смириться с историческим фактом, что ло¬
гика как наука появилась в Китае лишь с иноземным, „чужим44 буд¬
дизмом. Утверждая свою „самостоятельность44, понимаемую с точки зре¬
ния шовинизма, эта буржуазия в лице проф. Ху Ши, Лян Ци-чао и др.
пе могла не искать логику в китайских классиках. Этим же объясняется
и увлечение Мо Ди, равно как и попытки превратить его в основателя
формальной логики в Китае».
Я отрицаю шовинистические импульсы у Ху Ши в его прекрасной
работе «The Historical Development of the Logical Method in Ancient
China» [892]. Думаю, что этот способ газетной критики недостоин
Вашей работы. Вы отмахнулись от Ху Ши. Надо было встать на его
развилины! 22.
Надо было бы все-таки о Ху Ши и его теории ^ = ^ = 1Е^ ска¬
зать более вразумительно, а не отвергать его в двух-трех словах. Иногда
краткость вовсе не добродетель. Я лично остаюсь все-таки в недоумении
по этому важному вопросу: неужели вся книга Ху Ши — сплошной па¬
радокс?
С. 261 (примеч. 1 к гл. VI, с. 154): «Связь „Си цы чжуань44 и всей
дальнейшей судьбы „Книги перемен44 со школой конфуцианцев столь же
для меня несомненна, сколь несомненно и то, что Конфуций не имел
отношения к „Книге перемен44».
Вы же сами говорите на с. 261 о потребности в философской интер¬
претации «Книги перемен»! А на с. 242 (112) даете дату «Си цы» V в.
до н. э. При сопоставлении этих аргументов от авторства Конфуция уйти
можно лишь... на честное слово!
С. 70 (51): «Сам себя Конфуций не мог назвать „учитель44, как это
делается в „Си цы чжуань44». Это не доказательство: «цзы юэ», «цзюнь-
цзы юэ» * — редакционная правка, и только!
С. 242 (112): «Только в порядке гипотезы можно впервые выска¬
зать предположение о дате основного текста и „Десяти крыльев44 и от¬
нести основной текст ко времени не позже VII в. до н. э. и „Десять
крыльев44 — ко времени не раньше V в. до н. э., если принять во вни¬
мание, что мышление, отраженное в основном тексте, архаично и менее
развито, чем мышление, отображенное в таком тексте, как подлинный
„Гуань-цзы44 <.. .>, а мышление, отображенное в „Десяти крыльях44, без¬
условно, более развито, чем мышление авторов „Луньюя44, „Даодэцзина44
и т. п.».
Дата основного текста слишком поздняя: неужели этот текст яв¬
ляет собою мышление более позднее, чем шанские бронзовые надписи?
* Учитель сказал, благородный муж сказал (кит.).
381
Я считаю всю эту полосу недодуманною и дату фиктивной. С другой
стороны, аргументация за дату «Си цы» — «не раньше V в.» (но это же
и есть век Конфуция?!) по принципу «мышления» более развитого, чем
в «Луньюе» etc., — тоже неприемлема. Надо было это доказать, а не
утверждать... И неужели же «игра слов» (чжэн мин) в «Чуньцю»23
свидетельствует о низком качестве мышления даже предшественников
«Луньюя»?
С. 62 (47): «Никому не приходило в голову самое сложное и
в то же время самое простое: „Книга перемен" возникла как текст вокруг
древнейшей практики гадания и, будучи канонизирована как связный
текст, служила в дальнейшем исходной темой для философствования...».
Это «самое простое» решение проблемы «И» было уже высказано
Шаванном — во всяком случае, в его курсе в 1905 г. Да, но удовлетво¬
рительно ли оно? А как же из анархии вышла в конце концов система?
«На языке „Ицзина"» это значит то-то... Ну а на нашем языке, что
это значит?
С. 274 (124—125): «Из приведенных примеров мы видим различные
объекты гадания: от дел государственной важности до личных и ин¬
тимных».
Есть выводы уже не новые и к которым можно было бы прийти
априори. Например, на с. 274: а на гадательных костях? То же самое!
И вообще, с гадательными костями Вы оперировали излишне мало, как
и с бронзами. Это дефект.
Решен ли у Вас вопрос: по какому оракулу гадали на костях при
Шан? По «Ицзину» или нет?
С. 95. Почему не показан и (важнейший знак), как он пишется
па костях?
С. 276 (125—126): «А так как гадательные надписи на костях пред¬
ставляют более архаическую форму языка, чем язык древнейших частей
„Книги перемен", и простираются до VIII в. до н. э., то естественнее
всего установить время создания „Книги перемен" между VIII и VII вв.
до н. э.».
Эта аргументация близка к несостоятельности. «Естественнее всего»
именно установить время, по крайней мере до VIII в. Вы по-прежнему
не хотите отличать наличие текста в памяти и на материале.
С. 33 (37): «Легг доказывает, что приложения написаны после Кон¬
фуция, однако некоторые из них включены в текст, и это прежних ис¬
следователей вводило в заблуждение, заставляя считать приложения
достаточно древним текстом». Не принято в соображение, что раз Кон¬
фуций отличил цзин от Цзо (или своего ученика в «Гуляне» и «Гунъ-
яне»), то он сумел бы также поделить «Ицзин» на цзин и Цзо. Не по¬
ступил ли Конфуций с основными текстами «Ицзина», как с основными
текстами «Лу ши», дав «цзин» в старой терминологии и «чжуань»
в виде «Си цы» 24?
С. 225—226 (105—106): «Также и текст „Вэнь янь чжуань" 25 не
представляется однородным. <.. .> Я думаю только, что Р. Вильгельм
совершенно напрасно ставит этот текст в столь близкое отношение к Кон¬
фуцию. Как увидим ниже, всем своим характером „Книга перемен" со¬
вершенно чужда Конфуцию, и если бы он знал ее, то, вероятно, объ¬
явил бы еретическим текстом, текстом вредным, а не каноническим».
С. 276 (125): «В тексте „Вэнь янь чжуань" <.. .> искажение шло
иногда только по линии морфологической определенности фразы, дости¬
гаемой с помощью форманта». Не продумано в общей связи, например,
с текстом «Даодэцзина», где тоже нет формантов в некоторых версиях,
но где до искажения по крайней мере далеко.
382
Вы забываете, что, отрицая знание о «Книге перемен» у Конфуция,
этим самым отрицаете (по содержанию, если не по форме) «Цзочжу-
ань», ergo, и «Чуньцю», поскольку в виде лапидарного цзина «Чуньцю»
и во времена Конфуция (без комментария) была непонятна. Но без
«Си цы» (который «он же написал»!) текст был непонятен и несрав¬
ним с «Шицзином» и «Шуцзином». Поэтому он не обратил внимания
на дидактику, которой, вероятно, и не было. Характерно, что «Си цы»
приписывается Конфуцию. Значит, считается, что он в таком виде (без
«Си цы») не мог бы «Книгу перемен» принять!
Возможно, что «Си цы» был создан учениками или учениками уче¬
ников Конфуция по типу «Гуляна» или «Гунъяна» на тему: вот как
Конфуций объяснил бы этот загадочный текст!
Как и во все позднейшее время, учеников Конфуция, специалистов
по «Ицзину» (а специалисты были и по «Шицзину» и по «Шуцзину»),
было очень мало, так что авторы «Луньюя», не понимая их и считая
чудаками-блаженненькими, могли просто их игнорировать. Может быть,
был всего один! Можно еще допустить, что «Десять крыльев» были, как
речи Конфуция («Луньюй»), записаны самыми плохими его учениками,
и притом плохо.
Конфуций, вероятно, был основателем ставшего навсегда главным
дела — дуфа (способа чтения) цзина и для «Шицзина», и для
«Чуньцю», и для «Ицзина».
Моя теория «Ицзина» (после Пи Си-жуя и Ю. К. Щуцкого):
1. Конфуций вообще ничего не писал сам («шу эр бу цзо» *).
2. Его операции с текстом «Шицзина», «Шуцзина» и «Чуньцю»
как бы создали эти тексты наново.
3. Операция его с «Ицзином» была такая же, как с «Чуньцю». Он
учил понимать заведомо непонятное.
4. Может быть, операции У Чэна с текстом Лао-цзы отдаленно на¬
поминают эти операции его отдаленного учителя.
УПУЩЕНИЯ. ДЕЗИДЕРАТЫ
Для того чтобы иллюстрировать все мои нарекания цитатами из
Вашей работы, мне понадобились бы целые часы...
Исследование текста филологическим порядком не затронуто. Цзяо-
каньцзи в «Ши сань цзине» 26 оставлено без внимания. По какому же
тексту в конце концов производится исследование? Излишняя доверчи¬
вость!
Надо было бы откровенно сопоставить «Ицзин» с мантической ли¬
тературой всего мира и ввести его в эти именно «нормы». Сделать, та¬
ким образом, «Ицзин» членом международной семьи. Исследование сле¬
довало бы вести на линиях мировых параллелей и аналогов. В этом
сравнительном методе изучения Вы нашли бы, несомненно, и более точ¬
ный язык. Пришла пора извлечь дальневосточный материал из его даль-
певосточной оболочки и экзотики! Горизонтальные плоскости должны
соединиться с вертикальными.
Какое же место занимает «Книга перемен» в мировой литературе?
Относится ли она целиком к оккультным или нет? Без сравнительного
этюда исследование не полно. Почему Вы не задались целым рядом воз¬
можных аналогий-проблем? Например, что, если бы оракул в Дельфах
привел свой вадемекум в «систему»? Получился бы «Ицзин» или пет?
Если нет, то, значит, все дело в графике! И т. д. и т. д.
С. 234. Недодумано. Надо было бы проследить историю «переводов»
мыслей «Книги перемен» на китайские языки разных эпох, например
* Я передаю, но не сочиняю (кит.).
383
сунской. Сунцы в XI в. тоже ведь не говорили языком XI в. до н. э.!
Нужно было бы не делать слишком резких скачков, а продолжать сун-
цев. Вы же вообще сунцами пренебрегли. А пренебрежение к сунцам,
строившим свое мышление о «Книге перемен» эклектически, т. е. с при¬
внесением чуждых элементов, не вызовет ли в ком-нибудь дальнейшее
пренебрежение к теории 1937 г., вносящей точно так же чуждые тексту
«Книги перемен» мысли и вообще элементы!
С. 234—235. Синтез «Книги перемен» у Вас довольно куцый и блед¬
ный, а не мастерский, как мы того ожидали... Жаль! Лучше было бы
его сделать, придерживаясь фразеологии самого текста «Книги перемен».
Осталось необъясненпым, почему счет черт и объяснение их в гек¬
саграммах идут не сверху, а снизу? Вопрос очень важный, не так ли?
По-видимому, математическое название основных черт — «девятка»
и «шестерка» — на Вас не произвели впечатления и стимула к исследо¬
ванию не дали. А я считал бы это едва ли не основным. «Язык „Иц-
зина“» подлежал Вашей расшифровке.
А прослежена ли у Вас взаимозависимость гексаграмм?
Связь одной гексаграммы с другой установлена, но вряд ли выдер¬
жана до конца и во всей ясности. Если ее нет, то, значит, и системы
в «Ицзине» также никакой нет.
Если «Ицзин» нельзя считать логическим процессом, то что же это
такое? Исследование должно раскрыть все скобки. Раскрыло ли оно их?
Сожалею, что антология «Ицзина» в поэзии и прозе так и осталась
недостаточною, хотя и за это мы все Вам благодарны, ибо перевести то,
что Вы перевели, мы не могли бы.
Несомненно, в печатной версии работы Вам следует усилить до мак¬
симума отдел «,,Ицзин“ в художественной литературе», ибо только в та¬
кой традиции «Книга перемен» может иметь кредит у читателя. Во-пер¬
вых, этим упразднятся домыслы читателей, не владеющих системой
«Ицзина»; во-вторых, лучше будет осознавать ее на более понятной почве
и т. д. Надо было бы развернуть панораму «Ицзина» в использовании
его на надписях повседневного обихода, на улицах, в домах.
В части, трактующей об архаизмах конструкции, сказано меньше,
чем для филологического исследования необходимо. Надо бы развить
в грамматический этюд.
Некоторым недостатком в Вашей работе я считаю отсутствие кон¬
текстов для названий каждой гексаграммы в общем литературном языке.
Например, в гексаграмме мэн—«недоразвитость» (термин для начи¬
нающих учиться китайцев) надо дать современное цимэн. Это ожи¬
вило бы исследование и утвердило бы его.
Несомненно, что более близкое знакомство с современными данными
китайской археологии укрепило бы и развило бы Ваши мысли и превра¬
тило бы их из «робких гипотез» в выводы. Дело Ваших будущих работ.
Например, с. 277 (126). «Поэтому, полагает Р. Эндо, „Книга перемен",
по-видимому, была создана в Центральной Азии. Я бы скорее сказал —
в Западном Китае, ибо даже материалы „Цзочжуань" таковы, что нельзя
не заметить особенно сильное распространение „Книги перемен" в уде¬
лах Цзинь и Цинь».
ПЕРЕВОД
В этом отделе мне говорить исключительно трудно: боюсь противо¬
речий, которые — увы — пе могу, не умею ликвидировать.
Общие замечания. Язык «Ицзина», как известно и доказано авто¬
ром, имеет мало общего с китайским, а есть, так сказать, язык «а»,
«ицзиновскпй», условный. Перевод с него сам создает свои законы. Но
3S 'i
все же это человеческий язык, и в задачу нашего исследователя должна
входить некая норма логики, а не логика индивидуальная, объявляющая
вызов всем прочим. Язык «Книги перемен» надо было целиком освоить
на русском языке. Нельзя было оставлять его в состоянии пропорций,
т. е. только для знающего «Книгу перемен».
Ваша трудность главная была в переводе, ибо Вы, конечно, не
льстили себя надеждой кого-либо убедить каким бы то ни было перево¬
дом своим и своим усилием. Во всяком случае, надо раз и навсегда от¬
казаться от мысли получить когда-либо перевод «Ицзина», подобный
современным рационализациям китайского текста вроде переводов «Лунь-
юя» и «Мэн-цзы» Л. А. Лайэла [920; 921]. Эти переводы далеко ушли
от Васильевских, но для «Ицзина» они — детское кропательство! Да и, по
существу говоря, переводная часть «Ицзина» является для Вашей работы
даже несущественной, ибо из исследования ясно, что текст Вам более чем
знаком. Кроме того, мысли об «Ицзине» важнее его перевода.
Но из чего же он должен состоять? Какая роль «Си цы»?
Если я считаю, что для наилучшего представления, например,
«Луньюя» русскому читателю надо текст перевести вместе с наиболее
сильной традицией (текстуально переведенной) 27, то тем более я стою
за то же самое для «Ицзина». Исследование об Апокалипсисе не
могло бы ограничить свой перевод текста его слоями. И если бы была
авторитетная (той же нации и школы) глосса, то ее надо было бы вос¬
произвести для ориентации последующих исследователей.
Если сделать подобный Вашему перевод надписей на бронзах и кос¬
тях (что весьма аналогично), то как можно этим удовлетвориться?
И как можно было бы не оценить и пе воспроизвести архаичную тузем¬
ную глоссу к нему?
Если оставить перевод только в таком виде (первых трех слоев), то
между исследованием и им как демонстрацией — бездна. А «Си цы» эту
бездну могла бы заполнить!
Тезис 8, с. 5: «... энциклопедия ицзинизма „Си цы чжуань“, послу¬
жившая исходной точкой для большинства философов конфуцианства и
даосизма на протяжении последующих веков. Эта школа выработала тип
самостоятельного трактата о „Книге перемен". Блестящими последовате¬
лями этой школы были Чжоу Дунь-и, основатель сунской философии, и
его соратник Чжан Цзай». А раз это так, то можно ли было для «откры¬
тия ворот в дальнейшее изучение философии Китая» (последние строчки
тезисов) оставить именно эту часть без перевода, потратив все силы на
сомнительного Оу-и?! А так в первой версии перевода получилось нечто
вроде перевода «Чуньцю» Монастырева28.
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПЕРЕВОДА
Вообще, я читал Ваши переводы с текстами в руках, но никаких
серьезных возражений и упреков делать не могу, даже если бы это для
«защиты» было явной необходимостью. Ибо, повторяю, у Вас в конце
концов окажется наиболее сильный аргумент и вариант. Я и не делаю
возражений по переводу, ибо, даже если он неправилен, я вряд ли мог бы
предложить лучшую версию. И, конечно, ни следа безграмотности пере¬
водчика! Первая в этом смысле диссертация!
Термины и переводы свидетельствуют о совершенной зрелости, глу¬
бокой продуманности, удачной и сильной изобретательности. Например,
с. 76.1: «.. .деятельность человека вразрез с ходом мирового свершения».
После Вашей работы я начинаю надеяться, что мы действительно на¬
учимся (в очень многом от Вас) переводить с китайского как следует.
Перевод Ваш есть то лучшее, что можно было бы произвести, и я свиде-
9е» Заказ Ke 83fi
385
тельствую, что никто из нас не в силах Вас в чем-либо исправить или
дать версию, и для всех нас и для Вас особенно приемлемую. Но это,
увы, не решение проблемы.
Интерпретирующий период является главным Вашим предприятием.
Он состоит из Оу-и и Ито Тогая. Несмотря на заявленный отбор Ито
Тогая, Вы в своем интерпретирующем переводе его, очевидно, редко
слушались: на первых порах он не принят во внимание вовсе, хотя его
комментарий можно предпочесть Вашему [с. 17,5 (210) интерпретирую¬
щего перевода]. Чжи-сюя тоже слушались только в конце. А Ваше лич¬
ное участие оставляет слишком многое недосказанным, недоразвитым, пе
приведенным в систему. И тогда читатель не может считать себя удовле¬
творенным вполне. Интерпретирующий перевод есть, в общем, коммен¬
тарий, отходящий от китайских и японских комментариев. Но оп... соб¬
ственный Ваш... В особенности вначале. Я даже, пожалуй, склоняюсь
к той мысли, что так называемый интерпретирующий перевод есть опыт
нового комментария, ибо к общей понятности он не ведет. В интерпрети¬
рующем переводе язык «Книги перемен» получился как бы двоякий:
язык необходимых условностей и... Ваш собственный, происшедший
в результате Вашего собственного понимания «Книги перемен». Оказа¬
лись непонятными оба.
К сожалению, я должен признать, что Ваш интерпретирующий пере¬
вод не есть та самая логическая и логичная система, которой мы ожи¬
дали бы от научной работы, очевидной для всех. Возьму ту же гекса¬
грамму мэн, с. 13, 14, и размечу скачки мысли (через 0). Вы должны
были бы от них освободиться сам и освободить нас!
С. 77,2 (251) интерпретирующего перевода. У вас сохранились эле¬
менты китайской архаической доктринальности. Как объяснить теорию
5-й черты? «.. .то, что представлено пятой позицией, и является тем
высшим, за чем следует все остальное в данной ситуации» — с. 78 (252).
С. 8 интерпретирующего перевода. Нельзя не отметить «глаголапие
в духе» перешедшим меру. Вы не должны были идти так далеко в соб¬
ственной изоляции от читателя.
Ваш перевод не решает проблему освоения нами, китаистами (и тем
более некитаистами),текста «Ицзина». Зашифрованное остается зашифро¬
ванным, даже в русском виде. Однако можно ли требовать от Вас реше¬
ния задачи, не решенной двухтысячелетними сосредоточенными усилиями
умнейших, ученейших и искренних людей? Доказана ли вообще возмож¬
ность ее решения (кроме приведенных у Вас же анекдотических теорий
европейцев)? Принципиально правильно ли переводить условный спвил-
лов язык на рационалистически познаваемый? И кто из пас может пред¬
ложить хотя бы какой-либо вариант Вашего перевода, пе говоря уже
о его корректуре?
перевод ивэнь»
Надо отметить сильную и стильную обработку переводов стихотво¬
рений Оуяп Сю. Она убедительна... Жаль, что мало, мало! ..
Перевод в общем на высоте оригинала, с достаточной модернизацией
и гиперболичностью (форсирован в сторону русской состоятельности).
Рифмы даны даже для не рифмованных в оригинале строк (с. 310).
ОШИБКИ И НЕДОУМЕНИЯ
Ошибок у Вас, конечно, слишком мало, чтобы стоило посвящать им
особую статью. Вы — знаток языка, всеми нами признанный. Но «для
порядка» отмечу некоторые ляпсусы.
386
В переводах.
Экстраординарных переводов (мне непонятных и необъяснимых) не¬
мало. Например Ж — поприщ! — с. 213 (101): «Молния пугает на сотню
поприщ».
С. 290 (132). Если «уложение Шуня» есть «Шунь дянь» 30, то этот
перевод по крайней мере неудачен и несостоятелен.
С. 335, 1 и 2 (163): «Вечером он осмотрителен, точно в опасности.
Хулы не будет». Подобный перевод вопреки традиционной разметке и
комментариям не представляется ли рискованным? Почему хулы не бу¬
дет? Почему точно?
В интерпретирующем переводе (с. 20. 2,0) допущены слишком ори¬
гинальные выражения: «длинное умение выждать».
На с. 24.0: «В тексте это зашифровано в следующие слова». Нет\
Здесь, пожалуй, происходит расшифровка незашифрованного!
Общие.
С. 9. Странно, что «сведения почерпнуты из рецензии Эриха Хауэра»
[885] 31. Без оговорок? Без своего собственного суждения?
С. 57 (44 и 80): «[Конради считает, что] „Книга перемен" перво¬
начально лишь нечто вроде толкового одноязычного словаря, который
<.. .> стали применять как гадательный текст. Если бы последнее было
возможно, то почему, же не превратились в гадательные книги словари
„Эръя"32 и „Шовэнь" 33? Или почему бы не гадать, наконец, по „Кан-си
цзыдянь" 34! ..» Издевательство — не доказательство. Передержка с датой.
Речь идет о древних словарях.
С. 112, примеч. 2 (в издании нет): «Триграммы расположены одна
над другой и изображают выступающие одна над другой горы, т. е. так,
как до сих пор в китайском пейзаже горы, тянущиеся вдаль, изобра¬
жаются расположенными одна над другой и разделенными слоями обла¬
ков». Сопоставление это, конечно, неудачное.
С. 112. Почему не посмотрели в издание апокрифов «Лянь-шань» и
«Гуй-цзан» 35?
У Вас, кажется, не упомянуто об индексе «Чжоу И ипьдэ», о всту¬
пительной статье и его роли для исследования36.
С. 144 (в издании выпущено): «Хуан Цзун-си37 явпо предпочитает
школы ицзинистов национального направления перед теми авторами, ко¬
торые привносили в понимание „Книги перемен" даосские элементы».
Неужели же «национальное» направление должно противополагаться да¬
осскому? Слишком уж парадоксально!
С. 144,3. Для знатока «Ицзипа» сослаться на «биографию» автора
в дилетантском «Чжунго жэнь мин да цыдянь» 38 жидковато и небрежно.
С. 168. Излишняя немецкая цитата из Краузе [910]: заслуживает ли
автор такого почтепия?
С. 199 (95). Допущено смешение туземно-китайских иероглифиче¬
ских анализов с яфетической теорией. Не думаю, чтобы этот симбиоз и
синкретизм был научно допустим.
С. 281 (127—128). Голословно и парадоксально: «неокопфуцианство»
в связи с экспортом! .. Скорее: импортом!
С. 303 (139). Вам, переводившему эссей Су Сюня об «Ицзине»,
странно утверждать, что он «скептически» настроен к «И». Наоборот,
это для него самый сильный аргумент в пользу ли! 39.
С. 326. Неверно указана роль «Пэйвэнь юньфу» 40: он полезен для
прослеживания образа в дальнейшей литературе, т. е. для углубления и
в конце концов китайского его понимания. «Цы юаню», словарю (в ча¬
стности, обычной библиографии с ее обычными терминами), придано со¬
всем неподобающее значение (с. 3) 41.
25*
387
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Разрешить загадку «Ицзина» Вам, конечно, не удастся, ибо она не¬
разрешима вплоть до новых данных археологии: ведь ни одного текста
(в полном смысле этого слова) еще не вырыто! А фрагменты — не текст
(это надо понимать). Апокалипсис остался книгой за семью печатями
(выражение также из Апокалипсиса), несмотря на наилучшие его науч¬
ные истолкования.
Вы сделали решительно все, для того чтобы ввести серьезного чи¬
тателя в текст «Перемен». Вы проложили столь твердую тропу, что оста¬
ется лишь пожелать, чтобы, во-первых, Вы, пожив в Китае года два,
смогли выпустить ее вторым, дополненным и улучшенным изданием на
уже готовом солидном основании, а затем чтобы Ваши последователи
шли тем же решительным путем далее, вплоть до решения проблемы
«Книги перемен» в ее целом.
Блестяще доказано, что я был прав, когда в своем представлении
Вас к докторской степени без защиты диссертации (погибшей в ящиках
дирекции ИВ) писал: «Советская синология обогащается впервые за все
время Советской Республики крупнейшим вкладом в человеческое зна¬
ние, проникающее в истоки мысли Востока...»
Мы все должны испытывать к Вам чувство глубокого уважения и
глубокой благодарности за этот подвиг\ Ведь без Вас мы, китаисты, на
все вопросы той или иной аудитории об «Ицзине» должны были бы отве¬
чать только пожатием плеч и общими словами! Я определенно заявляю,
что на эту тему я лично если и мог бы написать, то именно так бы, а не
иначе... если б мог! Свершилось впервые в моей жизни таинство про¬
гресса: учитель полностью поучается у своего ученика, разработавшего
целую новую дисциплину, о которой учитель знал только поверхностно.
Ни одна книга не доставляла мне такого сосредоточенного удовольствия
и поучительности. «На старости я сызнова живу!»
На диспуте О. О. Розенберга я доказывал, что его книга «Проблемы
буддийской философии» [593] есть блестящая книга, по не диссертация.
Для Вас же скажу, что Ваша работа — и блестящая книга, и блестящая
диссертация. Это одна из тех редких диссертаций, которые решительно
ничего общего не имеют с зачетной работой и ученическим процессом.
Зрелая книга для зрелого китаиста — вот, собственно, норма вещей, от
которой не хотелось бы видеть никаких отклонений. На Вашей книге мо¬
жет воспитаться ученый-китаист и аспирант.
Мы (я в особенности) жаловались, что на русском языке пет научно¬
увлекательных книг о Китае. Вот она, хотя и не для начинающих, ко¬
нечно! Поэтому печатать Вашу работу следует немедленно, с большим
старанием, с резюме на английском и китайском языках. Да послужит
она образцом для наших докторантов и да научит их любви р пауке и
научному достоинству!
Я считаю Вашу работу достойной перевода на иностранные языки,
в том числе на китайский и японский (и в части исследования, и в части
интерпретирующего перевода), а это — синологическое достижение из
весьма редких (Пеллио, Масперо, Карлгрен).
Эта книга, как нам всем известно, начинает собою серию ваших
больших книг: «Лао-цзы», «Ле-цзы», «Чжуан-цзы», «Ван Яп-мии»
и др. — все это будет нашей гордостью, ибо нам нужны именно большие
книги. Ваша диссертация заслуживает докторской степени cum eximia
laude * безоговорочно — по своей научной состоятельности, по силе науч¬
ного суждения, научной инвенции, по научному энтузиазму и научному
подвигу, каким является вся работа.
♦ С особым отличием (лат.).
ПРИМЕЧАНИЯ
1.1
1 1 февраля 1933 г. в Ленинграде в Большом конференц-зале АН СССР состоя¬
лось чествование С. Ф. Ольденбурга по случаю 50-летия его научно-общественной
деятельности. С докладами выступили Н. Я. Марр («Академик С. Ф. Ольденбург и
проблема культурного наследия»); Ф. И. Щербатской («С. Ф. Ольденбург как индиа¬
нист»; из-за болезни автора доклад был зачитан И. Ю. Крачковским); И. А. Орбели
(«С. Ф. Ольденбург как искусствовед») и М. К. Азадовский («С. Ф. Ольденбург и
русская фольклористика»). Доклады Н. Я. Марра, Ф. И. Щербатского и М. К. Аза-
довского были опубликованы [430; 699; 131].
2 «Гейша» (1896) — оперетта английского композитора Сиднея Джонса (1869—
1914); «Сын мандарина» (1859) — одноактная комическая опера Цезаря Кюи.
3 Французский писатель, автор книги новелл «Курильщики опиума» («Ешпёе
d’opium», 1904), принесшей ему шумный успех и являющей собой пример литера¬
туры, порожденной сильным влиянием восточной экзотики.
4 Восточное отделение Русского археологического общества, созданного в 1846 г.
в Петербурге и просуществовавшего до 1924 г., когда оно влилось в состав Акаде¬
мии истории материальной культуры, объединяло востоковедов, занимавшихся изу¬
чением письменных памятников и памятников материальной культуры Востока.
Восточное отделение было образовано в 1851 г. как одно из трех отделений обще¬
ства. На первом заседании 13 апреля 1851 г. управляющим Восточным отделением
был избран М. Дж. Топчибашев, секретарем — В. В. Григорьев, которого, однако,
уже в декабре 1851 г. сменил П. С. Савельев. В 1853—1898 гг. выходили «Труды
Восточного отделения Археологического общества» (ч. 1—22); в 1858—1860 гг. —
«Известия Восточного отделения Археологического общества» (ч. 1—5); в 1886—
1921 гг. — «Известия Восточного отделения Императорского Русского археологиче¬
ского общества» (всего 25 томов). С. Ф. Ольденбург с мая 1889 г. состоял членом
Восточного отделения, активно участвовал в его деятельности, в течение семи
лет — с 17 декабря 1898 по 22 декабря 1905 г. — был его секретарем, печатался
в изданиях, выпускавшихся Восточным отделением.
5 С. Ф. Ольденбург преподавал на факультете восточных языков Петербург¬
ского университета в 1889—1899 гг., сначала в должности приват-доцента, затем,
с 3 марта 1897 г., как исполнявший должность экстраординарного профессора на
кафедре санскритской словесности. С января 1900 г. оп оставил преподавание.
В 1918 г. факультетом восточных языков С. Ф. Ольденбургу был поручен курс
«Введение в историю индийского искусства»; к преподаванию в университете
С. Ф. Ольденбург вернулся в 1920 г. (до 1925 г.).
6 Видимо, имеется в виду Н. И. Веселовский, преподававший общий курс
истории Востока с 1877 г., сначала в должности приват-доцента, с 1884 г. — в долж¬
ности экстраординарного профессора, с 1890 г. — как исполняющий должность орди¬
нарного профессора.
7 2 ноября 1918 г. общее собрание АН избрало академиком Ф. И. Щербатского.
«Записку об ученых трудах профессора Федора Ипполитовича Щербатского», со¬
ставленную 18 сентября 1918 г. и служившую официальным представлением, на¬
ряду с С. Ф. Ольденбургом подписали П. К. Коковцов, Н. Я. Марр и В. В. Бартольд.
8 По словам С. Ф. Ольденбурга, русский консул в Кашгаре Н. Ф. Петровский
(1837—1908) первым привлек внимание ученого мира к культурным сокровищам
Восточного Туркестана; собранные им археологические коллекции представляют
большую научную ценность. С. Ф. Ольденбург очень заинтересованно поддерживал
научные занятия Н. Ф. Петровского, положительно отзывался о них в печати
[494; 499; 505—508], переписывался с Н. Ф. Петровским.
• Имеются в виду монголо-сычуаньская экспедиция П. К. Козлова в 1907—
1909 гг., когда в пустыне Гоби был открыт мертвый город Хара-Хото, и монголо¬
389
тибетская экспедиция 1923—1926 гг., во время которой в горах Хэнтэй был открыт
могильник гуннской знати Ноин-Ула.
10 Институт востоковедения АН СССР был создан по инициативе С. Ф. Ольден¬
бурга в 1930 г. на базе слияния трех востоковедных учреждений — Азиатского
музея (АМ), Института буддийской культуры (ИНБУК) и Туркологического ка¬
бинета (ТУРК); С. Ф. Ольденбург был первым директором ИВАН (в 1930—1934 гг.).
11 С. Ф. Ольденбург возглавлял АМ с 7 декабря 1916 г., когда Отделение исто¬
рических наук и филологии РАН на своем экстренном заседании избрало его
директором музея.
12 Коллегия востоковедов была создана в мае 1921 г. при АМ и просущество¬
вала до 1930 г. В ее деятельности участвовали крупнейшие отечественные ориен¬
талисты, председательствовал в коллегии акад. В. В. Бартольд. В 1925—1930 гг.
вышло пять томов «Записок Коллегии востоковедов».
13 Bibliotheca Buddhica — серия публикаций буддийских текстов на тибет¬
ском, монгольском, уйгурском и других языках, а также буддологических иссле¬
дований; издание серии началось в Петербурге в 1897 г. по инициативе и под ру¬
ководством С. Ф. Ольденбурга и осуществлялось РАН, а затем АН СССР. К уча¬
стию в серии, задуманной как научное предщэиятие международного характера,
наряду с отечественными учеными (Ф. И. Щероатской, О. О. Розенберг, Б. Я. Вла¬
димирцов, Е. Е. Обермиллер, В. В. Радлов, С. Е. Малов и др.) широко привлекались
и зарубежные ориенталисты (С. Леви, Г. Керн, Д. Росс, С. Бендолл, А. Грюнведель,
Л. де Ла-Валлэ-Пуссен и др.).
14 Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии в историческом,
археологическом, лингвистическом и этнографическом отношении был создан в Пе¬
тербурге в 1903 г. по инициативе В. В. Радлова и при активнейшем участии
С. Ф. Ольденбурга как центральное учреждение в составе Международной ассо¬
циации для изучения Средней и Восточной Азии; идея Ассоциации была выдви¬
нута В. В. Радловым на XII Международном конгрессе востоковедов в Риме
в октябре 1899 г. и встретила поддержку конгресса. Русский комитет, состояв¬
ший в ведении МИД и просуществовавший до 1918 г., имел целью всемерно содей¬
ствовать изучению и охране памятников материальной и духовной культуры
в странах Средней и Восточной Азии, разрабатывать и координировать с нацио¬
нальными комитетами других стран — участниц Ассоциации планы исследований
и предоставлять всем ученым, без различия их национальности, возможность
участвовать в этих исследованиях. В состав Русского комитета входили С. Ф. Оль¬
денбург, В. В. Бартольд, В. А. Жуковский, Н. И. Веселовский, В. Л. Котвич,
П. С. Попов, П. М. Мелиоранский, К. Г. Залеман, Ф. И. Щербатской; на заседании
22 марта 1903 г. комитет избрал своим председателем В. В. Радлова. По инициа¬
тиве и па средства Русского комитета были организованы археологические, этно¬
графические и лингвистические экспедиции, в том числе в Восточный Туркестан,
Монголию, Забайкалье, Тибет, Северную Индию, Восточный Китай. С. Ф. Ольден¬
бург, активно участвовавший в деятельности Русского комитета, сам возглавил
две экспедиции в Восточный Туркестан — в 1909—1910 и в 1914—1915 гг. Второй
экспедицией были привезены богатейшие материалы из Дуньхуана. С. Ф. Ольден
бург составил «Описание пещер Дуньхуана», остающееся, к сожалению, не издан¬
ным по сей день. Более подробно о деятельности Русского комитета см. [420].
15 «Новое время» — газета, выходившая в Петербурге в 1868—1917 гг. С пере¬
ходом с 29 февраля 1876 г. в собственность А. С. Суворина снискала недобрую
репутацию самой беспринципной из русских газет, выступала в поддержку само¬
державия с шовинистических, черносотенных позиций.
16 Речь идет о сроках заграничной командировки и вариантах ее учебного
использования.
17 Музей Гимэ, названный по имени его основателя, лионского путешествен¬
ника, литератора и коллекционера Эмиля Гимэ (1836—1918), был открыт в Лионе,
а затем после передачи коллекции государству (1884) переведен в Париж (1888)
в специально построенное здание. В музее собрана богатая коллекция произведе¬
ний китайского искусства. О своих занятиях в Музее Гимэ в 1905 г. В. М. Алек¬
сеев писал в «Заметках об изучении Китая в Англии, Франции и Германии»
[13, с. 49-54].
18 Имеется в виду первая часть исследования Ф. И. Щербатского «Теория
познания п логика по учению позднейших буддистов», изданная в 1903 г. и за¬
щищенная в 1904 г. в качестве магистерской диссертации [700].
19 В. М. Алексеев побывал в Шаньдуне в июне 1907 г., когда путешествовал
по Северному Китаю с Эд. Шаванном; они посетили Дэчжоу, Цзинань. Тайань,
Цюйфу, Цзоусянь, Цзинин, совершили восхождение на гору Тайшань (подробно
об этом см. [7, с. 64—149]).
20 Защита магистерской диссертации В. М. Алексеева «Китайская поэма
о поэте. Стансы Сыкун Ту (837—908)» состоялась 20 ноября 1916 г. на открытом
заседании факультета восточных языков Петроградского университета; в диспуте
приняли участие назначенные советом факультета оппоненты А. И. Иванов п
390
С. Г. Елисеев. Решение об издании книги, представленной В. М. Алексеевым
к защите, было принято Отделением исторических наук и филологии АН на засе¬
дании 29 января 1914 г. по представлению С. Ф. Ольденбурга.
21 После выпуска в свет «Поэмы о поэте» [25] В. М. Алексеев предполагал
написать монографии о Тао Цяне и Ли Бо. Им были нарезаны строки иерогли¬
фов из приобретенных во многих экземплярах сочинений этих поэтов для состав¬
ления поэтического словаря — конкорданса (хранятся в ЛО ААН, ф. 820). Однако
в дальнейшем эта работа была оставлена.
22 В связи с очередными выборами действительных членов АН СССР по пору¬
чению особой комиссии С. Ф. Ольденбург составил «Записку об ученых трудах
проф. В. М. Алексеева» [495]. В. М. Алексеев был избран академиком по специаль¬
ности китаеведения общим собранием АН СССР 12 января 1929 г. С. Ф. Ольденбург
представлял также В. М. Алексеева на должность старшего ученого хранителя АМ
в сентябре 1918 г. [496] и участвовал в представлении его в члены-корреспонденты
АН СССР в декабре 1923 г. [521].
1.2
1 В 1926 г. Н. Я. Марр опубликовал в «Докладах АН СССР» серию статей,
в которых при рассмотрении интересовавших его проблем яфетической теории
использовал данные китайского языка [431—434], по его убеждению «палеонтоло¬
гически исключительно важного», «без которого немыслима <.. .> правильная по¬
становка общего языкознания ни как предмета исследования, ни как предмета
преподавания» [434, с. 39]; ссылки на китайский язык есть и в других работах
Н. Я. Марра (подробно об этом см. [171]).
2 Цитата из песни «Западные ворота» («Си мэнь син»); см. антологию «Юэфу
ши цзи» («Собрание стихотворений юэ фу», цз. 37), составленную Го Мао-цянем.
3 Имеется в виду серия публикаций «Тексты и разыскания по армяно-грузин¬
ской филологии», предпринятая Н. Я. Марром в 1900—1913 гг. под общим № 5
«Изданий факультета восточных языков С.-Петербургского университета»; вышло
13 выпусков, из которых И — труды самого Н. Я. Марра; по одному выпуску
подготовили И. А. Джавахов и Н. Г. Адонц.
4 Герой драмы Л. Н. Андреева «Савва» (1906) говорил: «Нужно, чтобы тепе¬
решний человек голый остался на голой земле. Тогда он устроит новую жизнь»
[136, с. 255].
5 Н. Я. Марр был деканом факультета восточных языков Петербургского
(Петроградского) университета в 1911—1919 гг.
6 Осенью 1919 г. факультет восточных языков прекратил самостоятельное су¬
ществование и влился вместе с историко-филологическим и юридическим факуль¬
тетами в состав вновь образованного комплексного факультета общественных
наук (ФОН).
7 См. стихотворение Альфреда де Мюссе «Майская ночь» («La nuit de Mai»,
1835) [936, с. 92—94], известное в нескольких русских переводах.
1.3
1 Имеется в виду первая пробная лекция (по собственному выбору) «Резуль¬
таты моих фонетических наблюдений над пекинским диалектом», которую
В. М. Алексеев прочитал на заседании совета факультета восточных языков Пе¬
тербургского университета 18 декабря 1909 г.
2 В архиве В. М. Алексеева сохранилась открытка Н. Я. Марра с упомина¬
нием этого «незабвенного для меня урока первого и, увы, так и не продолженного
с Вами китайской речи, вернее, грамоты» (Tardets, 14.10.1927) (ЛО ААН, ф. 820).
Годом раньше Н. Я. Марр писал: «Начало моих занятий китайским языком, увы,
столь поздно последовавшее, лишь на этих днях, под руководством такого изуми¬
тельного в методологическом отношении преподавателя, как наш синолог
проф. В. М. Алексеев, совпало с недавним продвижением яфетической теории
в палеонтологию склонения...» [434, с. 39].
3 В. Г. Богораз-Тан, известный своими трудами по этнографии и языкам на¬
родов Крайнего Севера, дебютировал в печати, по его собственному определению,
как «репортер-публицист»; начиная с 1896 г. он писал для различных газет и
журналов корреспонденции, очерки, стихи, рассказы; с 1921 г. В. Г. Богораз-Тан
был профессором географического факультета Петроградского университета,
а тремя годами раньше (1918) возглавил один из отделов Музея антропологии и
этнографии им. Петра Великого.
4 Н. Я. Марр был директором Публичной библиотеки в Ленинграде (ныне Го¬
сударственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина) в 1924—
1930 гг.
5 См. в настоящем сборнике докладную записку директору Российской Публич¬
ной библиотеки акад. Н. Я. Марру (1924), с. 242, и «Материалы для записки
391
об учреждении при Гос. Публ. библиотеке Института литераторов-переводчиков и
переводчиков-специалистов» (1924), с. 244.
в Эти 17 человек (В. М. Алексеев, Г. Ф. Смыкалов, А. Н. Вейншток, М. Ф. Лукь¬
янов, А. С. Погонин, Н. А. Поляков, П. Г. Гудлет и др.) окончили в 1902 г. факуль¬
тет восточных языков по китайско-монголо-маньчжурскому разряду, общее ясе
число окончивших факультет в 1902 г.— 29 (см. [532, с. 168—169]).
7 С докладом «Китайский язык как общий фактор филологической и лингви¬
стической подготовки кадров» В. М. Алексеев выступил 19 декабря 1934 г. в Группе
востоковедов АН СССР; доклад был также повторен им в Китайском кабинете
ИВАН; статья, написанная на материалах доклада, осталась неопубликованной.
1.4
1 В 1904 г. Б. Я. Владимирцов поступил на факультет восточных языков Пе¬
тербургского университета по китайско-монголо-маньчжурскому разряду и после
окончания факультета в 1909 г. (но уже по маньчжуро-татарскому разряду, на ко¬
торый перешел с осени 1906 г.) был оставлен при кафедре монгольской словес¬
ности для приготовления к профессорской деятельности.
2 В 1905—1906 гг. акад. Б. Я. Владимирцов слушал лекции в Париже, в Школе
живых восточных языков и Коллеж де Франс. В 1912 г. он находился в научной
командировке в Париже и Лондоне, занимался общим языкознанием у А. Мейе, тео¬
рией фольклора у Ж. Бедье, синологией у П. Пеллио, изучал монгольские ру¬
кописи и эпиграфические памятники в Национальной библиотеке и Британском
музее.
3 В декабре 1923 г. Б. Я. Владимирцов был избран членом-корреспондентом,
в январе 1929 г. — действительным членом АН СССР.
4 Работа о монгольской версии Панчатантры предназначалась для 5-го тома
♦Сборника Музея антропологии и этнографии», посвященного отмечавшемуся
в 1917 г. 80-летию акад. В. В. Радлова, однако издание 2-го выпуска этого тома
сильно задержалось, и в 1921 г. работа Б. Я. Владимирцова по представлению
С. Ф. Ольденбурга вышла отдельным изданием [235]; в 1925 г. она была напеча¬
тана повторно, уже в составе вышедшего наконец «Сборника Музея антропологии
и этнографии» [236]; изданию 1921 г. предпослано краткое предисловие, датиро¬
ванное 21 мая 1921 г., и к работе приложены указатель имен и названий и ука¬
затель цитированных авторов и сочинений.
5 Исходя из времени написания статьи, можно предположить, что здесь
имеются в виду труды немецкого синолога Эриха Хэниша [878; 880; 881].
6 Летом 1908 г. Б. Я. Владимирцов был командирован Русским комитетом для
изучения Средней и Восточной Азии в Западную Монголию, в район Кобдо,
с целью обследования языка и фольклора дэрбэтов; в 1911 г. он вновь посетил
Кобдо по инициативе Русского комитета, но на этот раз занимался изучением
языка и фольклора байтов; в 1913—1915 гг. состоялась самая длительная (два
с половиной года) поездка Б. Я. Владимирцова в Западную и Северную Монго¬
лию, где он кочевал вместе с монголами, записал многочисленные фольклорные
тексты, собрал немало рукописей. Позже Б. Я. Владимирцов еще два раза — в 1925
и 1926 гг. — побывал в Монголии в составе этнолого-лингвистических экспедиций
Комиссии по научному исследованию Монголии при СНК СССР.
1.5
1 И. Ю. Крачковский поступил на факультет восточных языков Петербургского
университета в августе 1901 г. и окончил в декабре 1905 г., получив диплом пер¬
вой степени.
2 Магистерскую диссертацию на тему «Абу-л-Фарадж ал-Ва’ва Дамасский»
И. Ю. Крачковский защитил па открытом заседании совета факультета восточных
языков Петербургского университета 30 мая 1915 г.
3 К преподаванию на факультете восточных языков И. Ю. Крачковский при¬
ступил в звании приват-доцента с 14 июля 1910 г. (зачислен на должность).
4 В должности секретаря факультета восточных языков И. Ю. Крачковский
состоял с 1 февраля 1918 по 30 сентября 1919 г.
5 Действительным членом Академии наук по литературе и истории азиатских
народов И. Ю. Крачковский был избран 9 ноября 1921 г. по представлению акаде¬
миков В. В. Бартольда, Н. Я. Марра, С. Ф. Ольденбурга и П. К. Коковцова.
6 К работе в Азиатском музее И. Ю. Крачковский приступил с 14 декабря
1916 г.; с 1919 г. он заведовал Мусульманским отделом музея; после создания
ИВАН СССР заведовал Арабским кабинетом (с 27 ноября 1930 г.).
7 С января 1934 по февраль 1939 г. И. Ю. Крачковский возглавлял создан¬
ную пм при ИВАН СССР Ассоциацию арабистов.
8 И. Ю. Крачковский оставался в блокированном Ленинграде до 25 июля
1942 г., когда был эвакуирован с семьей в Москву.
392
9 В работе Восточного отделения Русского археологического общества
И. Ю. Крачковский участвовал с января 1908 г. как член-сотрудник; 13 февраля
1913 г. он был избран действительным членом Общества; в марте 1913—декабре
1914 г. был секретарем Восточного отделения.
10 И. Ю. Крачковский состоял членом Коллегии востоковедов при АМ АН СССР
с момента ее создания в мае 1921 г. и активно участвовал в ее деятельности.
11 «Записки Коллегии востоковедов» издавались в 1925—1930 гг. И. Ю. Крач¬
ковский опубликовал в «Записках» около 20 статей и рецензий.
12 Почетным членом Королевского Азиатского общества Великобритании и
Ирландии И. Ю. Крачковский был избран 14 июня 1946 г.
13 Летом 1923 г., когда В. М. Алексеев был за границей, И. Ю. Крачковский
смотрел за него корректуру сборника новелл Пу Сун-лина «Монахи-волшебники»
в серии «Всемирной литературы» [91].
14 Во время поездки в Европу летом 1923 г. С. Ф. Ольденбург и В. М. Алексеев
выписали для Азиатского музея полное стереотипное переиздание даосского ка¬
нона «Дао цзан» («Сокровищница Дао») в 1500 томах, осуществленное шанхай¬
ским издательством «Шанъу иньшугуань» в 1923—1926 гг.; это переиздание пред¬
ставляет собой перепечатку с минских изданий «Дао цзана», составленного Чжан
Юй-чу и др. (XV в.), и его продолжения — «Сюй Дао цзана», составленного Чжан
Го-сяном и др. (XVI в.); о переиздании см. у В. М. Алексеева [109].
15 «Восток» — журнал литературы, науки и искусства, выпускавшийся изда¬
тельством «Всемирная литература» в Петрограде в 1922—1925 гг.; вышло пять книг.
В состав редколлегии журнала входили В. М. Алексеев, Б. Я. Владимирцов,
И. Ю. Крачковский, С. Ф. Ольденбург и А. Н. Тихонов.
16 Имеется в виду отдельный оттиск работы И. Ю. Крачковского об арабисте
В. Ф. Гиргасе, написанной в феврале—марте 1927 г. и опубликованной в 1928 г.
в «Записках Коллегии востоковедов» [390]; доклад по материалам этой работы
был прочитан И. Ю. Крачковским 31 марта 1927 г. в собрании Коллегии востоко¬
ведов при Азиатском музее АН СССР.
17 Речь идет об одном из первых вариантов книги В. М. Алексеева «Рабо¬
чая библиография китаиста».
18 Имеется в виду некролог Ф. А. Розенберга, написанный И. Ю. Крачков¬
ским 19—21 января 1936 г. и опубликованный в ИАН СССР [394]; доклад «Памяти
Ф. А. Розенберга» И. Ю. Крачковский прочитал на сессии АН СССР в Москве
19 ноября 1935 г.
19 Письмо Андре Жида от 18 июня 1934 г. находится в личном архиве
В. М. Алексеева.
20 6 февраля 1942 г. И. Ю. Крачковский был утвержден директором ИВАН.
21 Цитата из басни И. А. Крылова «Музыканты» (1818) [399, с. 5].
22 В блокированном Ленинграде И. Ю. Крачковский самоотверженно продол¬
жал начатую еще до войны работу над капитальным исследованием «Арабская
географическая литература», о которой здесь и идет речь; это исследование было
опубликовано посмертно в «Избранных сочинениях» И. Ю. Крачковского [389].
23 В 1941—1944 гг. В. М. Алексеев в общей сложности перевел па русский
язык 463 поэтических произведения (преимущественно из антологии «Тан ши
сюань») и 402 произведения прозы (из антологий «Вэнь сюань», «Гувэнь гуань
чжи», «Гувэнь чжэпь бао» и др.); при жизни В. М. Алексеева были опубликованы
только четыре (!) его перевода из этих двух подготовленных к печати антологий:
часть переводов вошла в посмертные издания [82; 87; 102].
24 Речь идет о статье-некрологе И. Ю. Крачковского «П. К. Коковцов в исто¬
рии русского востоковедения (1861—1942)», написанной в декабре 1942 и напеча¬
танной в 1944 г. [393].
25 Так называется первая часть книги И. Ю. Крачковского «Над арабскими
рукописями» [392].
26 Имеется в виду рукопись статьи-некролога И. Ю. Крачковского о П. К. Ко¬
ковцове.
27 На базе доклада, впервые прочитанного в мае 1943 г. и затем повторенного
в феврале 1944 г. на сессии ОЛЯ АН СССР, В. М. Алексеевым была опубликована
статья «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастерстве» [57].
28 Доклад «Буало и его китайские современники о поэтическом мастерстве»
В. М. Алексеев прочитал 12 октября 1944 г. на сессии ОЛЯ АН СССР, а затем
повторил его в других аудиториях; много лет спустя, в 1978 г., доклад был опубли¬
кован [72].
29 Видимо, речь идет об «Энциклопедии китайской литературы» («Чжунго
вэньсюэ байкэцюаныпу») Ян Цзя-ло, первые четыре тома которой вышли в Нан¬
кине в 1936 г.; энциклопедия осталась незавершенной.
80 Эта статья не была опубликована.
31 Здесь В. М. Алексеев имеет в виду третье, исправленное издание книги
И. Ю. Крачковского «Над арабскими рукописями» [392].
32 См. 1, 5, примеч. 12.
393
1.6
1 П. И. Кафаров (Палладий) входил в состав 12-й духовной миссии как иеро¬
диакон, В. П. Васильев — как прикомандированный магистр.
2 П. И. Кафаров и В. П. Васильев названы «земляками по Казани» потому,
что оба учились в Казани: П. И. Кафаров — в 1832—1837 гг. в Казанской семина¬
рии, В. П. Васильев — в 1834—1837 гг. в Казанском университете. В. П. Васильев
родился в 1818 г., П. И. Кафаров — в 1817 г.
3 Ср. эти слова, цитируемые П. С. Поповым, с первоначальным текстом письма
В. П. Васильева, написанного П. С. Попову в Пекин весной 1888 г.: «Он всю жизнь
был сдержан, ко всему был снисходителен, никогда никого не обсуждал с го¬
рячностью, ничем пе возмущался до фанатизма» [612, с. 208]; подлинник письма
В. П. Васильева хранится в Рукописном отделе Государственной библиотеки СССР
им. В. И. Ленина, ф. 218.
4 П. И. Кафаров совершил путешествие по Уссурийскому краю в 1870—1871 гг.;
см. об этом [667].
5 Пекинская духовная миссия находилась в северо-восточной части Пекина.
6 Об этой инструкции О. М. Ковалевского см. в 4-м томе «Материалов для
истории факультета восточных языков» [145, с. 63].
7 К э д о у — имеется в виду кэдоу цзы (головастиковое письмо); эта форма
написания китайских иероглифов традиционно считалась самой древней, хотя по
существу была позднейшей имитацией. В «Очерке истории китайской литературы»
В. П. Васильев писал: «... в этом кэдоу (Ko-too) не скрывается ли скорее ино¬
странное слово, написанное китайскими иероглифами, которые, разумеется, что-
нибудь да должны значить и кроме переписки. В таком случае не передача ли это
слов: копты, Египет?..» [220, с. 14—15]. Капилавасту — древний индийский город,
в котором родился Будда Шакьямуни. Вирудака — жестокий правитель, вырезав¬
ший род Шакья и разрушивший Капилавасту; о предлагаемых В. П. Васильевым
отождествлениях см. в его «Религиях Востока»: «... с другой стороны, Вирудака,
рожденный от рабыни и отмстивший шакианцам истреблением их за презрение,
оказанное ему вследствие такого происхождения, не есть ли искажение нашего
слова „выродок"? Хотя бы для курьезу только скажем, что и столица шакианцев —
Капилавасту — звучит по-славянски: „кобылья паства"» [225, 53, примеч.].
8 Книга «Анализ иероглифической письменности китайцев как отражающий
в себе историю жизни китайского парода» была защищена С. М. Георгиевским как
докторская диссертация 22 января 1889 г.; см. рецензию А. О. Ивановского на эту
книгу [325].
9 На это указывал в своей рецензии И. П. Минаев: «Прочитав со вниманием
новую книгу проф. Васильева, мы пришли к убеждению, что он приступал
к своему делу с предвзятыми идеями, именно хотел доказать своим читателям
превосходство Запада пад Востоком и исконное цивилизаторское влияние первого
на последний» [441, с. 131].
10 Работая пад проектом японско-иностранного словаря, О. О. Розенберг су¬
щественно усовершенствовал графическую систему В. П. Васильева. 12 сентября
1918 г. он составил записку «Опыт кодификации идеографического элемента япон¬
ского языка», которая была обсуждена на заседании Отделения исторических наук
и филологии РАН 5 октября (22 сентября) 1918 г. и напечатана в ИРАН
[594].
11 Имеется в виду популярное издание комментариев Чжу Си к конфуциан¬
скому «Четверокпижию» — «Сы шу цзи чжу» («Собрание комментариев к „Четверо-
книжню"»),— широко распространенное в Китае в XVII—XIX вв.
12 Дж. Легг действительно импонировал В. П. Васильеву, который писал о его
переводе книг конфуцианского канона: «Как на единственный капитальный труд,
который еще долго не потребует переделки, мы можем указать только па «The Chi¬
nese Classics, translated into English, etc. by James Legge». Труд хотя еще не окон¬
ченный, но ужо насчитывающий восемь огромных фолиантов с китайскими тек¬
стами, точными переводами... с обширными примечаниями и еще более замеча¬
тельными введениями» [220, с. 5].
13 На самом деле у В. П. Васильева Базен упоминается (A. Bazin. Theatre
chinois ou choix de pieces de theatre... P., 1838) [220, c. 158].
14 «Сы ку цюань шу цзун му тияо» («Аннотированный сводный каталог всех
книг четырех хранилищ», XVIII в.) — знаменитый каталог Императорской библио¬
теки, составленный в 1773—1782 гг. большой коллегией, в которую входили Цзи
Юнь, Дай Чжэнь, Лу Си-сюн, Шао Цзинь-хань, Чжоу Юн-нянь и другие видные
ученые п литераторы.
15 Имеется в виду «Сы ку цюань шу цзяньмин мулу» («Сокращенный каталог
всех книг четырех хранилищ», XVIII в.), составленный одновременно с «Анноти¬
рованным сводным каталогом...», но учитывающий только те сочинения, которые
вошли в огромную по объему библиотеку-серию (цуншу) «Сы ку цюань шу»
(«Все книги четырех хранилищ»).
394
18 Абель-Ремюза и Жюльен были в числе европейских синологов, первыми
познакомивших Европу с китайскими романами: Абель-Ремюза перевел на фран¬
цузский «Юй Цяо ли» [718], Ст. Жюльен — «Бай шэ цзин цзи» [896], «Пин Шань
Лэн Янь» [901] и во второй раз «Юй Цяо-ли» [904]. Об отношении В. П. Васильева
к китайскому роману см. в его трудах [213, с. 342—343; 220, с. 161—163].
17 У В. П. Васильева сказано: «Не видим ли мы, например, что честь издания
„Путешествия Сюань-цзана“, сделанного русским ориенталистом еще в 1845 году,
оспаривается в 1856 году таким же переводом Жюльена?» [204, с. VII]; перевод
В. П. Васильева (в другом месте он датирует его 1842 г.) остался в рукописи,
а перевод Жюльена, названный В. П. Васильевым «драгоценным», был издан
[899]; см. также французский перевод «Путешествия И-цзина, сделанный Эд. Ша-
ванном [772].
18 Диссертацию на степень магистра санскритской словесности «Буддийские
легенды. Ч. I. Bhadrakalpavadana u Jatakamala» С. Ф. Ольденбург защитил 5 фев¬
раля 1895 г. в публичном собрании факультета восточных языков; его оппонентами
па диспуте были В. П. Васильев и К. Г. Залеман; вступительная речь С. Ф. Ольден¬
бурга была опубликована [488].
19 Преподавание тибетского языка на факультете восточных языков было
введено Ф. И. Щербатским начиная с 1904 г. [478, с. 1].
20 «Юань чао би ши» («Секретная история монголов», XIII в.), полуэпическое,
полуисторическое повествование о предках монгольского царского рода, о жизни и
деятельности Чингисхана, было переведено на русский язык П. И. Кафаро-
вым [535]; в 1872 г. П. И. Кафаров купил в Пекине полную рукопись «Юань чао
би ши»; подробнее об изучении и переводах «Юань чао би ши» см. в предисловии
Б. И. Панкратова к изданию текста памятника [539].
21 Об этом писал С. Ф. Ольденбург, давая оценку трудам В. П. Васильева:
«Ходячие представления о буддизме, который в широких кругах рисуется в срав¬
нительно простой и единообразной форме, какую представляет палийский канон,
известный обыкновенно под названием южного буддизма» [513, с. 540].
22 В. П. Васильев был избран ординарным академиком по литературе и исто¬
рии азиатских народов 11 января 1886 г. на собрании Историко-филологического
отделения АН по представлению академиков О. Бётлинга, Л. Стефани, А. Наука.
В. Радлова, В. Безобразова, А. Куника [329].
23 Речь идет о книге Э. Бюрнуфа [733], которую В. П. Васильев называл «на¬
стоящим и первым ученым трудом по части буддизма», считая, что Бюрнуф «пер¬
вый взглянул на буддизм разностороннее тех ученых, которые до него спешили
делать заключения о буддизме на основании первой и часто последней попавшейся
им в руки книжки» [203, с. 397].
24 У В. П. Васильева сказано: «... предлагаемое здесь общее обозрение буд¬
дизма составляет только самую малую часть всего мной написанного» [204, с. IV].
25 Аннотацию справочника дает С. А. Козин: «Энциклопедический китайско-
маньчжурский справочник (имена личные и наименования географические, дина¬
стические, астрономические, археологические и т. п.), расположенный по русскому
алфавиту, 1713 стр.» [360, с. 765].
26 Имеется в виду словарь «Шовэнь цзецзы» («Толкователь простых и слож¬
ных знаков»), составленный в I в. н. э. Сюй Шэнем по ключевой системе.
27 Книги под шифром ВУ — «Васильевский ученический» — имелись в библио¬
теке, как правило, в нескольких экземплярах и предназначались для чтения со сту¬
дентами.
28 Знаменитый путешественник по Центральной Азии Г. Е. Грум-Гржимайло
не был китаистом и потому, когда писал свои историко-этнографические труды
[268—272], пользовался консультациями и материалами А. О. Ивановского; биб¬
лиографические сведения о работах Г. Е. Грум-Гржимайло, посвященных Китаю,
приведены у П. Е. Скачкова в «Библиографии Китая» [613; 614].
29 В. Грубе родился в Петербурге, окончил в 1878 г. факультет восточных язы¬
ков Петербургского университета по китайско-маньчжурскому разряду, ученик
В. П. Васильева; в 1883 г. уехал в Германию; в 1883 г. — ассистент Этнографического
музея в Берлине, затем доцент, с 1892 г. — профессор Берлинского университета;
преподавал китайский, монгольский, маньчжурский языки.
30 В «Трех вопросах» В. П. Васильев писал: «У меня есть маленькая замашка:
чуть ли не перестроить всю Россию и чрез то повлиять даже на судьбу всего мира
и человечества! Все не по-моему!.. Если бы дать мне волю, то пришлось бы
многое ломать» [227, с. 1].
1.7
1 Имеется в виду «L’Ecole speciale des langues orientales vivantes» — Специаль¬
ная школа живых восточных языков, практическое учебное заведение с трехгодич¬
ным курсом обучения, рассчитанным на подготовку переводчиков; учреждена в Па¬
риже по постановлению Конвента в 1795 г. Преподавание китайского языка в Спе¬
циальной школе живых восточных языков введено с 1841 г. и осуществлялось
395
китаистами, имевшими опыт практической переводческой работы в Китае
(М. Клешковский, Г. Девериа). В 1886—1889 гг. кафедру китайского языка в Спе¬
циальной школе живых восточных языков занимал М. Жаметель, у которого
Эд. Шаванп прослушал курс китайского языка и получил диплом школы. Подроб¬
нее о Специальной школе живых восточных языков и характере преподавания
в ней см. [509, с. 266—269; 558, с. 314—323; 677, с. 11—12; 835, с. 129—161].
2 Эд. Шаванн одновременно с курсом М. Жамертеля в СШЖВЯ слушал также
лекции Эрве де. Сен-Дени в Коллеж де Франс.
3 В Китае Эд. Шаванн оставался до 1893 г.; он состоял в должности свобод¬
ного атташе при французской дипломатической миссии в Пекине.
4 Эд. Шаванн перевел «Фэн шань шу» («Трактат о жертвоприношениях фэн
и шань») из «Исторических записок» («Ши цзи») Сыма Цяня, цз. 28; эта первая
синологическая работа Эд. Шаванна была опубликована в 1890 г. в Пекине [806].
5 Первая поездка Эд. Шаванна в Цюйфу, на родину Конфуция, состоялась
в январе 1891 г.; тогда же он в первый раз совершил восхождение на гору Тай¬
шань.
6 Ныне картина археологических открытий в Китае представляется совершенно
иной. Начиная с 20-х годов XX в. китайскими и европейскими учеными открыты
многочисленные и ценнейшие памятники каменного века (культуры Яншао, Мац-
зяяо, Луншань, Цинляпьган, Цюйцзялин и др.) и периода Инь—Шан (раскопки
в районе Аньяна, Эрлиган в Чжэнчжоу и др.). См. об этом в книге С. Кучеры
[401].
7 Коллеж де Франс (College de France) — одно из старейших высших учебных
заведений Франции, создание которого восходит к 1530 г. (см. [509, с. 256—260]);
преподавание китайского языка было введено в Коллеж де Франс с 1814 г., и пер¬
вым профессором, занимавшим кафедру китайской словесности, был Ж. Абель-Ре-
мюза. Эд. Шаванн был избран профессором Коллеж де Франс 12 марта 1893 г.;
кафедра китайского языка перешла к нему после смерти Эрве де Сен-Дени. Пре¬
подавание в Коллеж де Франс Шаванн начал вступительной лекцией «Социальная
роль китайской литературы», которую он прочитал 5 декабря 1893 г. [794].
8 В настоящее время Р. В. Вяткин и В. С. Таскин осуществляют полный
научный перевод «Исторических записок» на русский язык (см. [625]); обзор су¬
ществующих переводов «Ши цзи» и исследований о Сыма Цяне см. в предисловии
М. В. Крюкова к 1-му тому русского издания и в прилагаемой к каждому из то¬
мов библиографии. Среди советских исследований о Сыма Цяне наибольший инте¬
рес представляет книга Ю. Л. Кроля «Сыма Цянь-историк» [398].
9 «Юань ши» («История Юань») — официальная история (чжэн ши) монголь¬
ской династии Юань, составленная в 1369—1370 гг. под редакцией Сун Ляня и
Ван И; освещает события за 165 лет — с 1206 по 1370 г.
10 За 60 лет, прошедших с того времени, когда В. М. Алексеев читал свой
доклад о Шаванне, мировой синологией сделаны определенные шаги по пути,
который ведет к решению ключевых проблем, важных для понимания истории
Китая: появились современные научные издания многих исторических памятни¬
ков, а также переводы их и исследования, изданы серьезные труды о принципах
китайской традиционной историографии и философии истории, об экономической
истории Китая, об истории его взаимоотношений с соседними странами и наро¬
дами, по-новому позволяют взглянуть на далекое прошлое Китая и его цивилиза¬
ции блестящие успехи археологии.
11 Только в XXI томе насчитывается 36 его статей на буквы К и L (см.
[823, с. 136]).
12 «T’oung Рао» — научный журнал по истории, языкам, географии, этнографии
и искусству Восточной Азии, основанный французским синологом А. Кордье и гол¬
ландским синологом Г. Шлегелем в 1890 г. и выходящий поныне как совместное
франко-голландское издание; журнал «Тун бао» имеет высокий научный авторитет
в мировой синологии. Эд. Шаванн редактировал «Тун бао» вместе с А. Кордье
в 1904—1918 гг. и сам активно сотрудничал в журнале.
13 Азиатское общество (Societe asiatique) в Париже было основано в 1822 г.
группой востоковедов, в числе которых были С. де Саси, Ю. Клапрот, Ж. Абель-
Ремюза, Жобер, Шези; с 1823 г. Общество издает «Journal asiatique». Эд. Шаванн
был избран членом Азиатского общества 9 ноября 1888 г., с 11 января 1895 г. он
стал его секретарем, с И ноября 1910 г. — вице-президентом, с 8 января 1904 г. —
членом редколлегии «Journal asiatique», в котором часто печатался.
14 20 февраля 1903 г. Эд. Шаванн был избран членом Академии надписей и
изящной словесности и тем самым стал членом Института Франции (академиком),
поскольку АНИС входит в состав института на правах автономного отделения.
В 1915 г. Эд. Шаванн председательствовал на собраниях Академии надписей и
изящной словесности как ее президент (избирается сроком на год).
15 Периодический сборник, который с 1913 г. начал издаваться в Париже Ака¬
демией надписей и изящной словесности под редакцией Эд. Шаванна, О. Барта и
А. Кордье и предоставлял свои страницы ученым, писавшим об Индии, странах
396
Центральной Азии и Дальнего Востока; в первом же томе Эд. Шаванн участвовал
и как автор [767].
16 Серия исследований и документов по искусству Азии (с большим числом
иллюстраций), издававшаяся начиная с 1914 г. в Париже и Брюсселе под редак¬
цией парижского коллекционера и искусствоведа В. В. Голубева. Вышедшие
в 1914 г. первые два тома серии — труды Эд. Шаванна [800; 818].
17 В набросках доклада о Шаванне (ЛО ААН, ф. 820) В. М. Алексеев писал:
«Рецензии Шаванна — непрерывная история синологии за 25 лет (1893—1918). Ша-
ванп строжайше следил за всем движением китаеведения и откликался немедля.
Наука потеряла в нем своего драгоценного корреспондента. Заветом его было:
публиковать, изучать, ошибаться, но всегда творить науку на виду». Наиболее
полная библиография трудов Эд. Шаванна дана в приложении к некрологу
А. Кордье [823, с. 131—147].
18 Академия надписей и изящной словесности была основана в 1663 г.
Ж. Б. Кольбером как научное учреждение, призванное заниматься изучением древ¬
них и восточных языков, а также истории всех народов мира; она имеет постоян¬
ный состав (40 действительных членов) и с 1816 г. входит как составная часть
в Институт Франции (1’Institut de France).
19 Письмо Г. Джайлза, цитируемое В. М. Алексеевым, было зачитано непре¬
менным секретарем Академии надписей и изящной словесности на заседании
3 марта 1916 г. и опубликовано в выдержках в ее издании «Comptes rendus»
за 1916 г.
20 В набросках доклада о Шаванне особо отмечена «необыкновенная чут¬
кость Шаванна к людям. Тратил время на людей, ничего ему не дававших и бес¬
чувственных к его увещанию. Всегда был готов изменить свое мнение и несогла¬
сие выражал робко, с необыкновенной конфузливостью».
21 Полемика между Ст. Жюльеном и Г. Потье в 1841—1843 гг. началась на
страницах «Journal asiatique» и приняла весьма резкие формы. В 1839—1840 гг.
Г. Потье опубликовал в «Journal asiatique» перевод китайских источников об Ин¬
дии, включая «Записки о Западном крае при Великой Тан» Сюань-цзана (все по
тексту энциклопедии «Тушу цзичэн» [942]). В мае 1841 г. Ст. Жюльен откликнулся
на эту публикацию обстоятельной рецензией, в которой отметил 140 конкретных
ошибок в переводе [897]. Потье не замедлил прореагировать на критику, напечатав
пространный ответ своему оппоненту в августе 1841 г. [945]; вслед за тем в 1842—
1843 гг. Ст. Жюльен и Г. Потье, критикуя друг друга и высказывая взаимные
претензии и обвинения, обменивались уже не журнальными статьями, а целыми
книгами и брошюрами [898; 903; 946; 948], причем полемика с «Examen methodique»
была перенесена и на другие публикации обоих авторов. Рецидив полемики отно¬
сится к 1871—1872 гг. [902; 949].
22 Заявление Л. де Рони было помещено в «Journal officiel de la RSpublique
Fran^aise» 24 ноября 1892 г.; его намерения перевести Сыма Цяня остались на
бумаге.
23 Фернан Фарженель был профессором Свободного колледжа социальных наук
(College libre des sciences sociales) и членом Азиатского общества.
2* Годом раньше в печати появились критические выпады Ф. Фарженеля по
поводу перевода «Исторических записок» [847; 849], они явились своего рода пре¬
людией к главному удару, который был нанесен в 1910 г.
25 Сначала Эд. Шаванн ответил на выпады Ф. Фарженеля в печати [765],
затем спор был перенесен в Азиатское общество, которое на заседании 20 марта
1910 г. под председательством президента Общества Э. Сенара рассмотрело претен¬
зии Ф. Фарженеля и отвергло их как несостоятельные в научном отношении.
Обвинения Ф. Фарженеля «Le Serment des 37 Tribus Lolos» [850], краткая, но
убийственная объяснительная реплика Эд. Шаванна и заключение Э. Сенара опуб¬
ликованы в «Journal asiatique» [939; 940].
26 В. М. Алексеев в своих «Заметках об изучении Китая в Англии, Франции
п Германии» дал обстоятельную характеристику курсов Эд. Шаванна о Сыма Цяне
в Коллеж де Франс и о Конфуции в Специальной школе живых восточных языков,
читавшихся в 1905—1906 гг. [13, с. 57—66, 67—95]; о курсе Шаванна, посвящен¬
ном Сыма Цяню, писал также Д. М. Позднеев (см. [558, с. 323—328]).
27 В набросках доклада о Шаванне: «Шаванн страдал от отсутствия учеников.
Состав аудитории: доктора-психиатры, ученики школ, лица неопределенных про¬
фессий, глотнувшие Восток на месте, иностранцы. Я был единственный». О си¬
стеме преподавания восточных языков в Коллеж де Франс см. у С. Ф. Ольденбурга
|509, с. 256—260] и П. П. Шмидта [677, с. 9—11].
28 Японист и этнолог Леон де Рони с 1863 г. занимал кафедру японского
языка в Специальной школе живых восточных языков, с 1868 г. читал курс исто¬
рии религии Дальнего Востока в Практической школе высших знаний, а с 1886 г.
стал ее проректором; в 1870 г. он был приглашен читать курс истории религий
в Коллеж де Франс.
397
29 Эд. Спешт, как и Л. де Рони, читал в Практической школе высших зна
ний курс истории религий Востока. По характеристике В. М. Алексеева, лекции
Эд. Спешта и Л. де Рони представляли собой «поверхностное энциклопедическое
обозрение общих вопросов и сухой посредственный перевод текстов» [13, с. 59].
30 А. Виссиер занимал кафедру китайского языка в СШЖВЯ в 1899—1930 гг.
и добился определенных успехов в практическом преподавании; в начале XX в.
он издал полезные пособия для начинающих изучать китайский язык; его соб¬
ственное преподавание целиком опиралось на практический переводческий опыт,
приобретенный в Китае. О лекциях А. Виссиера см. [13, с. 66—67].
31 Роберт Дуглас занимал кафедру китайского языка в Кингз-колледже Лон¬
донского университета в 1903—1908 гг.; он приступил к преподаванию в возрасте
65 лет, имея опыт переводческой и библиотечной работы; в 1858—1865 гг. он
находился в Китае как чиновник английской консульской службы, а в 1892—
1908 гг. был хранителем отдела восточных книг и рукописей Британского музея.
32 Профессор Г. Джайлз занимал кафедру китайского языка в Кембриджском
университете в 1897—1932 гг.; до этого он в течение 26 лет жил в Китае (в 1867—
1893 гг.), где состоял на английской консульской службе.
33 Профессор Томас Баллок был преемником Дж. Легга и занимал после него
кафедру китайского языка в Оксфордском университете (в 1897—1915 гг.); он вел
краткий, чисто практический курс китайского языка, ориентируясь на потребности
тех, кто готовил себя к практической службе в Китае. О лекциях Т. Баллока см.
[13, с. 36-37].
34 См. 1, 6. примеч. 29.
35 Эта работа осталась ненапечатанной; позже, уже вернувшись из Китая,
В. М. Алексеев написал и опубликовал другую работу по китайской фонетике —
«Результаты фонетических наблюдений над пекинским диалектом (1906—
1909 гг.)» [56].
36 Имеются в виду «Заметки об изучении Китая в Англии, Франции и Герма¬
нии», они были напечатаны в сентябре—октябре 1906 г.
1.8
1 Президентом Академии надписей и изящной словесности в 1918 г. был
археолог и палеограф профессор А. Эрон де Виллефос.
2 В № 185—188 за И, 14, 18 и 21 июля 1900 г.; газета «Хуэйбао» издавалась
в Шанхае с ноября 1898 г.
3 Зикавей (в пекинском произношении — Сюйцзяхуэй) — деревня под Шан¬
хаем, где в районе католического собора, построенного в 1847 г., сложился главный
центр деятельности французских иезуитов в Южном Китае. В Зикавее иезуитами
был открыт миссионерский Коллеж святого Игнатия (St. Ignatius College, 1850),
приют (1869), музей и современная обсерватория (1872), типография; в 1908 г.
туда был переведен католический университет Чжэньдань (University ГАигоге);
в 1910 г. иезуиты отстроили новый кафедральный собор. В начале XX в. в Зикавее
была проложена трамвайная линия, и вскоре этот район вошел в городскую черту
Шанхая.
4 Речь идет о некрологе «Эдуард Шаванн», читанном В. В. Бартольдом и
С. Ф. Ольденбургом на заседании Отделения исторических наук и филологии РАН
7 (20) ноября 1918 г. и затем опубликованном [146]; первая половина некролога
написана В. В. Бартольдом, вторая —С. Ф. Ольденбургом.
5 Полемика между Эд. Шаванном и Г. Шлегелем относится к 1896—1897 гг.
Поводом к ней послужила работа Эд. Шаванна о китайских надписях X—XI вв.
из Будда-Гая (Индия), проливающих свет на один из важнейших этапов в исто¬
рии отношений между Китаем и Индией [761]. Надписи из Будда-Гая, открытые
в 1878—1879 гг. Беглером, привлекли внимание многих ученых, в том число
Г. Шлегеля, который в 1895 г. в «Тун бао» [971] объявил о своем намерении
опубликовать перевод этих надписей, но оказалось, что Эд. Шаванн опередил его,
и тогда Г. Шлегель оспорил некоторые предлагаемые Эд. Шаванном интерпрета¬
ции текста и отождествления имен, а также отдельные места в переводе [972—
975]; Шаванн ответил [792], что, в свою очередь, вызвало еще одну реплику
Шлегеля [976].
6 Суть конфликта между Эд. Шаванном и Ф. Фарженелем изложена
В. М. Алексеевым в докладе «Памяти профессора Эдуарда Шаванна», публикуе¬
мом в настоящем сборнике, см. с. 75—76.
7 Эд. Шаванн был избран членом-корреспондентом РАН в 1913 г.
8 Доклад В. М. Алексеева «Памяти профессора Эдуарда Шаванна», прочитан¬
ный в Восточном отделении Русского археологического общества 17 октября 1918 г.,
печатается в настоящем издании, см. с. 68.
398
1.9
1 Дипломную работу Н. А. Невский писал под руководством В. М. Алексеева,
ее тема: «Дать двойной перевод (дословный и парафраз) пятнадцати стихотворе¬
ний Ли Бо, проследить в них картинность в описаниях природы, сравнить по мере
надобности с другими поэтами и дать основательный разбор некоторых иностран¬
ных переводов».
2 «Пэйвэнь юньфу» («Сокровищница рифм с приложением литературных тек¬
стов», 1711) —глоссарий литературных цитат, составленный авторитетной коллегией
в составе Цай Шэн-юаня, Чжан Юй-шу, Ли Гуан-ди и других ученых. По китайским
данным, в словаре зафиксировано 550 тыс. слов и словосочетаний. При стереотип¬
ном переиздании словаря в 1937 г. издательством «Шанъу иньшугуань» в Шанхае
к основному корпусу был приложен дополнительный том — указатель к «Пэйвэнь
юньфу» по системе четырех углов, существенно облегчающий пользование словарем.
3 В Японии Н. А. Невский жил с 1915 по 1929 г.; сначала он проходил науч¬
ную стажировку в Токио (1915—1919), затем преподавал русский язык в Высшем
коммерческом училище в Отару (1919—1922) и в Институте иностранных языков
в Осака (1922—1929); все это время он вел интенсивные научные исследования и
совершал этнографические поездки на острова Мияко, Рюкю, па Тайвань. Подробно
о жизни Н. А. Невского в Японии см. в книге Л. Л. Громковской и Е. И. Кыча¬
нова [267].
4 Эта и другие статьи Н. А. Невского на японском языке по этнографии и
фольклору, опубликованные в 1918—1928 гг. в японских журналах «Миндзоку»,
«Додзоку то дэнсэцу» и др., а также некоторые статьи, оставшиеся в рукописи
(хранятся в архиве Библиотеки Тэнри), собраны и переизданы в Японии Ока
Масао [1036].
5 Часть материалов Н. А. Невского по айнскому фольклору опубликована по¬
смертно (подготовка к печати Л. Л. Громковской [459]).
6 Первые работы Н. А. Невского по фольклору и этнографии островов Мияко
и Рюкю опубликованы в 1926—1927 гг. на японском языке [1028—1030; 1032]; часть
материалов (записи текстов и переводы песен аяго, тогани, сказок) опубликована
посмертно (подготовлена к печати Л. Л. Громковской [464]).
7 К тангутоведческим исследованиям Н. А. Невский обратился в 1925 г., после
поездки в Пекин, где встретился со своим университетским учителем
проф. А. И. Ивановым, пионером отечественного тангутоведения. Первые тангуто-
ведческие работы (о тангутских письменных знаках в тибетской транскрипции,
о тангутских словарях и др.) Н. А. Невский опубликовал в Японии в 1926—
1927 гг. на английском и японском языках [937; 938]. Основные тангутоведческие
исследования Н. А. Невского изданы посмертно [463]; в 1962 г. это издание («Тан-
гутская филология. Исследования и словарь») было удостоено Ленинской премии.
Подробнее о тангутоведческих исследованиях Н. А. Невского см. в книге
Е. И. Кычанова [403].
8 О неопубликованных материалах, посвященных языку цоу, а также о ру¬
кописном наследии Н. А. Невского в целом писала в своих обзорах архивных
фондов Л. Л. Громковская [265; 266].
• Вышли два учебника японского языка для студентов ЛВИ; оба были
написаны Н. А. Невским в соавторстве с Е. М. Колпакчи [375; 376].
10 В 1818 г. А. С. Пушкин пришел к П. А. Катенину, протянул ему трость и
сказал: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи».
11 Имеется в виду «Цзинь гуанмин цзин» — «Сутра золотого блеска» («Suvar-
naprabhasa-sutra»), переведенная па китайский язык Дхармаракшей, монахом из
Северной Индии, приехавшим в Китай в 414 г.; это одно из наиболее популярных
в Китае сочинений буддийского канона, отличающееся живостью изложения и за¬
нимательными сюжетами.
12 Историк и археолог Б. Л. Богаевский известен главным образом как автор
трудов об эгейской культуре; здесь имеется в виду его работа 1916 г. «Земледель¬
ческая религия Афин» [156]; в 20—30-х годах под влиянием знакомства
с В. М. Алексеевым он серьезно интересовался китайской археологией [157—159].
13 См. 1.1, примеч. 21.
1.10
1 Ю. К. Щуцкий окончил факультет общественных наук Петроградского уни¬
верситета по кафедре китайской филологии в ноябре 1922 г., представив зачетную
работу «Антология Тап».
2 В автобиографической записке, написанной Ю. К. Щуцким по просьбе
В. М. Алексеева и послужившей материалом для публикуемой характеристики,
о причинах, побудивших Щуцкого заняться «Книгой перемен», а также и о его
лингвистических исследованиях говорится: «В китайской философии наибольший
интерес вызывает у меня древняя чжоуская плеяда философов, а средневековье —
начиная от Гэ Хуна и кончая Ван Шоу-жэнем. Написать дельную монографию
399
о последнем — мое давнишнее желание. Интерес именно к средневековым авторам,
может быть, коренится в том, что они гораздо меньше известны, чем философы
Чжоу, о которых пишут все, списывая друг с друга. Кроме того, достоверность
средневековых даосов и конфуцианцев как ближайших хронологически превышает
достоверность доциньских авторов в значительной мере. С изучения средневековья
я и начал, но в процессе самой работы убедился, что невозможно миновать
чжоуских классиков китайской философии. В свете этого понятны мои занятия
„Книгой перемен". Но на все эти занятия смотрю лишь как на пролегомена.
При занятиях философией Китая, и именно в самой трудной части работы исто¬
рика философии — в изучении терминологии (это было с Чжоу-цзы), я пришел
к необходимости взяться за лингвистические исследования для установления эти¬
мологий, ибо словари в этой области скорее сбивают с толку, чем помогают.
Отсюда мои занятия и увлечение яфетидологией. Впоследствии они переросли
в самостоятельные лингвистические интересы (1929). Последние три года в центре
моего научного внимания стоит опять китайская философская литература, а линг¬
вистический цикл в известном смысле завершен. Но я все же не жалею времени,
потраченного на мое полиглотство, на знакомство с языками: маньчжурским, ко¬
рейским, аннамским, кантонским, бирманским, бенгали, хиндустани, арабским и
древнееврейским (японский не включаю в этот список, так как он — моя вторая
специальность и важнейшее орудие производства). Я очень благодарен т. Чато-
падхья, который раздобыл для меня из Бирмы целый ряд книг и словари, и на¬
деюсь в свободное время двинуть дальше занятия Бирмой. До сих пор пе могу
дать себе отчет, почему меня привлекает к себе Индокитай. Вероятно, интересна
сложность культуры его, ибо в нем слились две классические культуры: Китая
(в материальной жизни) и Индии (в духовной). Из-за интереса к китайскому
средневековью стою перед необходимостью заняться китайским буддизмом!.
’ Книга была издана посмертно под названием «Китайская классическая
„Книга перемен"» [703]; это докторская диссертация, которую Ю. К. Щуцкий за¬
щитил 3 июня 1937 г. в ИВАН в Ленинграде.
4 См. в конце настоящего сборника речь-рецензию на защите докторской дис¬
сертации Ю. К. Щуцкого.
6 Учебник для первого курса, написанный Ю. К. Щуцким и Б. А. Василье¬
вым, вышел двумя изданиями [196; 197]; тогда же был издан их учебник для
второго курса [195].
6 Рукопись помимо публикуемых здесь предваряющей и заключающей записок
содержит 242 замечания на работу Ю. К. Щуцкого.
«Баопу-цзы» — знаменитое сочинение даосского философа Гэ Хуна (III—IV вв.).
7 Ученики В. М. Алексеева Ю. К. Щуцкий и Б. А. Васильев в шутку именова¬
лись «фра» — «братья по ордену».
8 Доклад «Исповедание дао у Гэ Хуна» Ю. К. Щуцкий прочел в мае 1923 г.
в разряде Индии и Дальнего Востока РАИМК.
’ Журнал «Тоёгакухо» («Вестник востоковедения») издается в Токио с 1911 г.
научным Обществом востоковедения (Тоегаку дзюцу кёкай); в одном из номеров
журнала, присланном в 1924 г. в Азиатский музей французским синологом
П. Пеллио, была помещена статья Цуда Саюкити «Идеология даосов и ее развитие»
(«Дока-по сисо то соно кайтэн»), послужившая поводом к докладу Ю. К. Щуцкого
«Основные искания японской даологии».
10 Курс «Введение в даологию» Ю. К. Щуцкий начал читать в ЛГУ
в 1924/25 уч. г.
11 О. О. Розенберг умер 26 ноября 1919 г. в возрасте 31 года.
1.11
1 На авторском экземпляре монографии «Нумизматическая коллекция богдо-
хана Цянь Луна» рукой В. М. Алексеева «дополнено» ее заглавие: «Много шуму
из ничего, или Нумизматическая коллекция богдохана Цянь Луна, заключающая
в себе выеденные яйца».
2 Полное название клаузурной работы В. М. Алексеева, представленной им
в 1904 г.: «Судьбы конфуцианства после сожжения книг при Ципь Ши-ху ан ди и
отношение к нему государей Западной Ханьской династии».
3 Имеется в виду рецензия И. И. Толстого на «Принципы жизни Китая»
С. М. Георгиевского, опубликованная в «Вестнике Европы» под названием «Новая
книга о Китае и китайцах» и выдержанная в довольно резком тоне [631].
И. И. Толстой, в частности, писал, что «неограниченное расхваливание всего ки¬
тайского, в котором автор не желает даже видеть хотя бы сомнительных пятны¬
шек, не подкрепляется ничем иным, кроме личного знакомства автора с описывае¬
мым им предметом» [631, с. 885]. И далее: «...именно это идеализирование и
убежденность, перерождающаяся в предвзятость, лишают книгу почтенного автора
той авторитетности, которая достигается лишь посредством объективной критики
явлений, подлежащих исследованию, и отсутствия страстности. Тот апологетический
400
и даже дифирамбический характер, который придан сочинению, подрывает невольно-
веру даже в точность всех сообщаемых фактов и, во всяком случае, в верность их
освещения» [631, с. 894—895]. С. М. Георгиевский ответил на критику И. И. Тол¬
стого брошюрой «Граф И. Толстой и „Принципы жизни Китая“» [251].
4 Практическая восточная академия при Обществе востоковедения была от¬
крыта в Петербурге па базе курсов востоковедения, функционировавших с января
1906 г.; занятия в ней начались 12 января 1910 г. и продолжались по 1917 г.
включительно. Согласно принятым программам «постановка преподавания в Акаде¬
мии определена исключительно практическая, для достижения каковой цели через
весь трехлетний курс проводятся ежедневные занятия учащихся с лекторами-ту¬
земцами, которым запрещается говорить в стенах Академии на каком-либо другом
языке, кроме своего родного. Затем, говоря кратко, первый курс посвящается
исключительно разговорному языку, второй курс отдается языку книжному в форме
чтения образцов новейшего литературного стиля и газет и третий курс посвя¬
щается чтению опять-таки газет и документов и писем, частных и официальных...
Кроме того, слушателям должпы быть прочитаны курсы по общему очерку и
администрации страны...» [711, с. 139]. Китайский язык в Академии преподавали
А. И. Иванов (в 1910—1913 гг.) и Г. Ф. Смыкалов (в 1913—1917 гг.), а также
лекторы-китайцы (с 1911 г. — Чжан Юй-чуань). А. И. Иванов и Г. Ф. Смыкалов
читали и страноведческие курсы («Общий очерк Китая», «Новейшая история
Китая», «Государственный строй Китая»).
5 Л. Н. Рудов был в Пекине летом 1911 г. в учебной командировке.
6 Видимо, здесь имеется в виду фраза из X главы «Луньюя» в переводе
П. С. Попова: «Во время грозы и бури он (Конфуций. — Пр им еч, ред.) непре¬
менно менялся в лице. Примечание: Мало того, если это было ночью, то он вста¬
вал, одевался в парадное платье, так и сидел дураком» [567, с. 58].
7 В ЛГУ Л. Н. Рудов преподавал в 1938—1939 гг.; в ЛВИ он вел в 1930 г.
курсы банковского дела и международных расчетов.
8 Две статьи Л. Н. Рудова, посвященные кидапям и киданьской письменности,
были опубликованы посмертно [599; 600].
• К. К. Флуг окончил факультет языка и материальной культуры (ямфак)
ЛГУ по китайскому разряду в 1927 г.; в 1925—1927 гг., будучи студентом, он со¬
стоял научно-техническим сотрудником АМ, с 1927 по 1942 г. работал в АМ, затем
в ИВАН СССР.
10 П. Пеллио откликнулся на работу К. К. Флуга в «Тун бао» [956]. Об отзыве
Пеллио В. М. Алексеев в записке к К. К. Флугу от 29 апреля 1931 г. (АВ ЛО
ИВАН, ф. 73, on. 1, № 51): «Из письма Pelliot ко мпе от 18.IV.31:
<.. .> Le travail de Flug sur 1’histoire du canon taoique m’a fait grand plaisir;
il est tres bon, et avec Souckii et ce Flug, que je ne connaissais pas jusque la, vous
voila maintenant bien entoure.
Сообщаю это Вам с большой радостью, которую, надеюсь, разделите и Вы.
Я, значит, не ошибся в своей оценке этой статьи.
Ваш В. Алексеев».
Пер. ред.: «Работа Флуга по истории даосского канона доставила мпе большое
удовольствие. Она очень хороша, и вместе с Щуцким этот Флуг, с которым я до сих
пор не был знаком, — хорошее для Вас окружение».
11 К. И. Разумовский защитил диссертацию «Китайская феодальная теория
портрета» 31 марта 1938 г. в Ленинграде; оппонентами па защите выступили
акад. В. М. Алексеев, проф. Н. И. Конрад и искусствовед проф. Н. Н. Пунин;
диссертация полностью не сохранилась, была лишь частично издана посмертно [583].
12 На конференции по китайскому искусству, состоявшейся в июне 1940 г.
в Москве, в Музее восточных культур, К. И. Разумовский прочитал два доклада —
«Древнейшее китайское искусство» и «Китайское искусство эпохи Хань».
13 Выдержки из большого числа рабочих замечаний со ссылками на рукопись
К. И. Разумовского, утерянную во время войны.
14 Одна из этих работ В. Н. Казипа опубликована посмертно [341].
15 Имеется в виду работа В. Н. Казипа «Взаимоотношения Золотой Орды и
Китая» (1940); рукопись хранится в АВ ЛО ИВАН, ф. 133; В. Н. Казин работал
также над переводом сочинения эпохи Юань о походах Чингисхана «Шэп-у ципь
чжэн лу» («Описание личных походов Священно-Воинственного»); рукопись
см. там же.
16 После окончания китайского отделения ЛВИ в 1931 г. Ю. В. Бунаков в те¬
чение года преподавал там же китайский язык (в том числе кантонский диалект);
в 1931—1936 гг. он учился в аспирантуре АН, затем был научным сотрудником ИЯМ
(в 1937—1938 гг.) и ИВАН (в 1938—1942 гг.).
17 В 1935 г. Ю. В. Бунаков защитил кандидатскую диссертацию «Термины род¬
ства в китайском языке».
18 В 1937 г. Ю. В. Бунаков был приглашен читать курс китайской письмен¬
ности на китайском отделении филологического факультета ЛГУ.
9А Заказ М 836
401
1.12
1 На этом материале В. М. Штейн написал статью «Китай в X и XI вв.», кото¬
рая была опубликована несколько лет спустя [693].
2 Имеется в виду доклад В. М. Штейна на секции востоковедения научной
сессии ЛГУ в ноябре 1945 г. «Древнекитайская и древнеиндийская экономическая
мысль». Результаты дальнейших исследований китайско-индийских экономических
и культурных связей отражены в печатных трудах В. М. Штейна [690—692; 695].
3 Книга В. М. Штейна «Гуань-цзы. Исследование и перевод» была издана
в 1959 г. [689].
2.1
1 Видимо, имеется в виду книга И. В. Кюнера «Новейшая история стран Даль¬
него Востока». Ч. II [408].
2 В 30-е годы в штатном расписании Китайского кабинета ИВАН в разное
время числились: В. М. Алексеев, Ю. В. Бунаков, Б. А. Васильев, 3. И. Горбачева,
А. А. Драгунов, Л. И. Думай, Н. И. Конрад, В. Н. Кривцов, Г. О. Монзелер.
П. И. Осипов (Чжу У-шан), Б. И. Панкратов, Г. К. Папаян, А. А. Петров, Н. А. Пет¬
ров, А. С. Поляков, К. И. Разумовский, Л. Н. Рудов, Г. Ф. Смыкалов, П. Е. Скач¬
ков, К. К. Флуг, В. М. Штейн, А. А. Штукин, Ю. К. Щуцкий.
3 В октябре 1920 г. в Петрограде начал работать Петроградский (с 1924 г. —
Ленинградский) институт живых восточных языков (ПИЖВЯ — ЛИЖВЯ), с 1927 г.
преобразованный в Ленинградский восточный институт им. А. С. Енукидзе (ЛВИ)
н закрытый в 1938 г. Первыми преподавателями китайского разряда института
были В. М. Алексеев, А. И. Иванов, Г. Ф. Смыкалов. Подробнее см. [380; 623].
4 В Иркутском университете преподавание китайского языка велось с ноября
1919 г. до весны 1924 г. на восточном отделении историко-филологического факуль¬
тета (с весны 1920 г. — гуманитарного факультета, с 1921 г. — факультета обще
ственных наук); китайскую кафедру возглавлял Б. К. Пашков, выпускник Влади¬
востокского восточного института; он же в январе 1922 г. организовал Иркутский
филиал Всероссийской научной ассоциации востоковедения (ВПАВ).
5 Имеется в виду монография Ю. К. Щуцкого, которую оп защитил как дис¬
сертацию на степень доктора филологических наук 3 июня 1937 г. в ИВАН в Ле¬
нинграде; издана (с некоторыми сокращениями) посмертно [703].
6 Из сотрудников ИВАН владели свободно китайским и японским языками
Н. И. Конрад, Н. А. Невский, Г. О. Монзелер, Ю. К. Щуцкий.
7 Перечень лекций и лекционных курсов, а также характеристики универси¬
тетских программ см. в статье «Синология в университетском преподавании».
8 «Harvard-Yenching Institute Sinological Index Series» (китайское название —
«Хафо Яньцзин сюэшэ иньдэ») — серия индексов, выпущенная в 1931—1950 гг.
Гарвард-Яньцзинским институтом. Серия состоит из 41 основного и 23 специальных
выпусков. Она включает указатели разного типа: биографические, библиографиче¬
ские. конкордансы, глоссарии и указатели к конфуцианским каноническим книгам,
историческим сочинениям, литературным антологиям. Работой по изданию серии
руководил редакционный комитет во главе с Хуп Е (William Hung) и Не Чун-ци.
В 50—60-х годах некоторые выпуски серии были переизданы в КНР, Японии, США;
в 1966 г. издательство «Чэнвэнь шуцзюй» в Тайбэе выпустило стереотипное пере¬
издание всей серии (за исключением восьми выпусков). Подробнее о серии индек¬
сов см. в статье Л. К. Павловской [534].
9 20 февраля (5 марта) 1918 г. в Петрограде состоялось публичное собрание
РАН, посвященное 100-летию со дня рождения акад. В. П. Васильева. С речами
па этом собрании выступили С. Ф. Ольденбург («Памяти Василия Павловича Ва¬
сильева и о его трудах по буддизму»), В. В. Бартольд («Исторические и геогра¬
фические труды В. П. Васильева») и А. И. Иванов («В. П. Васильев как синолог»);
все три речи тогда же были опубликованы [144; 316; 513]. Позднее появились
обозрения рукописных и печатных трудов В. П. Васильева [360; 632; 633].
10 Оценка этих словарей, а также рукописного словаря 3. Ф. Леонтьевского
дана В. М. Алексеевым в статье «О роли русской китаистики XIX в. в лексикогра¬
фии» [46].
11 В числе авторов краткой памятки, изданной по случаю 100-летнего юбилея
Азиатского музея, был В. М. Алексеев («Китайский и корейский фонды») [133,
с. 44—65].
12 Работа о кайчэнских стелах была написана В. М. Алексеевым в 1915 г. и
сдана в печать. В ЛО ААН хранится набранный текст для «Записок Академии наук
по историко-филологическому отделению» под названием «Эстампажи стел музея
Бэйлинь в г. Сианьфу. Тексты китайских классиков в танской редакции 836 г. и
позднейших», а также рукописные варианты и заготовки к статье (ф. 820). Кай-
чэп — девиз, под которым в 836—840 гг. правил танский император Вэнь-цзун.
Эстампажи кайчэнских стел хранятся в фонде китайских эстампажей ЛО ИВАН;
402
рукописное описание их, составленное В. М. Алексеевым, имеется в Рукописном
отделе ЛО ИВАН.
13 Библиографические труды публиковали: В. М. Алексеев, Ю. В. Бунаков,
Б. А. Васильев, Л. И. Думай, А. А. Петров, К. К. Флуг; особое место среди биб¬
лиографических публикаций занимает фундаментальный труд П. Е. Скачкова «Биб¬
лиография Китая» [613; 614]. К. К. Флуг и Ю. В. Бунаков погибли во время
блокады Ленинграда.
14 Имеется в виду «Рабочая библиография китаиста» В. М. Алексеева. Первый
вариант подготовлен к печати в 1933 г., окончательный — в 1948 г. В книге две
части: первая — фонды и циклы китаиста, вторая — справочники.
15 Имеется в виду «Пэйвэнь юньфу», см. 1.9, примеч. 2.
16 В сводном и наиболее полном виде принципы составления словаря изло¬
жены В. М. Алексеевым в статье «Тезисы о современном двуязычном словаре
современного иностранного языка с приложением их к словарю китайско-русскому»
[67, с. 3—44].
17 Например, в числе авторов первого издания БСЭ были: В. М. Алексеев
(«Синология»), А. А. Драгунов («Китайский язык»), А. А. Петров («Китайская фи¬
лософия»), Б. А. Васильев («Китайская литература»), П. А. Гриневич, М. И. Каза-
нин, В. М. Штейн («Китай») и другие китаисты.
18 Над составлением таблицы перевода китайских циклических дат на даты
григорианского календаря работал В. Н. Казин.
19 В 1920—1924 гг. В. М. Алексеев читал в Географическом институте па этно¬
графическом факультете курс «Основы китайской духовной культуры»; в том же
институте он с 1919 г. преподавал английский язык с особой фонетической сту¬
дией и «Введением в изучение студентами иностранных языков».
20 Российская (с 1926 г. — Государственная) Академия истории материальной
культуры (РАИМК—ГАИМК) в Ленинграде являлась в 1919—1937 гг. центром
археологической науки в СССР. В 1919—1929 гг. В. М. Алексеев состоял научным
сотрудником Археологического отделения РАИМК и принял участие в ее изданиях
(см. [66]).
21 Курс истории китайского народного искусства В. М. Алексеев читал в 1919—
1923 гг. на историческом факультете Государственного института искусств, в кото¬
ром был профессором английского языка.
22 В. М. Алексеев состоял членом редакционной коллегии экспертов (в 1919—
1925 гг.) и секретарем Восточного отдела (в 1919—1920 гг.) издательства «Всемир¬
ная литература»; он составил обширную программу переводов с китайского (см.
[351, с. 45—46]), написал очерк «Китайская литература» для коллективного сбор¬
ника «Литература Востока» [411, с. 5—37]. «Всемирная литература» издала два
сборника новелл Ляо Чжая в переводах В. М. Алексеева — «Лисьи чары» [94] и
«Монахи-волшебники» [91], а также «Антологию китайской лирики» VII—IX вв.
по Р. X.» в переводах Ю. К. Щуцкого под редакцией и с вводными обобщениями
В. М. Алексеева [138].
23 Отдел истории культуры и искусства Востока в Государственном Эрмитаже
был создан в 1926 г. по инициативе акад. И. А. Орбели. В 20—40-х годах в этом
отделе работали в штате или вне штата специалисты по китайскому искусству:
В. М. Алексеев, Э. X. Вестфален, Н. В. Дьяконова, В. Н. Казин, Э. К. Кверфельдт,
С. М. Кочетова, М. Н. Кречетова, К. И. Разумовский, Ю. К. Щуцкий.
24 Музей искусств Востока был создан в Москве в 1918 г.; в 1925 г. он был
реорганизован и получил новое название — Музей восточных культур; в 1925—
1929 гг. его директором был Б. П. Денике, автор ряда работ по истории китайского
искусства, в том числе архитектуры [280].
25 Московский институт востоковедения им. Н. Н. Нариманова (МИВ) в 1921 —
1954 гг. готовил востоковедные кадры практического профиля. Китайский язык,
историю и экономику Китая в 20—40-х годах в институте преподавали М. Г. Анд¬
реев, Г. Н. Войтинский, П. А. Гриневич, А. И. Иванов, М. И. Казанин, Г. С. Кара-
Мурза, В. С. Колоколов, Н. Н. Коротков, И. М. Ошанин, Б. К. Пашков, А. Е. Ходоров,
Л. 3. Эйдлин, Г. Б. Эренбург и др.
28 Всероссийская (с 1924 г. — Всесоюзная) научная ассоциация востоковедения
(ВНАВ) при Наркомнаце, затем при ВЦИК СССР в 1921—1930 гг. координировала
исследовательскую работу по современному Востоку. Дальневосточный отдел Ассо
циации возглавлял А. В. Гребенщиков, секретарем отдела был К. А. Харнский.
ВНАВ имела отделения в Ленинграде, Иркутске, Владивостоке, Одессе и других
городах.
27 НИИ по Китаю начал свою деятельность в январе 1928 г. при Университете
трудящихся Китая им. Сунь Ят-сена (УТК, 1925—1928), затем функционировал при
КУТК (1928—1930), а после закрытия последнего, с 1931 по 1935 г.,— при Комака-
демии. Институт занимался главным образом изучением революционного движе¬
ния в Китае. Его сотрудниками были: М. Г. Андреев, П. А. Гриневич, Е. С. Иолк,
М. И. Казанин, Г. С. Кара-Мурза, В. Н. Кучумов, П. А. Миф, М. И. Щукарь,
Г. Б. Эренбург и другие историки и экономисты. Периодические издания инсти¬
26*
403
тута — «Бюллетень НИИ по Китаю» (1928—1930) и «Проблемы Китая» (1929—1935).
28 Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ) при Нарком-
просе, затем при ЦК ВКП(б) в 1921—1938 гг. готовил национальные кадры прак¬
тических работников для советского и зарубежного Востока. При КУТВ (1929—
1936) существовала Научно-исследовательская ассоциация по изучению стран Вос¬
тока. В КУТВ преподавали и вели научную работу Г. Н. Войтинский, А. Г. Кры¬
мов, П. А. Миф, Е. Д. Поливанов.
29 Университет трудящихся Китая им. Сунь Ят-сена готовил национальные
кадры практических работников для Китая. При УТК функционировал Кабинет
китаеведения, на базе которого в 1928 г. был создан НИИ по Китаю (см. при-
меч. 27). В УТК преподавали М. Г. Андреев, С. А. Врубель, В. Л. Гамберг,
А. А. Иванов (Ивин), Е. С. Иолк, Г. С. Кара-Мурза, В. С. Колоколов, А. Г. Кры¬
мов, В. Н. Кучумов, П. А. Миф, И. М. Ошанин, Г. Б. Эренбург и др.
39 Научно-исследовательский институт по изучению национальных и колониаль¬
ных проблем (НИИНКП) был образован в Москве в 1936 г. как преемник Научно-
исследовательской ассоциации по изучению национальных и колониальных проблем
(НИАНКП), функционировавшей при КУТВ (1929—1936).
31 Колониальный сектор Института мирового хозяйства и мировой политики
был образован в 1931 г.; с 1934 г. изучение проблем Дальнего Востока сосредото¬
чилось в Тихоокеанском кабинете института. Среди научных сотрудников кабинета
Китаем занимались М. Г. Андреев, Г. Н. Войтинский, А. А. Иванов (Ивин),
Е. С. Иолк, Г. С. Кара-Мурза, В. А. Масленников, П. А. Миф и др.
32 «Новый Восток» — журнал Всесоюзной научной ассоциации востоковеде¬
ния, выходил в 1922—1930 гг.; первым редактором журнала был М. П. Пав¬
лович.
33 «Революционный Восток» — журнал Научно-исследовательской ассоциации
при КУТВ, с 1929 г. — Научно-исследовательской ассоциации по изучению нацио¬
нальных и колониальных проблем, выходил в 1927—1937 гг.
34 «Проблемы Китая» — журнал Научно-исследовательского института по Ки¬
таю, выходил в 1929—1935 гг.
35 Сведения о советских работах по аграрному вопросу в Китае, опубликован¬
ных в период, рассматриваемый в статье В. М. Алексеева, содержатся в «Библио¬
графии Китая» П. Е. Скачкова [613, с. 398—402].
36 Серия «Материалы по китайскому вопросу» издавалась в 1927—1928 гг. Ка¬
бинетом востоковедения, затем Кабинетом китаеведения, с 1928 г. — НИИ по Ки¬
таю УТК (с № 15 — КУТК); до № 9 включительно предназначалась для служеб¬
ного пользования.
37 Имеется в виду В. М. Штейн, опубликовавший монографию «Очерки финан¬
сового кризиса в Китае» [694], а также серию статей по финансовым и общеэконо¬
мическим вопросам в журналах «Вестник финансов», «Плановое хозяйство», «Ти¬
хий океан», «Экономическое обозреиие» (в 1926—1940 гг.); упоминаемая В. М. Алек¬
сеевым монография о колониальном закабалении Китая осталась ненапечатанной,
однако на эту тему В. М. Штейн опубликовал ряд статей в журналах.
38 Исследование было закончено в 1947 г., но вышло много позднее [689].
39 Имеется в виду кандидатская диссертация Л. И. Думана, защищенная в ап¬
реле 1935 г. в ИВАН в Ленинграде и вскоре опубликованная [293; 294].
40 Речь идет о докладе В. М. Алексеева «Новый Китай в историко-этнографи¬
ческой характеристике» по результатам поездки в Китай в 1926 г.
41 Постановлением Президиума АН СССР от 2 декабря 1930 г. была утверж¬
дена Комиссия по латинизации китайской письменности в составе: В. М. Алексеев
(председатель), А. А. Драгунов (секретарь), Б. А. Васильев, Н. А. Невский,
Г. К. Папаян, Н. Н. Поппе, А. С. Поляков, Ю. К. Щуцкий. Впоследствии в практи¬
ческой работе по латинизации участвовали также: Е. Н. Драгунова, Н. И. Любин,
П. Е. Скачков, А. Г. Шпринцин. Комиссия рассмотрела результаты работы по ла¬
тинизации, проделанной в 1927—1930 гг., в частности проекты Цюй Цю-бо (Стра¬
хова) [668; 1037; 1042]. В январе 1931 г. составленный комиссией проект китай¬
ского латинизированного алфавита был обсужден и принят московской группой
по латинизации (В. С. Колоколов и др.), а в мае 1931 г. утвержден президиумом
Ученого совета ВЦК нового алфавита.
42 Имеется в виду поездка па Дальний Восток в 1931 г. бригады в составе
представителей ВЦК нового алфавита, НИИ по Китаю и ИВАН (А. А. Драгунов,
Н. И. Любин, А. Г. Шпринцин и др.). В сентябре 1931 г. во Владивостоке состоя¬
лась первая конференция по латинизации китайской письменности, которая одоб¬
рила проект китайского латинизированного алфавита и избрала для руководства
практической работой по латинизации Дальневосточный комитет нового алфавита,
действовавший до 1937 г. (см. [542; 683]).
43 Имеется в виду манифест, обнародованный в декабре 1935 г. Шанхайским
обществом изучения латинизации китайского языка (Шанхай чжунвэнь ладинхуа
яньцзюхуэй) под названием «Наше мнение о распространении новой письменности»
(«Вомэнь дуйюй туйсин синь вэньцзыды ицзянь»); наряду с Цай Юань-пэем ма¬
404
нифест подписали еще 687 видных деятелей китайской культуры, в том числе
Лу Сипь, Мао Дунь, Цзоу Тао-фэнь, Лю Я-цзы, Чэнь Ван-дао, Го Мо-жо.
44 Сделанный Н. Я. Бичуриным перевод на русский язык сочинения Чжу Си
«Туп цзяпь ган му» (см. 2.2, примеч. 15) хранится в АВ ЛО ИВАН, ф. 7, № 1—15:
«Летопись Китайской империи, называемая Юй-пьхи цзы-чжы тун цьзянь ган му,
разделенная на три части — летопись древнюю, среднюю и новейшую. Перевод
с китайского. 1825»; в рукописи 8384 листа, подробнее см. [671, с. 137]. В Европе
стала широко известна благодаря переводу Майя [922]. В 1936—1938 гг. в подго¬
товке к печати перевода Н. Я. Бичурина участвовали работавшие тогда в Китай¬
ском кабинете ИВАН 3. И. Горбачева, Л. И. Думап, В. Н. Кривцов; впоследствии
предпринимались попытки вернуться к этой работе, но она так и не была доведена
до конца, и перевод Н. Я. Бичурина все еще остается неопубликованным (см.
[132, с. 93, 118]).
45 См., например, главы, посвященные Китаю, в «Новой истории колониаль¬
ных и зависимых стран», т. 1 [467], их автор — Г. С. Кара-Мурза.
40 Под названием «Китай» не раз выходили популярные очерки страноведче¬
ского характера [230; 256; 421; 435; 589; 609].
47 Подразумеваются труды Н. А. Невского по истории государства Си Ся, его
языку, литературе и культуре, собранные посмертно в книге «Тангутская филоло¬
гия. Исследования и словарь» [463]. В 1962 г. труды Н. А. Невского были удо¬
стоены Ленинской премии. Подробнее о тангутоведческих исследованиях Н. А. Нев¬
ского см. в книге Е. И. Кычанова [403].
48 С докладом «Об организации Акадевшей изучения древнетангутского
фонда Азиатского музея в связи с успехами современной китайской историо¬
графии» В. М. Алексеев выступил 24 мая 1930 г. в Отделении гуманитарных наук
АН СССР.
49 Под ленинградскими подразумеваются курсы В. М. Алексеева, которые он
читал в разные годы в Географическом институте, ЛВИ и ЛГУ: «Основы китай¬
ской духовной культуры», «Основы китайской культуры», «Культура Китая» (см.
«РНИР за 1945 г.». М., 1947, с. 33—34); владивостокские читал Н. В. Кюнер, они
были изданы [406]; см. отклики В. М. Алексеева на эту книгу [114; 115].
50 Китайско-Советская культурная ассоциация (Чжун Су вэньхуа сехуэй) была
создана в Нанкине 25 октября 1935 г. по инициативе нанкинского правительства.
С мая 1936 по сентябрь 1949 г. она издавала журнал «Чжун Су вэньхуа» («Куль¬
тура Китая и СССР»).
51 Имеется в виду статья В. М. Алексеева «Китайская культура в России и
СССР» (1936); см. с. 328 настоящего сборника.
52 Имеется в виду «Антология китайской лирики» в переводах Ю. К. Щуц¬
кого [138], а также рецензии на эту книгу, опубликованные Н. К. Гудзием [273] и
Н. И. Конрадом [381].
53 Изучением «Речных заводей» занимался Б. А. Васильев. В мае 1928 г. он
представил квалификационную работу «Конфуцианские влияния в романе „Шуй
ху“» (ЛО ААН, ф. 820, оп. 4); в середине 30-х годов Б. А. Васильев работал над
докторской диссертацией «Роман „Шуй ху“, его роль и значение в китайской
литературе»; текст диссертации не сохранился.
54 Вопросы перевода рассматривались В. М. Алексеевым неоднократно и с раз¬
ных сторон. См. его предисловие к книге «Рассказы о людях необычайных» [92],
а также статьи, включенные в 6-й раздел книги «Китайская литература» — «Прин¬
ципы перевода» [22].
55 Выставка китайской живописи, привезенная в СССР художником Сюй Бэй-
хуном, экспонировалась в мае 1934 г. в Москве в Государственном Историческом
музее, в июне—июле — в Ленинграде (ГЭ); было выставлено 339 картин, в том
числе 37 картин Сюй Бэй-хуна. О выставке см. [245; 246]; к ленинградскому
каталогу В. М. Алексеев написал вводную статью «К выставке китайских картин
в Эрмитаже» [246, с. 5—22].
56 Имеются в виду выставка «Искусство Китая», открывшаяся в январе 1940 г.
в Государственном музее восточных культур (ГМВК), и состоявшаяся там же
в июне 1940 г. конференция по китайскому искусству, на которой, в частности,
выступили с докладами В. М. Алексеев («Китайская поэма о художнике» и «Ки¬
тайская народная картина»), Ю. В. Бунаков («Древнекитайская письменность и ма¬
териалы для ее изучения»), К. И. Разумовский («Древнейшее китайское искусство»
и «Китайское искусство эпохи Хапь»); о выставке и конференции см. [384, а также
244; 254; 255; 278; 279].
57 См. 1.11, примеч. 11.
53 Посмертно труды В. М. Алексеева по китайскому народному лубку собраны
в книге «Китайская народная картина. Духовная жизнь старого Китая в народных
изображениях» [24 [.
53 Пять лекций о китайской народной религии и театре В. М. Алексеев про¬
читал в марте 1926 г. в Школе востоковедения Лондонского института; театру
посвящены лекции «Китайская драма» и «Китайский актер».
405
60 «Тай цзи ту шо» («Схема и истолкование Великого Предела») — трактат
об устройстве мира суиского философа-неоконфуциапца Чжоу Дупь-и (1017—1073V
61 «Тун шу» («Всепроникающая книга») —философский трактат Чжоу Дунь-и.
62 Названные здесь философы, сочинения и проблемы входили в сферу науч¬
ных интересов Ю. К. Щуцкого, разрабатывались им и активно вводились в его
университетские курсы.
63 В статье дано критическое изложение книги Ху Ши «Общий очерк истории
китайской философии» («Чжунго чжэсюэ ши дагаи»), вышедшей в Шанхае в 1918 г.
64 Сделанный В. М. Алексеевым перевод первых трех глав «Луньюя» па рус¬
ский язык («Новый метод и стиль переводов па русский язык китайских древних
классиков») опубликован посмертно [22, с. 429—498]. Другие работы, упоминаемые
здесь (кодификация «Чжунъюна», Лао-цзы и др.), остаются в рукописи (материалы
к ним — в ЛО ААН, ф. 820).
65 В середине 30-х годов над проблемой кодификации «Чжунъюна» работал
В. М. Алексеев, подготовивший в 1939 г. к сдаче в печать работу под названием
«,,Чжунъюпи — китайский трактат о точке и центре и ее реализации, или О сути
и силе вещей. Опыт систематической кодификации».
66 Полный поэтический перевод «Шицзина» па русский язык был сделан
А. А. Штукипым [674; 675]. В. М. Алексеев дал оценку этому переводу в докладе,
прочитанном 1 апреля 1948 г. па кафедре китайской филологии ЛГУ [52].
67 Подразумеваются курсы, которые В. М. Алексеев читал в 1921/22 уч. г. и
в 1927—1932 гг. в ЛГУ и ЛВИ; основу этих курсов составляло чтение «Чуньцю»,
сопровождаемое развернутым филологическим, историческим и идеологическим
комментарием.
68 Имеется в виду курс «Высшие образцы сочинений на государственных
экзаменах конца XIX в.», прочитанный В. М. Алексеевым в 1936 г. в ЛИФЛИ.
69 В 1928—1929 гг. Б. А. Васильев работал под руководством акад. Ф. И. Щер¬
батского в ИНБУК, где состоял научным сотрудником и ученым секретарем сек¬
ции Китая и Японии.
70 «Жу ши лунь» («Трактат о подобии истины» — «Tarka-sastra»)—буддий¬
ское сочинение, авторство которого приписывается Васубанду, переведено на китай¬
ский язык в 550 г. монахом Парамартой.
71 Имеется в виду лекция В. М. Алексеева «Буддизм и христианство в народ¬
ной религии и культуре Китая», прочитанная в цикле лекций на первой буддий¬
ской выставке в Петрограде в августе—октябре 1919 г.
72 Переводы из даосских классиков, сделанные Ю. К. Щуцким, опубликованы
не были и не сохранились.
73 Один из вариантов кодификации «Даодэцзина» был подготовлен В. М. Алек¬
сеевым в июне 1939 г.; в 40-х годах разработка кодификации продолжалась. В сен¬
тябре 1944 г. в Москве и 10 февраля 1945 г. в Ленинграде в ИВАН В. М. Алексеев
выступил с докладом «Греческий логос и китайское дао» [10], который предпола¬
галось оформить в статью, здесь упоминаемую.
74 Лекции «Китайская народная религия» и «Боги богатства на китайских на¬
родных картинах и иконах» были прочитаны В. М. Алексеевым в марте 1926 г.
в Школе востоковедения Лондонского института; вторая из них тогда же была
опубликована на английском языке [76].
75 На базе доклада, прочитанного в 1930 г. в Отделении общественных наук
АН СССР, В. М. Алексеев подготовил в 1936 г. статью «Китайская мораль па ки¬
тайской народной картине» (ЛО ААН, ф. 820).
76 Имеется в виду лекция «Демонолатрия на китайской народной картине»,
прочитанная В. М. Алексеевым 18 марта 1947 г. в ЛГУ.
77 Л. Я. Штернберг умер в 1927 г., и в том же году увидела свет его статья
«Культ близнецов в Китае и индийские влияния» [697].
78 23 марта 1935 г. В. М. Алексеев выступил на сессии АН СССР, в Отделе¬
нии общественных наук, с докладом «Китайская народная картина со стороны ее
содержания и научные перспективы ее использования», тогда же опубликованным
под названием «Китайский фольклор и китайская народная картинка» [35]; сес¬
сия АН поддержала идею В. М. Алексеева об издании альбома «Китайская народ¬
ная картина»; в 1935—1936 гг. В. М. Алексеев разработал подробный проспект
альбома в четырех выпусках; редакционно-издательский совет АН 6 марта 1941 г.
вернулся к обсуждению возможностей печатания альбома, по вскоре началась
война, и задуманное В. М. Алексеевым издание не было осуществлено.
79 Материалы по китайскому фольклору собирали В. М. Алексеев и Б. И. Панк¬
ратов. По материалам последнего была опубликована статья Ю. Л. Кроля о пе¬
кинских сехоуюй [911].
80 Ю. В. Бунаков подготовил также к печати статью «Учение Н. Я. Марра
в откликах китайской прессы (по поводу статей Ху Чжун-чи)», оставшуюся не¬
опубликованной.
406
81 Курс грамматики китайского письменного языка для японистов вел в ЛВИ
и ЛИФЛИ Ю. К. Щуцкий; им была составлена и издана «Хрестоматия старокитай¬
ского языка для студентов-японистов» [709].
82 В 1933—1936 гг. В. М. Алексеев работал над «Экспериментальной грамма¬
тикой китайского языка», предполагая написать эту книгу на базе анализа и
классификации реальных ошибок, допускаемых в переводах с китайского.
83 В 1935 г. Чжао Юань-жэнь опубликовал перевод на китайский язык
18-й главы исследования Б. Карлгрена («Introduction to the Dictionary of Chinese
Dialects» [1021]), и этот перевод вошел как составная часть в полное китайское
издание 1940 г. [1022].
84 Курс кантонского диалекта в ЛВИ вели Ю. К. Щуцкий и Ю. В. Бунаков.
85 В 1930 г. В. М. Алексеев выступил в Отделении гуманитарных наук АН СССР
с докладом «Об изучении дунган в связи с выработкой для них латинизированной
письменности». 20—25 марта 1932 г. в Москве при Ученом совете ВЦК нового
алфавита состоялось совещание ученых ИВАН и представителей дунганской обще¬
ственности по вопросам дунганского алфавита и орфографии. В июле 1932 г. со¬
стоялась конференция во Фрунзе с участием ученых Ленинграда, Москвы, Таш¬
кента, на которой были утверждены изменения в дунганском алфавите и намечены
пути создания дунганской терминологии и литературного языка. Комиссией при
Ученом совете ВЦК НА, занимавшейся разработкой латинизированного дунган¬
ского алфавита, руководил А. А. Драгунов; см., в частности, его работу [285].
86 Изучением русско-китайского диалекта более других занимался А. Г. Шприн-
пин. В 1929 г. этнологическая секция Тихоокеанского комитета АН СССР, предсе¬
дателем которой был В. М. Алексеев, включила изучение русско-китайского диа¬
лекта в план своих работ, поручив выполнение этой части плана А. Г. Шпринцину,
который в 1929—1930 гг. собрал на Дальнем Востоке большой фактический мате¬
риал. На этом материале базируются его печатные работы, в том числе и те, что
были опубликованы много позже [685—688].
87 Проблемы, связанные с происхождением и историей развития китайской
иероглифической письменности, входили в сферу научных интересов прежде всего
Ю. К. Щуцкого и Ю. В. Бунакова, что нашло отражение в их печатных трудах.
Новым словом в изучении иероглифической письмепности явился курс М. Ф. Хвана
«Идеография» [663].
88 Н. И. Любин, выпускник ЛГУ, в 1931—1937 гг. работал на Дальнем Востоке,
был ответственным секретарем, затем заместителем председателя ДВК нового
алфавита; печатной продукции не оставил.
88 О переводах китайской классической поэзии и прозы, сделанных В. М. Алек¬
сеевым в 1941—1944 гг., см. 1.5, примеч. 23.
90 Напечатано под названием «Отражение борьбы с завоевателями в истории
и литературе Китая» [47].
91 Под таким названием опубликованы две статьи В. М. Алексеева [8; 9];
так же назывались доклады В. М. Алексеева, с одним из которых он выступил
в 1936 г. в Москве, в Отделении общественных наук АН СССР, с другим —
«А. М. Горький и литература советского и зарубежного Востока» — в июне 1940 г.
в Ленинграде, на сессии в ИВАН; по материалам сессии предполагалось издать
сборник, который так и пе вышел в свет в связи с началом Великой Отечественной
войны; для этого сборника предназначалась вторая статья В. М. Алексеева; в изда¬
нии 1968 г. ее публикация подготовлена М. Е. Шнейдером. В 1940 г. к разработке
этой темы был привлечен 10. В. Бунаков, подготовивший библиографию «Горький
в Китае» (8 л.), которая была сдана в издательство АН СССР, но не увидела света.
92 Результаты этих работ В. М. Алексеева кратко изложены в «РНИР за
1945 г.» [590] и «РНИР за 1946 г.» [591]. Многие из перечисленных работ вошли
в посмертно изданные книги [22; 24; 87]; некоторые были опубликованы в виде
отдельных статей; значительная часть трудов еще ждет опубликования.
93 Н. Т. Федоренко защитил докторскую диссертацию в мае 1943 г. в ИВАН;
работа нашла отражение в статьях на китайском языке, опубликованных в Китае
под названием «Изучение жизпи и творчества Цюй Юаня» («Цюй Юаньды шэппин
цзи ци чуанцзо чжи яньцзю») в журналах «Чжунъюань» (1944, т. 1, № 1) и
«Чжунго сюэшу» (1946, т. 1, № 1), в ряде последующих публикаций [645], в преди¬
словиях к сборникам переводов Цюй Юаня [646; 647] и в монографиях, посвящен¬
ных истории китайской литературы.
94 Кандидатская диссертация была защищена Л. 3. Эйдлиным в мае 1942 г. и
отражена в статьях [712; 713], а также в вышедшем несколько позднее и затем
неоднократно переиздававшемся и дополнявшемся сборнике переводов Бо Изюй-и
[150; 152—155].
95 Л. Д. Позднеева защитила кандидатскую диссертацию «„Повесть об Ин-ин“
Юань Чжэпя. История сюжета „Любовь в монастыре" с IX по XIII в.» [559] в де¬
кабре 1946 г. в Москве.
98 Издала позднее, в 1952 г. [287]; другая работа А. А. Драгунова, завершен¬
ная еще в 1941 г., опубликована посмертно [284].
407
97 Здесь, видимо, идет речь о первом издании учебника.
98 Защищена в апреле 1944 г.
99 Докторская диссертация «Слово и часть речи в китайском языке (Опыт
периодизации китайского языка)» была защищена И. М. Ошаниным в июне 1947 г.
,ос С. М. Кочетова защитила кандидатскую диссертацию «Буддийские икопогра-
фическио памятники из Хара-Хото» [387] 27 декабря 1946 г. в Ленинграде; со¬
держание работы частично отражено в публикации [386].
101 Защита кандидатской диссертации О. Л. Фишман на тему «Ли Бо в евро¬
пейской науке» [650] состоялась 10 декабря 1946 г. в ЛГУ; позднее вышла книга
О. Л. Фишман о Ли Бо [651].
102 Диссертационная работа Э. С. Вязьменского получила в 1946 г. весьма одоб¬
рительную оценку В. М. Алексеева, но осталась неизданной.
■03 Защита кандидатской диссертации Т. А. Вагановой на тему «Происхожде¬
ние и развитие англо-китайского конфликта (1793—1842 гг.)» [173] состоялась
3 декабря 1946 г. в ЛГУ.
ич 3. И. Горбачева защитила кандидатскую диссертацию на тему «Крестьян¬
ское восстание краснобровых в Китае в I в. н. э. (18—28 гг.)» [260] в 1935 г.
в Ленинграде.
Кандидатская диссертация М. Н. Кречетовой на тему «Китайский фарфор
для экспорта в Европу конца XVII—XVIII вв.» [395] была защищена в 1946 г.
в Ленин» раде; посмертно опубликован раздел диссертации [397].
106 Обе работы, завершенные Н. И. Конрадом в рассматриваемый период, уви¬
дели све! позднее [382; 383].
107 Курс «Восток и наука о Востоке» В. М. Алексеев прочитал на восточном
факультете ЛГУ в 1945/46 уч. г.; «Введение в синологию» он регулярно читал
в 1944—1950 гг. для студентов-китаистов первого года обучения, придавая этому
курсу особо важное значение.
108 «Введение в изучение китайского языка» (с семинаром) и «Научную грам¬
матику китайского языка» в 1945—1950 гг. читал А. А. Драгунов соответственно
на первом и втором-третьем курсах.
109 Имеется в виду лекционный курс В. М. Штейна «Экономика Китая», кото¬
рый он читал в 1946—1948 гг. на исторической основе, дополняя характеристику
современного состояния китайской экономики экскурсами в экономическую исто¬
рию Китая, а также яркими этнографическими этюдами.
2.2
1 «40 уроков» составляют 3-ю часть популярного учебника Т. Уэйда [997];
тексты из этого учебника использовали в преподавании Д. А. Пещуров и
П. С. Попов.
2 Имеются в виду популярные грамматики китайского языка, составленные
II. Я. Бичуриным [149], Ж. Абель-Ремюза [715] и Р. Моррисоном [935].
* «П1эн юй гуан сюнь» («Мудрые предначертания и всеобъемлющие настав¬
ления». 1724) —книга назидательных изречений маньчжурских императоров Кан-си
и Юн чжэна. Извлечения из нее под названием «Домашние замечания императора
Кан-си» В. П. Васильев включил в 1-й выпуск своей «Китайской хрестоматии»
[214, с. 75—82]; тексты «Шэн юй гуап сюнь» постоянно входили в программу
преподавания Д. А. Пещурова (в 1886—1903 гг.).
4 «Син ли цзин и» («Важнейший смысл природы человека и разумного па-
чала», 1715) — антология наиболее известных сочинений сунских философов-неокоп-
фуцианцев, составленная Ли Гу ан-ди (1642—1718) по указу императора Кан-си.
Она представляет собой переработанный и сокращенный вариант апалогичпой
антологии, составленной ранее — «Син ли да цюапь шу» («Все главное о природе
человека и разумном начале», XV в.); чтение текстов «Син ли цзин и» входило
в программу преподавания С. М. Георгиевского (в 1886—1893 гг.) и А. О. Иванов¬
ского (в 1894—1899 гг.).
5 «Вэнь сянь тун као» («Свод исследований текстов и документов», XIII в.) —
китайская энциклопедия политических и экономических знаний, составленная Ма
Дуань-линем.
8 Подразумевается «Сы ку цюань шу цзун му тияо» («Аннотированный свод¬
ный каталог всех книг четырех хранилищ», XVIII в.), см. 1.6, примеч. 14.
7 «Гувэнь юань цзянь» («Всепроникающее зерцало прозы древнего стиля».
XVII в.) — антология классической прозы гувэнь, составленная в 1685 г. импера¬
тором Кан-си и откомментированная Сюй Цянь-сюэ (1631—1694); самые ранние
из представленных в ней произведений относятся к V—IV вв. до н. э., самые позд¬
ние — к XII в.; тексты из «Гувэнь юань цзянь» входили в программу преподава¬
ния С. М. Георгиевского в 1886—1893 гг.
8 В разряд «текстов для первоначального преподавания», составляющих 1-й вы¬
пуск «Китайской хрестоматии», В. П. Васильев включил пять повестей Ляо Чжая
408
(«Трава шуйман», «А-бао», «Цзэн Ю-юй», «Гэн-нян», «Мохнатая лисица») [214,
с. 83—115; 222, с. 97—132].
9 «Хао цю чжуань» («Счастливая чета») — любовный роман начала XVIII в.,
получивший широкую известность в Европе; на русский язык переведен с фран¬
цузского и издан в 1832—1833 гг. в 4-х томах под названием «Гаю-Киу-Чуэнь, или
Благополучный брак».
10 «Цзин бао» («Столичный вестник») — под таким названием начиная с XII в.
выходила ежедневная столичная газета, помещавшая эдикты императора, хронику
дворцовой жизни и прочие официальные документы и сообщения.
11 «Краткий очерк китайской истории» В. П. Васильева был помещен в его
«Дополнениях к первому выпуску „Китайской хрестоматии"» [210, с. 163—209];
в этом очерке, как отмечал сам В. П. Васильев, «последняя половина почти вся
состоит из перевода китайской книги „Ду ши лунь люэ“».
12 Курс «Изложение компендиума китайской истории» (вариант названия:
«Компендиум китайской истории») С. М. Георгиевский читал в 1886/87 уч. г.; курс
«Изложение прагматической истории Китая» (вариант названия: «Прагматическая
история Китая») — в 1890—1893 гг.
13 «Ши ба ши люэ» («Извлечения из 18 историй», XV в.) — антология, состав¬
ленная Цзэн Сянь-чжи, жившим при династии Юань, и прокомментированная
Чэнь Инем (XIV в.); получила широкое распространение в Японии, где была из¬
дана в 1648 г. П. С. Попов читал тексты из «Ши ба ши люэ» в 1904—1913 гг.
по новому японскому изданию: «Дянь чжу ши ба ши люэ цзяо бэнь» («Отредак¬
тированное издание „Извлечений из 18 историй" с разметкой и примечаниями»).
Осака, Мэйсёдо, 1900; новый комментарий к этому изданию составлен японцем
Тая Кукицу.
14 «Шэн-у цзи» («Записки о священных походах», 1842) —сочинение Вэй Юаня
(1794—1857) о завоевательных и карательных походах императоров маньчжурской
династии Цин. В. П. Васильев включил фрагменты из этой книги («История воен¬
ных действий при настоящей династии», «О сношениях Китая с Россией»)
в 1-й выпуск своей «Китайской хрестоматии» [214, с. 119—162; 222, с. 133—209].
В дальнейшем тексты из «Шэн-у цзи» были широко представлены в программах
преподавания Д. А. Пещурова (в 1886—1900 гг.) и П. С. Попова (в 1904—1913 гг.).
15 «Тун цзянь ган му» («Основное содержание „Всеобщего зерцала"», XII в.) —
книга по истории Китая, охватывающая события с 403 г. до н. э. по 960 г. н. э.,
составлена Чжу Си при участии его ученика Чжао Ши-юаня на базе знаменитой
сводной истории Сыма Гуана «Цзы чжи тун цзянь» («Всеобщее зерцало, правле¬
нию помогающее», XI в.). Русский перевод, завершенный Н. Я. Бичуриным в 1825 г.,
пе был опубликован (о нем см. 2.1, примеч. 44).
16 «Цин вэнь ци мэн» («Первая грамота цинских людей») — начальный учеб¬
ник, использовавшийся в преподавании Д. А. Пещуровым (в 1886—1895 гг.).
17 С. М. Георгиевский ссылался на книги Г. Потье [943; 944; 950] в своих пе¬
чатных трудах и рекомендовал сочинения Г. Потье студентам [470, с. 67].
18 Имеются в виду словари латинского и греческого языков А. Д. Вейс¬
мана [228], Г. Ф. Шульца [698] и А. О. Поспешила [570]; профессор Харьковского
университета И. В. Нетушил, известный своими трудами по античной истории и
филологии, словаря не составлял.
19 Имеются в виду грамматики латинского и греческого языков, использовав¬
шиеся в дореволюционных русских гимназиях и многократно переиздававшиеся
[400; 607; 665; 670].
20 Напечатано о программе преподавания Д. А. Пещурова: «Анализ иероглифов.
Ключевые знаки. Грамматические правила разговорного языка» [477, с. 5].
21 Напечатано о программе преподавания П. С. Попова: «Исторические тексты,
повести „А-бао" и „Лоча хай ши" и „Хун лоу мэн". Официальные бумаги. До¬
клады Ли Хун-чжана. II серия. Пекинская газета». «А-бао» и «Лоча хай ши»
(«Морской торг в Лоча») — повести из сборника «Рассказы Ляо Чжая о необычай¬
ном» («Ляо Чжай чжи и») Пу Сун-лина. — «Цзинбао») [479, с. 6]; см. 2.2,
примеч. 10.
22 Здесь перечисляются пособия, которые А. И. Иванов рекомендовал (в числе
других книг) к своим курсам по китайскому языку [482, с. 13; 483, с. 10].
23 Подразумевается ПИЖВЯ; см. 2.1, примеч. 3.
24 Этот курс В. М. Алексеев ввел в 1912/13 уч. г.; в тексте обозрения курс
назван «Введение в изучение китайского литературного языка и чтение текстов
для сравнения стилей классического и среднелитературного с чисто разговорным»
[481, с. И]; материалы к этому курсу, равно как и ко многим другим курсам и
лекциям, названным в статье, хранятся в ЛО ААН, ф. 820.
25 В 1919—1920 гг. В. М. Алексеев прочел в Географическом институте курс
«Буддизм в культуре и народной религии Китая», а в 1920—1924 гг. читал курс
«Основы китайской духовной культуры».
26 О «Пэйвэнь юньфу» см. 1.9, примеч. 2.
27 «Цы юань» («Источник слов») — энциклопедический и толковый словарь, со¬
409
ставлен Лу Эр-куем, Фан И, Фу Юнь-сэнем и др.; издан в двух томах в Шанхае
в 1915 г. издательством «Шанъу иньшугуань». В 1931 г. то же издательство вы¬
пустило «Цы юань сюйбянь» — «Продолжение „Источника слов“» (дополнительный,
3-й том). Словарь завоевал широкую популярность и многократно переиздавался,
с 1939 г. — в одном томе.
28 «Цы хай» («Море слов»)—энциклопедический и толковый словарь, состав¬
лен под редакцией Шу Синь-чэпа, Шэнь И, Сюй Юапь-гао и Чжан Сяна, издан
в 2-х томах в 1936—1937 гг. шанхайским издательством «Чжунхуа шуцзюй»; сопер¬
ничает в популярности с «Цы юанем», многократно переиздавался, с 1947 г. —
в одном томе; словари «Цы юань» и «Цы хай» широко использовались в препода¬
вании на китайских отделениях ЛГУ и ЛВИ.
29 Перечисленные здесь курсы В. М. Алексеев читал в 1921—1930 гг. в универ¬
ситете; курс «Храмовый культ Конфуция по эпиграфическим текстам» был объяв¬
лен в 1919/20 уч. г., но в силу объективных причин не читался.
30 «Дун-лай бо и» («Разносторонние суждения Дун-лая», XII в.)—книга сун-
ского ученого и литератора Люй Цзу-цяня (1137—1181); Дун-лай —его псевдоним.
Тексты из этой книги входили в программу преподавания В. М. Алексеева
в 1910—1916 гг.
31 См. 1.10, примеч. 3.
32 Речь идет о кандидатской диссертации А. А. Петрова «Ван Би и основные
проблемы его философского мировоззрения» [547], защищенной в 1935 г. в ИВАН
в Ленинграде; диссертация была издана [546].
33 Курс «Традиция и критика учения ранних даосов» В. М. Алексеев читал
на ФОН Петроградского университета в 1923/24 уч. г.; кроме того, в 1922/23 и
1923/24 уч. гг. в его программах значился курс «Учение Лао-цзы». Курс «Введе¬
ние в даологию» начал читать в 1924/25 уч. г. в ЛГУ Ю. К. Щуцкий.
34 Речь идет о стихах Ван Си-чжи, Се Аня, Сунь Чо и других поэтов, написан¬
ных в 353 г. в Орхидейном павильоне — Ланьтип (находится в окрестностях ны¬
нешнего Шаосина, пров. Чжэцзян); В. М. Алексеев в своих университетских кур¬
сах читал эти стихи вместе со знаменитым эссе Ван Си-чжи «Предисловие к сбор¬
нику „Орхидейный павильон14» («Ланьтин цзи сюй») [29, с. 100—ИЗ].
35 Читался В. М. Алексеевым в 1915/16 уч. г. в Петроградском университете.
36 Курс «Тайская поэзия» читался В. М. Алексеевым в 1910—1913 гг. под на¬
званием «Танские четверостишия» — в 1917/18 уч. г., под названием «Поэты Тан» —
в 1922/23 уч. г.
37 В. М. Алексеев обращался к Ли Бо чаще, чем к другим китайским поэтам,
предлагая студентам курсы под разными названиями: «Чтение избранных стихо¬
творений Ли Бо» (1913/14 уч. г.), «Поэзия Ли Бо» (1915/16 уч. г.), «Поэзия Ли Бо
в избранных образцах» (1918/19 уч. г.), «Поэма о поэте в стансах Ли Бо»
(1920/21 уч г.), «Поэма Ли Бо о поэте» (1921/22 уч. г.).
38 Курс «Четверостишия Мэн Хао-жаня» читался В. М. Алексеевым
в 1918/19 уч. г., курс «Ван Вэй, жизнь и творчество» — в 1917/18 уч. г., курс
«Поэзия Бо Цзюй-и» — в 1919/20 и 1922/23 уч. гг.
39 «Поэму о поэте» Сыкун Ту В. М. Алексеев читал со студентами в 1910/11 и
1913/14 уч. гг.
40 Чтение классической поэзии в тематическом отборе В. М. Алексеев практи¬
ковал в 1924—1929 гг., последовательно объявляя перечисляемые здесь курсы.
41 Имеются в виду курсы, объявлявшиеся В. М. Алексеевым в 1929—1935 гг., —
«Антология стихов», «Антология поэзии», «Антология китайских лириков», в кото¬
рых читались стихи из антологий «Байхуа Тан ши» («Танские стихи на байхуа»),
«Тан ши байхуа цзе» («Танские стихи с пояснениями на байхуа»), «Лидай байхуа
ши сюань» («Избранные стихи разных эпох на байхуа»).
42 «Вэнь сюань» («Литературный изборник», VI в.)—антология поэзии и
прозы, составленная Сяо Туном; в нее включены произведения, начиная с эпохи
Чжоу и кончая эпохой Лян. «Вэнь сюань» входил в число книг, которые В. М. Алек¬
сеев активно использовал в университетском преподавании.
43 «Лупа» («Юэ фу»)—поэма Се Чжуана (421—466); переведена на русский
язык (с парафразом) В. М. Алексеевым под названием «Лупная поэма» [87, с. 187—
193, 333—339].
44 «Изящное слово» («Вэнь фу») — поэма Лу Цзи (261—303); переведена на
русский язык (с парафразом) В. М. Алексеевым под названием «Ода изящному
слову» [22, с. 259—269].
45 «Небесная воля» («Вап мин лунь»)—трактат литератора и историка Бань
Бяо (3—54); переведен па русский язык В. М. Алексеевым под названием «О цар¬
ском мандате от неба».
46 Начиная с 1910/11 уч. г. танская проза постоянно входпла в программу уни¬
верситетского преподавания В. М. Алексеева; время от времени читались курсы,
посвященные отдельным выдающимся писателям: «Жизпь и художественное твор¬
чество Хань Юя» (в 1914/15 уч. г.), «Изящная проза (гувэнь) Лю Цзун-юаня)
(в 1917/18 уч. г.).
410
47 Подразумевается «Ланьтин цзи сюй» («Предисловие к сборнику „Орхидей¬
ный павильон41») — эссе каллиграфа и поэта Ван Си-чжи (321—379); переведено на
русский язык В. М. Алексеевым под названием «Мы в Павильоне орхидей» [87,
с. 167—169]. См. также 2.2, примеч. 34.
48 Подразумевается «Тэн ван гэ ши сюй» («Предисловие к стихам „Дворец
тэнского князя44»)—эссе поэта Ван Бо (649—676); переведено на русский язык
В. М. Алексеевым под названием «Во дворце тэнского князя. Предисловие к сти¬
хам» [87, с. 194—200].
49 Спецкурс, посвященный поэтике Лю Се (466?—520?), В. М. Алексеев про¬
читал в ЛИФЛИ в 1936 г., см. об этом спецкурсе [552, с. 115]; еще раньше, в 1920—
1922 гг., он рассматривал основные проблемы поэтики Лю Се в одном из своих
курсов.
50 «Гу цзинь тушу цзичэн» («Полное собрание древних и современных книг»,
XVIII в.)—огромная (10 тыс. цз.) китайская энциклопедия, составлеппая ученой
коллегией под редакцией Чэнь Мэн-лэя, затем Цзян Тин-си; работа над состав¬
лением энциклопедии была завершена в 1725 г.
Тексты из «Тушу цзичэн» были впервые введены в преподавание В. М. Алек¬
сеевым и затем в разные годы читались на китайских отделениях университета
и ЛВИ.
51 Имеется в виду курс «Высшие образцы сочинений на государственных
экзаменах конца XIX в.», прочитанный В. М. Алексеевым в 1936 г. в ЛИФЛИ.
52 «Цзинь гу ци гуань» («Удивительные истории нашего времени и древности»,
XVII в.)—сборник, состоящий из 40 народных повестей хуабэнь, датируемых
эпохой Мин; по существу, это избранное из трех сборников — «Сань янь» («Трое-
словие») Фэн Мэн-луна (1574—1646) и двух сборников «Поразительное» («Пайань
цзипцзи») Лин Мэн-чу (1580—1644). Книга была широко распространена в Китае,
использовалась европейцами в преподавании китайского языка, привлекала внима¬
ние переводчиков; на русский язык повести из «Цзинь гу ци гуань» переводили
А. И. Иванов (1909), Б. А. Васильев (1924), В. С. Колоколов (1929), А. А. Тиш¬
ков (1958), но паиболее полный перевод (20 повестей из 40), изданный в 1962 г.,
принадлежит В. А. Вельгусу и И. Э. Циперович [636]. В 1911—1915 гг. чтение по¬
вестей из сборника «Цзинь гу ци гуань» входило в программу преподавания
В. М. Алексеева; к этим текстам он не раз обращался и в 20-х годах.
53 Начиная с 1913/14 уч. г. и до конца 20-х годов В. М. Алексеев читал со сту¬
дентами университета и ЛВИ повести Ляо Чжая, особенно охотно практикуя метод
параллельного чтепия: в оригинале на вэньяне и в переводе па байхуа.
54 Тексты Сыма Цяня из его «Исторических записок» («Шицзи») В. М. Алек¬
сеев читал в 1910—1914 гг. и время от времени возвращался к ним в дальнейшем,
например в 1927/28 и 1931/32 уч. гг.
55 «Чжунго жэнь мин да цыдянь» («Большой китайский биографический сло¬
варь»)— составлен Цзан Ли-хэ и др., издан в 1921 г. шанхайским издательством
«Шапъу иньшугуань»; в дальнейшем неоднократно переиздавался. Словарь вклю¬
чает 40 тыс. кратких биографических справок о знаменитых людях Китая, охва¬
тывая период с глубокой древности до начала XX в.
56 «Гэмип ши» («История революции»)—имеется в виду книга Чэнь Гун-фу
«Чжунго гэмип ши» («История китайской революции»), вышедшая в Шанхае
в 1930 г. под редакцией Цай Юань-пэя; тексты из этой кпиги использовались
в преподавании па китайском отделении ЛВИ в 1931—1934 гг.
57 Имеется в виду книга Лян Ци-чао «Чжунго лиши яньцзю фа» («Методы
изучения истории Китая»), изданная в Шанхае в 1922 г.; тексты из этой кпиги
читались на китайском цикле ЛИФЛИ в 1934—1935 гг.
58 См. 1.11, примеч. 11.
59 В 1945—1947 гг. С. М. Кочетова читала для студентов кафедры китайской
филологии восточного факультета ЛГУ курс истории китайского искусства.
60 Курс «Лирическая драма „Си сяп цзи44» В. М. Алексеев читал в 1928/29 уч. г.
в ЛГУ. Здесь имеется в виду издание драмы Ban Ши-фу «Западный флигель»
(«Си сян цзи», XIV в.), прокомментированное и отредактированное Цзинь Шэп-
тапем (XVII в.): «Гуаньхуатап дилю цайцзы шу Си сяп цзи» («Западпый фли¬
гель. Шестая книга гения в издании Гуаньхуатана», 1656); Гуаньхуатан — псевдо¬
ним издателя Хань Чжу, взятый им по названию его кабинета-студии. На русский
язык драма Ван Ши-фу полностью переведена Л. Н. Меньшиковым [174].
61 Вступительная речь В. М. Алексеева, произнесенная на факультете восточ¬
ных языков Петербургского университета 22 февраля 1910 г., называлась «Совре¬
менная реформа китайского образования» [62].
62 В. М. Алексеев читал эти лекции в 1939—1940 гг.; их объявленная про¬
грамма: 1. Культурный Китай перед взором путешественника; Китай живописный
и Китай ученый. 2. Китайский быт в изображениях, надписях и характеристиках;
деревня, город, улица, дом, быт древний и современный. 3. Путешествие китаиста-
этнографа по северному археологическому Китаю в 1907 г. Китай-старина и Китай-
деревня. 4. Китаист-этнограф в Южном Китае в 1908 г.; Китай па Янцзы и Шан¬
411
хай. 5. Этнографическая миссия китаиста в 1912 г. Китай приморский и Китай
в революции. 6. Русский китаист в старом и новом Пекине и его окрестностях
в 1906—1909 гг. Китай столичный. 7. В Китай через Монголию и Маньчжурию
(1926); Китай новый. 8. Путешествия по Китаю, их теория и практика. 9. Ки¬
тайская народная картина в ее основных типах и проблема ее исчезновения.
10. Рассказы из моих путешествий по Китаю.
63 Эти пять лекций прочитаны в марте 1926 г. в Школе востоковедения Лон¬
донского университета, текст одной из них опубликован [76].
64 Эти шесть лекций были прочитаны в ноябре 1926 г. в Коллеж де Франс п
Музее Гимэ; они составили книгу «Китайская литература», вышедшую на фран¬
цузском языке в Париже в 1937 г. [79]; три лекции из шести (2, 3 и 4-я) пере¬
ведены на русский язык Н. М. Алексеевой и опубликованы [22, с. 67—98].
65 См. 2.1, примеч. 14.
66 «Библиотеку по истории китайской культуры» («Чжунго вэньхуа ши цуншу»)
выпустило издательство «Шанъу иньшугуань» («Commercial Press») двумя сериями,
по 20 книг в каждой. Первая серия (24 тома) выходила с ноября 1936 по февраль
1937 г. в Шанхае; вторая серия (25 томов)—с апреля 1937 по август 1939 г.
в Шанхае и Чанша. Авторы книг, включенных в «Библиотеку...»: Цай Юань-пэй
(«История китайской этики»), Чжэн Чжэнь-до («История китайской простонарод¬
ной литературы»), Гу Цзе-ган («История освоения пограничных земель Китая»),
Чжан Ши-лу («История китайской фонологии»), Фэн Чэп-цзюнь («История сно¬
шений Китая со странами Южных морей»), Бай Шоу-и («История путей сообще¬
ния в Китае»), Юй Цзянь-хуа («История китайской живописи») и другие специа¬
листы; некоторые книги были переведены с японского.
67 Этнолого-лингвистическое отделение (ЭЛО) факультета общественных наук
(ФОН) функционировало в 1919—1925 гг. Однако, когда в сентябре 1919 г. факуль¬
тет восточных языков вместе с историко-филологическим и юридическим факуль¬
тетами влился в состав ФОН, китайский и другие восточные языки преподавались
сначала на филологическом отделении, и только с марта 1921 г., когда филологи¬
ческое отделение в ходе очередной реорганизации было упразднено, восточные
языки стали преподавать на ЭЛО. Но уже с весны 1923 г. в результате еще одной
реорганизации преподавание восточных языков было перенесено на отделение язы¬
кознания и литературы, именовавшееся также литературно-лингвистическим.
68 НИИ сравнительной истории языков и литератур Запада и Востока
пм. А. Н. Веселовского при Петроградском университете оыл основан в августе
1921 г. (просуществовал до 1928 г.). Его первым директором был испанист и ара¬
бист проф. Д. К. Петров. Китаисты В. М. Алексеев, Г. Ф. Смыкалов, Ю. К. Щуц¬
кий, Б. А. Васильев состояли сотрудниками Восточной секции, которую возглав¬
лял И. Ю. Крачковский. Распоряжением Наркомпроса от 30 апреля 1923 г. инсти¬
тут был реорганизован и стал называться Научно-исследовательским институтом
сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) при ЛГУ.
Его сотрудники вели исследовательскую работу в области литературоведения и
языкознания, а также готовили к самостоятельной научной и преподавательской
деятельности аспирантов. Китаисты работали в секции Индии и Дальнего Востока,
организованной 31 октября 1925 г. С 1927 г. сотрудником ИЛЯЗВ стал А. А. Дра¬
гунов.
69 Доклад «Экзотика в филологической науке» В. М. Алексеев прочитал
И марта 1922 г.; конспект доклада публикуется в настоящей книге, см. 330.
2.3
1 В 1902—1905 гг. 3. А. Рагозина выпустила шесть книг по истории древнего
Востока [576—581]; издатель представлял ее публике как члена «лондонского и
великобританского „Общества изучения Азии4*, „Американского общества востокове-
дения“, парижского „Этнологического общества4*, члена-корреспондента парижского
„Восточного Атенея** и пр.»; 3. А. Рагозина известна также как переводчица с за¬
падных языков.
2 Обстоятельный разбор арабистических исследований Д. К. Петрова дан
II. Ю. Крачковским [391]. Д. К. Петров известен в арабистике прежде всего тем,
что в 1914 г. издал уникальную рукопись андалусского писателя Ибп Хазма
(994—1063) «Ожерелье голубки» (1029) [893], полагая при этом, что «поэзия тру¬
бадуров и особенно их теория любви — вот что может найти освещение при по¬
мощи этой книги» [893, с. XXXVII], а в более широком смысле он надеялся осве¬
тить вообще взаимосвязи и взаимовлияния испанского мусульманства и католиче¬
ской цивилизации в средние века, о чем свидетельствует и его более поздняя
работа, посвященная арабо-испанским литературным параллелям [553]. По словам
И. Ю. Крачковского, «в своей работе над Ибн Хазмом Д. К. Петров шел еще
дальше и подготовлял русский перевод, который, к сожалению, остался неокон¬
ченным» [391, с. 166]; в дальнейшем «Ожерелье голубки» было переведено на рус¬
ский язык другим переводчиком — М. А. Салье [315].
412
3 См. 2.2, примеч. 48.
4 Имеется в виду знаменитая ода Г. Р. Державина «Фелица» (1782).
5 О разработке названных здесь тем И. Ю. Крачковский упоминает в своих
письмах В. М. Алексееву, посланных из блокадного Ленинграда в 1941—1942 гг.,
однако значительно раньше, с 1930 г., в планах Арабского кабинета ИВАН СССР
значилась тема «Свод арабских сведений о России и сопредельных странах»,
а в 1934 г. по поручению Историко-археографического института И. Ю. Крачков¬
ский возглавил подготовку свода переводов арабских источников по истории Вос¬
точной Европы, Кавказа и Средней Азии; в этой работе активно участвовали
А. П. Ковалевский, который перевел путевые заметки Ибн Фадлана [573]. и
В. И. Беляев. 25 октября 1945 г. в ИВАН состоялась научная сессия, посвящен¬
ная изучению арабских источников по истории народов СССР.
6 Эта совместная работа Эд. Шаванна и П. Пеллио первоначально печаталась
в «Journal asiatique» и параллельно вышла двумя отдельными оттисками [817].
7 Имеется в виду корнуэльский (иначе — корнваллийский, корнийский, корн-
ский) язык, принадлежащий к группе кельтских языков и практически вымерший
к концу XVIII в. Корнуэльский язык и немногие сохранившиеся до наших дней
письменные памятники на нем, датируемые XII—XIV вв., привлекали внимание
многих европейских ученых и досконально изучались.
8 Периодический сборник, орган ИВАН СССР, издававшийся в Ленинграде
в 1940—1949 гг. под редакцией акад. А. П. Баранникова (вып. I—III) и
акад. В. В. Струве (вып. IV—VI).
9 «Труды Института востоковедения АН СССР» (ТИВАН) начали издаваться
в 1932 г. под редакцией акад. С. Ф. Ольденбурга и выходили в Ленинграде до
1947 г. В ТИВАН печатались исследования по истории, экономике, литературе и
языкам народов Востока. Всего вышло 47 томов. 1-й том ТИВАН — «Проблемы ли¬
тературы Востока» — включает статьи Е. Э. Бертельса, Б. А. Васильева, Н. И. Кон¬
рада [572]; последний, 47-й том — это исследование Я. Б. Радуль-Затуловского
«Конфуцианство и его распространение в Японии» [582].
10 См. 1.5, примеч. 13.
11 Акад. И. Ю. Крачковский в 1943 г. участвовал в представлении Н. В. Юш¬
манова к избранию в члены-корреспонденты АН СССР (см. [231, с. 15]).
12 Названные здесь переводчицы внесли ощутимый вклад в ознакомление рус¬
ского читателя с произведениями западной литературы; в начале 20-х годов они
были привлечены к сотрудничеству издательством «Всемирная литература».
3. А. Венгерова, известная также своими работами о западной литературе XIX—
XX вв., переводила книги П. Мериме, Дж. Мейсфилда, Г. Уэллса, А. Франса,
Б. Шоу, ей принадлежит первый русский перевод «Овода» Л. Войнич. Э. К. Пиме¬
нова переводила произведения немецких (Г. Гауптман, Б. Келлерман), французских
(Гонкуры, Мопассан), английских (Дж. Голсуорси, Г. Уэллс), американских
(Дж. Лондон, Э. Синклер) авторов, книги К. Гамсуна, Р. Тагора и др.; К. М. Жи¬
харева — произведения О. Генри, С. Лагерлеф, Л. Лемонье, У. Локка, Р. Роллана,
Г. К. Честертона, Б. Шоу и др. А. В. Ганзен (Васильева) отдавала предпочтение
скандинавским литературам и переводила одна или в содружестве со своим мужем
П. Г. Ганзеном произведения Г. X. Андерсена, М. Андерсена-Нексе, Г. Ибсена,
В. Йенсена, С. А. Микаэлиса, А. Стриндберга и др.
13 ЛВИ прекратил свою деятельность в 1938 г.; см. об этом институте [380;
623]. Владивостокский восточный институт был закрыт в 1916 г.; здесь имеется
в виду восточный факультет ДВГУ, созданный в 1923 г. па базе бывшего Восточ¬
ного института и просуществовавший до 1939 г.; возрожден в 1970 г.
14 Под таким названием книга статей о театре и народном лубке вышла
посмертно [24].
15 В 40—50-х годах в переводе на русский язык летописей Рашид ад-Дипа
участвовали многие советские востоковеды; их усилиями созданы четыре тома
«Сборника летописей» [587].
16 См. 2.1, примеч. 44.
17 В 20—30-х годах разбором и описанием дальневосточных рукописей и ксило¬
графов занимались Б. Я. Владимирцов, А. А. Драгунов, Ц. Ж. Жамцарапо,
В. А. Жебровский, С. А. Козин, Н. А. Невский, К. К. Флуг, Е. А. Фолькман и
другие ученые, однако ни одно из подготовленных тогда описаний, если пе счи¬
тать отдельных журнальных публикаций, не было издано, а многие пе были за¬
вершены. С середины 50-х годов в ЛО ИВАН по инициативе акад. И. А. Орбели
развернулась планомерная работа по научному описанию восточных рукописей и
старопечатных книг, в том числе на языках Дальнего Востока. Результаты этой
огромной как по объему, так и по научному значению деятельности отражены
в печатных изданиях. С японским фондом работали В. Н. Горегляд, Г. Д. Иванова,
О. П. Петрова, 3. Я. Ханин [524], с корейским —О. П. Петрова [554]. с монголь¬
ским—Л. С. Пучковский [574], с маньчжурским — М. П. Волкова [241], с тапгут-
ским —3. И. Горбачева и Е. И. Кычанов [261]. Группа сотрудников, возглавляе¬
мая Л. Н. Меньшиковым, подготовила научное описание китайских рукописей
413
дуньхуанского фонда [522; 523], а коллектив, руководимый Б. Б. Вахтиным, издал
каталог китайского ксилографического фонда [352]. Подробнее об описании рукопи¬
сей см. [132].
18 См. 2.1, примеч. 8.
19 По поручению и на средства Русского географического общества В. Л. Ко¬
маров предпринял три ботанические экспедиции: в мае—сентябре 1895 г. — в рус¬
ское Приамурье и в низовья р. Иман, в апреле—октябре 1896 г.— в Северную
Маньчжурию и Южное Приморье; в мае—ноябре 1897 г. — в Северную Корею и
Маньчжурию. Эти путешествия Географическое общество отметило в 1897 г. пре¬
мией им. Н. М. Пржевальского. В экспедициях В. Л. Комаров собрал большую
коллекцию растений (более 1300 видов), на которую опирался при создании своего
классического труда «Флора Маньчжурии» [378], удостоенного в 1909 г. премии
им. К. М. Бэра. Вслед за тем В. Л. Комаров опубликовал два выпуска «Введения
к флорам Китая и Монголии» [377], обобщив как результаты собственных путе¬
шествий, так и материалы ботанических коллекций, собранных Н. М. Пржеваль¬
ским, Г. Н. Потаниным и другими русскими путешественниками. Путешествуя
по Маньчжурии, В. Л. Комаров интересовался бытом местного населения, жизнью
китайской улицы, собирал народный лубок. Отмечая это, В. М. Алексеев писал:
«Когда В. Л. Комаров возвратился из своей маньчжурской экспедиции 1896 г.,
он обратил внимание Географического общества па то, что у нас никто не изучает
Китая народного, который столь обильно представлен на китайских улицах, что
всем, кто по ним проходит в течение месяца китайского Нового года, никак
нельзя его не заметить: он о себе кричит, все им живут, и все о нем говорят...»
[4, с. 1423]. В. Л. Комаров поддержал идею В. М. Алексеева издать альбом китай¬
ских народных картин, которая, увы, до сего дня ждет своего осуществления.
20 Профессор Петербургского (Ленинградского) университета П. Ю. Шмидт,
являвшийся в 1930—1949 гг. ученым секретарем Тихоокеанского комитета
АН СССР, внес существенный вклад в изучение ихтиофауны дальневосточных мо¬
рей. В его трудах дается научное описание коллекций рыб, собранных зимой
1901 г. в Японии, которую П. Ю. Шмидт посетил во главе Корейско-Сахалинской
экспедиции [979], и в декабре 1926—январе 1927 г. на островах Рюкю, где он про¬
вел пять недель после завершения работы III Международного тихоокеанского
конгресса в Токио [977; 978; 980]. П. Ю. Шмидту принадлежит также ряд по¬
пулярных работ о странах Дальнего Востока, которые он в разное время посе¬
тил [679—681].
21 Сборник «Горький на Востоке» был подготовлен к печати в 1940 г. силами
востоковедов и горьковедов; в авторский коллектив входили: В. М. Алексеев,
С. Д. Балухатый, А. П. Баранников, В. А. Гордлевский, И. Ю. Крачковский и др.
Война помешала изданию этого сборника, но его материалы хранятся в АВ ЛО
ИВАН (см. [132, с. 57]).
22 В 1919—1920 гг. В. М. Алексеев прочел в Географическом институте курс
«Буддизм в культуре и народной религии Китая», а в 1920—1924 гг. читал курс
«Основы китайской духовной культуры».
23 Научный журнал; издавался в ИВАН в Ленинграде в 1932—1937 гг. под
редакцией акад. А. Н. Самойловича; в нем публиковались обзоры востоковедной
литературы, тематические библиографии, описания рукописных собраний и архи¬
вов. рецепзпп и библиографические заметки. Вышло десять выпусков в шести пе¬
реплетах.
24 Разработка проблем генезиса пародпого героического эпоса тюркоязычных
пародов Средней Азии являлась одним из направлений научной деятельности
В. М. Жирмунского. В конце 40-х годов В. М. Жирмунский обратился к изучению
узбекского эпоса «Алпамыш» [306; 309; 312] и киргизского эпоса «Манас» [305].
В 50—60-х годах оп продолжил эти исследования, расширив круг изучаемых
фольклорных памятников и сосредоточив внимание на их историко-типологическом
сравнении [307; 308; 311].
25 «Сад пыток» («Le jardin des supplices», 1899) — роман французского писателя
Октава Мирбо, рисующего, как писал в те годы в журнале «Русская мысль»
П. С. Koran, «дикие формы извращения человеческой природы» [359, с. 143], «бес¬
прерывную оргию обезумевших от разврата людей» [359, с. 145], которые «бо¬
рются против полулжи посредством разврата открытого и циничного» [359, с. 147].
Изображенный в экзотическом искажении Китай воспринимается героиней романа
как классическая страна пыток, где легко найти оправдание любым сексуальным
изуверствам, любой, самой циничной и извращеппой жестокости. В 1907—1912 гг.
«Сад пыток» неоднократно переводился на русский язык [442—449].
26 «Курильщики опиума» («Fumee d’opium», 1904)—первая книга француз¬
ского писателя Клода Фаррера, составленная из 17 новелл, связанных общим
замыслом — желанием изобразить всеподчиняющее могущество опиума, процесс
нравственного самоуничтожения курильщика, неотвратимый путь его души от
экстаза к кошмару. Есть несколько русских переводов этой книги [640—643]. Влия¬
ние восточной экзотики отчетливо проявляется в книге путевых очерков К. Фар-
414
рера «Прогулка по Дальнему Востоку» («La promenade d’Extreme-Orient»), тоже
переведенной на русский язык [644]. Автор предисловия к русскому переводу
не без основания никому не рекомендует «знакомиться с бытом, государственным
устройством, историей и природой далеких азиатских стран исключительно по очер¬
кам Фаррера. С таким же успехом можно было бы требовать обстоятельных сведе¬
ний по ботанике от мотылька, перепархивающего с цветка на цветок» [644, с. 6].
27 Французский писатель, культивировавший в своих «колониальных романах»
восточную экзотику, в частности в романах из японской жизни «Госпожа Хризан¬
тема» («Madame Chrysantheme», 1887) и «Третья молодость г-жи Сливы» («La troi-
sieme jeunesse de Mme Prune», 1905), которые были переведены на русский язык
[413—416]. Щедрую дань экзотике и теме непостижимости «таинственной» восточ¬
ной души Лоти отдает и в очерках о событиях 1900 г. «Последние дни Пекина»
(«Les derniers jours de Pekin», 1902).
28 Пьеса на тему из «китайской жизни», написанная журналистом и театраль¬
ным критиком Н. А. Энгельгардтом, увлекавшимся китайским театром и напечатав¬
шим о нем в 1920—1921 гг. несколько статей в газете «Жизнь искусства». В афи¬
шах рекламировалась как «священная комедия в трех действиях. Музыка серебря¬
ных колокольчиков В. В. Великанова», «Любительница голубой мечты задумчивости»
была поставлена П. П. Гайдебуровым в Петрограде 31 мая 1922 г. и некоторое
время шла на сцене Передвижного театра.
2.4.2
1 См. 2.1, примеч. 59.
2 Имеется в виду парижская книгоиздательская фирма Librairie orientaliste
Paul Geuthner, выпускавшая книги по востоковедению.
3 Книжное издательство «Verlag der Asia Major» в Лейпциге; оно выпускало
в 1924—1938 гг. востоковедный журнал «Asia Major» под редакцией Б. Шиндлера
и Ф. Веллера, а также печатало книги по востоковедению, в том числе труды не¬
мецких синологов (А. Конради, Э. Хэниша, В. Штрауса и др.).
4 IV Тихоокеанский научный конгресс состоялся на о-ве Ява 16—25 мая
1929 г.; делегации СССР на конгрессе не было, но письменно свои научные до¬
клады представили Л. С. Берг, Н. В. Кюнер, В. Л. Комаров, П. Ю. Шмидт и другие
ученые.
5 Туркологический кабинет (ТУРК) функционировал в Ленинграде в 1928—
1930 гг. В кабинете, директором которого был В. В. Бартольд, работали С. Е. Ма¬
лов, А. Н. Самойлович, К. К. Юдахин и другие тюркологи. Созданный для
координации тюркологических исследований в рамках Академии паук, кабинет имел
обширную программу деятельности, предусматривавшую, в частности, переиздание
«Опыта словаря тюркских наречий» акад. В. В. Радлова. Слово «туркологический»
воспринималось в те годы в значении «тюркологический».
6 См. 1.9, примеч. 2.
7 «Пяньцзы лэйбянь» («Тематический словарь парных сочетаний», 1728) —
глоссарий литературных цитат, составленный в 1719—1726 гг. по указу императора
Кан-си коллегией, в которую входили Хэ Чо, Гао Юй, Чжан Юй-шу и другие уче¬
ные и литераторы. Построен по тематическому принципу: парные сочетания в со¬
провождении цитат, их иллюстрирующих, распределены по 13 отделам («небо и
земля», «горы и воды», «птицы и звери» и т. п.). В 1966 г. в Тайбэе вышел
«Пяньцзы лэйбянь иньдэ» («Индекс к „Тематическому словарю парных сочета-
ний“»), составленный Чжуан Вэй-сы.
8 О «Тушу цзичэн» см. 2.2, примеч. 50. Проект современного и полного ука¬
зателя к «Тушу цзичэн», выдвинутый В. М. Алексеевым, начал частично осу¬
ществляться в Японии в 1972 г.: в Токио литературным факультетом университета
Обирин были изданы два первых выпуска книги под названием «Гу цзинь тушу
цзичэн инъё сёмокуко» («Библиография книг, использованных в „Гу цзинь тушу
цзичэн“»); составитель библиографии — Тотио Такэси.
9 Пекинская библиотека (Бэйцзин тушугуань) была основана в 1926 г. па
территории нарка Бэйхай. В 1928 г. ее переименовали в Бэйхайскую библиотеку
(Бэйхай тушугуань), а в 1929 г. с нею слилась ее предшественница — Государ¬
ственная бэйпинская библиотека (Голи Бэйпин тушугуань), основанная в 1909 г.
на базе дворцовых и частных книжных собраний, открытая для читателей с 1912 г.
и до 1928 г. называвшаяся Столичной библиотекой (Цзинши тушугуань). С 1931 г.
Пекинская библиотека размещается на улице Вэньцзипьцзе, па территории, примы¬
кающей к парку Бэйхай. Первым директором библиотеки был ученый и государ¬
ственный деятель Цай Юань-пэй. По китайским данным, в фондах Пекинской
библиотеки к концу 1958 г. насчитывалось 5 млн. 660 тыс. томов, из которых при¬
мерно 3/4 составляли книги на китайском языке. Пекинская библиотека располагает
богатейшим фондом древних рукописей, редких ксилографов и старопечатных книг.
10 Каталог В. Л. Котвича не был издан; карточки к нему хранятся в Ру¬
кописном отделе ЛО ИВАН СССР. Общую характеристику собрания маньчжурских
415
книг и рукописей Азиатского музея В. Л. Котвич дал в статье «Маньчжурский
фонд» [133, с. 66—68].
2.4.3
1 Разбором и каталогизацией рукописного тангутского фонда занимался
Н. А. Невский, а также А. А. Драгунов. Кроме того, Н. А. Невский, судя по печат¬
ному варианту отчета [530, с. 379], в 1931 г. написал 1500 карточек тангутско-
русского словаря и подготовил к печати ряд тангутских текстов.
2 Доклад о словаре Палладия был прочитан В. М. Алексеевым 23 декабря
1931 г. в группе востоковедения АН СССР.
3 Издание словаря не состоялось. В 1931 г. в связи с работой над словарем
В. М. Алексеев, как видно из текста «Отчета», выступил с рядом докладов, посвя¬
щенных проблемам лексикографии. В ЛВИ он специально прочел доклад «О новом
китайско-русском словаре А. П. Хионина в связи с заданиями китайско-русского
словаря ЛВИ».
4 Названные здесь сотрудники Китайского кабинета входили в состав Комис¬
сии по латинизации китайской письменности при ИВАН СССР, которая начиная
с осени 1930 г. занималась разработкой проекта китайского латинизированного
алфавита, правил орфографии, обсуждением теоретических и практических вопро¬
сов латинизации. Итоги работы комиссии ее председатель В. М. Алексеев подвел
в докладе «Латинизация китайской письменности как задача, поставленная и ре¬
шенная в Академии наук», с которым выступил 31 января 1931 г. на сессии
АН СССР. Секретарь комиссии А. А. Драгунов 21 мая 1931 г. сделал доклад о ки¬
тайском латинизированном алфавите в Москве, на расширенном заседании прези¬
диума Научного совета ВЦК НА. 26—28 сентября 1931 г. А. А. Драгунов и
А. Г. Шпринцин участвовали в работе I Всесоюзной конференции по латинизации
китайской письменности во Владивостоке, и оба выступили с докладами: А. А. Дра¬
гунов — о китайском латинизированном алфавите и проблеме китайских диалектов,
А. Г. Шпринцин — о языковой политике среди китайских трудящихся Дальневосточ¬
ного края [542; 683]. В числе других устных выступлений членов Комиссии по ла¬
тинизации китайской письменности можно упомянуть совместный доклад Б. А. Ва¬
сильева и А. А. Драгунова «Проблемы и новые пути китайской письменности»,
доклады А. Г. Шпринцина, энергично осуществлявшего на практике внедрение
китайского латинизированного алфавита в преподавание («Обозначение тона в ки¬
тайском латинизированном алфавите», «Постановка преподавания китайцам лати¬
низированного китайского алфавита», «О методах преподавания китайского языка
па основе нового алфавита», «Латинизация китайской иероглифической письмен¬
ности и вопрос оформления литературного языка китайского пролетариата»). Отчет
о деятельности Комиссии по латинизации китайской письменности, включавший
проект латинизированного алфавита и правила орфографии, был опубликован [379],
равпо как и ряд работ членов комиссии [19; 51; 288; 292; 684].
2.4.4
1 В. М. Алексеев отозвался па исследования Ю. К. Щуцкого содокладом па
тему «К вопросу об „Ицзине“ в европейской синологии».
2 Доклад А. С. Полякова «О китайских рукописях, найденных в Таджики¬
стане» состоялся в Китайском кабинете 26 апреля 1934 г. В. М. Алексеев также
прореагировал на таджикистанскую находку, прочитав доклад «Предварительный
отчет о китайском фрагменте официальной бумаги 706 г., найденном в Таджи¬
кистане летом 1933 г.».
3 По поручению ВЦК нового алфавита Б. А. Васильев вместе с А. А. Драгу¬
новым занимался усовершенствованием дунганского латинизированного алфавита,
разработкой правил дунганской орфографии и принципов формирования дунганской
терминологии. 15 июля 1932 г. Б. А. Васильев и А. А. Драгунов приняли участие
в конференции по дунганскому языку, состоявшейся во Фрунзе, и оба выступили
с докладами. Результаты поездок Б. А. Васильева в июне—июле 1930 и в июне—
июле 1932 г. в Киргизию, где он изучал язык, фольклор и обычаи дунган, отра¬
жены как в печатных работах [182; 192], так и в его докладах, в том числе и
в упоминаемом В. М. Алексеевым докладе «О дунганском синтаксисе».
4 С докладом «Китайский язык как общий фактор филологической и лингви¬
стической подготовки кадров» В. М. Алексеев выступил 19 декабря 1934 г. в группе
востоковедения АН СССР; доклад был также повторен им в Китайском кабинете.
5 Доклад о Су Сюне «Строитель общества по теории одного из эпигонов кон¬
фуцианства» В. М. Алексеев прочитал 13 декабря 1934 г. в Китайском кабинете,
а 19 декабря 1934 г. повторил в группе востоковедения АН СССР.
6 Речь, видимо, идет о докладе Л. И. Думана на тему «Феодальный институт
лнъци в Восточном Туркестане в XVIII в.».
7 «Тай сюань цзин» («Книга великой тайны»)—философский трактат Ян
Сюна (53 г. до п. э.—18 г. н. э.), написанный в подражание «Ицзину» под силь-
416
ным влиянием доктрин Лао-цзы и мистических идей школы натурфилософов
(иньяпцзя). Более всего известны издания трактата с комментариями цзипьского
Фань Вана п сунского Сыма Гуана. Перевод фрагмента из «Тай сюань цзина»
Ю. К. Щуцкий включил в свое исследование об «Ицзпне» [703, с. 139—142].
8 К начавшейся с января 1934 г. и руководимой В. М. Алексеевым работе
по переводу «Исторических записок» Сыма Цяня были привлечены Ю. К. Щуцкий,
Б. А. Васильев, Л. И. Думай, А. А. Петров, 3. И. Горбачева и Л. В. Симоновская,
однако эта работа оказалась прерванной еще в начальной стадии. См. также 1.7,
примеч. 8.
9 А. А. Драгунов, являвшийся членом Научного совета ВЦК нового алфавита
и членом ДВК нового алфавита, продолжал активно заниматься практическими
вопросами латинизации китайской письменности. Во время пребывания во Влади¬
востоке он преподавал китайский язык в ДВГУ, в китайской Ленинской школе,
в Дальневосточном интернациональном пединституте, используя латинизированный
китайский алфавит. В соавторстве с Чжоу Сун-юапем он издал в 1934 г. «Началь¬
ную грамматику китайского языка (для школ малограмотных)» [1026].
10 См. 2.1, примеч. 55.
11 Имеется в виду кпижпая серия (цуншу) «Сы ку цюапь шу чжэнь бэнь чу
цзи» («Первая серия редких изданий из „Всех книг четырех хранилищ44»), издан¬
ная в 1934—1935 гг. в Шанхае издательством «Шанъу иньшугуань» (1960 томов).
Опа представляет собой стереотипную перепечатку редких изданий 231 сочинения
из собрания Императорской библиотеки Вэньюапьгэ в Пекине. Получение этого
издания ИВАН было прокомментировано В. М. Алексеевым в докладе «Переиздание
библиотеки Цянь Луна („Сы ку цюань шу чжэнь бэнь44) как переворот в библио¬
течном фонде китаеведов».
2.4.5
1 См. 1.6, примеч. 14.
2.4.7
1 Имеется в виду доклад А. С. Полякова на тему «Периодизация в истории
китайского феодализма и источники ее изучения»; основные положения доклада
были повторены в другом докладе — под названием «К вопросу о закономерности
развития феодальной формации в Китае», с которым А. С. Поляков выступил на
пленуме ГАИМК в июне 1933 г. [563, с. 139—164].
2.4.12
1 Имеется в виду издание, выходившее начиная с 1876 г. в Париже с грифом
«Publications de ГЁсо1е speciale des langues orientales vivantes»; публикации вы¬
пускались сериями, в каждой из которых своя нумерация томов: 1-я серия
(тт. 1—20) выходила в 1876—1888 гг., 2-я (тт. 1—20) — в 1881—1890 гг., 3-я (тт. 1—
21) —в 1886—1901 гг. и т. д. Синология в «Публикациях...» представлена трудами
Г. Деверна, Э. Бретшпейдера, А. Кордье, в том числе его знаменитой «Bibliotheca
Sinica».
2 Речь идет об издававшемся в 1898—1937 гг. в Берлине ежегоднике под назва¬
нием «Mitteilungen des Seminars fiir Orientalische Sprachen an der Friedrich Wil-
helm-Universitat zu Berlin»; всего вышло 40 томов. Ежегодник выпускался в двух
частях (соответственно в двух книгах). Первая часть называлась «Ostasiatische Stu-
dien»; в числе редакторов «Дальневосточных исследований» были видные немецкие
синологи — профессора семинара восточных языков К. Арендт, Ф. Лессинг, А. Форке,
а среди авторов кроме них трех — А. Бернхардп, В. Зимон, А. Конради, Ф. Кун,
Б. Лауфер, О. Франке, Э. Хауэр, Э. Хэпиш, Э. фон Цах, В. Эберхард. Эд. Эркес и др.
3 India Civil Service — одногодичное отделение в составе Школы востоко¬
ведения в Лондоне, на котором лица, намеревавшиеся поступить па гражданскую
службу в Индии, проходили подготовку к сдаче экзамена по восточному языку;
этот экзамен принимался особой правительственной комиссией один раз в году,
в августе.
4 Выходивший в 1905—1914 гг. в Шанхае отдельными выпусками иллюстриро¬
ванный сборник статей, заметок и рецензий Г. Джайлза на китайские темы [860].
Издание пе имело строгой периодичности (как правило, выходил один выпуск
в год, по в 1906 г., например, вышло четыре выпуска). Тематика статей была очень
пестрой: «Кто такая Сиванму?», «Китайские бронзы», «Футбол и поло в Китае»,
«Опиум и алкоголь», «Китайская библиотека в Кембридже», «Френология, физио-
гномия и хиромантия», «Танцы в древнем Китае» и т. п. В 1914 г. все выпуски
были изданы в одном переплете. Г. Джайлз в 1897—1932 гг. занимал кафедру
китайского языка в Кембриджском университете.
5 «Bulletin of the School of Oriental Studies» — научный журнал, издавав¬
шийся Школой востоковедения Лондонского института (университета) с 1917 г.,
т. е. с момента создания школы. Его первым редактором был директор Школы
27 Заказ № 836
417
востоковедения Э. Д. Росс. «Бюллетень...» выходил без строгой периодичности,
по одному-два выпуска в год, всего за 35 лет вышло 52 выпуска (тт. I—XIII.
по четыре части в каждом); с 1952 г. издается под названием «Bulletin of the
School of Oriental and African Studies». (Школа востоковедения была реорганизо¬
вана и стала называться Школой востоковедения и африканистики.)
6 Книжная серия с грифом «Издания факультета восточных языков С.-Петер¬
бургского университета» (с 1915 г. — Петроградского университета) выходила
в 1899—1918 гг. Под № 1 в 1899 г. были изданы персидские тексты, подготовлен¬
ные к печати В. А. Жуковским («Тайны единения с богом в подвигах старца
Абу Саида. Толкование на четверостишие Абу Саида»); под № 46 в 1918 г. вышла
«Грузинская древнелитературная хрестоматия. С древнегрузинским словарем», со¬
ставленная И. Кипшидзе. Синология в этой серии представлена не только учеб¬
ными текстами, хрестоматиями («Китайские тексты разговорного языка», выбран¬
ные П. С. Поповым, 1903; «Первоначальный учебник китайского разговорного
языка с указанием интонации и ударения», составлен Куэ Фаном, 1904; «Китай¬
ские тексты к лекциям приват-доцента В. М. Алексеева», 1913, и др.), популярными
обзорными работами («Государственный строй Китая и органы управления», 1903;
«Конституция и земские учреждения в Китае», 1910; автор обеих книг — П. С. По¬
пов), по также переводами классических текстов («Китайский философ Мэп-цзы»,
1904; «Изречения Конфуция, учеников его и других лиц», 1910; обе книги в пере¬
воде П. С. Попова) и диссертациями Л. И. Иванова («Ван Ань-ши и его реформы.
XI в.», 1909, и «Материалы по китайской философии. Введение. Школа Фа. Хань
Фэй-цзы», 1912).
7 Серия под грифом «Труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским ин¬
ститутом» выходила в 1899—1916 гг.; всего вышло 44 тома; китайская и вообще
дальневосточная тематика в этом издании не представлена.
8 Во Владивостоке в 1900—1916 гг. выходили «Известия Восточного инсти¬
тута»; в выпуске их не соблюдалось строгой периодичности, последний том значится
под № 61 (однако некоторые тома вообще не вышли — 19-й, 20-й). Первоначально
ИВИ имели характер научного журнала, а с 1905 г. в них печатались оригинальные
исследования, учебные пособия, хрестоматии, переводы и обзоры профессоров,
преподавателей и студентов Восточного института, в том числе китаистов Н. В. Кю-
нера, С. А. Полевого, А. В. Рудакова, П. П. Шмидта.
9 Немец Максимилиан Берлнц (1852—1921), эмигрировавший в США, приобрел
известность как создатель и популяризатор системы преподавания новых языков
для взрослых, именуемой методом Берлица. В 1878 г. открылась первая школа для
изучения языков по методу Берлица (Berlitz School), а уже в 1910 г. таких школ
насчитывалось сто в разных странах мира. Интуитивный метод Берлица всецело
подчиняется практической цели — овладению в ограниченных пределах иностран¬
ным языком. Для достижения этой цели максимально используется наглядность
при усвоении лексики (без перевода на родной язык), всемерно активизируется
общеупотребительный словарь при полном отказе от объяснения каких-либо грам¬
матических правил, делается ставка на мобилизацию возможностей ассоциатив¬
ной памяти.
10 Американка Элен Пакхёрст (1887—1959), преподававшая в средней школе,
известна как создательница Дальтоп-плапа — так называемой лабораторной системы
организации учебно-воспитательного процесса, разработанной и впервые осуществ¬
ленной в 1919 г. в г. Дальтоне (США, штат Массачусетс). В основе Дальтон-плана,
получившего в 20-х годах широкое распространение во всем мире, лежит метод
индивидуального обучения, рассчитанный на развитие самостоятельной работы
учащихся. Э. Пакхёрст опубликовала книгу о Дальтон-плане [941], которая была
переведена па русский язык [537].
2.4.14
1 С осени 1855 г. началось преподавание китайского языка па открывшемся
тогда же факультете восточных языков Петербургского университета. Первым про¬
фессором кафедры китайской словесности, занимавшим ее в течение 30 лет
(до 1885 г.), был В. П. Васильев, основатель первой университетской синологиче
ской школы. Передав кафедру своему ученику С. М. Георгиевскому, В. П. Ва¬
сильев продолжал чтение лекций по китайской словесности до января 1900 г.
Вплоть до XX в. факультет восточных языков оставался единственным в России
учебным заведением, в котором преподавался китайский язык. Факультет готовил
китаистов и для практической и для научной деятельности. К 1910 г. относится
размежевание университетского и практического преподавания китайского языка
в Петербурге. На факультете восточных языков реально возобладали научные,
теоретические методы преподавания, активно внедрявшиеся В. М. Алексеевым после
его прихода па кафедру китайской словесности в 1910 г. Практическое преподава¬
ние сосредоточилось в Практической восточной академии. Начиная с октября 1920 г.
практическое преподавание осуществлялось в Центральном институте живых вос¬
точных языков (в дальнейшем — ПИЖВЯ —ЛИЖВЯ — ЛВИ). Цель трехгодичиого
418
(затем четырехгодичного) обучения в институте состояла в том, чтобы «давать ли¬
цам. желающим посвятить себя практической деятельности на Востоке пли в связи
с Востоком, знание того или иного восточного языка (как разговорного, так и
литературного) и соответствующей страны» [623, с. 3]. Учебные планы подчерки¬
вали, что «во главе востоковедных предметов институт ставит язык избранной слу¬
шателем восточной страны», но «преподавание восточных языков ведется так, что
одновременно изучается в различных отношениях и страна данного языка в ее
настоящем и недавнем прошлом путем соответствующего подбора текстов и тем
для разговоров; за языком, изучаемым, следовательно, исключительно в практиче¬
ском направлении, следуют предметы, сообщающие слушателю обстоятельное зна¬
комство с географией изучаемой им страны, с ее населением, с ее экономическими
условиями, с ее государственным и административным строем, с ее современной
материальной и духовной культурой, с ее новейшей историей и, наконец, с историей
литературы на данном языке за новый период» [623, с. 28—29]. На китайском раз¬
ряде с момента создания института преподавали В. М. Алексеев и Г. Ф. Смыкалов;
с 1921 г. к ним присоединился А. И. Иванов, с 1924 г. — Ю. К. Щуцкий, с 1927 г.—
Б. А. Васильев, с 1928 г. — Л. А. Драгунов; в числе первых лекторов китайского
языка были Фаи Фу, Цянь Ли-куй, Ван Чуп-тин, Жэнь Шу-чжуп.
2 См. 1.11, примеч. 4.
3 Восточный институт во Владивостоке (ВВП) был создан специально для
подготовки практических работников. Согласно его уставу он являлся «учебным за¬
ведением, имеющим целью подготовить учащихся в нем лиц к службе в адми¬
нистративных и торгово-промышленных учреждениях восточпоазиатской России
и прилегающих к ней государств» [711, с. 135]. Занятия в ВВП начались 21 ок¬
тября 1899 г. и продолжались до 1916 г. Китайский язык преподавали П. П. Шмидт
и Л. В. Рудаков, страноведческие дисциплины вел Н. В. Кюнер; все трое — вы¬
пускники факультета восточных языков. В числе первых лекторов китайского
языка, осуществлявших практические занятия, были Ван И-чжи (в 1899—1902 гг.),
Ци Шан-пин (в 1899—1905 гг.), Лю Юн-чжэн (в 1901—1904 гг.), Чун Бинь (в 1902—
1907 гг.); всего за первые 10 лет существования института сменилось почти два
десятка лекторов-китайцев.
4 Л. М. Позднеев был первым ректором ВВП, он занимал этот пост в 1899—
1903 гг.
5 Г. Ф. Смыкалов, как и В. М. Алексеев, преподавал в ЛИЖВЯ—ЛВИ с мо¬
мента создания института, т. е. с октября 1920 г.; в 1920—1922 гг. он входил в пер¬
вый состав президиума, созданного для непосредственного управления институтом,
в педагогический совет, был помощником ректора по административно-хозяйствен¬
ной части, представлял в совете института китайский разряд.
6 Японист В. М. Мендрип после окончания в 1907 г. Владивостокского восточ¬
ного института был оставлен для приготовления к профессорскому званию, стажи¬
ровался в Японии, а затем преподавал в институте вплоть до его закрытия.
7 До Октябрьской революции в Москве китайский язык пе преподавался.
Московская школа практического преподавания китайского языка сформировалась
в 20-х годах, после открытия 27 октября 1921 г. МИВ, прежде всего на его базе:
она опиралась также па опыт восточного отделения Военной академии РККА,
функционировавшего с февраля 1920 г. В 20-х годах китайский язык в МИВ пре¬
подавали В. С. Колоколов, по праву считающийся основоположником московской
школы, С. А. Врубель, В. С. Гамберг, Лян Кунь, Цн Ши-си.
8 В 20-х годах практическое преподавание китайского языка в Харбине осу¬
ществлялось в Институте ориентальных и коммерческих паук (с 1924 г.) [333],
на восточноэкопомическом отделении юридического факультета (с 1924 г.) [283;
602; 714], в русско-китайском Политехническом институте, а также па курсах ки¬
тайского языка для подготовки к службе на КВЖД. Китайский язык преподавали
И. Г. Баранов, И. С. Скурлатов, К. В. Успенский, С. И. Усов, А. П. Хиопин,
П. В. Шкуркин. китаец До У; практическая тренировка в языке возлагалась па
сяныпэпов (Го Цзпи-до, Е Гуй-пяпь, Е Цзун-лянь, Чжан Цун-би, Чжэн Ай-тан.
Чэп Хун-ляпь и др.). По традициям и методике преподавания харбинская школа
представляла собой ответвление владивостокской, тем более что почти все ее пред¬
ставители были выпускниками ВВП, равно как и преподаватели китайского языка
в коммерческих училищах КВЖД в начале XX в. (Н. К. Новиков, Н. И. Петров,
И. И. Петелин) [469].
9 Оставаясь профессором Петроградского университета и ПИЖВЯ, А. И. Ива¬
нов в 1922 г. был откомандирован в Москву для занятий тангутским языком в Ру¬
мянцевском музее и для чтения лекций в МИВ; в 1923 г. он уехал в Китай.
10 В. М. Алексеев преподавал китайский язык в Военно-политической акаде
мии им. Н. Г. Толмачева в 1925—1928 гг.
11 Б. А. Васильев находился в командировке в Китае в 1924—1927 гг. (с не¬
большим перерывом), жил в Пекине, Ханькоу, Кайфэне, посетил Шанхай; он рабо¬
тал секретарем генконсульства СССР по китайским делам, секретарем советского
военного атташе. Осенью 1925 г. Б. А. Васильев встречался в Пекине с Лу Синем.
27*
419
12 Судя по краткому отчету о командировке в Китай летом 1912 г., В. М. Алек¬
сеев приехал в Кантон 7 июля, а уехал из Кантона в Гонконг 31 июля 1912 г.
[36, с. 77].
13 В. Л. Котвич был ректором ЦИЖВЯ с января 1921 по апрель 1922 г.;
осенью 1923 г. он оставил институт и уехал в Польшу. В. М. Алексеев занимался
у В. Л. Котвича монгольским языком в 1900—1902 гг., после отъезда А. М. Позд-
неева во Владивосток.
14 В 1921—1924 гг. неоднократно ставился и обсуждался вопрос о слиянии двух
востоковедных учебных заведении практического профиля — ЦИЖВЯ—ПИЖВЯ—
ЛИЖВЯ в Ленинграде и МИВ в Москве, однако предлагавшиеся проекты слияния
не были реализованы; подробно об этом см. [380, с. 40—44].
15 В «Записке о гуманитарном преподавании китайского языка в Ленинграде
и СССР», датированной 29 декабря 1929 г. (вариант датирован 2 января 1930 г.),
В. М. Алексеев, убедительно обосновывая преимущества университетского, гумани¬
тарного преподавания, выступал за его сохранение и всемерное развитие.
16 См. 2.2, примеч. 27.
17 См. 2.2, примеч. 55.
18 Имеется в виду китайская фонетическая азбука чжуинь цзыму, созданная
в 1913 г. на базе национальной графики: ее 38 букв (впоследствии были добавлены
еще две буквы) представляют собой отдельные графические элементы иероглифов
или их элементарные сочетания. В ноябре 1918 г. министерство просвещения Ки¬
тайской республики официально объявило о введении азбуки чжуинь цзыму, слу¬
жившей прежде всего задаче унификации произношения.
19 ЛВИ не остался в стороне от использования разного рода педагогических
новшеств, в том числе Дальтон-плана, о котором см. 2.4.12, примеч. 10.
20 Лекцию «Фонетический метод преподавания китайского языка» В. М. Алек¬
сеев прочел (на английском языке) 29 июля 1926 г. в Пекине, в Яньцзинской школе
китайского языка.
21 «Дандай мин жэнь чнду» («Письма знаменитых людей современности») —
учебная хрестоматия в двух книгах, изданная в мае 1926 г. в Шанхае; в нее вошли
письма Ли Сяна, Лян Ци-чао, Ма Цп-чана, Ху Хуай-чэпя, Цай Юань-пэя, Чжан
Бин-линя и других ученых, литераторов, политических деятелей, отобранные соста¬
вителем в качестве образцов эпистолярного стиля. В. М. Алексеев, считавший освое¬
ние эпистолярного стиля обязательным компонентом практического преподавания
китайского языка, в 1928—1930 гг. читал эту хрестоматию со студентами ЛВИ.
22 См. 2.2, примеч. 52.
23 См. 2.2, примеч. 50.
24 Л. М. Карахан был советским полпредом в Китае с сентября 1923 по август
1926 г.
25 «The China Year Book»—политико-экономический справочный ежегодник, из¬
дававшийся в 1912—1919 гг. в Лондоне—Нью-Йорке, в 1921—1939 гг. — в Пекине—
Тяньцзине; всего вышло 20 томов. В ежегоднике, насыщенном статистическими
данными, содержались сведения по географии, демографии, экономике, государст¬
венному устройству Китая; специальный раздел «Who's who» включал краткие
биографические справки о наиболее крупных государственных, общественных,
военных деятелях, предпринимателях, ученых, деятелях культуры и искусства.
В. М. Алексеев написал рецензию на «The China Year Book» за 1921—1922 гг. [112]
и воспользовался материалами этого выпуска в своих обзорных статьях о современ¬
ном положении Китая [И; 26; 50].
2.4.15
1 См. 2.4.14, примеч. И.
2 В 1919—1925 гг. кафедра китайской филологии в Петроградском универси¬
тете функционировала на этнолого-лингвистическом отделении факультета общест¬
венных наук, в состав которого после реорганизации влился факультет восточных
языков.
3 См. 2.4.4, примеч. И.
4 См. 1.6, примеч. 14.
5 Полное название каталога — «Сы ку цюань шу цзуп му тияо»; «цинь дин» —
«августейше утвержденный». В 20—30-х годах XX в. работа, о которой пишет
В. М. Алексеев, была проделана в Китае, где появились современные указатели,
облегчившие пользование каталогом. В 1926 г. шанхайское издательство «Дадуп
шуцзюй» выпустило трехтомный «Сы ку цюань шу цзуп му соинь» («Указатель
к „Свободному каталогу всех книг четырех хранилищ14»), составленный Чэнь Най-
цянем; к изданию «Сы ку цюань шу цзун му тияо», осуществленному этим же
издательством в 1930 г., приложен «Сы ку цюань шу му бяо» («Перечень названий
сочинений, вошедших в антологию „Все книги четырех хранилищ44»), составленный
Ли Цзы-жанем; в 1932 г. в серии индексов Гарвард-Яньцзинского синологического
института вышел в двух томах «Сы ку цюань шу цзун му цзи вэй шоу шу му
иньдэ» («Индекс к „Сводному каталогу всех книг четырех хранилищ » и
420
к «Каталогу книг, не вошедших в „Сы ку“»), составленный Дж. Уэйром при уча¬
стии Вэн Ду-цзяпя; полное название «Каталога книг, не вошедших в „Сы ку“» —
«Сы ку вэй шоу шуму тияо» («Аннотированный каталог книг, не вошедших в „Сы
ку“», 1822), он составлен известным ученым и писателем Жуань Юанем (1764—
1849).
6 Имеются в виду каталоги современного типа крупнейших японских библио¬
тек; эти каталоги начали появляться в Японии в конце XIX—начале XX в. Среди
наиболее ранних — «Токе тосёкан вакансё бунруй мокуроку» («Систематический
каталог японских и китайских книг Токийской библиотеки», 1883—1885) в двух
частях. Императорская библиотека в Токио (Тэйкоку тосёкан) начиная с 1889 г.
выпускала «Тэйкоку тосёкан вакантосё бунруй мокуроку» («Систематический ката¬
лог японских и китайских книг Императорской библиотеки»), к 1907 г. вышли пер¬
вые семь томов; вслед за тем были составлены и изданы «Тэйкоку дайгаку тосёкан
вакансё бунруй мокуроку» («Систематический каталог японских и китайских книг
библиотеки Императорского университета», 1893), «Токё тэйкоку дайгаку фудзоку
тосёкап вакансё сёмэй мокуроку» («Каталог названий японских и китайских книг
библиотеки при токийском Императорском университете», 1900—1911) в двух томах
с дополнениями, «Васэда дайгаку фудзоку тосёкап дзосё мокуроку. Вакан-нобу»
(«Каталог книг в фондах библиотеки при университете Васэда. Японо-китайская
часть», 1903), «Кёто фурицу тосёкан бунруй сёмоку. Вакан-нобу» («Систематический
каталог Киотоской префектуралыюй библиотеки. Японо-китайская часть», 1907—
1911) в трех выпусках, «Кёто тосёкан вакан тосё бунруй мокуроку» («Системати¬
ческий каталог японских и китайских книг Киотоской библиотеки», 1913) и многие
другие аналогичные каталоги.
2.4.17
1 В. М. Алексеев исполнял обязанности секретаря коллегии до 28 апреля
1920 г. По свидетельству Д. И. Белкина, в Архиве А. М. Горького при ИМЛИ,
в фонде А. Н. Тихонова, хранится около ста листов протоколов заседаний Кол¬
легии экспертов Восточного отдела, написанных рукою В. М. Алексеева [412,
с. 129]. В подготовленной Д. II. Белкиным публикации «Переписка В. М. Алексеева
с А. М. Горьким» 15 писем В. М. Алексеева и 5 — А. М. Горького; часть из них
относится к периоду деятельности Коллегии экспертов Восточного отдела издатель¬
ства «Всемирная литература». С 28 апреля 1920 г. Б. Я. Владимирцов выполнял
обязанности секретаря Коллегии экспертов Восточного отдела, сменив на этом
посту В. М. Алексеева, который оставался вплоть до прекращения деятельности
«Всемирной литературы» членом коллегии.
2 См. каталог издательства «Всемирная литература» [351, с. 17—25]; проект от¬
дела «Народы Кавказа», предложенный Н. Я. Марром, отличался особой полнотой и
обстоятельностью.
3 В конце 1919 г. в печати был объявлен следующий состав редакционной
Коллегии экспертов Восточного отдела: В. М. Алексеев, А. М. Горький, И. Ю. Крач¬
ковский, И. Я. Марр, С. Ф. Ольденбург, А. Н. Тихонов [351, с. 53]. О составе и дея¬
тельности Коллегии экспертов Восточного отдела см. также заметку С. Ф. Ольден¬
бурга (подписана: С, О.) в журнале «Восток» [493] и статьи А. А. Бодровой [160; 161].
4 Предисловие напечатано без подписи [351, с. 5—6].
5 Статьи, авторами которых были В. Г. Богораз, И. Ю. Крачковский, С. Ф. Оль¬
денбург и А. Н. Самойлович, составили первый выпуск сборника «Литература Вос¬
тока» [410].
8 С. И. Соколов, воспитанник Лазаревского института восточных языков, биб¬
лиотекарь Румянцевского музея, первым среди отечественных востоковедов пред¬
принял попытку осуществить полный стихотворный перевод «Шах-паме» на рус¬
ский язык непосредственно с подлинника, однако ему «не удалось довести работу
до конца. Опубликованные им переводы (около десяти тысяч строк) охватывают
примерно десятую часть поэмы» [162, с. 67]; переводы С. И. Соколова были
опубликованы в Москве еще до того, как начало свою деятельность издательство
«Всемирная литература» [648; 649]; подробнее о переводе С. И. Соколова см. [619].
7 29 августа 1919 г. па заседании Коллегии экспертов Восточного отдела
В. М. Алексеев доложил о принципах перевода новелл Пу Сун-липа (Ляо Чжая).
8 См. 2.3, примеч. 25. По поводу русского перевода «Сада пыток» В. М. Алек¬
сеев выступил с докладом «Чем действительно оригинален Китай» на заседании
Коллегии экспертов Восточного отдела 24 октября 1919 г. На русском языке роман
Мирбо известен в нескольких переводах [442—4491.
9 Фрагменты переводов В. К. Шилейко из ассиро-вавилонского эпоса печата¬
лись в журнале «Восток» [328; 331]; из планов «Всемирной литературы» «Ассиро-
вавилонский эпос» паряду с некоторыми другими задуманными книгами перешел
в планы издательства «Academia» 1330, с. 54], однако в полном виде так и не был
издан. Далее комментарии даются только к тем произведениям из упоминаемых
В. М. Алексеевым в «Годовом отчете...», которые пусть в разное время, но были
опубликованы; переводы, не увидевшие света, не комментируются.
421
10 Перечисленные в отделе «Пароды Кавказа» произведения в издательстве
«Всемирная литература» не выходили, если не считать единственной публикации
в журнале «Восток» [439]. В дальнейшем некоторые из названных В. М. Алексее’
вым произведений армянских писателей были переведены на русский язык и
в разное время изданы [440; 585; 586; 672; 673]; перевод пьесы Габриэла Супцу-
кяна, объявленный в проспекте издательства «Всемирная литература», вышел впер¬
вые за три года до этого, в 1916 г. |624]; библиографические сведения о переводах
армянской литературы па русский язык см. [141].
11 Перевод «Книги попугая», законченный Е. Э. Бертельсом в июле 1920 г.,
был обнаружен Д. Е. Бертельсом зимой 1974 г. (машинопись и часть рукописи) и
подготовлен к изданию, см. [457].
12 Сборник персидских сказок, подготовленный А. А. Ромаскевичем в 1919—
1920 гг. для издательства «Всемирная литература», увидел свет позже [544].
13 Абиссинские хроники, переведенные Б. А. Тураевым и намеченные к изда¬
нию в серии «Всемирная литература», были опубликованы значительно позже, под
редакцией акад. И. К). Крачковского [130].
14 Перевод В. Р. Розена, подготовленный И. 10. Крачковским для серии «Все¬
мирная литература», увидел свет позже [556].
15 Статья А. Н. Самойловича была напечатана под названием «Литература
турецких народов» [410, с. 34—49].
16 Перевод турецко-османских сказок не был издан; в 1972 г. в АВ ЛО АН
СССР был найден черновик рукописи вступления В. Д. Смирнова к переведенному
им для «Всемирной литературы» сборнику сказок; это вступление подготовил
к изданию и опубликовал A. II. Григорьев [618].
17 Полностью сборник Мирзы Ахундова в серии «Всемирная литература» пе
вышел, а перевод «Обманутых звезд» увидел свет на страницах журнала «Вос¬
ток» [142].
13 Полный перевод «Книги моего деда Коркута» был закопчен В. В. Бартоль¬
дом в мае 1922 г., по издан 40 лет спустя [357].
19 В печати появился только фрагмент перевода Б. В. Миллера [529].
20 Записки Эвлия Челеби в переводе В. Д. Смирнова остались неопубликован¬
ными, но в дальнейшем вышли в другом переводе [710]. В серии «Всемирная ли¬
тература» по отделу «Турки» была также издана книга Самипаша-заде Сезаи [608].
21 Первые семь глав романа Дандина увидели свет на страницах журнала
«Восток» [276], а полное издание вышло значительно позже [277]; помимо перевода
Ф. И. Щербатского существует еще один перевод романа на русский язык, сде¬
ланный харьковским профессором П. Г. Риттером [275]. Что же касается «Панча-
тантры», то в переводе Ф. И. Щербатского она пе издавалась, но есть другие рус¬
ские переводы этой книги [540; 541].
22 «Лисьи чары» в переводе В. М. Алексеева переиздавались полностью
в 1955 г. [97] и частично в 1970-м (15 новелл из 29 представленных в 1-м изда¬
нии) [96] и в 1973 г. (14 новелл) [99].
23 «Монахи-волшебники» в переводе В. М. Алексеева переиздавались полностью
в 1957 г. [98] и частично в 1970-м (15 новелл из 43 представленных в 1-м изда¬
нии) [97] и в 1973 г. (24 новеллы) [99]. Помимо двух сборников новелл Ляо
Чжая в серии «Всемирная литература» по отделу «Кптайцы» вышла еще антоло¬
гия китайской лирики в переводах К). К. Щуцкого [138].
24 Издательство «Всемирная литература» выпустило также «Исэ-мопогатари»
в переводе Н. И. Конрада [337]; в 1979 г. этот перевод был переиздан.
25 В опубликованном варианте статья В. Г. Богораза называется «Народная
литература палеоазиатов» [410, с. 50—68].
26 Б. А. Васильев, по словам В. М. Алексеева, «па основании даппых китай¬
ского текста, включая сюда как повествование, так и отдельные поэмы, написал
лирическую драму в стихах («Вечная скорбь»), давая, таким образом, первый опыт
русского художественного произведения, пронизанного китайским поэтизмом» [531,
с. 41]. При работе над своей пьесой Б. А. Васильев использовал главным образом
произведения Бо Цзюй-и, в частности его знаменитую поэму «Песнь о бесконечной
тоске», которую сам перевел и затем опубликовал [151]; предполагалось даже
поставить пьесу в Александрипском театре, однако постановка пе состоялась.
2.4.18
1 См. 1.5, примеч. 13.
2.4.19
1 «Вестник Европы» — ежемесячный журнал буржуазно-либерального направ¬
ления, выходил в Петербурге в 1866—1918 гг.; его первым редактором-издателем
был М. М. Стасюлевич. Журнал проявлял особый интерес к вопросам истории и
политики, имел литературный и научный отделы, в которых сотрудничали И. С. Тур¬
генев, И. А. Гончаров, А. Н. Островский, К. А. Тимирязев, И. М. Сеченов,
И. И. Мечников.
422
2 «Русская мысль» — ежемесячный научный, литературный и политический
журнал, основанный В. М. Лавровым и издававшийся в Москве в 1880—1918 гг.
В журнале сотрудничали многие русские писатели, в том числе А. П. Чехов,
В. М. Гаршин, В. Г. Короленко.
3 «СПб. ведомости» — старейшая русская газета, выходившая в Петербурге
с 1728 г. сначала при Академии наук, с 1875 г. — при Министерстве народного
просвещения. В 1748—1765 гг. редакцией газеты заведовал М. В. Ломоносов.
В 1915—1917 гг. газета издавалась под названием «Петроградские ведомости»,
в 1917 г. прекратила свое существование.
2.4.20
1 См. 2.3, примеч. 8.
2.4.21
1 Факультет восточных языков Петербургского университета был основан
в 1854 г.; с осени 1855 г. на нем начались регулярные занятия, в том числе на
кафедре китайской словесности, которую занимал В. П. Васильев.
2 Речь идет о летнем семестре 1918 г.
3 Сохранились точные сведения, согласно которым И. Ю. Крачковский про¬
читал шесть публичных лекций (16, 23 и 30 мая, 6, 13 и 20 июня 1918 г.), свя¬
занных общей темой «Возрождение арабской литературы в XIX в.» [231, с. 132].
4 Доктор монгольской и калмыцкой словесности А. М. Позднеев в 1884—
1886 гг. был экстраординарным, в 1886—1899 гг. — ординарным профессором факуль¬
тета восточных языков, а в 1899 г. был назначен ректором ВВИ; когда оп решил
вернуться на факультет, должность профессора по кафедре монгольской словес¬
ности уже оказалась занятой А. Д. Рудневым (с 1 января 1917 г.), поэтому
А. М. Позднеев с 29 сентября 1917 г. приступил к чтению лекций в звании приват-
доцента.
5 С. Г. Елисеев окончил Токийский университет в 1912 г. со степенью бака¬
лавра литературы (бунгакуси), представив работу «О поэзии Басё, великого народ¬
ного поэта Японии»; затем в течение двух лет (1912—1914) он совершенствовался
при Токийском университете. С. Г. Елисеев был первым европейцем, окончившим
университет в Японии. С 9 декабря 1915 г. С. Г. Елисеев приступил к преподава¬
нию на факультете восточных языков в должности приват-доцента па кафедре
японской словесности.
3.1
1 В книге II. Е. Скачкова «Очерки истории русского китаеведения» [615, с. 266]
по досадному недоразумению Михаил Алексеев назван приемным отцом В. М. Алек¬
сеева, что полностью опровергают имеющиеся документы.
2 «Живая старина» — журнал, издававшийся Отделением этнографии Русского
географического общества с 1890 по 1916 г. в Петербурге; выходил четыре раза
в год; в журнале печатались исследования и материалы по фольклору и этногра¬
фии народов России и других стран.
3 Тихвинская улица — на Выборгской стороне, названа так по Тихвинской
церкви; ныне улица Михайлова.
4 Поводом к резкой вспышке студенческого недовольства послужило выве¬
шенное 1 февраля 1899 г. извещение, в котором ректор университета
проф. В. И. Сергеевич (занимал пост ректора в 1898—1900 гг.) в оскорбительном
тоне предупреждал студентов, что в случае каких-либо выступлений в день пред¬
стоящего годичного торжественного акта 8 февраля студенты понесут наказание
за «нарушение общественного порядка», при этом ректор привел выдержки из со¬
ответствующих статей уголовного кодекса. Студенты уничтожили извещение, 8 фев¬
раля сорвали речь ректора и с пением «Марсельезы» двинулись к Дворцовому
мосту, намереваясь организовать демонстрацию на Невском проспекте, по были
остановлены нарядами копной полиции, а когда решили перейти Неву по Николаев¬
скому мосту (ныне мост Лейтенанта Шмидта), то у Румянцевского сада вновь
встретили полицейских, которые зверски избили демонстрантов, а нескольких че¬
ловек арестовали. Возмущенные студенты на сходке 10 февраля объявили универ¬
ситет закрытым. В знак солидарности с ними к 20 февраля 1899 г. бойкотировали
занятия студенты почти всех учебных заведений Петербурга, а затем и других
городов России. Волнения в Петербургском университете переросли во всероссий¬
скую студенческую забастовку.
5 Внезапная смерть сына в 1899 г. и следом, в 1900 г., смерть любимого учи¬
теля В. П. Васильева так сильно потрясли А. О. Ивановского, что он лишился
рассудка; В. П. Васильев умер 27 апреля, а 29 апреля А. О. Ивановский был
помещен в психиатрическую больницу доктора Бари.
6 Испытание В. М. Алексеева на степень магистра по китайскому языку и
истории китайской словесности состоялось 20 февраля 1904 г., по истории Китая
и истории Северо-Восточной Азии — 16 февраля 1904 г.
423
3.2
I
1 Отчеты адресованы проф. В. Л. Жуковскому, который в 1902—1911 гг. был
деканом факультета восточных языков.
2 К изучению монетовидных амулетов В. М. Алексеев приступил в 1903—
1904 гг., когда был принят в Эрмитаж (вне штата) для разбора и описания ки¬
тайских нумизматических коллекций; в 1904—1906 гг. в Лондоне и Париже он
продолжил сбор и обработку материалов для диссертации «Китайские монетовидные
амулеты» (см. [412]). Результаты исследований В. М. Алексеева в данной области
нашли отражение в его печатных трудах [28; 39; 43; 45].
3 См. 1.7, примеч. 12.
4 Характеристика коллекции народных картин и других коллекций, собранных
В. М. Алексеевым в Китае, содержится в статьях Л. Н. Меньшикова [437; 438] и
М. Л. Рудовой [601].
5 Результаты фонетических наблюдений пад пекинским диалектом были опуб¬
ликованы В. М. Алексеевым вскоре после возвращения из Китая, в 1910 г. [56];
сделанные им фонетические записи, а также материалы разного рода фонетиче¬
ских экспериментов активно использовались в учебных целях: при составлении
«Фонетической хрестоматии» для студентов [71] ив университетском курсе 1910—
1913 гг., который В. М. Алексеев объявлял в обозрениях преподавания в следую¬
щей формулировке: «Учение о звуках пекинского диалекта. Сравнение их со зву¬
ками иных диалектов Китая, а также наиболее известных языков и диалектов
Европы. Критика систем европейских транскрипций» [480, с. 9].
6 Приступая к преподаванию на факультете восточных языков, В. М. Алек¬
сеев на базе литературных текстов, прочитанных в Китае под руководством ки¬
тайских сяныпэнов, подготовил учебную хрестоматию, которая вышла в 1912 г.
в Харбине [29] и использовалась как пособие к курсам В. М. Алексеева.
7 Прошло 50 лет, прежде чем дневники путешествия 1907 г., совершенного
В. М. Алексеевым в составе археологической экспедиции Эд. Шаванпа, увидели
свет; они были подготовлены к печати вдовом автора Н. М. Алексеевой и его
дочерью М. В. Баньковской, с участием группы ленинградских китаистов
(О. Л. Фишман, Л. Н. Меньшиков, В. А. Вельгус и др.) (см. [7]).
8 В конце отчета имеется приписка: «Настоящий отчет магистранта Василия
Михайловича Алексеева признаю удовлетворительным. Приват-доцент П. Попов.
6.Х1.07».
II
9 В дальнейшем В. М. Алексеев отказался от слова «слепки» для обозначения
копий, снятых с надписей и рисунков па камне и металле, предпочтя им слова
«эстампажи» или «натёрки».
10 Имеется в виду «Кай-чэп ши цзпн» — «Каменный канон годов Кай-чэн».
Это полный текст конфуцианского канона «Трипадцатикпижие», выгравированный
на каменных плитах. Текст 12 книг (без «Мэп-цзы») вырезан в 837 г., во 2-м году
правления под девизом Кай-чэп тапского императора Вэнь-цзуна. Плиты с текстом
канона первоначально находились в Государственном училище (Гоцзыцзянь тай-
сюэ) в столице тапского Китая Чапъани. Когда в 904 г. рвавшийся к власти
военачальник Чжу Цюапь-чжун вывез тапского императора Чжэ-цзуна в Лоян и
полностью разрушил Чанъань, каменный канон оказался под открытым небом.
В 1090 г. чиновник Люй Да-чжуп позаботился о том, чтобы перенести плиты
с текстом канона па территорию Храма литературы (Вэньмяо), где они стоят
по сей день. В XVI в. 66 плит пострадали от землетрясения, затем их реставри¬
ровал Е Ши-жун. В 1664 г., при императоре Кан-си, на 16 плитах Цзя Хань-фу
дополнительно выгравировал текст 13-й книги канона — «Мэн-цзы».
Появление подобных каменных канонов объясняется стремлением иметь на¬
дежный и долговечный эталон, позволявший избегать ошибок при рукописном,
а затем и при ксилографическом размножении текстов конфуцианских классиков.
Впервые текст четырех конфуцианских канонических книг был скопирован на
камне в I в. Чжэнь Фэном по приказу влиятельного министра Ван Мана. Китай¬
ские источники обычно упоминают о существовании семи (или восьми) каменных
канонов. До наших дней сохранились фрагменты «Каменного канона годов Си-пин»
(«Си-пин ши цзип»), вырезанного в Лояне в 175 г., в 4-м году правления под деви¬
зом Си-пин позднехапьского императора Лип-ди и состоявшего из шести канони¬
ческих книг («Ицзин», «Шуцзин», «Шицзин», «Пли», «Луньюй», «Гупъяпчжуань»);
ученый и литератор Цай Юн написал текст этих книг киноварью в переходном
стиле бафэнь, а граверы перенесли иероглифы на каменные плиты.
«Каменный канон годов Кай-чэп» — единственный полностью сохранившийся
эпиграфический памятник такого рода. Его текст размещен на 114 каменных пли¬
тах. Высота каждой из плит —180 см, ширина — 80 см. Иероглифы вырезаны
424
с обеих сторон, в уставном стило (кайшу) с заголовками, выполненными в деловом
стиле (лишу); общее число иероглифов — 650 252.
11 Начало эпиграфическому музею Бэйлипь (Лес стел) в Сиани положил чи¬
новник Люй Да-чжун, перенесший в 1090 г. на территорию Храма литературы
(Вэньмяо) плиты с текстом «Каменного канона годов Кай-чэн». За последующие
столетия в Бэйлине была собрана уникальная коллекция каменных стел и барелье¬
фов. В пастоящее время музей занимает шесть павильонов и пять галерей, в кото¬
рых размещено более 1700 экспонатов, самые древние из которых датируются
эпохой Хань. Экспозиция Бэйлипя позволяет познакомиться с памятниками при¬
кладной скульптуры, живописи, с образцами каллиграфического искусства таких
выдающихся мастеров, как Ban Си-чжи, Чжан Сюй, Япь Чжэнь-цин, Хуай-су,
Хуан Тин-цзянь. В. М. Алексеев, посетивший Бэйлипь, записал в своем дневнике
31 августа 1907 г.: «Затем идем в Бэйлипь — небольшой эпиграфический музей.
Это ряд павильонов, в которых натисканы черные от эстампировок памятники.
Огромное количество их вделано в степы. Договариваюсь о покупке коллекции
эстампажей с этих памятников. Это будет вторая по счету коллекция в Европе.
Трепещу от мысли обладать ею, взыграла страсть коллекционера!» [7, с. 228].
12 Материалы храмовой и бытовой эпиграфики были впоследствии использо¬
ваны В. М. Алексеевым в преподавании, в частности в курсах: «Образцовые про¬
изведения китайской эпиграфики» (1917/18 уч. г.), «Эпиграфика китайского храма»
(1919 г.), «Храмовый культ Конфуция по эпиграфическим текстам» (1919/20 уч. г.),
«Эпиграфика» (1925/26 уч. г.), «Эппграфия улицы и дома» (1926/27 уч. г.).
13 Журнал Северо-Китайского отделения Королевского Азиатского общества,
издававшийся с 1857 по 1948 г. В старой серии (old series) вышло три части
1-го тома (1858—1859) и одна часть 2-го тома (1860); после четырехлетнего пере¬
рыва, с декабря 1864 г., стала выходить новая серия (new series); периодичность
издания менялась, ни преимущественно журнал выходил один раз в год (в 1864—
1868, 1873—1880 гг. и с 1905 г.). В журнале участвовали большие научные силы,
в основном члены Северо-Китайского отделения Королевского Азиатского общества.
Отделение было основано 16 октября 1857 г. в Шанхае и объединяло прежде
всего английских специалистов по Дальнему Востоку, натурализовавшихся или слу¬
живших в Китае, а также синологов других стран; в их число входили не только
ученые, но и практики — дипломаты, миссионеры, коммерсанты. Первым президен¬
том отделения был Элия Бриджмен; в дальнейшем в разные годы президентами
или вице-президентами отделения избирались А. Уэйли, С. Кулинг, Дж. Эдкинз,
Г. Джайлз, Ф. Хирт, Дж. Фергюсон, почетными членами отделения состояли
А. Кордье, Эд. Шаванн, А. Форке, П. Пеллио. Согласно официальным публика¬
циям в журнале, В. М. Алексеев в 1907—1913 гг. тоже состоял члепом Северо-Ки¬
тайского отделения Королевского Азиатского общества.
14 Восемь знаменитых авторов времени Таи и Суп — это Хань Юй, Лю Цзун-
юапь (эпоха Тан), Оуяп Сю, Су Сюнь, Су Ши, Су Чэ, Ван Ань-ши и Цзэн Гун
(эпоха Сун); все они прославились в истории китайской литературы как выдаю¬
щиеся мастера прозы древнего стиля (гувэнь). Считается, что состав этой вось¬
мерки корифеев (ба да цзя) определился после того, как в 1579 г. Мао Кунь издал
свою антологию «Таи Сун ба да цзя вэпь чао» («Проза восьми корифеев Тан и
Сун»), хотя сам Мао Кунь при составлении антологии ориентировался на отбор п
суждения предшественников, и в первую очередь ученого и литератора XIV в.
Чжу И.
15 В конце отчета сделана приписка: «Отчет признаю удовлетворительным.
Приват-доцент П. Попов».
16 «Гувэнь ши и» («Проза древнего стиля с толкованием смысла», 1743) —по¬
пулярная хрестоматия образцов прозы древнего стиля, расположенных хроноло¬
гически, начиная с «Цзочжуани» и кончая эссе Сун Ляня; составлена Юй Чэном;
вновь отредактированный вариант вышел в 1809 г. и затем неоднократно пере¬
издавался.
17 «Гувэнь гуань чжи» («Шедевры прозы древнего стиля», 1695)—популяр¬
ная хрестоматия образцов прозы древнего стиля (с вкраплением отдельных про¬
изведений в параллельном стиле); включает 222 произведения, самые ранние из
которых представляют литературу эпохи Чжоу, самые поздние — литературу эпохи
Мин; составлена У Чу-цаем и У Дяо-хоу; многократно переиздавалась (издания
в КНР — 1956, 1959, 1962, 1978 гг.).
18 «Гувэнь бифа бай пянь» («Сто образцов прозы древнего стиля», 1881) —
популярная хрестоматия образцов прозы древнего стиля, в которой представлены
преимущественно произведения тапских и сунских авторов; составлена Ли Фу-цзю,
не раз переиздавалась; отобранные составителем произведения сгруппированы по
признаку стилевой общности; например, «Об учителе» Хань Юя и «Песнь прямому
духу» Вэнь Тянь-сяна отнесены к «истинно-великим» (чжэн да), «Предисловие
к стихам „Дворец тэнского кпязя“» Ван Бо и «Ода дворцу Эфан» Ду Му — к «цве¬
тисто-красивым» (хуа ли), «Поймали цилиня» Хань Юя и «Люблю лотос» Чжоу
Дунь-и — к «построенным на аллегории» (цзе пи).
425
19 «Гувэнь и» («Проза древнего стиля с примечаниями») — хрестоматия образ¬
цов прозы древнего стиля, начиная с «Цзочжуань» и кончая «Песнею прямому
духу» Вэнь Тянь-сяна; составлена Тан Дэ-и; заново отредактированное издание
вышло в 1847 г. (переиздания — 1873, 1886 гг.).
20 См. 2.2, примеч. 42.
21 Перечисленные хрестоматии и антологии В. М. Алексеев приобрел для биб¬
лиотеки факультета восточных языков и активно использовал в преподавании на¬
чиная с 1910/11 уч. г.
22 См. 2.2, примеч. 30. Комментированное издание этой книги, подготовленное
Фэн Тай-суном, «Чжу ши Дун-лай бо и» («Разносторонние суждения Дун-лэя
с примечаниями и толкованиями», 1898) также было закуплено В. М. Алексеевым
для факультетской библиотеки. По этому сборнику В. М. Алексеев регулярно чи¬
тал со студентами критические этюды Люй Цзу-цяня в 1910—1916 гг.; оп возвра¬
щался к чтению этих этюдов и в последующие годы.
23 В. М. Алексеев первым на факультете восточных языков ввел в программу
читаемых текстов стихи Ли Бо, предлагая студентам специальные курсы «Чтение
избранных стихотворений Ли Бо» (1913/14 уч. г.), «Поэзия Ли Бо» (1915/16,
1923/24 уч. гг.). «Поэзия Ли Бо в избранных образцах» (1918/19 уч. г.), «Поэма
о поэте в стансах Ли Бо» (1920—1922 гг.); в качестве пособия В. М. Алексеев
использовал приобретенное в Китае для факультетской библиотеки «Полное собра¬
ние сочинений Ли Бо» [1025].
24 После возвращения В. М. Алексеева из Китая «Категории стихов» Сыкун
Ту стали основной темой его научных занятий, в результате которых вышла фун¬
даментальная монография «Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту» [25].
В. М. Алексеев представил ее как диссертацию па соискание степени магистра
китайской словесности и 20 ноября 1916 г. на открытом заседании факультета
восточных языков блестяще защитил; кроме того, В. М. Алексеев использовал
поэму Сыкун Ту в преподавании: в 1910/11 уч. г. оп вел курс «Идеи, символы и
вообще характерные черты китайской поэзии в изложении танского поэта Сыкун
Ту» («Категории стихов» — «Ши пннь») [480, с. 10], в 1913/14 уч. г. — курс
«Подробный разбор „Поэмы о поэтс“ Сыкун Ту как образец исследования» [482,
с. 12].
25 «Си сяп цзи» («Западный флигель», XIV в.) —лирическая драма Ban Ши-фу;
на русский язык полностью переведена Л. Н. Меньшиковым [174].
26 Рассказы Пу Суп-липа были введены в репертуар читаемых на кафедре
китайской словесности текстов В. П. Васильевым (см. 2.2, примеч. 8). Хрестоматию
В. П. Васильева использовал в преподавании китайского языка А. О. Ивановский
в 1894—1900 гг.; в 1904—1913 гг. рассказы Пу Суп-липа регулярно читал со сту¬
дентами П. С. Попов: оп начал с рассказов, включенных в «Китайскую хрестома¬
тию», а затем обратился к другим рассказам («Морской торг ракшей», «Цин Мэй»,
«Синь Четырнадцатая»). Когда в 1911 г. П. С. Попов литографировал «Дополнитель¬
ные избранные китайские тексты» [566], оп включил в них четыре рассказа Пу
Сун-липа («Оборотень-совратитель», «Фея цветов», «Пэн Хай-цю», «Царевна за¬
облачных плющей»). С 1913 г., после смерти П. С. Попова, чтение рассказов из
сборника «Ляо Чжай чжи и» перешло к В. М. Алексееву. Оп регулярно читал
их как образцы изысканного литературного слога с параллельными переводами на
разговорный язык байхуа («Сверчок», «Слон», «Лебеди», «Пастушки», «Змеиный
питомник», «Экзамен на бога-хранителя города» п др.).
27 Ло Чэн-сян, уроженец провинции Сычуань, был отмечен как лауреат
(чжуанъюань) па столичных экзаменах в 1895 г., Ван Шоу-пэн, уроженец провин¬
ции Шаньдун, — в 1903 г.; сочинения Ло Чэн-сяна и Ван Шоу-пэна по приказу
императора были изданы, и В. М. Алексеев приобрел их и использовал в препо¬
давании, например в 1936 г. в ЛИФЛИ в курсе «Высшие образцы сочинений на
государственных экзаменах конца XIX в.».
28 Известный ученый и реформатор Кан Ю-вэй в 1873 г. отличился на про¬
винциальных экзаменах: трем из шести представленных им сочинений были при¬
суждены три первых места. Однако на столичных экзаменах он провалился —
и в 1882-м и в 1888 г. Экзаменационные сочинения Кап Ю-вэя также были изданы
в Китае.
29 Ба би ти (стиль восьми аналогий), иначе — ба гувэнь (восьмичленная
проза) —литературный стиль, утвердившийся в сочинениях па государственных
экзаменах при династиях Мин и Цин и строго регламентировавший композицию
таких сочинений. Каждое сочинение состояло из восьми частей: по ти — заявление
темы (только две фразы!), чэн ти — развитие темы, ци цзян — начало рассужде¬
ния, жу шоу —переход к делу, ци г# —начало, чжун гу — середина, хоу г у — ко¬
нец, шу гу — завершение, итог. Последние четыре абзаца (начало, середина, конец,
завершение) считались главными и излагали основное содержание экзаменацион¬
ного эссе; в каждом из этих четырех абзацев было по две аналогии (би), поэтому
и стиль назывался ба би ти — стилем восьми аналогий. Выбор темы и характер
содержания восьмичленных сочинений всецело определялись пеоконфуцианской
426
догматикой, прежде всего текстами канопизироваппого ортодоксальной традицией
«Четверокнижия» в истолковании Чжу Си.
30 «Лань янь ши чао» («Стихи в духе орхидеевых речей») — в доступных ки¬
тайских библиографиях и словарях сведений о таком издании найти пе удалось.
Словосочетание «лань янь» — «орхпдеевы речи» — употребляется в значении «речи,
выражающие совпадение вкусов и настроений».
31 На первом листе отчета приписка: «Признаю отчет удовлетворительным.
Приват-доцент П. С. Попов. Октябрь 1909 г.».
3.3
1 Речь идет об А. И. Иванове, который окончил факультет восточных языков
в 1901 г. (па год раньше, чем В. М. Алексеев) и был оставлен при университете
для приготовления к профессорскому званию. С весны 1906 г. он приступил к чте¬
нию лекций в должности приват-доцента; в 1913 г. А. И. Иванов стал экстраорди¬
нарным, в 1915 г. — ординарным профессором кафедры китайской словесности.
3.4
1 Речь идет об «Иллюстрированном собрании греческих и римских классиков
с объяснительными примечаниями», издававшемся в 1890—1916 гг. под редакцией
С. А. Манштейна и Л. А. Георгиевского и включавшем произведения Гомера, Ге¬
родота, Демосфена, Платопа, Софокла, Горация, Тита Ливия и многих других
античных авторов.
2 Имеются в виду издания книг конфуцианского канона в переводах Дж. Легга
па английский язык [914; 915J и С. Куврера па французский [825—831], а также
переводы «Шицзина» и «Даодэцзина» на немецкий язык, сделанные В. Штраусом
[988; 989].
3 Семипар восточных языков — практическое учебное заведение при Берлин¬
ском университете, открытое 18 октября 1887 г. для подготовки переводчиков,
поступавших па дипломатическую и коммерческую службу. В составе семипара
функционировали два отделения — китайское и японское. Кафедру китайской сло¬
весности в 1887—1902 гг. занимал проф. К. Арендт, а с 1903 по 1923 г. —
проф. А. Форке, известный своими трудами по истории китайской философии и
переводами китайской поэзии. Прежде чем приступить к преподаванию и К. Арендт
и А. Форке служили в Китае в должности драгоманов. В. М. Алексеев, посетив¬
ший Берлин в 1906 г., отмечал «выдающуюся постановку дела» [13, с. 103] в пре¬
подавании китайского языка в семинаре.
4 См. 1.7, примеч. 1. В. М. Алексеев познакомился с деятельностью Школы
живых восточных языков, когда китайскую кафедру в пей возглавлял А. Виссиер
(он занимал ее с 1899 по 1930 г.), добившийся заметных успехов в практическом
преподавании китайского языка и издавший в начале XX в. полезные пособия для
начинающих [993—995].
5 В годы, когда В. М. Алексеев учился в университете, в Петербурге было два
Александровских рынка — новый и старый. Новый Александровский рынок нахо¬
дился на Садовой улице, между Малковым переулком и Вознесенским проспектом
(ныне проспект Майорова), и одной из линий выходил па набережную Фонтанки.
Старый Александровский рынок занимал обширную территорию в конце Невского
проспекта, между Дегтярной улицей и Тележным переулком, и выходил частью
рядов па 2-ю Рождественскую (ныне 2-ю Советскую) и Конную улицы и па Ка¬
лашниковский проспект (ныне проспект Бакунина).
6 Петербургские рестораны: «Доминик» находился на Невском проспекте,
«Медведь»—па Большой Конюшенной улице (ныне улица Желябова), недалеко
от Невского.
7 Петербургские рестораны и кафе: «Допои» находился на Мойке, «Кюба» —
па Большой Морской (пыпе улица Герцена), «Эрнест»—на Камепноостровском
проспекте (пыпе Кировский проспект), «Фелпсьеп» — па Камеппом острове.
8 Здесь спародированы строки стихотворения II. А. Некрасова «Эй, Иван!
(Тип недавнего прошлого)» (1867):
Вот оп весь как намалеван,
Верный твой Иван [465, с. 185].
9 А. Погопип и И. Бобровников поступили на факультет восточных языков
по китайско-монголо-маньчжурскому разряду в 1897 г.; первый окончил универ¬
ситет в 1902 г., второй — в 1901 г.
10 Генрих Вейс был владельцем обувной фабрики и фешенебельного обувного
магазина на Невском проспекте.
11 Салоны упомянутых здесь мужских портных находились не только на Нев¬
ском проспекте. Салон Ричарда Тедески был на Б. Морской, Гирши Рыбакова —
427
на Николаевской улице.
12 «Михаэл Крамер» («Michael Kramer», 1900)—пьеса немецкого драматурга
Г. Гауптмана; на русской сцене впервые поставлена труппой МХАТа в 1901 г.
с участием в главных ролях К. С. Станиславского и И. М. Москвина.
13 «Старый Гейдельберг» («Alt-Heidelberg», 1901)—пьеса немецкого писателя
В. Мейер-Ферстера (1862—1934); была поставлена в Александрийском театре
в Петербурге режиссером Н. Н. Арбатовым.
14 «Россия» — ежедневная умеренно-либеральная газета, выходившая в Петер¬
бурге в 1899—1903 гг. В ней сотрудничали А. В. Амфитеатров (печатавшийся,
в частности, под псевдонимом Old Gentleman), В. М. Дорошевич, И. Н. Потапенко
(под псевдонимом Фингал).
15 См. 2.4.19, примеч. 2.
16 «Русское богатство» — литературный, научный и политический журнал, осно¬
ванный Н. Ф. Савичем и издававшийся в 1876—1918 гг. сначала в Москве, а затем
в Петербурге (первые номера вышли в Москве.)
17 «Современный мир» — ежемесячный литературный, научный и политический
журнал, выходивший в 1906—1918 гг. в Петербурге. Имел сильный отдел беллет¬
ристики, в котором участвовали II. Л. Бунин, В. В. Вересаев, А. М. Горький,
А. И. Куприн и многие другие писатели; журнал уделял большое внимапие пере¬
водной беллетристике.
18 См. 2.4.19, примеч. 1.
19 «Вестник иностранной литературы» — ежемесячный журнал, издававшийся
в Петербурге в 1891—1908 и 1910—1916 гг. В журнале печатались переводы про¬
изведений иностранных писателей, хроника литературной и общественной жизни
Запада.
20 «Журнал для всех» — ежемесячный иллюстрированный научно-популярный
и литературный журнал, выходил в Петербурге в 1896—1906 гг. В журнале печата¬
лись Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, А. М. Горький, А. П. Чехов, А. И. Куприн.
21 «Жизпь» — литературный и политический журнал, издававшийся в Петер¬
бурге с 1897 по 1901 г., в 1902 г. — в Лондоне и Женеве. Проповедовал идеи на¬
родничества и «легального марксизма». После 1899 г. направление журнала за¬
метно изменилось благодаря тому, что Л. М. Горькому удалось привлечь к сотруд¬
ничеству группу демократически настроенных писателей-реалистов, в том числе
Н. Гарина-Михайловского, А. С. Серафимовича, Скитальца, И. Я. Фрапко.
22 Зал Кононова находился на Мойке. В 1901 г. в этом помещении актриса
Л. Б. Яворская открыла Новый театр. Танцевальный зал Л. И. Павловой находился
на Троицкой улице (ныне улица Рубинштейна); после революции в это помещение
переехал театр «Кривое зеркало»; зал Дворянского собрания — па Михайловской
улице (ныпе Большой зал Ленинградской филармонии); зал Благородного собра¬
ния — на Невском проспекте.
23 См. 3.1, примеч. 4.
24 В конспекте выступления в Доме ученых АН в октябре 1949 г. о препода¬
вании Д. А. Пещурова говорится: «Как профессор дал воспитание сотням учеников
(преподавал с 1867 по 1903 г. = 36 лет!). Его программа никогда пе выходила
за пределы преподавания, но была самою живою. Следил за знаниями учеников,
приглашал на дом, был педагог великодушный, терпеливый, результатов добивался
главным образом самим именем Дмитрия Алексеевича. О нем никогда никто
не сказал плохого слова. Редкий человек!» (ЛО ААН, ф. 820).
25 Проф. К. Ф. Голстунский, преподававший монгольский и калмыцкий языки
на факультете восточных языков Петербургского университета начиная с 1855 г.,
умер 22 июня 1899 г.
26 В. Л. Котвич был допущен к чтению лекций по кафедре монгольской
словесности с осени 1900 г. в звании приват-доцента; с осени 1903 г. он читал
также лекции по маньчжурскому языку.
27 «Юань чао би ши» («Секретная история монголов», XIII в.) — см. 1.6,
примеч. 20; здесь В. М. Алексеев имеет в виду исследования С. А. Козина, осу¬
ществленные в 20—30-х годах и отраженные в печатных трудах [361—363].
3.5
1 В августе 1902 г. в связи с оставлением В. М. Алексеева при университете
для дальнейших научных занятий в области китайской словесности проф. Д. А. Пе¬
щуров представил факультету восточных языков отзыв, в котором писал: «Отлич¬
ные способности г-на Алексеева, выказанные им в продолжение всего курса, при¬
лежание, успехи и любовь к научным занятиям дают мне право ходатайствовать
пред факультетом восточных языков об удовлетворении просьбы г-на Алексеева
быть оставленным при университете для приготовления к профессорской деятель¬
ности» (ЛГИА, ф. 14, оп. 3, № 15732, с. 10).
2 По мнению Терьена де Лакупри [912; 913], «Ицзин» представляет собой
428
собрание очень древних текстов, используемых для гадания, поскольку понима¬
ние их истинного первоначального смысла оказалось давно утраченным. В этой
связи Лакупри выдвинул теорию о некитайском происхождении «Ицзина», утверж¬
дая, будто эту книгу занесли в Китай в 2282 г. до н. э. «люди из рода Бак», т. е.
«бактрийцы», и что она не что иное, как древний словарь одного из мертвых языков
Передней Азии; критику теории Лакупри см. [703, с. 32].
3 Великий немецкий математик и философ Г. Лейбниц предложил математи¬
ческую интерпретацию «Ицзина», усмотрев в триграммах гуа бинарную систему
счисления; критику этой и других математических интерпретаций «Ицзина» см.
[703, с. 28-30].
4 Немецкий книгоиздатель Карл Бедекер прославился составлением и выпу¬
ском путеводителей по странам Европы, начав в 1839 г. с путеводителя по Рейн¬
ской области; его путеводители завоевали всеобщее признание и стали называться
«бедекерами» — по фамилии издателя. После смерти К. Бедекера изданием по¬
добных путеводителей продолжали заниматься его сыновья, наследовавшие дело
отца.
5 Печатный текст вступительной публичной лекции, прочитанной В. М. Алек¬
сеевым 22 февраля 1910 г. на открытом заседании факультета восточных языков.
3.6
1 В 1904—1905 гг. В. М. Алексеев изучал китайскую керамику под руковод¬
ством выдающегося знатока китайского фарфора п вообще китайского искусства
Ст. Бушелла, медика по образованию, более 30 лет (1864—1899) прослужившего
в английской миссии в Пекине, автора двухтомного труда «Китайское искус¬
ство» [734] и работ о восточной керамике [735; 736], об одной из которых — о де¬
сятитомном издании «Искусство восточной керамики» [737] —В. М. Алексеев писал
как о «настольной книге... для изучающих искусство Дальнего Востока вообще»
[13, с. 9].
3.8
1 Чжэн ши — официальные династийные истории, жанр традиционной китай¬
ской историографии. В династийных историях события и факты излагались, истол¬
ковывались и оценивались с официальной точки зрения, господствовавшей при той
династии, при которой составлялась та или иная династийная история. Термин
чжэн ши впервые встречается в библиографии Жуань Сяо-сюя «Ци лу» («Семь
списков», VI в.), а при классификации книг в библиографической части «Суй шу»
(«История Суй». VII в.) к сочинениям типа чжэн ши отнесены «Шицзи» («Истори¬
ческие записки») Сыма Цяня и «Хань шу» («История Хань») Бань Гу. Эти два
автора — Сыма Цянь и Бань Гу — считаются родоначальниками жанра, и после¬
дующие авторы династийных историй брали за образец тип изложения и струк¬
туру их книг. Чаще всего в династийной истории имеется четыре части: 1) бэньцзи
(пли дицзи) — императорская хроника, где в хронологической последовательности
излагаются события, происшедшие за время правления императоров данной ди¬
настии; 2) чжи — описания (география, экономика, военное дело, ритуалы, судо¬
производство, библиография); 3) бяо — генеалогические п хронологические таб¬
лицы; 4) лечжуань — жизнеописания знаменитых людей, а также описания раз¬
личных стран и народов, преимущественно непосредственных соседей Китая. Среди
династийных историй самая большая по объему — «Сун шу», в ней 496 цзюаней,
самая маленькая — «Чэнь шу» («История Чэнь»), в пей всего 36 цзюаней. В эпоху
Тан насчитывалось 13 династийных историй, в эпоху Мин — 21. Окончательно тра¬
диционный состав династийных историй сложился в начале правления императора
Цяпь-луна, когда в 1739 г. вышло дворцовое издание «Эр ши сы ши» («Двадцать
четыре истории»). В 1930—1937 гг. шанхайское издательство «Шанъу иньшугуань»
выпустило серию «Байнабэнь эр ши сы ши» («Двадцать четыре истории в разных
изданиях»), стереотипно воспроизведя редкие ксилографические издания династий¬
ных историй, считающиеся наиболее надежными в текстологическом отношении;
в 1958 г. это издание было повторено. В 1935 г. шанхайское издательство «Кай-
мин шудянь» издало «Эр ши у ши» («Двадцать пять историй»), добавив к 24 тра¬
диционным 25-ю—«Синь Юань ши» («Новая история Юань»), написанную исто¬
риком монголов Кэ Шао-минем и объявленную в 1921 г. декретом президента
Китайской республики Сюй Ши-чана официальной — чжэн ши. В 1959—1978 гг.
в КНР издательством «Чжунхуа шуцзюй» предпринято новое комментированное
издание «Двадцати четырех историй», в подготовке этого издания участвовало
более 200 специалистов — историков, текстологов, филологов.
2 См. 2.2, примеч. 15.
3 Ши лунь — рассуждения, трактаты об истории, жанр китайской традицион¬
ной историографии. Сочинения этого типа, исходя из основополагающих принци¬
пов конфуцианской философии истории, дают, как правило, критическую оценку
429
династиям, событиям, правителям или деятелям, порой внося определенные кор¬
рективы в трактовку этих династий, событий, правителей или деятелей, зафикси¬
рованную в династийной истории или в других исторических сочинениях. Первые
сочинения, относимые китайцами к жанру ши лунь, вошли в знаменитый «Лите¬
ратурный изборник» («Вэнь сюань», V в.) Сяо Туна; это «Хуанхоу цзи лунь»
(«Рассуждения о хронике правления императриц»), «Эр ши ба цзян лунь» («Рассуж¬
дения о двадцати восьми полководцах»), «Хуаньчжэ чжуань лунь» («Рассуждения
о жизнеописаниях евнухов») историка Фань Е (399—446), автора династийной исто¬
рии «Хоу Хань шу» («История Поздней Хань»). Сочинения с названием ши лунь
есть у Су Сюпя, Сюй Гана, Линь Кая, Ван Юэ, Чжан Да-липа, Чжу Цзинь-фа и
других авторов. В произведениях этого жанра объектом рассуждений могли быть
целые династии («Цинь лунь» — «Рассуждения о Цинь» Хэ Цюй-фэя, «Цзинь
лунь» — «Рассуждения о Цзинь» Су Чэ, «Тан лунь» — «Рассуждения о Тан» Цзэн
Гуна, «Сун лунь» — «Рассуждения о Сун» Шэнь Цзпнь-сы), императоры («Хань
У-ди лунь» — «Рассуждения о ханьском У-ди» Су Чэ, «Мин-хуан лунь» — «Рассуж¬
дения о Мин-ху ане» Цуй Япя, «Чэн-цзу лунь» — «Рассуждения о Чэн-цзу» Ян
Чжуана), видные государственные мужи («Чжоу-гун лунь» — «Рассуждения о Чжоу-
гуне» Фан Бао, «Ли Сы лунь» — «Рассуждения о Ли Сы» Яо Ная, «Ли Гуан лунь» —
«Рассуждения о Ли Гуане» Ван Юаня).
4 Чжэн туп лунь — рассуждения, трактаты о правопреемстве, о «правом праве
на троп», специфический жанр традиционной китайской прозы, являющийся осо¬
бой разновидностью «рассуждений об истории». В сочинениях этого жанра рас¬
сматриваются (утверждается, отрицается, оправдывается, доказывается) законное
право наследования императорской власти и случаи отступления от пего или откро¬
венной узурпации. Первыми авторами сочинений с названием чжэн тун лунь
были суиские поэты, ученые и политические деятели Оуяп Сю и Су Ши, в числе
более поздних авторов можно упомянуть Гань Цзина, Цзян Фэнь-гупа, Лу И-туна
и, наконец, Ляп Ци-чао. В. М. Алексеев па примере эссе Су Ши анализировал
особенности жанра чжэн тун лунь в докладе «Сила и право в китайских историче¬
ских теориях», прочитанном 16 ноября 1945 г. па научной сессии восточного фа¬
культета ЛГУ [60, с. 3—4; 590, с. 31].
5 См. 1.7, примеч. 9.
6 Здесь В. М. Алексеев имеет в виду переводы П. Я. Бичурина, опубликован¬
ные в 1851 г. [147] и переизданные в 1950—1953 гг. [148]. В 50—70-х годах в СССР
были изданы и другие переводы китайских источников по истории народов Сред¬
ней и Центральной Азии |404; 407; 409; 425; 456; 628; 629].
1 Очевидно, здесь идет речь о книжной серии (цуншу) под названием «Сяо-
фапхучжай юйди цунчао» («Серия географических сочинений из Кабинета ма¬
ленького квадратного кувшина»), составленной Ван Си-ци и изданной в 1891 г.
(дополнение и продолжение — в 1894 и 1897 гг.); в основную часть серии вошло
1200 географических сочинений, в том числе многочисленные записки китайских
путешественников в различные страны мира и в разные районы самого Китая. Ка¬
бинет маленького квадратного кувшина (Сяофанхучжай) — псевдоним Ban Си-ци,
взятый по названию его кабинета-студии.
8 Всемирно известная коллекция тангутских рукописей и книг была открыта
и собрана экспедицией П. К. Козлова в 1908—1909 гг. в мертвом городе Хара-Хото
(см. об этом [365—371]) и передана затем в Азиатский музей. Первыми к ее
разбору и изучению обратились китаист А. И. Иванов и монголист В. Л. Котвич,
причем А. И. Иванов, опубликовавший ряд работ на тапгутские темы [317; 319—
321; 895], явился пионером научного тангутоведенпя в России. Однако подлинный
переворот пе только в отечественном, но и в мировом тангутоведеиии был сделан
Н. А. Невским [463]. В наши дни изучением тангутских письменных памятников,
тапгутского языка и истории тангутов занимаются Е. И. Кычанов, К. Б. Кепинг,
М. В. Софронов, А. П. Терентьев-Катанский.
9 В. М. Алексеев в 1933—1936 гг. работал пад «Экспериментальной грамма¬
тикой китайского языка», предполагая написать эту книгу па базе апализа и
классификации реальных ошибок, допускаемых в переводах с китайского.
10 Международная выставка китайского искусства состоялась в Лондоне
в ноябре 1935—марте 1936 г. Опа была организована Королевской Академией
искусств при покровительстве короля Великобритании и президента Китайской рес¬
публики. На выставке, открывшейся 25 ноября 1935 г. в Берлингтон-хауз, было
представлено более трех тысяч экспонатов из государственных п частных собра¬
ний из 20 стран мира, в том числе из СССР. Китай прислал на выставку более
800 экспонатов, ни один из которых до этого не демонстрировался за границей.
Директором выставки был известный коллекционер китайского фарфора лорд
П. Дэвид, в оргкомитет входили видные синологи, специалисты по китайскому
искусству, коллекционеры (И. Пеллио, И. Йеттс, А. Астон, Л. Биньон, Р. Хобсон,
О. Рафаэль, Дж. Юморфопулос и др.). Выставка познакомила европейцев с шедев¬
рами китайской живописи, каллиграфии, скульптуры, с древней бронзой, фарфо¬
ром, керамикой, прикладным искусством. Подробнее о выставке см. [820; 832].
430
11 Джордж Юморфопулос (1863—1939)—грек по происхождению, уроженец
Ливерпуля, вице-президент компании «Братья Ралли», член Общества древностей,
знаменитый коллекционер китайской живописи, керамики, фарфора, бронзы, лако¬
вых и нефритовых изделий, а также произведений корейского, персидского, сиам¬
ского искусства [729; 730; 844; 845; 891; 1016]; наиболее ценная часть богатейшей
коллекции Дж. Юморфопулоса находится в Британском музее.
Персиваль Дэвид (1892—1964)—баронет, председатель правления компании
«Сэссун, Дэвид и К0» (Бомбей),член многих ученых обществ, в том числе Обще¬
ства древностей. Королевского общества искусств, Королевского Антропологиче¬
ского института, член консультативного совета лондонского Музея Виктории и
Альберта, знаток и коллекционер китайской керамики и фарфора [890].
12 К началу 80-х годов положение существенно изменилось к лучшему.
В СССР в переводах на русский язык изданы многие произведения китайской
литературы, в том числе все наиболее известные романы («Троецарствие» Ло Гуань-
чжуна, «Речные заводи» Ши Най-аия, «Путешествие на запад» У Чэн-эня, «Цветы
сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй», «Неофициальная история конфуциан¬
цев» У Цзин-цзы, «Сон в красном тереме» Цао Сюэ-циня, «Цветы в зеркале» Ли
Жу-чжэпя и др.), ряд классических пьес («Западный флигель» Ван Ши-фу, «Обида
Доу Э», «Беседка над Цзяном» и «С одним мечом на пир к врагу» Гуань Хапь-
цина, «Дождь в платанах» Бай Пу. «Осенней порою в Ханьском дворце» Ма Чжи-
юаня, «Отмененный пир» Ян Чао-гуапя и др.), «Шицзин», антологии классической
поэзии и прозы, сборники стихов выдающихся поэтов Цюй Юаня, Цао Чжи, Тао
Юань-мина, Ли Бо, Ду Фу, Ван Вэя. Бо Цзюй-п, Су Ши, Ли Цин-чжао, Лу Ю,
Синь Ци-цзи, избранные рассказы Юань Мэя и Цзи Юня. Переведены также
(полностью или частично) некоторые памятники философской мысли («Даодэцзип»,
«Чжуан-цзы», «Ле-цзы», «Хуайпань-цзы», «Сюнь-цзы», «Гуань-цзы»), традиционной
историографии («Исторические записки» Сыма Цяня, «Книга правителя области
Шан», «Мэн да бэй лу», «История государства киданей» Е Лун-ли) и теории
искусств («Слово о живописи из Сада с горчичное зерно», «Беседы о живописи»
Ши Тао, «Записки о живописи: что видел и что слышал» Го Жо-сюя, «Зеркало
Просветленного духа» Хуан Фапь-чо). Приведенный список далеко не полон и
дает лишь самое общее представление о переводческой деятельности советских ки¬
таистов за последние 30 лет.
13 Гастроли китайского театра под руководством и при участии Мэй Лань-
фана состоялись по приглашению ВОКС в Москве и Ленинграде в марте—апреле
1935 г. В состав специально образованного комитета по приему Мэй Лань-фана
входили видные деятели советского искусства (К. С. Станиславский, В. И. Неми¬
рович-Данченко, В. Э. Мейерхольд, А. Я. Таиров, С. М. Эйзенштейн, С. М. Третья¬
ков). Мэй Лань-фан показал советским зрителям шесть спектаклей: «Излучина
реки Фэньхэ», «Убийство ,,Тигра“», «Месть рыбака», «Меч вселенной», «Радужная
застава» и «Опьянение Яп Гуйфэй» [188; 248; 455]. В Ленинграде Мэй Лань-фан
посетил Институт востоковедения, познакомился с его уникальными рукописными
сокровищами, беседовал с советскими учеными, которых представляли В. М. Алек¬
сеев, Б. А. Васильев, Н. А. Невский [6271. Мэй Лань-фан подарил В. М. Алексееву
свой портрет, а В. М. Алексеев И апреля но случаю отъезда китайского театра
из Ленинграда написал на китайском языке оду Мэй Лань-фану. В период гастро¬
лей Мэй Лапь-фана В. М. Алексеев неоднократно выступал с докладами и лек¬
циями перед специалистами и широкой публикой («Китайское искусство и китай¬
ский театр», «Китайский классический театр», «Китайский театр в сравнительных
аспектах», «Китайский театр в показе Мэй Лань-фапа»).
14 См. 1.5, примеч. 23.
15 24 января 1941 г. в честь 60-летия со дня рождения акад. В. М. Алексеева
состоялось расширенное заседание Ученого совета ИВАН в Ленинграде.
16 См. 1.5, примеч. 27.
17 См. 1.5, примеч. 28.
18 См. 1.11, примеч. 11.
19 Первое путешествие по Китаю В. М. Алексеев совершил в мае—октябре
1907 г. в составе археологической миссии французского сиполога Эд. Шаванна,
посетив многие исторические и культурные центры Северного Китая; маршрут путе¬
шествия (названы основные пункты): Пекин—Тяньцзинь—Дэчжоу—Цзинань—Тай-
ань—Цюйфу—Цзоусянь—Цзиннинчжоу—Кайфэп—Гунсянь—Дэнфэнсянь—Лоян—Ху-
аиньмяо—Сиань—Лицюань—Цяньчжоу—Фупинсянь — Ханьчэн—Чжичуань — Цзян-
чжоу—Тайюань—Пекин; дневник этого путешествия опубликован [7]. В январе
1909 г. В. М. Алексеев посетил бассейн Янцзы и Восточный Китай (Ханькоу,
Учан, Шанхай, Сучжоу, Ханчжоу). В мае—июле 1912 г. по поручению Русского
комитета для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологиче¬
ском, лингвистическом и этнографическом отношении В. М. Алексеев предпринял
путешествие по Южному Китаю по маршруту: Шанхай—Нинбо—о-в Путошань—
Фучжоу—Амой—Сватоу—Кантон—Гонконг; опубликован краткий отчет об этом пу¬
тешествии [36]. Четвертая поездка в Китай состоялась в июле—августе 1926 г.,
431
когда В. М. Алексеев в составе этнолого-лингвистического отряда экспедиции по
изучению Монгольской и Танну-Тувинской Народных Республик посетил Пекин.
20 См. 3.2. примеч. 11.
21 Река И — Ихэ (Ичуаыь) протекает в западной части провинции Хэпань,
берет начало в горах Сюпъэршань и впадает в Хуанхэ у г. Яньшп.
22 Вернувшись из Китая, В. М. Алексеев в 1910 г. предложил газете «Санкт-
Петербургские ведомости» свой перевод письма одного из лидеров движения за
реформы, Лян Ци-чао («Письмо князю-регепту Су и министру На от Жэнь Вэнь-и»),
опубликованного в пекинской газете «Бэйцзин жибао» от 28 октября 1909 г. и отра¬
жавшего взгляды определенной части патриотически настроенной китайской интел¬
лигенции. В. М. Алексеев предпослал письму краткое введение и озаглавил пред¬
полагавшуюся публикацию «Китайские политические перспективы (письмо одного
реформатора)», однако редакция газеты отказалась поместить этот злободневный
материал.
23 В. М. Алексеев первым стал читать в университете даосские тексты.
В 1915/16 уч. г. он объявил необязательный курс под названием «Учение о сверх¬
человеке по текстам первых даосских мистиков». В 1921—1924 гг. он читал курсы
«Учение Лао-цзы», «Учение Чжуан-цзы», «Традиция и критика учения даосов».
24 В 1919/20 уч. г. В. М. Алексеев объявил курс «Храмовый культ Конфуция
по эпиграфическим текстам», но в сплу объективных причин не прочел его; в даль¬
нейшем эпиграфические материалы из Купмяо (храма Конфуция в Цюйфу), в част¬
ности славословие Мп Фэя (XI в.) «Чун сю Кун-цзы мяо оэй» («Памятник в храме
мудрого Куна, мною отделанном вновь» [88]), были использованы В. М. Алексеевым
в других его курсах начала 20-х годов. Надписи из Тайшимяо (Храма Великого
историка), сооруженного в память о Сыма Цяне у его могилы в Чжичуани (пров.
Шэньси), читались в курсах 1912/13 и 1913/14 уч. гг., посвященных биографии Сыма
Цяня.
25 К чтению конфуцианских текстов В. М. Алексеев обращался начиная
с 1911/12 уч. г., когда впервые включил в программу преподавания Конфуциеву
летопись «Чуньцю» («Весны и осени»). В 1921—1930 гг. он читал курсы «Учение
Конфуция», «Традиция п критика конфуцианского учения», «Учение Конфуция
об „исправлении имен“», «Синтез конфуцианства в ,,Чжунъюне“»; для чтения со
студентами он предпочитал тексты из «Луньюя», «Чжунъюна» и «Чуньцю».
26 Тексты Сыма Цяня из его «Исторических записок» («Шицзи») В. М. Алек¬
сеев читал в 1910—1914 гг. и время от времени возвращался к ним в дальнейшем,
папример в 1927/28 и 1931/32 уч. гг.
27 Наряду с чтением «основного исторического текста» (Сыма Цянь) программы
преподавания В. М. Алексеева в 1910—1916 гг. предусматривали чтение Конфу-
циевой летописи «Чуньцю», комментария («дополнителя») к ней—«Цзочжуапь» и
исторических рассуждений сунского ученого Люй Цзу-цяня; начиная с 1913/14 уч. г.
В. М. Алексеев читал также исторические рассуждения Оуян Сю и Су Сюня;
в дальнейшем он возобновлял чтение «Чуньцю» и сопутствующих этому памят¬
нику текстов, например в 1921/22 уч. г. и в 1927—1932 гг.
28 В 1910—1930 гг. китайская классическая поэзия постоянно включалась
В. М. Алексеевым в программы его преподавания. Он читал со студентами стихи
разных эпох, но отдавал предпочтение «Шицзипу» (курсы 1911—1914 и 1921—
1924 гг.), танской поэзпп (курсы 1910—1913 гг. и 1917/18 уч. г.), часто выделяя
наиболее крупных поэтов эпохи Таи, и прежде всего Ли Бо (1913/14 уч. г. — «Чте¬
ние избранных стихотворений Лп Бо»; 1915/16 уч. г. — «Поэзия Ли Бо»;
1918/19 уч. г. — «Поэзпя Лп Бо в избранных образцах»; 1920/21, 1921/22 и
1922/23 уч. гг. —«Поэма о поэте в стансах Ли Бо»); он объявлял также курсы «Ван
Вэй, жизнь и творчество» (1917/18 уч. г.), «Четверостишия Мэн Хао-жаня»
(1918/19 уч. г.), «Поэзия Бо Цзюй-и» (1919/20 и 1922/23 уч. гг.), читал «Категории
стихов» («Ши пинь») Сыкун Ту в 1910/11 и 1913/14 уч. гг. В 20-х годах В. М. Алек¬
сеев практиковал чтение классических стихов «в тематическом отборе»: поэзия
цветов (1924/25 уч. г.), хризантемы (1926/27, 1927/28 уч. гг.), лотоса (1927/28 уч. г.),
ученого вдохновения (1928/29 уч. г.). После 1930 г. В. М. Алексеев возвращался
к чтению классической поэзии, но только эпизодически.
29 Чтение образцов «строгой изящной прозы» (гувэнь) наряду с чтением клас¬
сической поэзии регулярно входило в программы преподавания В. М. Алексеева
в 1910—1930 гг. Он читал тексты в жанровом или тематическом отборе [например,
в 1911/12 уч. г. его курс назывался «Лучшие образцы строгой изящной прозы
гувэнь. I. Предисловия и посвящения (цзи, сюй). II. Отвлеченные рассуждения»;
в 1925/26 уч. г. — «Образцовая поэтическая проза в тематическом отборе»], тексты
определенной эпохи (1918/19 уч. г. — «Образцовые поэтические произведения в прозе
авторов сунской эпохи»; 1920/21 уч. г. — «Художественная проза эпохи Тан»;
1922/23 уч. г. — «Старинный стиль литературной прозы до Тан») пли произведения
отдельных авторов, объявляя небольшие самостоятельные курсы: «Жизнь и худо¬
жественное творчество Хань Юя» в 1914/15 уч. г., «Су Ши, жизнь и творчество»
в 1915/16 уч. г., «Изящная проза (гувэнь) Лю Цзун-юаня» в 1917/18 уч. г. После
432
1930 г. В. М. Алексеев только эпизодически обращался к чтению «строгой изящ¬
ной прозы».
3° Вводным, пропедевтическим курсам В. М. Алексеев на протяжении всех лет
своего университетского п практического преподавания придавал особое значение.
В 1911—1915 гг. он читал в качестве необязательного, а потом обязательного семи¬
нария вводный курс «Перспективы и способы изучения Китая»; в 1913—1917 гг. —
«Введение в изучение китайского языка»; в 1917—1919 гг. — «Введение в изучение
Китая и китайского языка»; в 1916—1918 гг. — «Введение в историческое изучение
китайской литературы»; с 1920/21 уч. г. — «Введение в китаеведную филологию»,
с 1926/27 уч. г. — «Введение в синологию»; последний курс стал основным вводным
курсом в университетском преподавании В. М. Алексеева. В ЛИЖВЯ—ЛВИ
в 1922—1930 гг. В. М. Алексеев также постоянно читал вводные курсы («Введение
в изучение китайского языка», «Введение в изучение китайской духовной куль¬
туры», «Введение в изучение Китая», «Введение в практическое изучение китай¬
ского языка»).
31 Из обобщающих вводных курсов выросла справочная книга «Рабочая биб¬
лиография китаиста»; первый вариант рукописи был подготовлен к печати в 1933 г.,
окончательный — в 1948 г. (см. 2.1, примеч. 14).
32 Чтение китайских текстов без иероглифов, в записи фонетической транс¬
крипцией практиковалось В. М. Алексеевым в 1910—1913 гг., в 1920—1928 гг. он
включал в программу преподавания курс «Учение о звуках китайской речи и
фонетическая студия». В ЛВИ он также в течение ряда лет вел фонетическую
студию.
33 См. 2.1, примеч. 59.
34 См. 2.2, примеч. 64.
35 См. 2.2, примеч. 4.
36 Английский язык (фонетическая студия, чтение текстов, введение в изуче¬
ние иностранных языков) В. М. Алексеев преподавал в 1919—1924 гг. в Географи¬
ческом институте, Институте истории искусств, некоторое время — в Политехни¬
ческом институте.
37 См. 2.2, примеч. 69.
38 С докладом «Фантасм переводчика» В. М. Алексеев выступил во «Всемир¬
ной литературе» в первой половине 1920 г.
39 Курс о научной организации труда для аспирантов и студентов В. М. Алек¬
сеев читал в университете и ЛВИ начиная с 1930/31 уч. г. под разными назва¬
ниями: «Научная организация труда китаиста» в 1930—1934 гг., «НОТ китаиста-
историка» в 1934/35 уч. г., «Научная организация труда аспиранта-китаиста»
в 1937/38 уч. г., «НОТ аспиранта и докторанта» в 1945/46 уч. г. Довольно часто он
включал материалы этого курса в свои вводные курсы типа «Введение в практи¬
ческое изучение китайского языка» (1937/38 уч. г. в ЛВИ), «Культура Китая»
(1944/45 уч. г.), «Введение в синологию» (1945/46 уч. г.), «Перспективы китаиста»
(1946/47 уч. г.), «Основы китайской культуры» (1947/48 уч. г.).
40 Имеется в виду учено-торговая экспедиция 1874—1875 гг., которую возглав¬
лял Ю. А. Сосновский. В состав экспедиции входили врач и натуралист П. Я. Пя-
сецкий, топограф 3. Л. Матусовский, переводчики II. С. Андриевский и Сюй (из
Пекина), а также фотограф А. 3. Боярский и трое казаков. Экспедиция дошла от
Кяхты до Пекина, морем добралась до Шанхая, поднялась вверх по Янцзы до
Ханькоу и оттуда через Ланьчжоу, Сучжоу, Хами и Гучэн вышла к русско-китай¬
ской границе. П. Я. Пясецкий привез из Китая большую этнографическую (одежда,
обувь, ремесленные изделия) и ботаническую коллекции, более 300 сделанных им
рисунков с натуры, обработал свои путевые дневники и издал их [575]; о его
двухтомном «Путешествии по Китаю» одобрительно отозвались востоковеды —
акад. В. П. Васильев [219] и проф. А. М. Позднеев [557]. Ю. А. Сосновский также
напечатал отчеты об экспедиции [620; 621], однако его публикации подверглись
критике в печати, в том числе за плагиат [575, с. XIV—XVIII].
3.9
1 Подразумевается ПИЖВЯ. Подробнее см. 2.1, примеч. 3, и 2.4.14, примеч. 1.
2 См. 1.5, примеч. 13.
3.10
1 Давид Марго (1823—1872) — лектор французского языка в Петербургском
университете, автор популярного в дореволюционные годы учебника французского
языка для гимназий.
2 См. 2.4.12, примеч. 9.
3 «The Chinese Year Book» — политико-экономический ежегодник, по составу
материала аналогичный ежегоднику «The China Year Book» (см. 2.4.14, примеч. 25);
издавался в 1935—1941 гг. в Шанхае, всего вышло пять томов.
9Я Заказ Кв 836
433
4 См. 2.4.12, хфимеч. 5.
5 Имеется в виду книга Ван Го-вэя «Суп Юань сицюй ши» («История суп-
ского и юаньского театра»), вышедшая первым изданием в Шанхае в сентябре
1915 г. и затем не раз переиздававшаяся.
6 Байюньгуань (Обитель белых облаков) — даосский монастырь в юго-запад¬
ной части Пекина, за воротами Спбяньмэнь. Основан при династии Цзинь, в 1192 г.,
нынешнее название получил при очередной перестройке в 1394 г. В монастыре
похоронен Цю Чу-цзи (1148—1227) — праведник Чан-чунь, обласканный Чингис¬
ханом, впоследствии причисленный к сонму даосских святых. День рождения Цю
Чу-цзи — 19-е число первого месяца по лунному календарю — отмечается посеще¬
нием монастыря Байюньгуань жителями Пекина и окрестностей.
1 Определение «совершенномудрый» (чжишэн) прилагается к Конфуцию, впер¬
вые встречается в тексте «Чжунъюна»; в дальнейшем входило в официальные
посмертные титулы, присваивавшиеся Конфуцию правителями Китая; например,
в 1530 г. (9-й год правления под девизом Цзя-цзин) было предписано впредь
называть Конфуция Совершепномудрым первоучителем — Чжишэн сяньши.
8 Гуань Юй (160—219) — прославленный полководец государства Шу периода
Троецарствия. За свою верность правителю и честность был обожествлен; почи¬
тается народной синкретической религией как бог войны (Гуапь-ди — «государь
Гуань») и как один из богов богатства (цайшэнъ). Официальные жертвоприно¬
шения Гуань Юю начались в 782 г.; с XI в. культ Гуань Юя стал одним из самых
популярных в Китае, особенно па юге. Жертвоприношения в честь бога Гуаня
совершаются 24-го числа шестого месяца по лунному календарю. См. [24, с. 132—
133, 160—161].
9 Цзао-ван (Цзао-шэнь) — бог домашнего очага, один из наиболее популярных
и почитаемых в народной религии. Согласно народным верованиям, ежегодно 23-го
(или 24-го) числа двенадцатого месяца по лунному календарю Цзао-ван отправ¬
ляется на небо для доклада Верховному владыке — Нефритовому императору
(Юй-хуан шан-ди) о делах семьи (в этот день его изображение сжигается), а в ка¬
нун лунного Нового года возвращается (в доме вывешивается новое изображение
Цзао-вапа). Широкое распространение культ Цзао-вана получил начиная с эпохи
Сун. Подробнее см. [24, с. 155—156].
10 Чэп-хуан — бог-покровитель города, защищающий город и его жителей от
любых опасностей и несчастий и одновременно выполняющий в загробном мире
функции судьи, воздающего по справедливости мертвым душам за злые и добрые
поступки, совершенные в земной жизни. Наиболее ранние сведения о храме Чэн-
хуана в Уху датируются 239 г. Культ Чэн-хуана широко распространился со вре¬
мени правления династии Тан; с 1370 г. почитание Чэн-хуана было введено офи¬
циально. Церемония жертвоприношения богу-покровителю города совершается
21-го числа первого месяца по лунному календарю. Подробнее об этом культе см.
у В. М. Алексеева [7, с. 86—89].
11 Нян-пян (матушка, государыня) — общее название девяти даосских богинь,
весьма популярных в народной синкретической религии (богиня оспы, глазных
болезней, парши, родов п т. д.); самой популярной из пяп-няп является Суп-цзы
нян-няп — чадоподательница [24, с. 41, 141].
12 Тяпь-хоу (небесная государыня) — богиня моря в народном пантеоне, покро¬
вительница моряков. Идентифицируется китайской традицией с шестой дочерью
некоего Линь Юаня (эпоха Суп), обладавшей с детства божественным даром, спас¬
шей старшего брата во время шторма на море и умершей в двадцать лет. В XIV в.
ей был пожалован титул Тянь-фэй (Небесная супруга; фэй — титул второй жены
императора); в XVII в. — титул Тяпь-хоу. Культ Тянь-хоу более всего распростра¬
нен в прибрежных районах провинций Фуцзянь и Гуандун.
13 Тянь-гуань (небесный чиновник) — домашний бог счастья, заимствованный
народной религией из даосского пантеона; идентифицируется китайской традицией
с мифическим императором Яо. Согласно народным верованиям, Тяпь-гуань нисхо¬
дит с неба на землю ежегодно 15-го числа первого месяца по лунному кален¬
дарю.
14 Лю Хар (Лю Хай-чжань) — один из пяти даосских патриархов, бог монет
и помощник бога богатства Цай-шэня; изображается с обнаженным животом, обя¬
зательный атрибут — трехлапая золотая жаба; китайской традицией идентифици¬
руется с Лю Сюань-ином (X в.), первым министром в государстве Янь, порвавшим
затем с бренным миром и достигшим бессмертия; обожествлен при династии Юань.
Подробно о культе Лю Хара см. у В. М. Алексеева [3; 24, с. 186—192, 198—205].
15 Хэ-хэ — божественные двойники, два духа единения-согласия: изображаются
на народной картине в облике мальчиков; обязательные атрибуты — у одного ко¬
робка, у другого — лотос. Подробно о культе Хэ-хэ см. у В. М. Алексеева [3; 24,
с. 188-190, 202-205].
16 Тайшань в пров. Шаньдун — Восточная священная гора (Дун юэ), Хуашань
в пров. Шэньси — Западная священная гора (Си юэ), Хэншань в пров. Хунань —
Южная священная гора (Пань, юэ), Хэншань (пишется другой иероглиф «хэн»)
434
в пров. Шаньси — Северная священная гора (Бэй юэ) п Супшапь в пров. Хэнань —
Центральная священная гора (Чжун юэ).
17 Цзян Тай-гун (Цзян Цзы-я, Люй-ван) — мудрый советник и министр, помо¬
гавший в XII в. до н. э. водворить на китайский престол чжоуского князя У-вана
и сына его Вэнь-вана. Народная религия приписывает Цзяп Тай-гуну чудодей¬
ственную магическую силу — способность устрашения нечисти и власть над всеми
духами.
18 Чжан Дао-лин считается главой религиозного даосизма, один из наиболее
популярных и влиятельных богов даосского пантеона. Согласно традиционному
жизнеописанию, Чжан Дао-лин при династии Восточная Хань был начальником
области Цзянчжоу, потом оставил службу, удалился от мира в горы Лунхушань,
где совершенствовался в искусстве постижения бессмертия, преуспел в этом и стал
святым.
3.11
1 О выставке китайской живописи, привезенной Сюй Бэй-хуном в СССР, см.
2.1, примеч. 55.
2 О гастролях Мэй Лань-фана в СССР см. 3.8, примеч. 13.
3.12
1 «Три смерти» Л. Н. Толстого в переводе Гэп Куана (Гэп Цзи-чжи) были
опубликованы в мае 1920 г. в журнале «Синь Чжунго» («Новый Китай»), см. кри¬
тику этого перевода В. М. Алексеевым [58, с. 75—79]; другой китайский
перевод «Трех смертей» принадлежит Ху Юй-чжи, он был опубликован в журнале
«Дунфан цзачжи» («Восток») в мае—июне 1920 г. «Вешпие воды» И. С. Тургенева
в переводе Чэнь Гу (с английского) печатались в сентябре—декабре 1915 г.
в пекинском журнале «Цпннянь цзачжи» («Молодежь», в дальнейшем выходил
под названием «Синь цинпянь» — «Новая молодежь»).
2 См. 1.1, примеч. 2.
3 О Зикавее см. 1.8, примеч. 3. Пьер Хуан, Этьен Сюй и Матиас Чжан —
китайцы, принявшие христианство и состоявшие во французской иезуитской миссии
в Зикавее; все трое известны как авторы синологических работ в «Varietes sinolo-
giques» — серии публикаций, которую издавали начиная с 1892 г. в Шанхае фран¬
цузские миссионеры-иезуиты.
4 Цитата пз сочинения Лу Шу-шэна (1512—1608) «Цзи гу цун юй» («Беседы,
почерпнутые из древности»); циг. по: «Тушу цзичэн», XXII, цз. ИЗ, с. 22 (по изд.
Чжунхуа шуцзюй, т. 606, с. 39а).
5 По Лао-цзы (§ И): Тридцать спиц составляют одну ступицу. Польза колеса —
в согласии его «ничто» и «нечто». Сосуд делают при помощи формы и обмазки.
Польза сосуда — в согласии его «ничто» и «нечто». Жилище делают при помощи
пробивки окон и дверей. Польза жилища — в согласии его «ничто» и «нечто». При
помощи «нечто» достигается польза. При помощи «ничто» достигается возможность
использования.
6 В предыдущих главах своего трактата Лао-цзы говорит о том, что мир
существует как постоянное чередование «ничто» (которое толкуется через «единое»,
«непроглядное», «неразделимое» и т. д.) и «нечто» («десять тысяч вещей»). «Ничто»
порождает «нечто», а «нечто», исчезая и умирая, возвращается в «ничто», и этот
процесс бесконечен. В приведенном отрывке вещи предстают как своего рода по¬
добия мирового процесса; в них сочетается «ничто» и «нечто», причем под «нечто»
понимаются материальные детали вещей, а под «ничто» — промежутки («пустоты»)
между ними. В колесе «ничто» — промежутки между спицами; в сосуде — входное
отверстие и пустота внутри; в жилище — внутреннее пространство, окна и двери.
Только наличие «нечто» и «ничто» и гармоническое соотношение между ними
делают вещи полезными для человека. Пз приведенного отрывка и его толкования
становятся ясными и слова пз трактата Лу Шу-шэна, где оп оперирует теми же
понятиями: «пустота», «сосуд», «жилище».
4.1
1 В «Очерках истории русского китаеведения» П. Е. Скачкова [615], на с. 272,
читаем: «Ученик В. М. Алексеева Леонтий Николаевич Лебедев, окончивший
факультет в 1916 г., представил в качестве дипломной работы (получившей золо¬
тую медаль) „Историю изучения европейцами трактата о Чжун и Юн“, о которой
Алексеев дал прекрасный отзыв...» В примечании П. Е. Скачкова сказано, что
работа Л. Н. Лебедева хранится в ЛГИА, ф. 14, оп. 3, № 15787.
2 Авторство трактата «Чжупъюн» предание приписывает внуку Конфуция —
Цзы-сы (Кун Цзи). Многие современные ученые оспаривают это утверждение как
не поддающееся проверке.
28*
435
3 Джеймс Легг осуществил считающиеся классическими переводы на англий¬
ский язык всех книг конфуцианского канона, в том числе и «Чжунъюна».
4 «Чжунъюн чжан цзюй» («Толкование фраз и глав ,,Чжунъюна“»)—сочи¬
нение сунского философа Чжу Си (1130—1200), объединенное им вместе с тремя
другими — «Дасюэ чжанцзюй» («Толкование фраз и глав ,,Дасюэ“»), «Луньюй цзи-
чжу» («Сводный комментарий па „Луньюй“»), «Мэн-цзы цзичжу» («Сводный ком¬
ментарий на ,,Мэн-цзы“»)—в свод «Сы шу» («Четыре книги»). Кроме данного
сочинения у Чжу Си есть также «Свод комментариев на ,,Чжунъюн“» («Чжунъюн
цзи люэ»), где удалены те пояснения прежних комментаторов, в которых Чжу Си
пе обнаружил должной ясности и реальной основы.
4.2
1 Первый знак по ошибке дан в японском чтении; правильно по-китайски —
Пу Гуан. Это буддийский монах, последователь Сюань Цзана, помогавший ему
в переводе буддийских книг в монастыре Цыэпьсы в столице тайского Китая
г. Чанъани. Пу Гуан является автором комментария к «Абхидхармакоше-шастре»,
известного под названием «Цзюйшэ лунь цзп» («Заметки к „Трактату о вмести-
лище“»).
2 «Син ли да цюань шу» («Полный свод всех сочинений о человеческой при¬
роде и разуме») — антология неоконфуцианских текстов эпохи Сун, составленная
и изданная в 1415 г. по указу императора Чэн-цзу большой группой ученых во
главе с Ху Гуаном, Ян Жуном и Цзинь Ю-цзы. Первую часть антологии составляют
полные тексты девяти сочинений Чжоу Дунь-и, Чжан Цзая, Шао Юна, Чжу Си,
Цай Юань-дипа и Цай Чэня; вторую — выдержки из разных сочинений, раскласси¬
фицированные по 13 тематическим рубрикам. Всего в антологии представлено
120 авторов.
3 Кун-цзы — Конфуций, шэпсянь — совершенномудрые и высокодостойные,
Дао дэ: Дао-путь и дэ-благо, Дао тун — преемственность Дао-пути — названия под¬
рубрик в антологии «Сип ли да цюань шу».
4 Здесь приводятся усеченные цитаты из канонических конфуцианских книг:
«Кэ цзи фу ли» — «Побеждать себя и возвращаться к ритуалу — [значит стать
гуманным]» («Луньюй», XII, 1); «Жэнь и ли чжи» — «[Природа благородного мужа
состоит в том, что] гуманность, долг, ритуал и мудрость [коренятся в его душе]»
(«Мэн-цзы», XI, 6); «Чжун ну эр и» — «[Учение нашего учителя заключается]
в искренней преданности и снисходительности» («Луньюй», IV, 15); «Сюэ вэнь» —
«[Нет ничего иного, кроме пути] учености» («Мэн-цзы», XI, И); «И и гуань чжи» —
«[Мое учение] проникнуто одним [принципом]» («Луньюй», IV, 15).
5 «Абхидхармакоша» («Abhidharmakosa sastra» — «Трактат о вместилище абхид-
хармы») — знаменитое сочинение Васубанду из третьей части буддийского канона —
Абхидхарма-питаки. Впервые переведено на китайский язык Парамартой в 564—
567 гг., вторично — Сюань Цзаном в 651—654 гг. Характеристику «Абхидхарма-
коши» и излагаемого в этом сочинении учения см. в книге О. О. Розенберга [593,
с. 81, 92—94].
6 Сюань Цзан (596—664) — буддийский монах из Лояна (имя в миру —
Чэнь II), прославившийся паломничеством в Индию в 629—645 гг. и переводами
буддийских книг на китайский язык. Из Индии Сюань Цзан привез в столицу
танского Китая г. Чанъань более 650 буддийских сочинений, что вызвало восхи¬
щение императора Тай-цзуна, который отметил заслуги удачливого паломника по¬
четным титулом Саньцзан фаши — Наставник Трипитаки. Вернувшись из Индии,
Сюань Цзан за последующие 20 лет перевел на китайский язык 75 книг буддий¬
ской «Трипитаки» (преимущественно сутры и шастры) и тем самым дал «навсегда
восточному буддизму научно-филологическую и философскую опору, которая оста¬
лась непоколебленной и непревзойденной до настоящего времени» [593, с. 40].
По словам О. О. Розенберга, «историко-литературное значение Сюань Цзана со¬
стоит в том, что он создал такой китайский язык, на котором и сложнейшая аргу¬
ментация индийского писателя передается ясно и отчетливо, не становясь, однако,
подстрочным переводом... Переводы Сюань Цзана почти вполне заменяют ориги¬
налы» [593, с. 42].
7 Имеются в виду классические труды Эд. Шаванна, принесшие ему славу
и всеобщее признание в мировой синологии [773; 750; 817].
8 «Цюань Тан вэнь» («Вся проза Тан»)—огромная антология (объем —
1000 цз.) прозы эпохи Тан. Составлена в 1814 г. Дун Гао и другими на базе хра¬
нившейся в дворцовой библиотеке старой рукописи «Тан вэнь» («Проза Тан») и
еще нескольких более ранних антологий. В «Цюань Тан вэнь» представлено свыше
18 400 произведений более чем 3000 авторов VII—X вв.
9 «И вэй» («Уток „Книги перемен“») — единственная из апокрифических книг,
сохранившаяся до наших дней. В сочинении восемь глав, комментарий составлен
ханьским ученым Чжэн Сюанем. Однако текст книги восстановлен при династии
436
Западная Цзинь, в III—IV вв., и потому его подлинность ставится под сомнение.
Подробнее об «И вэй» см. [1043, с. 145—148].
10 Известно несколько сочинений с названием «Шо Ши», т. е. «Рассуждения
о „Ши [цзине] “» (Чжан Лэя, Лю Кэ, Хуэй Чжоу-ти, Тао Чжэн-цзина, Хао И-сина),
однако здесь, по всей вероятности, если исходить из контекста, имеется в виду
сочинение ханьского Шэнь Пэя с названием, в котором иероглифы переставлены —
«Ши шо», что также можно перевести как «Рассуждения о „Ши [цзине] “». Сочи¬
нение Шэнь Пэя считается подделкой и воспроизводит текст «Шицзина», который
не признается достоверным. См. о «Ши шо» Шэнь Пэя [1043, с. 313—314].
11 «Дун-по цыюнь» — «Стихи Дун-по на чужпе рифмы»; книгу с таким назва¬
нием в доступной библиографической литературе найти не удалось. Дун-по — псев¬
доним сунского поэта Су Ши.
12 «Бодичарьяаватара» («Bodhicaryavatara»), или «Бодхисаттва — чарьяаватара»
(«Bodhisattva caryavatara»)—сочинение в стихах, приписываемое Нагарджуне и
переведенное в X в. па китайский язык буддийским монахом Тянь Си-цзаем, вы¬
ходцем из Северной Индии, приехавшим в Китай в 980 г. и занимавшимся в тече¬
ние последующих 20 лет переводами буддийских сочинений; монгольский перевод
издан Б. Я. Владимирцевым [731].
13 Диссертация О. О. Розенберга, защищенная им в публичном собрании фа¬
культета восточных языков Петроградского университета 6 октября 1918 г. и при¬
знанная удовлетворительной для присуждения соискателю степени доктора (ЛГИА,
ф. 14, оп. 3, № 15857, л. 53), была первой диссертацией по японской словесности,
защищенной в Петербургском (Петроградском) университете. Официальными оппо¬
нентами на диспуте были проф. Ф. И. Щербатской и проф. А. И. Иванов.
В. М. Алексеев выступил как неофициальный оппонент.
4.3
1 Отца Ху Ши звали Ху Чуань (1841—1895), он был родом из Цзиси (пров.
Аньхой), служил в разных должностях и в разных районах Китая, в 1893—1895 гг.
был правителем области Тайдун, на Тайване. После инспекционных поездок по
Северной Маньчжурии в 1881—1883 гг. Ху Чуань написал два сочинения: «Дун-
чуйдао ли синши» («Ситуация в поселениях на Восточной границе») и «Шисаньдао
Гэяхэ цзи люэ» («Краткое описание реки Гэяхэ в области Шисаньдао»).
2 В 1895—1904 гг. Ху Ши жил в Цзиси с матерью и учился по традиционной
конфуцианской программе в домашней школе своего дяди Ху Цзе-жу, а затем
у другого старшего родственника — Ху Гуань-сяна.
3 Ху Ши уехал в Шанхай в феврале 1904 г. и сначала поступил в школу
Мэйси сюэтан, в которой учились его братья, на следующий год перешел в школу
Чэнчжун сюэтан, но и там проучился только год.
4 Боксерами в европейской литературе прежних лет называли ихэтуаней —
участников народного восстания 1899—1901 гг. в Северном Китае, носившего анти¬
правительственный и антиимпериалистический характер и жестоко подавленного
маньчжурскими властями с помощью объединенных войск империалистических
держав.
5 В 1906—1909 гг. Ху Ши учился в Китайской общественной школе (Чжунго
гунсюэ) — в первом китайском частном университете, открытом в 1906 г. по ини¬
циативе группы китайцев, оставивших учебу в Японии в знак протеста против
дискриминационных мер японских властей. Многие преподаватели школы, в том
числе Ма Цзюнь-у, Юй Ю-жэнь, Шэнь Сян-юнь, Пэн Ши-ди, Дань Моу-синь, а также
многие студенты (и среди них Сюн Кэ-у, учившийся п живший вместе с Ху Ши)
были членами Союзной лиги Сунь Ят-сена, распространяли революционный журнал
«Миньбао» («Народ») и участвовали в нелегальной антиманьчжурской деятель¬
ности. Их влияние на Ху Ши выразилось в том, что он активно сотрудничал
в журнале «Цзинъе сюньбао» («Конкуренция»), который в 1906—1909 гг. издавался
в Чжунго гунсюэ. Ху Ши писал для журнала статьи, опубликовал в нем не¬
сколько глав романа «Чжэнь жу дао» («Остров истинного п неизменного»), заду¬
манного как произведение, призванное разоблачать суеверия и консервативные
привычки; уже тогда Ху Ши ратовал за то, чтобы пекинский диалект (бэйцзин
гуаньхуа) стал в Китае общедоступным национальным языком.
6 7 сентября 1901 г. Ли Хун-чжап от имени китайской империи подписал
в Пекине с представителями империалистических держав так называемый Заклю¬
чительный протокол, по которому Китай обязан был выплачивать в течение 39 лет
огромную контрибуцию державам. В 1908 г. правительство США отказалось от
части денег, получаемых от Китая по Заключительному протоколу, и предложило
использовать эти суммы, образовав особый фонд, на «развитие просвещения в Ки¬
тае», в частности на покрытие расходов, связанных с обучением китайцев в США,
рассчитывая использовать «боксерский фонд» в целях расширения американского
идеологического влияния на Китай. В 1909 г. па средства «боксерского фонда»
437
в США отправилась первая группа китайских студентов. Ху Ши уехал в 1910 г.
в составе второй группы.
7 Ху Ши учился в Корнэлльском университете в 1910—1914 гг. и окончил его
со степенью бакалавра искусств.
8 Работу над диссертацией «А study of the development of logical method in
ancient China» Ху Ши завершил в апреле 1917 г., а 22 мая 1917 г. сдал последний
докторский экзамен комиссии, в которую, в частности, входили философы Дж. Дьюи
и У. Монтегю, известный синолог Ф. Хирт. В июле 1917 г. Ху Ши возвратился
в Шанхай.
9 «Новая молодежь» — прогрессивный общественно-политический и литератур¬
ный журнал, издававшийся профессорами и студентами Пекинского университета
в 1915—1922 гг. Он был главной трибуной сторонников культурной и литературной
революции в период антиимпериалистического движения «4 мая» 1919 г. Ху Ши
стал печататься в «Новой молодежи» с сентября 1916 г., дебютировав как перевод¬
чик (с английского) рассказа Н. Д. Телешова «Дуэль». В январе 1917 г. оп напе¬
чатал в журиале статью «Мое мнение относительно реформы литературы» («Вэнь-
сюэ гайлян чу и»), в которой сформулировал свои взгляды на цели и характер
литературной революции. За этой статьей последовали другие на эту же тему:
«Об исторических представлениях о литературе» («Лишиды вэньсюэ гуаньпянь
лунь», май 1917 г.), «О конструктивной литературной революции» («Цзяньшэды
вэньсюэ гэмип лунь», апрель 1918 г.), «Представления об эволюции литературы
и реформа театра» («Вэньсюэ цзипьхуа гуаньнянь юй сицзюй гайлян», октябрь
1918 г.).
10 Первые восемь стихотворений на байхуа Ху Ши напечатал в «Новой моло¬
дежи» в феврале 1917 г. и затем стал активно выступать па страницах журнала
как поэт. В марте 1920 г. вышла книга Ху Ши «Чанши цзи» («Опыты»), в кото¬
рую он включил стихи на байхуа, а также стихи старых, традиционных форм и
поэтические переводы. В. М. Алексеев подробно проанализировал эту книгу в своей
шестой лекции, прочитанной в ноябре 1926 г. во Франции, — «Реформа китайской
поэзии» [79, с. 193—229].
11 Достоверных сведений о том, что курс лекций под названием «Философия
школы Мо» был издан, найти пе удалось. Возможно, что здесь имеется в виду
глава с таким же названием в книге «Общий очерк истории китайской философии»
(«Чжунго чжэсюэ ши даган»), изданной в феврале 1919 г. и представляющей собой
обработанную версию прочитанного Ху Ши в 1918 г. в Пекинском университете
курса лекций. По словам самого Ху Шп, еще в Нью-Йорке в феврале 1917 г. оп
закончил небольшую книгу «Мо бяпь синь гу» («Новые толкования диалектики
Мо-цзы»); после возвращения в Китай он дополнил и обработал первоначальный
текст и опубликовал в марте 1919 г. в журнале «Бэйцзип юэкань» («Ежемесячник
Пекинского университета») одну пз глав этой полностью не увидевшей света
книги.
12 Белый я з ы к — дословный перевод термина байхуа, означающего литера¬
турный язык, основанный на современном пекинском диалекте китайского языка.
Борьба за этот новый литературный язык и замену им старого литературного языка
вэньянь была одной из важнейших задач литературной революции периода дви¬
жения «4 мая» (1919 г.), в числе лидеров которой был Ху Ши.
13 См. рецензию В. М. Алексеева па английский перевод «Даодэцзина», сделан¬
ный Изабеллой Мийрз [127].
14 Столетие RAS (Boyal Asiatic Society) торжественно отмечалось в Лондоне
19 июля 1923 г. Советское востоковедепие па юбилее представляли С. Ф. Ольден¬
бург и В. М. Алексеев.
15 «Цинь фу инь» («Песня о жене из дома Цинь»)—произведение поэта
Вэй Чжуана (836—910), считавшееся утерянным, было обнаружено в начале нашего
века среди рукописей из Дуньхуана.
16 «Мяо фа» — сокращение от «Мяо фа лянь хуа цзин» — «Сутра о лотосе
сокровенного закона» («Saddharmapundarikasutra»), рукописи которой в большом
количестве обнаружены в Дупьхуане п в Центральной Азии.
17 Имеется в виду книга американского синолога С. Уильямса [1014].
18 «Стейновы коллекции» — коллекции из Дуньхуана и Центральной Азии,
история открытия которых описана А. Стейном в его знаменитых трудах [985; 986].
Среди огромных и неоценимых по научному значению коллекций А. Стейна тем
пе менее оказалось немало подделок, которые он пе смог отличить от подлинных
вещей и рукописей.
19 Речь идет о капитальном шеститомном труде голландского синолога Яна
де Гроота [873].
20 О скандальных нападках Фарженеля па переводы Эд. Шаванна см. на
с. 75—76 настоящего сборника.
21 Имеются в виду переводы голландского синолога, профессора Лейденского
университета Густава Шлегеля (1840—1903), серьезно критиковавшиеся Э. фон Ца-
хом, и французского ориенталиста и этнографа проф. Леона де Рони (1837—1916).
438
22 Су Дун-по — псевдоним поэта Су Ши (1036—1101), означающий в дословном
переводе Су из Дунпо, т. е. Су с Восточного склона (на котором поэт построил
кабинет для занятий), так что по «общему правилу» должно быть Дунпо Су —
«Дунпоский Су», однако он именуется Су Дун-по (Су из Дунпо).
23 См. 3.10, примеч. 1.
24 Эд. Шаванн и В. Грубе получили первоначальную синологическую подго¬
товку в Европе: Шаванн — у Г. Девериа в Школе живых восточных языков в Па¬
риже, Грубе — у В. П. Васильева в Петербургском университете; в дальнейшем
оба они побывали в Китае.
25 Лбель-Ремюза и Ст. Жюльен были автодидактами, они пришли в синологию,
не имея перед тем университетской синологической подготовки, но обладая выдаю¬
щимися способностями к языкам. Абель-Ремюза, врач по образованию, заинтересо¬
вавшись китайской фармакопеей «Бэнь цао ган му», самостоятельно изучил китай¬
ский и маньчжурский языки (по «маньчжурскому учебнику»!). Ст. Жюльен, по
образованию эллинист, уже занимая кафедру греческого языка и литературы в Кол¬
леж де Франс, выучил китайский язык, опираясь па курсы Абеля-Ремюза, и по¬
путно овладел маньчжурским языком и санскритом. Ни Абель-Ремюза, ни Ст.
Жюльен никогда пе были в Китае.
26 Рейнгольд фон Пленкпер — немецкий синолог второй половины XIX в., пере¬
водчик Конфуция и Лао-цзы [960—962].
27 Эмиль Литтре (1801—1881)—французский философ и филолог, составитель
капитального четырехтомпого «Словаря французского языка», впервые изданного
в 1863—1873 гг. и явившегося большим достижением в развитии французской
лексикографии [919].
28 Ноа Вебстер (1758—1843)—американский лексикограф и журналист, соста¬
витель знаменитого «Американского словаря английского языка», вышедшего пер¬
вым изданием в 1828 г. [1004] и затем много раз переиздававшегося; в дальней¬
шем по имени Вебстера стали вообще называть большие словари английского языка.
29 «Кан-си цзыдянь» («Словарь Кап-си», 1716)—полный иероглифический сло¬
варь, составленный по указу императора Кан-си коллегией из 30 ученых под редак¬
цией Чжан Юй-шу, Чэнь Тип-цзина и др. Общее число включенных в словарь
иероглифов — 49 030. Словарь построен по системе 214 ключевых знаков. В даль¬
нейшем структура «Кап-си цзыдянь» стала эталоном для составителей китайских
словарей.
39 Цитата из «Поэмы о поэте» («Ши пинь») Сыкун Ту, переведенной В. М. Алек¬
сеевым: «Не ставя ни одного знака, исчерпать могу дуновенье-текучесть». В ком¬
ментарии: «живой ток вдохновения» [25, с. 189—190].
31 Э. фон Цах после выхода в свет словаря Г. Джайлза опубликовал множество
поправок к нему в серии статей [1017; 1018].
32 См. 2.2, примеч. 27.
33 «Кансэки кайдай» («Аннотированная библиография китайских книг») состав¬
лена Кэйго Дзюро и издана в Токио в 1905 г. издательством «Мэйдзи сёип».
34 Рецензия П. Пеллио [951] по объему составила треть указателя А. Уэйли
[999].
35 См. 1.9, примеч. 2.
36 См. 2.1, примеч. 8.
37 «Сыку да цыдянь» («Большой словарь Четырех хранилищ») — библиографи¬
ческий словарь, составленный Ян Цзя-ло и изданный в двух томах в Нанкине
в 1932 г. В словаре по словарной системе расписаны названия и авторы книг,
составляющих «Аннотированный сводный каталог всех книг Четырех хранилищ»
(«Су ку цюань шу цзун му тияо», XVIII в.).
38 О споре Г. Джайлза с А. Уэйлэ см. публикуемую в настоящем сборнике
статью В. М. Алексеева «Спор английских синологов» и примечания к ней.
39 Наиболее известная работа профессора Владивостокского восточного инсти¬
тута И. П. Шмидта «Опыт мандаринской грамматики», изданная во Владивостоке
в 1902 г. и переизданная в 1915-м [678].
40 Видимо, В. М. Алексеев имеет в виду учебник и разговорник Е Цзун-гапя,
изданные в 1922—1923 гг. в Харбине [301].
41 «Иностранец изучает китайский язык: так — зря глазеет». Трудно поддаю¬
щееся переводу выражение «цяо жэ нао» сам В. М. Алексеев объяснял так: «цяо
жэ нао — уж пе знаю, как перевести — смотреть, пе понимая и не принимая уча¬
стия» [7, с. 233].
42 См. 2.4.2, примеч. 7.
43 См. 2.2, примеч. 50.
44 Статья В. М. Алексеева «Учение Конфуция в китайском синтезе» [70] по¬
священа книге Ху Ши по истории китайской философии, изданной в 1919 г.
45 Tsang (Тзанг) — диалектное произношение фамилии составителя «Полного
китайско-английского словаря» Чжан Пэн-юня [991].
439
4А
1 The New China Review — научный и публицистический журнал, выходил
в Шанхае в 1919—1922 гг. под редакций С. Кулинга по шесть номеров в год.
В нем~ печатались статьи, обзоры и рецензии многих синологов, преимущественно
английских — Г. Джайлза, Л. Джайлза, А. Стейна, Эд. Паркера, Л. Хопкинса,
Эд. Вернера и др.
2 The China Review — научный и публицистический журнал, выходивший
в Гонконге по шесть номеров в год с 1872 по 1901 г. под редакцией Н. Денниса,
затем Э. Эйтела; помещал статьи о Китае и других странах Дальнего Востока,
в том числе о текущей политической и экономической жизни, а также многочис¬
ленные мелкие заметки и рецензии. В журнале активно сотрудничали работники
английской консульской службы и миссионеры (Д. Болл, Э. Эйтел, Г. Джайлз,
Т. Уоттерс, Л. Хопкинс и др.).
3 Эту дату называет сам Г. Джайлз в ответе на рецензию А. Уэйли [868,
с. 282]; перевод, сделанный Г. Джайлзом, впервые был напечатан под названием
«The Lute-Girl’s Lament» в 1883 г. в его книге «Жемчужины китайской литера¬
туры» [866, с. 157—160] и перепечатан в 1901 г. в его «Истории китайской лите¬
ратуры» [867, с. 165—167].
4 В печатных источниках не удалось найти указаний па то, что эта поэма
Бо Цзюй-и была напечатана в переводе А. Уэйли. На русский язык она переведена
Ю. К. Щуцким под названием «Лютня» [138, с. 117—126] и Л. 3. Эйдлиным под
названием «Пипа» [150, с. 190—197] п «Певица (Пипа)» [153, с. 273—280].
5 См. 2.4.12, примеч. 4.
6 Обсуждение перевода поэмы Бо Цзюй-и начал А. Уэйли своей рецензией на
перевод Г. Джайлза [1002]. Однако перед тем Г. Джайлз дважды высказался по по¬
воду переводов А. Уэйли: в рецензии на сборник «Сто семьдесят китайских стихо¬
творений», которая была напечатана в «Cambridge Review» 22 ноября 1918 г., и
в рецензии 1920 г. на сделанный А. Уэйли перевод приписываемого Цюй Юаню
стихотворения «Большое призывание» [869].
7 См. 1.7, примеч. 21.
8 В. М. Алексеев реализовал это намерение некоторое время спустя, опубли¬
ковав рецензию на третью книгу переводов А. Уэйли из китайской поэзии [119].
4.5
1 Б. А. Васильев работал в Китае в 1924—1927 гг. секретарем генконсульства
СССР по китайской части, секретарем советского военного атташе.
2 Имеется в виду вариант романа «Шуй ху чжуань» в 70 главах, отредакти¬
рованный и прокомментированный Цзинь Шэн-тапем в 1641 г. и изданный в 1644 г.
Хань Чжу.
3 Ван Ван-жу — комментатор романа «Шуй ху чжуань», см. издание «Пин лунь
чу сян Шуй ху чжуань» («„Речные заводи44 с критическими пометками и иллюстра¬
циями», 1657).
4.7
1 Ю. К. Щуцким даны оценки трудов Джеймса Легга, автора двух классиче¬
ских сводов переводов китайских классиков [914; 915].
2 Имеется в виду попытка Ю. К. Щуцкого выделить первоначальный слой
«Книги перемен» как объект, который должен лечь в основу исследования.
3 Ю. К. Щуцкий приводит обширную таблицу употребления мантических фор¬
мул юань, хэн, ли, чжэн, на основании подсчета по которой строит свои умозаклю¬
чения. В издании эта таблица удалена и текст соответственно изменен.
4 В книге большое внимание уделено труду Пи Си-жуя «Цзинсюэ тунлунь»
(«Сводное исследование классиков», 1907). Все последующие упоминания связаны
с изложением этого автора в труде Ю. К. Щуцкого.
5 Имеются в виду наблюдения над языком древнейших слоев «Ицзина» п
над сходством и различием его с языком даосских классиков («Даодэцзин», Ле-цзы)
и конфуцианского комментария («Си цы чжуань»). При издании книги текст
несколько сокращен.
6 В первой трети XX в. в китайской периодике появилось большое число
(более 150) публикаций об «Ицзине», в том число статьи и заметки Лю Ши-пэя,
Юй Син-у, Цзян Шао-юаня, Бай Шоу-и, Гу Цзе-гана, Вэй Смнь-цзяня и многих
других авторов (см. [1044, с. 15—21].
7 Ю. К. Щуцкий приводит перевод «Предисловия» Ито Дзёнсё к книге его
отца Ито Тбгая «Сводное толкование на „крылья44 чжоуской „Книги перемен44»
(«Сю-эки кэйёку цукай», Токио, 1916), где Ито Дзёнсё принимает всерьез древне¬
китайские легенды об изобретении письменности и гексаграмм.
8 Реплика на изложение точки зрения Хонда Нариюки в его книге «Сина
кёгаку сиран» («История китайского классицизма»), вышедшей в Киото в 1927 г.
440
9 Бу цзо — «не создаю, не сочиняю» — сокращенная цитата из «Луньюя»:
«Я передаю, по пе сочиняю». Конфуций декларировал, что он не автор древних
текстов, что эти тексты оп получил от древних и выступает как их передатчик и
интерпретатор.
10 Чэн [И] (1033—1107) и Чжу Си (1130—1200)—авторы двух наиболее рас¬
пространенных комментариев на «Ицзин»: «Ичуань И чжуань» («Ичуаньское тол¬
кование „И [цзина] “» Чэн И, именуется также «Чжоу И чжуань и» — «Смысл тол¬
кований на чжоуский „И[цзин]**»); «Чжоу И бэнь и» («Изначальный смысл
чжоуского „И [цзина] “» Чжу Си)
11 Среди комментаторов «Ицзина» Ю. К. Щуцкий много внимания уделил рабо¬
там: «Чжоу И чань цзе» («Разъяснение чжоуского „И[цзина“ в школе] чань»)
Оу-и (оп же Чжи-сюй, 1599—1655) и «Сю эки кэйеку цукай» («Сводное толкование
на „крылья** чжоуской „Книги перемен**») Ито Тбгая. Характеристика работы Оу-и
и все ссылки па него в издании 1960 г. даны под неверной транскрипцией
«Вань И».
12 Имеется в виду работа «Дао-дэ чжэнь цзин чжу» («Комментарий па правед¬
ную книгу о Дао и Дэ») У Чэна (1249—1333).
13 Чжи-сюй — другое имя Оу-и, см. примеч. И.
14 Дэ-цин (1546—1623) — известный деятель буддизма, среди трудов которого
есть «Даодэцзип цзе» («Толкование на „Даодэцзин**», 1617), а также «Гуань Лао-
Чжуан инсян лунь» («Рассуждение при чтении эпигонов Лао-цзы и Чжуан-цзы»).
15 «Си цы» — «Сп цы чжуань» — один из десяти первичных комментариев
(ши и — «десяти крыльев») на «Ицзин», традиционно приписываемых Конфуцию,
хотя это последнее утверждение в современной науке обычно оспаривается.
16 Дяо Бао (1603—1669) является автором исследования «И чжо» («Оценка
„И [цзина] “»), широко используемого Ю. К. Щуцким. Приведенное критическое вы¬
сказывание в адрес Дяо Бао в книге сокращено.
17 Чжан Ши-чжай (Чжан из кабинета Шичжай) —псевдоним Чжан Сюэ-чэна
(1738—1801), автора «Вэнь ши тун и» («Общее истолкование литературных и исто¬
рических памятников». — Перевод Ю. Щ.).
18 См. 2.2, примеч. 27.
19 «Хун фань» («Всеобъемлющий образец»)—глава «Шан шу» («Шуцзина»),
представляющая собой по традиции всеобщий план благоустройства Поднебесной.
Согласно легенде, его вручил У-вану, основателю династии Чжоу, перешедший
па сторону повой династии правитель (в рапге цзы) области Цзи. Текст «Хун
фань» считается наравне с «Ицзином» одним из наиболее трудно поддающихся
толкованию, так как в нем есть целые куски, состоящие из формул, значение кото¬
рых ныне утрачено.
20 В диссертации Ю. К. Щуцкий дает подробное изложение всей книги Пи
Си-жуя, попутно критически оценивая его взгляды. Приведенное суждение отно¬
сится к XIX главе. В книге помещено изложение первых восьми глав, все осталь¬
ное сокращено. «Чжунъюн» и «Дасюэ» — два синтеза учения Конфуция, включен¬
ные в конфуцианский канон. Первый из них традиция приписывает впуку Кон¬
фуция Цзы-сы или Кун Цзи, второй считает записью слов Конфуция его учениками.
21 Фу Шэн (260 г. до н. э.—после 170 г. до н. э.) — ученый ханьского времени,
восстановивший, по преданию, текст «Шан шу» («Шуцзина») после сожжения
книг при циньском Ши-хуанди в конце III в. до н. э.
22 Ху Ши (1891—1962) —один из видных деятелей «литературной революции»
в 10—20-е годы, крупный ученый, автор ряда работ по истории китайской фило¬
софии и литературы. См. рецензию В. М. Алексеева [124]. Приводимое место
исследования Ю. К. Щуцкого при публикации опущено.
23 В «Веснах п осенях» владения Лу («Чуньцю»), летописи, составленной,
по преданию, Конфуцием на основании анналов царства Лу, практически прово¬
дится, по утверждению китайской старой пауки, метод чжэн мин («исправление
имен»), смысл которого в том, что вещь, пе отвечающая более своему имени,
должна называться другим именем, соответствующим ее сущности. Так, в отноше¬
нии смерти государя следует говорить бэн («рухнул»), но если лицо, именуемое
государем, ведет себя не как государь, то про него говорится хун («почил»), цзу
(«умер») или даже сы («сдох»). Тем самым «исправляются имена» (т. е. вещи
называются своими именами).
24 В. М. Алексеев оспаривает мнение Ю. К. Щуцкого по следующему вопросу.
Конфуций, по преданию, использовал исторические архивы (исторические погод¬
ные записи) владения Лу — «Лу ши» («Луские хроники») для составления
«Чуньцю» (каковая является простым реестром событий). Что же касается ком¬
ментариев к «Чуньцю», то их имеется три («Цзочжуань», «Гунъян чжуань», «Гу-
ляп чжуань»). и обозначены они термином чжуань, который может быть переведен
как «предание» и как «разъяснительный комментарий». Из них первый составлен
современником Конфуция, Цзо Цю-мином, и Конфуций должен был знать о нем.
(Два других принадлежат последователям Конфуция, Гунъян Гао и Гуляй Чи,
и написаны после смерти Конфуция.) Конфуций, таким образом, выделяет «основу»
441
(цзин), каковой и является «Чуньцю», и «предание», или «комментарий» (чжуань).
В. М. Алексеев усматривает параллель этому в делении «Ицзина» на «основу»
(цзин) и «десять крыльев», каждое из которых обозначено тем же термином чжуань.
Но к «Ицзину», как считает В. М. Алексеев, по крайней мере один из коммента¬
риев («Си цы чжуань») Конфуций составил сам, точнее, оп записан учениками
(может быть, не вполне квалифицированно) со слов Конфуция.
25 «Вэнь янь чжуань» — один из первоначальных комментариев («десяти
крыльев») на «Ицзин», которые традиция приписывает Конфуцию. См. об этом
примеч. 15 и 23.
26 «Ши сань цзин чжу шу» («Тринадцать классиков с комментарием») — свод
конфуцианских классиков с комментариями, составленный в XII в., при династии
Южная Сун. Впоследствии всегда принимался как наиболее полный и основатель¬
ный свод текстов конфуцианского канона и неоднократно переиздавался. Цинский
ученый Жуань Юань (1764—1849) составил критический текст свода, учтя разно¬
чтения (цзяоканьцзи) по всем известным к тому времени изданиям и добавив
комментарии, ранее в своде не учтенные. Последующие издатели вплоть до нашего
времени воспроизводят текст Жуань Юаня. В. М. Алексеев настаивает, что без
филологии, основанной на критическом тексте, исследование «Ицзина» оказывается
невозможным.
27 О необходимости переводить конфуцианских классиков вместе с образцовым
комментарием см. статью В. М. Алексеева «Новый метод и стиль переводов на
русский язык китайских древних классиков» [22, с. 417—498].
28 Перевод «Чуньцю», сделанный Монастыревым, исключал древних коммента¬
торов (Цзо, Гулян, Гунъян) и представлял «Чуньцю» как набор не связанных
между собой упоминаний о различных событиях.
29 Пвэнь— доел, «изящная литература». Так назывались в китайских энцикло¬
педиях подборки литературных текстов, посвященных теме основной статьи и по¬
мещавшихся после статьи.
30 «Шупь дянь» — одна из частей «Шан шу» («Шуцзипа»), рассказывающая
о деяниях (установлениях) легендарного государя Шуня.
31 Имеется в виду рецензия Э. Хауэра па перевод Р. Вильхельма [885].
32 «Эръя» — самый ранний из известных словарь конфуцианской классики
(II в. до н. э.), входящий в качестве дополнения в конфуцианский канон.
33 «Шовэнь цзецзы» (часто обозначается сокращенно — «Шовэнь») — наиболее
ранний из сохранившихся толковых словарей китайских иероглифов, составлен
Сюй Шэнем (30—124).
34 См. 4.3, примеч. 29.
35 «Лянь-шань» и «Гуй-цзап» — две книги, родственные «Ицзину» и по тради¬
ции вместе с ним составлявшие троицу гадательных книг трех древних династий:
«Лянь-шань» — династии Ся, «Гуй-цзап» — династии Инь (Шан), «Ицзин», или
«Чжоу И», — династии Чжоу. Первые две книги были утеряны уже в древности.
Существуют попытки собрать их но цитатам в древних источниках. Авторство их
приписывается легендарным древним государям Китая Фу-си («Лянь-шань») и
Хуан-ди («Гуй-цзап»).
36 В 30—40-е годы в Китае издавалась серия индексов к основным китайским
классическим текстам. См. 2.1, примеч. 8. В числе их есть и индекс к «Ицзину»:
«Чжоу И иньдэ Фу бяо цзяо цзин вэнь» («Индекс к чжоускому „Ицзину“ с при¬
ложением размеченного текста канона», 1935).
37 Хуан Цзун-си (1610—1695)—известный ученый, философ, историк конфу¬
цианства. Среди его сочинений «Ицзину» посвящено «И сюэ сян шу лунь» («Трак¬
тат о небесных явлениях и счислениях в науке об „Ицзине41»).
38 См. 2.2, примеч. 55. В. М. Алексеев полагал, что это пособие лишь для
самой первой справки.
39 Имеется в виду «И лунь» («Рассуждение о „Книге перемен11») Су Сюпя
(1009—1066), к изучению и переводу которого обращались как Ю. К. Щуцкий
[703, с. 147—149], так и В. М. Алексеев [69].
40 См. 1.9, примеч. 2. В. М. Алексеев широко использовал словарь в своих
исследованиях и настойчиво рекомендовал его своим ученикам.
41 См. 2.2, примеч. 27.
Л. 3. Э Й д л и н
АЛЕКСЕЕВ И НАУКА О ВОСТОКЕ
Перед нами сборник работ В. М. Алексеева, названный составителями «Наука
о Востоке». Но в размышлениях о востоковедении вообще автор затрагивает и
конкретные проблемы, весьма для нас важные, не потерявшие остроту и для ны¬
нешнего времени, а прослеживая мысли автора, мы представляем себе и весь его
облик, все человеческое, то есть нравственное, значение его.
В этом послесловии к сборнику ничто пе выйдет за пределы книги, и чита¬
телю, заинтересовавшемуся каким-нибудь из упомянутых здесь обстоятельств, легко
найти его и самому углубиться в смысл написанного ученым.
1
Василий Михайлович Алексеев родился 14 января 1881 года в Петербурге
в бедной до нищеты семье. «Изгоняемый из душной комнаты, а впоследствии даже
угла, где мы ютились, па улицу, я болтался целыми днями па дворе... Дома
были вечные слезы, жестокие побои, угрозы без конца, пьянство и разнузданность
угловых жильцов». Эти воспоминания Алексеева и долголетняя личная дружба
с ним дали право академику И. Ю. Крачковскому на шестидесятилетии Алексеева
сказать, что тот уже в студенческую пору был «человеком, который сам себя
создал, без всякой посторонней помощи», имея в виду первый его путь между
дворницкой на Выборгской стороне и университетом. «И дальше Ваш жизненный
путь был пе легче, Вы кончили университет и опять были предоставлены самому
себе и здесь сумели найти дорогу».
«Предоставленный самому себе», лишенный непосредственных руководителей,
Алексеев обрел учителя жизни, а затем и друга в лице акад. С. Ф. Ольденбурга,
обрадовавшего его своим вниманием в «полуподвальном помещении Азиатского
музея» («Буду рад Вас видеть, заходите, — назначил день и час, — побеседуем»).
Как создавал себя Алексеев, мы видим по его отчетам о занятиях в Китае в 1906—
1908 годах. Он сам выбирал себе китайских «сяньшэнов» — учителей, у которых
учился языку, чтению литературных текстов, расшифровке собираемых им народ¬
ных картин и с которыми готовил будущий университетский курс. 16 мая 1907 года
Алексеев уехал в путешествие по северу Китая с выдающимся французским сино¬
логом Эдуардом Шаванном. Через четыре с половиной месяца, по возвращении
в Пекин, он до октября 1908 года продолжал занятия со «сяныпэнами», обрабаты¬
вая материалы, привезенные из путешествия, и совершенствуясь «в понимании
китайского серьезного литературного текста».
Вот она, та дорога, которую «сумел найти» Алексеев. Запомним только, что
на ней Алексеев проявил стремление к раскрытию нравственного состояния чело¬
века в изучаемом им китайском обществе, отмечая то, мимо чего так часто про¬
ходили его предшественники. В отчете 1907—1908 годов он записывает, что надписи
па собираемых им народных картинах «заключают в себе все те максимы, которые
особенно импонируют обыкновенному китайцу, чтущему религию совести». Именно
эту религию простого человека разглядел он в дебрях густого смешения конфу-
443
цианства, буддизма и даосизма, впоследствии тщательно разобранных им по от¬
дельности.
Первая поездка в Китай благодаря поразительному усердию Алексеева предо¬
ставила ему, по его собственному свидетельству, материалы па все годы научной
деятельности. «Никто не возьмется доказывать ненужность для восточника поездки
на места, но... Розен, Медников, Шмидт — арабисты не бывали в Аравии; Жюльен,
Потье, Ремюза — в Китае». (Мы можем пополнить список современником Алек¬
сеева выдающимся английским переводчиком китайской и японской классики Арту¬
ром Уэйли, ни разу не посетившим ни Китай, ни Японию.) И все же: «Каждый
востоковед должен путешествовать по изучаемым странам, жить в пих года два
оседло, учиться, изучать, собирать себе материал и книги». II что для нас важнее
всего: «Я привез из Китая в 1909 г. коллекции и материалы, которых мне хватило
на всю мою жизнь и хватит до смерти. То же — Крачковский, Малов, Бертельс,
Фрейман». Привезенные из Китая материалы были дороги ему («Фаптасм мой —
альбом китайских народных картин типа Ровипского — погиб! Надрыв па всю
жизнь») и, наделив его необычайными знаниями, осветили весь последующий его
путь.
В написанной в 1944—1948 годах работе «Перспективы китаиста» Алексеев
дает нам попять роль «материалов» в его достижениях в китаистике. Одно введе¬
ние представляет собою вдохновенную поэму, содержащую и резкое его несогласие
после занятий в Китае со взглядами университетских его учителей па преподава¬
ние китайского языка и истории китайской культуры. «Я узнал, что Китай ответил
своею культурой на большинство вопросов, которыми всегда мучился человеческий
ум. И что, в свою очередь, оп сам поставил ряд великих вопросов, решая их,
но точно так же их пе разрешив». Молодой ученый все больше вникал в предмет
изучения и, как видим, критически оценивал его, отделяя восхищение узнанным
от его все же несовершенства.
И уже в ранние годы всего его захватывает китайская поэзия: «Я познал
таинство китайской поэзии, имеющей на своей палитре не существующие ни в рус¬
ской, пи в какой другой поэзии (при всей моей любви к ним и уважении!) краски.
Перечислить то новое, что дает китайская поэзия, никак невозможно: пришлось бы
перечислить всю китайскую поэзию». Китайская поэзия для Алексеева шла следом
за китайской народной картиной и по возвращении его па родину волею судьбы
вышла па первое место.
Главное же: «Я узнал и понял, что „китайская грамота41 не причуда „мудре¬
ного народа11, а великое достояние человечества и что оно неизвестно, непонятно
только по неумию, недоумию, недоразумению и недохватке китаистов». «Недохватка
китаистов» оставалась и после того, как Алексеев с двумя наиболее важными
приобретениями — народной картиной п поэзией — приступил к лекциям в универ¬
ситете. Тогда он был поистине один со всеми своими разочарованиями и своими
восторгами. Но ум и нравственное состояние привлекли к нему людей, которые
стали образцом для него.
2
Какое созвездие востоковедов блистало в начале века! «Публичные лекции
о Востоке в университете» — называется относящаяся к 1918 году статья Алексеева.
В ней перечислены имена лекторов. Они не нуждаются ни в разъяснениях, ни в ре¬
комендациях, а сейчас уже вызывают в совокупности своей чувство удивления
перед вдруг проявившейся щедростью природы: Н. Я. Марр, И. А. Орбели,
И. Ю. Крачковский, Ф. И. Щербатской, Б. Я. Владимирцов, В. М. Алексеев,
В. В. Бартольд, С. Ф. Ольденбург... Сияние умов и талантов.
Значит, одинокий Алексеев пе мог пожаловаться на отсутствие настоящих
людей вокруг него. Он искал и находил их, начиная с Эд. Шаванна, к которому он
пришел в Китае и в продолжение нескольких месяцев делил с ним тяготы и ра¬
дости нелегкого путешествия. Уже тогда выказал Алексеев критическую зрелость
в оценках, отдавая должное незаурядности Шаванна, учась у Шаванна проник-
444
новению в существо исследования и в то же время умея заметить и узость и
национальную ограниченность французского ученого в некоторых случаях жизни.
Благодаря дневнику путешествия и статьям Алексеева в Шаванне мы узнаем
человека, никогда не стремившегося «к объятиям блестящего парижского обще¬
ства», человека, пренебрегавшего мишурой, готового к разъяснению «вопросов,
которые не под силу порхающему эстетизму». В статье «Европейская синология
у гроба Эдуарда Шаванна» Алексеев склоняет голову перед своим учителем, в ко¬
тором он признает «соединение дарований, деятельности и всех научных достоинств
с общепризнанною красотою нравственного облика...» К чему Алексеев добавляет:
«... соединение, поистине чрезвычайно примечательное». Потому что в этом соеди¬
нении заключался человеческий п научный идеал самого Алексеева. Лишь с вы¬
соты этого соединения судит Алексеев об ученых.
И первый среди них — С. Ф. Ольденбург, в представлении которого «ученый
должен быть своею наукой воспитан: он должен выработать свой нравственный и
общественный облик в точной пропорции к своим научным достижениям», в ком
содержались «культурность и простота, доведенные до идеального совершенства и
безупречности» и кто «совершенно чуждый какой-либо зависти, а тем более про¬
фессиональной. .. старался всех своих сверстников так или иначе поставить по
крайней мере рядом с собой». Рассматривая жизнь Алексеева, мы увидим, что
перечислены им те человеческие черты, которые становятся присущи ему самому,
и не без борьбы с сопротивляющимся порою бурным его темпераментом. Рисуя
в статьях и письмах образ Ольденбурга, Алексеев подразумевал самого себя, ка¬
ким он хотел бы стать. И мы знаем, что таким он в конце концов и был в испо¬
ведуемой им нравственности в науке, сам же он, преувеличивая отрицательное
влияние своей горячности и нетерпимости, ни за что не принял бы сравнения
с Ольденбургом и другими почитаемыми им безупречными учеными.
Правда, восхищаясь Н. Я. Марром и говоря о нем в приподнятом тоне, Алек¬
сеев (как всегда в подобных описаниях думая и о себе) не забывает тех черт
марровского характера, которые затрудняли общение с ним: «Такой пламенный,
страстный, прямолинейный, мятущийся человек пе мог, конечно, при столкнове¬
нии с людьми... не причинять себе п им обид и огорчений». Для Алексеева и
Ольденбург и Марр — борцы за научную идею, революционеры в науке, организа¬
торы отечественного востоковедения, готовые пожертвовать да и жертвовавшие
всеми жизненными удобствами ради пауки. Об Ольденбурге: «Это был, несомненно,
бессребреник как последовательный тип, а не как политик, рассчитывающий на
эффект». (Перед глазами Алексеева, когда он писал эти строки, могли стоять
«бедные ученые» стихотворений Тао Юаньмина.)
Алексеев воспел Марра в своем патетическом докладе о нем: «Среди нас
жил, мечтал, действовал, страдал и мучился жаждой большой, универсальной, ми¬
ровой, ничем не ограниченной истины в полном смысле этого слова недюжинный
человек». Жажда истины. Так Алексеев понимал науку. И когда Алексеев обра¬
щается к страданиям мятущегося Марра, возникающим от обид и огорчений, при¬
чиняемых и себе и людям этим не укладывающимся ни в какие рамки темпера¬
ментом, то он добавляет: «Однако это же была не навязанная нам, а нами же
самими всегда признаваемая и выдвигаемая крупная фигура». Через двадцать один
год приблизительно в тех же словах скажет Пастернак о другом «недюжинном
человеке», с которым Алексеева свела общая их работа в организованном Горьким
издательстве «Всемирная литература»:
Но Блок, слава богу, иная,
Иная, по счастью, статья.
Он к нам не спускался с Синая,
Нас не принимал в сыновья.
Прославленный не по программе
И вечный вне школ и систем,
Он не изготовлен руками
И пам пе навязан никем.
445
Совпадение это не случайное, а прямим образом вытекает из хода мыслей,
из терминологии людей одного и того же круга и близких одно другому поколе¬
ний, явившихся на свет в конце прошлого столетия.
Ольденбург и Марр — учители на жизненном пути Алексеева. Монголист
Б. Я. Владимирцов и арабист И. Ю. Крачковский — сверстники его и товарищи.
И те и другие для Алексеева — пример нравственного отношения к науке. «Как
человек Борис Яковлевич был отражением своего ученого облика, па редкость гар¬
монировавшего с его житейским образом. Он выше всего в жизни ценил науку,
понимая ее как особого порядка психическое сознание, которому и подчинялся
во всех своих поступках». Наука как жажда истины, паука как психическое со¬
знание — а отсюда и научное чувство, сопровождающее ученого в жизни. Отде¬
ляя жизненные обстоятельства от научных, Алексеев в то же время отождествлял
их, пе мысля существования в противоборстве пли несовместимости пауки и жизни,
в практическом отрыве науки от нравственной каждодневпости. И поэтому о Вла-
димирцове: «Как в своей пауке, он в жизни был человек искренний и откровен¬
ный до конца...» И поэтому в письме к Крачковскому после выхода в свет книги
«Над арабскими рукописями»: «Как я радуюсь успеху Вашей прекрасной, достой¬
нейшей книги! Так заинтересовать своею интимною жизнью других могли только
Вы, ибо она у Вас чиста и безупречна!» Потому что чистая и безупречная
жизнь, по Алексееву, не может пе повлиять на научные занятия, которые должны
быть ею облагорожены. Наука для Алексеева — та же поэзия. А отсюда и научное
чувство — вечно длящееся, непрерываемое вдохновение, и после смерти ученого
захватывающее его читателей и передающееся достойным из них.
О научном чувстве Алексеев узнал, по-видимому, в студенческие годы из «ве¬
ликолепной и умнейшей» книги: «Профессор Петражицкий в книге „Университет
п наука44 (1899) прекрасно определил основу науки как „научное чувство44 (вернее,
чувство и ощущение науки)». Алексеев ценил научное чувство, потому что оно
может вести «к беспредельному рождению новых истин во имя бесконечно для¬
щегося, до самой смерти, научного психоза, состоящего из постоянных озарений
и называемого точно так же наукой». Так, Крачковский не знает «никаких других
к нам отношений, кроме научной правды и научпого чувства, которое у пего
развито чрезвычайно сильно: он никогда не позволяет себе снижаться до личных
пересудов и мелочей, которые столь часто загромождают жизнь ученых обывате¬
лей, эрудитов-левиафанов за своим рабочим столом и пигмеев вне его».
Выходит так, что одиночество Алексеева покамест ограничивалось лишь спе¬
циальностью, в которой пе было у него близких сподвижников, нравственного же
одиночества он не ощущал уже с самого поступления его на работу в Азиатский
музей и внимания к нему Ольденбурга. А затем появилась и удовлетворенность
от окружения учениками. Пришла как награда ученому за самоотверженное слу¬
жение своему таланту.
В синологии Алексеев после В. П. Васильева оказался единственной крупной
фигурой, и одиночество его усугублялось новизною пути, которым он с самого на¬
чала следовал и который собственными силами открывал для науки. Он отмечает
события века, определившие его деятельность, а среди них «главное — Великая
Октябрьская социалистическая революция в России, поставившая все человечество
перед новой его эрой». Он понимает преимущества свои перед Васильевым, но —
искренность ученого прежде всего — не хочет утаивать и кажущуюся ему недоста¬
точность широты в себе: «В. М. Алексеев отошел от Васильева по всем статьям
(Снова вспомним пастернаковское: „Но Блок, слава богу, иная, Иная, по счастью,
статья44. — Л. Э.), но его наследие не сравнится с Васильевским по разнообразности
и охвату синологии».
Новизна Алексеева была убежденной, диктуемой временем и научными откры¬
тиями, от которых никак не надлежит обороняться, а, как учил Ольденбург,
«к ним примыкать, чтобы плыть в потоке века, а пе в болотной канаве». Алексеев
воспринял завет Ольденбурга и развил его: «Основной мой принцип: избегать
косности, но и компромиссов». Он боялся устоявшихся привычек в науке и всегда
446
чувствовал необходимость в проверке себя настоящими ценителями. Он писал
в «Моих афоризмах»: «Дожить до признания людьми, тобою признаваемыми, боль¬
шая радость. Не дай бог, если опа сменится отчуждением идущих вперед от ста¬
реющей руины».
При этом настроении, пронизывающем все существо ученого, при широте
охвата китайской культуры и глубине проникновения в нее, какие отличали Алек¬
сеева, нетрудно понять закономерность появления среди учеников Алексеева таких
ярких и чистых индивидуальностей, как Н. А. Невский, Ю. К. Щуцкий, К. К. Флуг,
В. Н. Казин, К. И. Разумовский. Алексеев и здесь сам позаботился о том, чтобы
вынужденное его одиночество сменилось общей дружной работой единомышлен¬
ников.
Что воспитал Алексеев в своих учениках? Какие требования предъявил он
к ним? Об этом сказано в отзывах и статьях, часть которых беды войны сделали
некрологами. Все, что почитал Алексеев у своих учителей, все, что восхищало его
в друзьях по науке, все, что считал он главным для себя самого, все это хочет он
видеть в учениках. Без снисхождения и без зависти. Его радует то, что магистер¬
ский труд О. О. Розенберга написан «сильно, стильно, изящно, открыто и просто»,
равно как и то, что диссертация Ю. К. Щуцкого «обладает первоклассными науч¬
ными достоинствами: открытостью, откровенностью, искренностью», качествами
всего более ценимыми им в ученом, раскрывающем в научном труде присущие
ему черты человеческого характера.
Чувством любви окрашены статьи Алексеева об учениках. Он говорит в них
нежно и трогательно: «Мой ученик, товарищ и друг» — так о Разумовском. Или:
«Студенческие годы К. К. Флуга — любимое мое воспоминание». А в этом воспо¬
минании: «Как личность К. К. Флуг был образцово порядочный человек... В труд¬
ные минуты испытаний, когда совесть очень многих сдала, Константин Констан¬
тинович пе поступился ничем, ии одним своим словом, ни даже жестом». Научная
сила работ Флуга, как мы уже можем понять, находится в прямой зависимости
от высказанного выше: «На статьях этого прекрасного ученого должны учиться все
наши будущие китаисты: в них нет никаких научных пороков, незрелости, плохих
переводов, опасных сравнений, личных выпадов и прочего». Научные пороки, не¬
зрелость, плохие переводы находятся в одном ряду с личными выпадами, с опас¬
ными сравнениями ввиду перазделимости науки и нравственности, где незнание,
неподготовленность есть против нравственности первое прегрешение.
Ученикам пет и пощады. Алексеев не пытается ради поддержания безоблачно
добрых отношений замалчивать, даже в официальных отзывах, их промахи и
ошибки: добрые отношения могут строиться только на подлинных, научных до¬
стоинствах. Но и здесь Алексеев следует справедливости, устанавливающей про¬
порцию между хвалой и укором. В отзыве о работе студента Л. Н. Лебедева, про¬
явившего незаурядные знания и научную подготовленность, Алексеев пишет: «При¬
нимая во внимание достоинства работы молодого китаиста, превосходящие все
ожидания, было бы несправедливо противопоставить им в той же степени ее
недостатки, и поэтому рецензент без малейших колебаний ходатайствует о награж¬
дении автора работы».
Алексеев умел ценить преданность своей науке, о которой никогда не говорил
громких слов. Среди соратников Алексеева был Л. Н. Рудов, во внешне прозаиче¬
ской фигуре которого Алексеев сумел узреть трагедию и поэзию. Он образно рас¬
сказал об этом уже после смерти Рудова в осажденном Ленинграде. Со страниц
Алексеева предстал «подвижник с роковой судьбой и с вечным горением чистого
внутреннего света, явившего нам себя в незабываемом следе на темном небе нашей
трудной науки». Тот редкий случай, когда Алексеев перед всеми назвал свою науку
трудной, и то лишь в желании воздать должное соратнику.
Собственными усилиями Алексеев преодолел одиночество ранних лет и до¬
бился счастливой участи человека, пребывающего и действующего в благотворной
атмосфере, созданной тремя поколениями выдающихся ученых. Не забудем и о том,
какую вдохновляющую роль в жизни всех трех поколений сыграл сам Алексеев!
447
3
Никого не осталось на свете из трех поколений, служивших науке при жизни
Алексеева. Но ничто пе умерло с ними, и мы учимся их науке. Оживают и они
под пером Алексеева. Живы для лас и суждения Алексеева «о востоковедении как
об особой дисциплине» и «о пределах, с которых начинается синологическая наука».
А начинается опа, «как везде п всегда, с момента полного знания», до тех же
пор, «пока мы судим исключительно по собственным европейским вкусам и опы¬
там, мы получим писательство, но не науку». «Писательство» и «журналистика»
не сами по себе остались не в чести у Алексеева, а только при замещении ими
науки. Мне неизвестно, знал лп Алексеев о парадоксе Бернарда Шоу, гласящем,
что «журналистика — единственная в мире профессия, где не требуется точность»,
п согласился ли бы оп с этим афоризмом, но как раз отсутствие точности в науке
именовал он журналистикой, относясь весьма подозрительно к «людям, пишущим
больше, чем знающим».
Необходимый в науке «момент полного знания», возрастающего непрерывно
(«словарь — одно из увлекательнейших чтений»), — лишь прелюдия к овладению
наукой, которое требует особой настроенности, пе покидающей ученого в продол¬
жение всей его жизни, того «научного чувства», о котором упоминалось выше.
Научное чувство — и синоним и охранитель нравственности в науке, в основе же
нравственности лежит момент полного знания (не конечного результата, есте¬
ственно, а предмета исследования).
Алексеев подчеркивает это в своих размышлениях о востоковедении, не остав¬
ляющих его и в Боровом в годы войны. Так возник прочитанный в Боровом до¬
клад «Восток и наука о Востоке». Пафос доклада в том, что знание и научное
чувство должны поставить востоковедение рядом с пауками, изучающими Запад:
«История религии, история философии и т. д. не могут существовать без востоко¬
ведения. Без востоковедения нельзя построить истории мировых литератур... и
вообще никакой всечеловеческой пауки и искусства, ибо опыт восточного челове¬
чества часто больше п глубже, чем опыт Запада».
Это было сказано Алексеевым в 1943 году. Если мы обратимся к вышедшей
в 1922 году книге первой журнала «Восток», то прочитаем в открывающей ее
статье, подписанной именем Сергея Ольденбурга, что «только Восток показал пол¬
ностью духовную мощь человека, громадную непосредственную силу его мысли и
чувства, которая была так велпка и без могучего оружия знания», что «старый
Восток, великий творец в области духа, дал нам вечные образцы, которые никогда
не потеряют своего значения для человека и никогда пе будут так повторены».
Нет сомнений, что тема Востока и Запада пе раз бывала предметом беседы между
Ольденбургом и Алексеевым, что взгляд их был единым, и здесь истоки того прак¬
тического шага, который Алексеевым делается.
Наиболее близкой Алексееву и наиболее волнующей его частью пауки о Вос¬
токе была, конечно, синология с ее необозримыми просторами: «В китаистике
„занятых1* тем и сюжетов вообще нет (не так, как в классической филологии).
Наука наша — паука пионеров!» За тридцать с лишним лет, прошедших с 1948 года,
когда эти слова писались, многое в китаистике, конечно, сделано, но настолько ли,
чтобы не посчитать слова Алексеева действительными и по настоящее время? Тем
более действительны теоретические и методические его замечания, скажем, о том,
что «китайскую историю надо знать во всех деталях, прежде чем трактовать ка¬
кой-либо из ее вопросов», но мало того — «и что привлечение материалов мировой
истории при ее изучении дает если не прямые результаты, то, во всяком случае,
улучшенное понимание вещей». Он был искренне рад, когда исследовательская
мысль наших китаистов бывала охвачена «не подведением баз под априорные
утверждения, а поиском их».
В свете этой убежденности особое, принципиальное значение приобретает
высказывание Алексеева по поводу известной его работы о бессмертных двойниках
Хэ-хэ и даосе Лю Харе с золотою жабой в свите Цайшэня, бога богатства: «Иссле-
448
цование было вызвано статьей одного из старейших этнографов о близнецах Хэ-хэ
и имело в виду сказать, что их близнечность на основании документов не дока¬
зуема, а есть только этнографическая гипотеза». Только гипотеза — говорит Алек¬
сеев. Позиция Алексеева ясна и бескомпромиссна: если допустима гипотеза, то на¬
ряду с фактом, то есть вместе с сопровождающим ее документом.
Алексеев не представлял себе науки о Китае без активного участия в ней
самого объекта исследования, иначе говоря, без учета китайской синологии, кото¬
рую он понимал очень широко, включая в нее и китайскую науку старого вре¬
мени, «без знания и понимания которой вообще никакое синологическое исследо¬
вание предпринято быть не может». Невероятная эрудиция Алексеева взросла на
знаниях, полученных им от «сяныпэнов» старого типа. Вот почему, в зрелые свои
годы, радуясь прогрессу китайской синологии («Китайская синология во многих
отношениях опередила европейскую»), он говорит: «Теперь я бы в Китае пошел
учиться не к начетчикам старого типа, а к выдающемуся профессору-синологу
той или иной дальнейшей специальности». В период обращения Алексеева «к на¬
четчикам старого типа» такие ученые-синологи, как Ван Говэй (1877—1927), Чжэн
Чжэньдо (1898—1958), Юй Пинбо, Го Шаоюй, Юй Гуаньин, только учились или
делали свои первые детские шаги, поколение же Цянь Чжуншу, У Сяопина еще и
вовсе не появилось на свет. Некоторым из нас посчастливилось выполнить завет
Алексеева.
А что означают слова Алексеева о «той или иной дальнейшей специальности»?
Очень многое, мимо чего пройти никак нельзя. Алексеев с самого начала готовил
себя к одной специальности — синологии. С течением времени синология стала мно¬
жеством наук, объединенных предметом изучения. Как сказано им в «Советской
синологии», «наше общее революционное сознание изменило весь облик старой
науки и все ее проявления». Будучи синологом «всеохватывающим» и прекрасно
понимая, что такой китаистике больше не существовать, он призвал китаистов
«по возможности не повторять учителя, а всемерно от него отпочковываться, из¬
брав себе синологическую отдельную специальность». Он написал в 1938 году
в отзыве о работе К. И. Разумовского «Китайская теория портрета»: «Среди китаи¬
стов начинается наконец специализация — приветствую. Мы, старые, более аморфны
и расплывчаты (субъект общих знаний)». Таким образом, «дальнейшая специаль¬
ность» это та, уже узаконенная и жизнью и Алексеевым «узкая» специальность,
к которой в наше время должен готовить себя китаист, да и любой востоковед
со студенческой поры.
4
Строго говоря, всеохватность Алексеева тоже имела свои границы. Научное
чувство Алексеева горело в области истории китайской культуры, науки самого
обширного (а для времени Алексеева чуть не всеобъемлющего) изучения Китая.
Он-то и начинал в России систематическое и последовательное изучение китай¬
ской культуры, ввел в университете курс истории культуры Китая, и сам писал
впоследствии, что возглавляемая им школа «считала своей миссией заменить
школу упражнений школою познавательно-культуроведческой».
Кипучая натура Алексеева и поначалу не могла удовлетвориться изучением
одной лишь китайской старины: история нужна ему была для лучшего понимания
происходящего в годы учения — в старом, на первый взгляд «недвижном», Китае,
а затем и в Китае новом, опрокинувшем традиционное (и, кстати, неверное)
представление об этой стране как об изменяемой лишь названиями династий. Алек¬
сеев утверждал, что «новый Китай по меньшей мере не проще старого и что
по-настоящему понять его можно, лишь вооружившись полным пониманием истории
китайской культуры, к изучению которой должна быть применена марксистская
методология». Полным пониманием. Никогда не частичным, ни тем более прибли¬
зительным, а значит, искажающим картину — таково исповедание Алексеевым
правды всегда и во всем. Высказывание это действительно и для нынешней совре¬
90 Заказ № 836
449
менности, и, право же, только следование ему даст возможность до конца понять
китайские события наших дней.
Мысль Алексеева находила дальнейшее развитие, касающееся не только куль¬
туры как таковой. Раздраженный обилием актуальных на первый взгляд сочинений
по разным вопросам китайской жизни, развязно трактующих поверхность явлений,
он спрашивал, например, «можно ли считать научно-популярным исследование,
базирующееся только на современном материале, без экскурсов в китайскую исто¬
рию — экскурсов, требующих несколько более широкого типа знаний, чем те, ко¬
торыми располагает большинство товарищей, берущихся за экономические про¬
блемы современности?» Вопрос скорее риторический: Алексеев надеялся «на изжи^
тие исследований односторонних, любительских, некомпетентных».
Экскурсы в китайскую историю в силах совершать ученый, оснащенный мно¬
гими знаниями в науке, названной Алексеевым и трудной и пионерской. Но само
постижение этой пауки, раскрывающей величие многовековой китайской культуры
и сложности жизни китайского общества па протяжении тысячелетий, стоит того.
Алексеев дает очень емкое, наглядно выражающее ее сложность и громоздкость
определение традиционной китайской культуры. Она формулируется им как «конфу¬
цианский универсальный комплекс, но затем и как буддийский инфильтрат, питаю¬
щий своими соками не только китайский быт, по и. например, всю китайскую
литературу, и, наконец, как культура даосская, без которой конфуцианство, оче
видно, было бы лишь безжизненным педантизмом». Весьма характерно для пони¬
мания Алексеевым истории традиционной китайской культуры его высказывание
по поводу занятий Ю. К. Щуцкого даологией. «Своими знаниями, — писал оп
о Щуцком в 1924 году, — он будет содействовать установлению начал, на которых
строится и китайская религия, и философия, и все высшие формы поэзии. Без изу¬
чения даосизма пет синологии».
Определяя сущность китайской культуры, Алексеев затрагивает пе только
литературу, но и быт, который питается пе одними соками «буддийского инфиль¬
трата», а всей совокупностью компонентов, входящих в понятие культуры и со
ставляющих то, что часто именуется живой традицией. Небезынтересно (и в ка¬
кой-то мере неожиданно) предостережение Алексеева от излишнего увлечения «жи¬
вой традицией», в данном случае конфуцианской: «Она помогает, как музыкальный
инструмент впечатлению от ноты. Но она отличается ограниченностью, ибо гнез
дится чаще всего в шаблонных головах... Яркий пример — китаец, носитель живой
традиции. В чем суть конфуцианства — пе знает, а повторяет заученное... Соль
гениальности Конфуция скрыта от пего, ибо и в 500-х годах до н. э. она была выше
его. Он переложил ее следы па уровень своего обывательского интеллекта и вы¬
дает за подлинное! Таким образом, живая традиция есть больше зло, чем добро,
массовая ограниченность, мутный поток, она — мешающая, а не способствующая».
Это написано Алексеевым в октябре 1918 года и не потребовало его пересмотра
в дальнейшем, как не пересматривались, а лишь подтверждались последующим
опытом главные выводы его исследований. Научные воззрения Алексеева складыва¬
лись не от внезапных импульсов, а в результате долгпх размышлений и базирова¬
лись на пропагандируемой им «полноте знания».
Окончательно уверившись в неизбежности специализации, Алексеев при этом
не мыслил себе китаиста, да и не только китаиста, вне филологии: «... как везде,
историк должен быть прежде всего филологом, чтобы знать цену того, что он
читает».
Мы находим у Алексеева и пример всеобщности этого его положения: он
утверждает, что «на одну историю Рима, написанную знатоком латинского языка
(а тем более, знатоком латинского и греческого языков), приходятся тысячи ком¬
пиляций и пересказов. Однако наука только в этом ничтожном проценте! Так и
в востоковедении». Яростный защитник научных идей, в правоте которых он уве¬
рен, Алексеев до наивности просто добавляет в скобках: «Десять лет назад в члены-
корреспонденты Академии наук выбирали самым серьезным образом писателя о ки¬
тайской революции и китайской экономике, не знавшего китайского языка. Я про-
450
тестовая». Дальше с удивлением: «И он не прошел всего одним голосом». Писателя!
Мы еще вынуждены будем вернуться к этому вопросу.
Алексеев и пе мог покорно терпеть отказ от китайского языка при изучении
любой стороны и любого времени в жизни китайского общества: он не сомневался
в том, что под синологией надо «временно разуметь научную теорию китайского
культурокомплекса и его выразителя — китайского языка, теорию, которая непре¬
менно соединена с овладением этим последним на предмет свободного исследова¬
ния всех китайских источников». Алексеева отличает критический взгляд на ки¬
тайские источники, магия трудного проникновения в которые не однажды завора¬
живала европейских синологов, и было для Алексеева важным то, что «знание
китайского языка, помимо формальной грамотности, создает еще грамотность, так
сказать, внутреннюю, выражающуюся в чувстве и сознании пропорций при поль¬
зовании источниками и оценке их, в то время как синологически безграмотному
автору весьма свойственно фальшивое определение источника и вера в него вместо
его критической оценки». Да и что тут доказывать, казалось Алексееву, ведь «этот
признак свойствен всякой гуманитарно-общественной науке», и русская история
или литература тоже не могут быть обследованы «вне основательного умения чи¬
тать русский текст».
Так думал Алексеев, но бурные события 20-х годов — подъем революции в Ки¬
тае, борьба китайского народа за освобождение от империалистического и фео¬
дального гнета, стремление тянущейся к освобожденному Востоку советской моло¬
дежи как можно скорее прийти на помощь Китаю, — события эти порождали
в вузовской аудитории и неправомерное желание убыстрить курс обучения, избе¬
жать длительных трудностей освоения китайского языка, необходимость которого
для китаиста даже оспаривалась, что вызывало и недоумение и упорные протесты
Алексеева, уверявшего, «что наше дело к нам далеко не так снисходительно,
как мы к нему».
Понятно нетерпение одних, понятна и принципиальная, гражданственная (воз¬
можно, и максималистская, но иначе он не мог) позиция другого, доставившая ему
немало тяжелых огорчений. Теперь, по прошествии полувека, мы можем в напад¬
ках, которым подвергался несдававшийся Алексеев, отделить честную веру от вся¬
кого рода карьеристских устремлений, привнесенных сюда воинствующими невеж¬
дами, всегда возникающими в подобных случаях, а то и задающими топ.
Вернемся, однако, к задачам филологии, определенным Алексеевым при раз¬
делении китаистики на «узкие» специальности. Безусловно понимание Алексеевым
неизбежности специализации в востоковедении. Но остается тоска по уходящему,
вернее, по великим ушедшим. «Комплексное востоковедение вымирает. Никто пе
сменил на их постах и их ролях академиков Бартольда, Коковцова, Щербатского.
Мы, их слабые соратники, умрем — и все распадется на части. Историк-китаист
не будет уметь читать философов, кптаист-философ — поэтов; поэтолог без знаппя
разговорного языка; географ без литературы; литературовед без археологии
и т. д. Каждый будет смотреть на Восток пз своего уголка, а целого Востока
пе увидит». «Культурные миры требуют комплексного изучения!» — восклицает
Алексеев.
И все-таки существует, по Алексееву, спасение в знании языка всеми теми, кто
поделил между собою комплексное востоковедение, если мы твердо уверимся в том,
что изучение этих стран, то есть востоковедение, невозможно без помощи восточ¬
ных языков.
Тем более что восточный язык это пе только вспомогательное орудие. Нет,
Алексеев поручает языку сложную и почетную роль: «Ведь язык не есть только
механика звуков и слов, но и механика идей и культурных сплетений». И перед
востоковедом всегда необходимость правильного, глубокого, по мере сил исчерпы¬
вающего прочтения текста, поскольку текст появился не случайно, а в результате
многих причин, о которых тоже надлежит знать ученому. А отсюда: «Востоковеде¬
ние есть прежде всего филология. Никто не должен делать выводов из не изучен¬
ных по всем правилам науки текстов».
29*
451
Комплексность востоковедения сохраняется благодаря тексту, нелегко и не¬
быстро разгадываемому, если мы будем иметь в виду текст на историческом его
протяжении. В посвященной китаисту В. Н. Казину статье Алексеев пишет: «В ки¬
таистике процесс созревания ученого медленный. Борьба за понимание трудного
(особенно разнообразного — и поневоле!) текста отнимает много времени. Поэтому
не всякий китаист, даже сорокалетний, вправе считать себя созревшим». У Алек¬
сеева была мечта об изучении китайского языка сравнительно зрелыми людьми.
Он считал, что вооруженный всего только элементами обычного школьного знания
учащийся не в состоянии должным образом постигнуть чуждую ему сложную
человеческую культуру. Во исполнение этой идеи известный экономист профессор
В. М. Штейн на пороге пятидесятилетия под руководством Алексеева отважился
изучать китайский язык, в результате чего в 1950 году появилась книга «Гуань-
цзы. Исследование и перевод».
Так убедительно и последовательно китайский текст выдвигается Алексеевым
па передний план всех областей разветвившейся в своем развитии синологии.
5
И действительно, что в исследовании может быть важнее текста? Жизнь?
Но она-то ведь и получила отражение в тексте, да еще чужеземном, который
никто, кроме специалиста, превращающего его в мысль, прочитать не в состоянии,
потому что не выучен. «Текст должен быть превращен в нашу мысль путем пере¬
вода, исследования и синтеза. Вот путь синолога». Это слова Алексеева из его уже
цитированных выше «Возражений О. О. Розенбергу на его магистерском диспуте».
Отчеты молодого Алексеева о его пребывании в Китае всегда будут школой изу¬
чения китайского текста. Его замечания о прочитанном любопытны и поучительны
и по заключению и по силе свойственного Алексееву безошибочного самоанализа.
«За этот год мне удалось прочесть более пятисот стихотворений разных авторов и
на разные темы. Я полагаю, что только теперь могу приступить к монографиче¬
скому изучению какого-либо одного крупного автора». Уже тогда, в самом начале
научной деятельности, такая простая и разумная мысль о том, что впоследствии
было сформулировано как «полное знание», без которого науки быть не может.
Но какова мера доступности полного знания для китаиста? Продолжим чтение
Алексеева: «Казалось бы, что при подобного рода упражнениях можно было бы
ожидать результата в виде свободного понимания китайского текста вышеуказан¬
ного типа. К сожалению, этого результата я достиг не вполне. Причину этого вижу
главным образом в том, что европеец, не выучивая на память текст китайских
классиков и знаменитых произведений изящной словесности, не может достичь
ни уверенного понимания текста, ни тем более собственного владения литератур¬
ным китайским слогом, требующим уверенного пользования готовыми фразами и
намеками на факты истории и лора. При всех тех пособиях (словари, грамматики),
которые отчасти возмещают ему этот недостаток, нужен еще опыт долгих лет —
во всяком случае более долгий срок, чем тот, которым я пока располагаю, — чтобы
добиться совершенства».
Все это так, с той лишь разницей для нашего времени, что нет уже китайцев
старой выучки, и трудности относятся не только к европейцам, хотя китайцу,
носителю родпого языка, при всех обстоятельствах справляться с ними легче: тре¬
бующий расшифровки текст все-таки вошел в быт, в «живую традицию», как
ни относись к ней. После прочтения этих строк Алексеева становится особенно
понятной его непоколебимость при упреках в «отсталости» со стороны нетерпели¬
вых молодых людей: в отличие от них он знал правду китаистики и отстаивал то,
в чем убедили его ум и опыт. По существу, здесь он ведет речь не только о вла¬
дении текстом, но и о самой высокой степени понимания — об эстетическом ана¬
лизе текста. Одни лишь словарь да грамматика — инструмент необходимый, но гру¬
бый. В «Студенте на рубеже столетий» (через сорок пять лет после окончания
университета) Алексеев так и говорит: «Хотел (и его так учили!) брать препят¬
ствия в лоб, т. е. брать текст при помощи словаря и грамматики. Грубо!»
452
Китаец, однако, в отличие от европейца, при исследовании текста может
не только воспользоваться своими преимуществами носителя языка, но и оставить
текст не переведенным на современный язык, ограничившись объяснением его.
Европеец лишен возможности прибегать к этой уловке и должен писать для всех,
даже если сделать такое широкое допущение, что коллегам его совершенно поня¬
тен текст в подлиннике. Так полагал Алексеев, приводя в подтверждение воспоми-
ния об Ольденбурге: «Он читал всех и требовал понятного всем языка как в изло¬
жении, так и в переводах. Он считал, что все пишут для всех, а не только для
лиц, владеющих условным шифром и опирающихся на текст как на документ,
считая при этом перевод вещью малосущественной и тем менее обязательной».
Непереведенный текст еще не вызван к жизни. Алексеев опирался на мнение
Шаванна и Пеллио, когда говорил, что «текст не переведенный и не изданный
не входит в научный оборот».
Перевод какого китайского текста беспокоит Алексеева применительно к са¬
мому себе? Помимо свидетельства созданными им переводами, ответ на этот вопрос
содержится в работе «Советская синология»: «Из всех проявлений китайской куль¬
туры нас, конечно, в первую очередь интересовала китайская литература, являю¬
щаяся, несомненно, наиболее ярким и крупным показателем духовной жизни этого
народа, в развитии которого литература сыграла исключительную роль». Трудно
сказать с полной определенностью, прозу или поэзию предпочитал Алексеев для
перевода и исследования. В разные периоды жизни по-разному. В высказыва¬
ниях же его, например, по поводу новой программы преподавания китайской
литературы в «Синологии в университетском преподавании»: «На первом месте
у нас всегда стояла поэзия, как самая богатая часть китайской литературы».
Не только самая богатая, но при этом и самая дорогая алексеевскому сердцу.
«Когда я в китайской поэзии увидел, как можно высшие проблемы жизни и ее
философии решать без помощи пола, я понял великую правду», — пишет он в «Сту¬
денте на рубеже столетий».
Но кроме поэзии есть примыкающая к ней (а в общем принадлежащая той же
поэзии) философская, эссеистическая проза, изначально в китайской жизни играв¬
шая прежде всего не литературную, а функциональную роль, на что указывал
Алексеев: «Само собой разумеется, что исторически прославленные эпистолы (на¬
пример, письмо Сыма Цяня к другу) не трактовались как исключительно литера¬
турный жанр и тем более бытовой».
Но кроме поэзии (в стихотворном ли, в прозопоэтическом ли ее виде) есть
еще получившие в китайском обществе самое широкое распространение новелла и
роман, не утрачивающие своего обаяния и даже своей увлекательности, если
воспользоваться словами Алексеева, и «в неприхотливом переводе», который, как
известно, способен уничтожить великое произведение поэзии, но сквозь который
угадывается великая проза.
Все это непростые тексты. Примем во внимание и такое утверждение Алек¬
сеева в «Перспективах китаиста»: «Я впервые определил, что китайская литература
в основной своей идеологии конфуцианская в прозе и даосская в поэзии». Из чего
следует, что достоверного перевода без настоящего знания китайской культуры,
понимания китайских мыслительных систем и выработки определенной, строго
осмысленной и научно обоснованной терминологии быть не может. Вспоминая сту¬
денческие годы, Алексеев сетует на то, что при преподавании конфуцианской клас¬
сики переводческий язык «нивелировался по первым попавшимся словам (чело¬
веколюбие, церемонии, сосуд, добродетель, святой муж и т. д.) и застывал в жар¬
гоне, препятствовавшем какому бы то ни было прогрессу в понимании китайского
текста вообще». Нас привлекает здесь плодотворная мысль о переводе как факторе
прогресса в понимании текста.
По-видимому, увлекавшая Алексеева работа в горьковской «Всемирной лите¬
ратуре» много способствовала размышлениям его о переводе. Это было время и
собственных его трудов над новеллами Пу Сунлина, первые две книги замеча¬
тельного переложения которых на русский язык вышли в 1922 и 1923 годах. Все¬
453
общие рассуждения о переводе нескончаемы, и чем больше развивается дело пере¬
вода, тем чаще возникают они на множественных примерах, которые пе всегда
ведь от времени становятся совершеннее, особенно учитывая разнообразие инди¬
видуальных дарований и подходов. Впрочем, Алексеев сказал и об этом приме¬
нительно к переводу с китайского: «Мы пришли к убеждению, что для китайских
стихов и прозы не существует каких-либо стабилизованных принципов перевода:
каждый из них отвечает своему читателю и назначению, и мастерство переводчика
индивидуально». Единственное, что оговаривается им, это «полнота знаний» пере¬
водчика: «Конечно, вопрос о грамотности перевода, как ясный, из дискуссии
исключается». Неоспорима и мысль Алексеева о том, что перевод далеко пе всегда
может быть ограничен ремеслом и мастерством, что перевод памятников человече¬
ской мысли нуждается и в человеческой самоотдаче: «Как известно, пи перевод
Библии, ни перевод Корана, Лао-цзы, Конфуция „заказать" нельзя. Можно только
ждать надежного специалиста по соответствующей экзегезе, посвятившего одному
из этих названий всю свою жизнь».
Последнее замечание Алексеева относится ко времени участия его во «Всемир¬
ной литературе». Может быть (и даже наверное), не каждый согласится с выска¬
занным им тогда же мнением о принципе перевода. В годовом отчете о деятель¬
ности Коллегии экспертов Восточного отдела «Всемирной литературы» (28 апреля
1919 г.—28 апреля 1920 г.) Алексеев выделяет «высокие достижения дословности,
соблюдающей дух даже переводного оригинала» в рукописи арабиста В. Р. Розена,
что создает «принцип точного перевода». Но обличители буквализма здесь пищу
для себя едва ли найдут. Алексеев настаивает на дословности, соблюдающей дух
оригинала и в то же время не нарушающей законы и дух русского языка: «Тем
не менее уродливые проявления рабской дословности были неоднократно коллегией
отвергаемы, безотносительно к другим качествам перевода». Значит, речь идет
о дословности, не сковывающей переводчика, особенно когда дело касается иеро¬
глифической письменности, которая дает свободу синонимическому отображению.
Алексеев доказывал это на собственных переводах, как продемонстрировал, в част¬
ности, и в записке из «Моих афоризмов», объясняя, что сянъ по-китайски «беспеч¬
ность волевая, нарочитая, убежденная и поэтическая — весь смысл жизни человека
с умственным достаточным содержанием».
Взгляд Алексеева на перевод не изменился, а, наоборот, укрепился с той
поры, как он подчеркнул высокие достижения дословности в рукописи арабиста
Розена и сам представил таковые в «Лисьих чарах» и в «Монахах-волшебниках».
17 мая 1942 года пишет он из Борового II. Ю. Крачковскому, что «от своих еловых
виршей» (он переводил прозопоэтические сочинения и танские стихи) отстать
не может, «желая сделать перевод документальным, пригодным для историка
литературы в первую очередь, п только потом, в той части, что, так сказать,
остается — для „общего" читателя».
Скромно отзываясь о художественных достоинствах сделанных им в Боровом
необычайных по страстному напряжению и по конгениальности оригиналу перево¬
дов. Алексеев все же считал, что они «дословны и добросовестны». Как и во всех
других областях своей деятельности, Алексеев, пе упоминая об этом, руководство¬
вался нравственностью, которая здесь выражается в принципе строгого сохранения
слова и тона автора и отметает любой произвол, посягающий па достоверность.
Алексеев был ученым и художником. Вторая эта его черта (вторая ли?) по¬
дарила науке и литературе прекрасные переложения китайской прозы и китайской
поэзии на русский язык. Свои переводы, как говорилось выше, оп рассматривал
как документ и тем сильнее его требовательность к ппм. «Перевод восточных
шедевров хоть и пе паука сам по себе, но для пауки — в нем только и документ».
(Первую часть этого утверждения можно бы и оспорить.) Отсутствие документа
порождает то, хуже чего Алексеев и представить себе не может и что приводит
его прямо-таки в исступление. «Без него — сплошная экзотика», то есть то, что
«совершенно недопустимо в советской печати, которая вопросами чужих культур
не забавляется, а интересуется».
45 4
Алексеев чужд соблазнам экзотики. Его вдохновение человека, увлеченного
предметом исследования, рождено трезвым реализмом, непримиримым к беспочвен¬
ному фантазированию дурного вкуса: «Мы давали решительный отпор мистикам-
иероглифоманам, стремившимся доказать какое-то особое предназначение китайской
иероглифической письменности, и даже ученым из наших же рядов, увлекающимся
в аналогичном направлении, а главное, тем писателям, которые считали и считают
возможным подавать читателю свой вымысел на китайские темы в виде невероят¬
ной и безграмотной экзотики».
В его презрительном и негодующем отношении к самоуверенному невежеству,
наглому дилетантству, сопутствующим экзотизму, была еще и нетерпимость чело¬
века труда, «рабочего человека», как он любил говорить, к безделью, к жизни
за чужой счет, к ненавистной ему во всех видах лжи. наконец. «Мы верим, что
нашей науке, в одном из ее предназначений, полагается разрушить в области
культуры те же самые неравноправные договоры с восточными соседями по зем¬
ному шару, которые в политике были так ясно поняты нашим революционным
сознанием и уничтожены нашею революционною действительностью». Было бы не¬
верным усматривать здесь признание тождества пли хотя бы аналогичности куль¬
тур разных пародов. (Только уверенность в необходимости взаимоуважения и
взаимопонимания, к чему приложены усилия пауки о Востоке.)
Наоборот, Алексеев с чрезвычайной осторожностью подходил к китайской
культуре, никогда до конца не доверяя собственному восприятию ее и никогда
пе соглашаясь с третированием ее даже со стороны подлинных знатоков, каковым
он признавал, например, своего знаменитого предшественника В. П. Васильева,
очень много сделавшего для понимания народности песен «Шицзина» и в то же
время начисто отвергшего наросшие в продолжение столетий китайские коммен¬
тарии к нему. «В. П. Васильев считал китайцев-комментаторов мудреными совет¬
никами, затемняющими простое дело, мудрившими в течение двух с половиной
тысячелетий над простыми, например, „народными44 песнями „Шицзина44. Счастли¬
вые упрощенцы, в это верящие! Я же думаю, что отбор столетиями умных людей
пе так легко дискредитировать».
Переведя огромное число китайских прозопоэтических сочинений от начала и
до полного расцвета их, а также антологию танских стихотворений, Алексеев все-
таки возымел желание составить антологию китайской поэзии «по своему вкусу».
И не решался. Писал об этом И. 10. Крачковскому 3 июня 1942 года. Но «кто судья
китайской поэзии? Не я же!» Подумать только — он не считал себя судьей китай¬
ской поэзии! Ну он еще пойдет, пожалуй, на такой компромисс: «Тем не менее,
если 1) я буду жив, 2) буду действовать, — непременно дам том IV — „Антология
по выбору переводчика44». И непреклонное как будто это свое решение завершает,
боясь и надеясь, вопросом к И. Ю. Крачковскому: «Как Вы думаете?»
Скромность Алексеева в отношении себя, критический подход к себе касались
всего, что он делал в своей жизни. Ведь это и собственные труды имел он в виду,
говоря: «Обобщения живут и должны жить лишь какой-нибудь десяток лет. Работа
мысли исследователя их всегда подтачивает». Да, это так, но работа мысли иссле¬
дователя основывается па предшествующих ей достижениях, и новые обобщения
в гуманитарных науках неотрывны от тех наиболее значительных старых, в разви¬
тие или, может быть (благодаря им же), в опровержение которых они возникли.
Обобщения, сделанные Алексеевым, знаменуют собою период открытий в мировой
истории изучения китайской культуры.
Таково самое приблизительное описание трудов, включенных в сборник, кото¬
рому дано название «Наука о Востоке» и который содержит умные и благородные
мысли основоположника нашей китаистики, одного из великих советских востоко¬
ведов о Востоке, о пауке и в конечном счете о достойном применении человече¬
ской жизни.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АМ — Азиатский музей
БВ — «Библиография Востока». Л.
БСЭ — Большая Советская Энциклопедия
В А — «Вестник Азии. The Gerold of Asia». Журнал Об-ва русских востоковедов
в Харбине
ВАН — «Вестник Академии наук СССР». Л., М.—Л., М.
ВВ — «Византийский временник». СПб., ПГ., Л., М.—Л.
ВДИ — «Вестник древней истории». М.
ВДФ АН СССР — «Вестник Дальневосточного филиала АН СССР». Владивосток
ВИНЯ — Военный институт иностранных языков
ВНАВ — Всероссийская (Всесоюзная) научная ассоциация востоковедов
ВО — «Восточное обозрение». СПб.
ВЦК НА — Всесоюзный центральный комитет нового алфавита
ГАИМК — Государственная Академия истории материальной культуры
ГМВК — Государственный музей восточных культур
ГПБ — Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ле¬
нинград)
ГЭ — Государственный Эрмитаж
ДАН—В — «Доклады Академии наук СССР». Серия В
ДВГУ — Дальневосточный государственный университет
ДВК — Дальневосточный комитет
ЖМНП — «Журнал Министерства народного просвещения». СПб.
ЗВОРАО — «Записки Восточного отделения (Имп.) Русского археологического обще¬
ства». СПб., Пг.
ЗИВАН — «Записки Института востоковедения АН СССР». Л.
ЗИРГО — «Записки Имп. Русского географического общества». СПб.
ЗКВ — «Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее Российской Академии
наук (Академии наук СССР)». Л.
ЗНОРАО — «Записки Нумизматического отделения (Имп.) Русского археологического
общества». СПб.
ИАН — «Известия Императорской Академии наук». СПб.
ИАН СССР — «Известия Академии наук СССР». М.—Л.
ИВАН — Институт востоковедения АН СССР
ИВИ — «Известия Восточного института». Владивосток
ИГАИМК — «Известия Государственной Академии истории материальной культуры».
Л., М.—Л.
ИГГО — «Известия Государственного географического общества». Л.
ИГРГО — «Известия Государственного Русского географического общества». Л.
ИДВ — Институт Дальнего Востока Академии наук СССР.
ИЖ — «Исторический журнал». М.
ИИРГО — «Известия Имп. Русского географического общества». СПб.
ИКАН — Институт китаеведения АН СССР
ИКДП — Институт книги, документа, письма АН СССР
ИЛЯЗВ — Научно-исследовательский институт сравнительного изучения литератур
и языков Запада и Востока
ИМЛИ — Институт мировой литературы АН СССР им. А. М. Горького
ИНБУК — Институт буддийской культуры АН СССР
ИРАИМК — «Известия Российской Академии истории материальной культуры».
Пг., Л.
ИРАН — «Известия Российской Академии наук». Пг.
ИРГО — Императорское русское географическое общество
ИРКСА — «Известия Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии
в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом
отношениях». СПб.
456
ИЭтн — Институт Этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая
ИЯз — Институт языкознания АН СССР
ИЯМ — Институт языка и мышления им. Н. Я. Марра АН СССР
КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога
КСИВ — «Краткие сообщения Института востоковедения АН СССР». М.—Л., М.
КПВ — «Культура и письменность Востока»
КУТВ — Коммунистический университет трудящихся Востока
КУТК — Коммунистический университет трудящихся Китая
ЛВИ — Ленинградский восточный институт им. А. С. Енукидзе
ЛГИА — Ленинградский государственный исторический архив
ЛГУ — Ленинградский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знаменп го¬
сударственный университет им. А. А. Жданова
ЛИЖВЯ — Ленинградский институт живых восточных языков им. А. С. Енукидзе
ЛИЛИ — Ленинградский историко-лингвистический институт
ЛИФЛИ — Ленинградский институт истории, философии и лингвистики
ЛО ААН — Ленинградское отделение Архива АН СССР
ЛО ИВАН (ИНА) — Ленинградское отделение Института востоковедения (Института
народов Азии) АН СССР
МАЭ — Музей антропологии и этнографии АН СССР
МИВ — Московский институт востоковедения им. Н. Н. Нариманова
НАА — «Народы Азии и Африки. История, экономика, культура». М.
НВ — «Новый Восток». М.
НИАНКП — Научно-исследовательская ассоциация по изучению национальных п ко¬
лониальных проблем
НИИ — Научно-исследовательский институт
НИИНКП — Научно-исследовательский институт по изучению национальных п ко¬
лониальных проблем
НИИЯ — Научно-исследовательский институт языкознания
ОЛЯ — Отделение литературы и языка
ПВ — «Проблемы востоковедения». М.
ПДВ — «Проблемы Дальнего Востока». М.
ПИЖВЯ — Петроградский институт живых восточных языков
ПК — «Проблемы Китая». М.
ПЛНВ — Памятники литературы народов Востока
ППВ — Памятники письменности Востока
ППВ (ежегод.) — «Письменные памятники Востока. Историко-филологические иссле¬
дования. Ежегодник». М.
РАИМК — Российская Академия истории материальной культуры
РАН — Российская Академия наук
РНИР — Рефераты научно-исследовательских работ
РП — «Революция и письменность»
СВ — «Советское востоковедение». I—VI. М.—Л. (1940—1949); М. (1956—1959)
СГЭ — «Сообщения Государственного Эрмитажа». Л.
СМА — «Сборник географических, топографических и статистических материалов
по Азии», изд. Военно-ученого комитета Главного штаба. СПб.
СЭ — «Советская этнография». Л., М.—Л.
ТВОРАО — «Труды Восточного отделения Имп. Русского археологического обще¬
ства». СПб.
ТГЭ — «Труды Государственного Эрмитажа». Л.
ТИВАН — Труды Института востоковедения АН СССР
ТИКАН — Труды Института китаеведения АН СССР
ТОВ — «Труды Отдела Востока»
ТОВ (Г) Э — «Труды Отдела истории культуры и искусства. Востока Государствен¬
ного Эрмитажа». Л.
ТУРК — Туркологический кабинет
ТЧРДМ — «Труды членов Российской духовной миссии в Пекине». СПб.
УЗИВАН — «Ученые записки Института востоковедения АН СССР». М.—Л., М.
УТК — Университет трудящихся Китая им. Сунь Ят-сена
ФВЯ — Факультет восточных языков С.-Петербургского университета
ФОН — Факультет общественных наук
ЦИЖВЯ — Центральный институт живых восточных языков
ШЖВЯ — Школа живых восточных языков
ЭЛО — Этнолого-лингвистическое отделение
ЯМ — «Язык и мышление». Л., М.—Л.
АА—«Ars Asiatica. Etudes et documents». Bruxelles—Paris.
AM — «Asia Major». Lpz., L.
BEFEO — «Bulletin de PEcole fran^aise d’Extreme-Orient». Hanoi* (Paris—Saigon).
457
BSO (A) S — «Bulletin of the School of Oriental (and African) Studies, London Insti¬
tution (University of London)»
ChR — «The China Review of Notes and Queries on the Far East». Hongkong.
GRAIBL—«Comptes rendus des seances de I’Academie des Inscriptions et Belles-
lettres». P.
JA — «Journal asiatique». P.
JAOS — «Journal of the American Oriental Society». New York—New Haven
JNCB — «Journal of the North China Branch of the Royal Asiatic Society». Shanghai
JPOS — «Journal of the Peking Oriental Society»
JRAS — «Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland». L.
MAO — «Memoires concernant 1’Asie Orientale (Inde, Asie Centrale, Extreme Orient).
Publ. par I’Academie des Inscriptions et Belles-lettres. P.
Mel. asiat. — «Melanges asiatique». St.-Petersbourg.
Mus. asiat. — Musei Asiatic Petropolitani.
OZ — «Ostasiatische Zeitschrift. Beitrage zur Kenntnis der Kunst und Kultur des
Fernen Ostens». Hrsg. von der Gesellschaft fur ostasiatische Kunst
RAA—«Revue des arts asiatiques. Annales du Musee Guimet». Paris—Bruxelles
RHR — «Revue de 1’histoire des religions». P.
T’P — «T’oung Pao, ou Archives concernant 1’histoire, les langues, la geographic,
1’ethnographie et les arts de ГAsie Orientale». Paris—Leiden
БИБЛИОГРАФИЯ
ТРУДЫ В. М. АЛЕКСЕЕВА
Книги и статьи
1. Актеры—герои на страницах китайской истории. — ВДФ АН СССР. 1935, № И,
с. 107—120. То же. — [22, с. 353—365].
2. Артист—каллиграф и поэт о тайнах в искусстве письма. Китайская поэма. —
СВ. Т. IV. 1947, с. 19—33. То же. — [22, с. 214—226].
3. Бессмертные двойники и даос с золотою жабой в свите бога богатства (Иссле¬
дование в области китайского фольклора с приложением 12 таблиц). — «Сбор¬
ник МАЭ». Т. V. Вып. 1. 1918, с. 253—318, 12 рис. в тексте. То же. — [24,
с. 172—206].
4. Ботаник В. Л. Комаров и русская китаистика. — ИГГО. Т. XXI. 1939. Вып. 10,
с. 1422—1425.
5. В. И. Ленин на китайском языке. — ВАН. 1933, № 1, стб. 13—20. То же. —
[22, с. 527—531].
6. Вопросы, связанные с русскою транскрипцией на современной географической
карте Китая (Записка к новой карте Китая—Монголии—Японии, изданной
Госкартогеодезией ГГУ ВСНХ СССР). —ИГГО. Т. LXV. 1933. Вып. 6, с. 516—524.
7. В старом Китае. Дневники путешествия 1907 г. М., 1958, 312 с.; 1 л. портр.,
1 л. карта.
8. Горький в Китае. — «Уч. зап. ВИИЯ». Т. I. Вып. 2. 1945, с. 38—40.
9. Горький в Китае. — «М. Горький и литературы зарубежного Востока». Сб.
статей. М., 1968, с. 310—328.
10. Греческий логос и китайское дао. — РНИР за 1945 г. М., 1947, с. 33.
11. Данные о китайской торговле. — «Восток». Кн. 1. 1922, с. 102—103.
12. Заклинатели демонов в китайских народных верованиях. — Китайская народ¬
ная картина... М., 1966, с. 207—226.
13. Заметки об изучении Китая в Англии, Франции и Германии. — ЖМНП. Н. сер.
Ч. V. 1906, сентябрь, с. 101—139; 1906, октябрь, с. 277—340. Отд. отт.: СПб.,
1906, 104 с.; 3 ил. в тексте.
14. Из области китайского храмового синкретизма. — «Восточные записки». Т. I.
1927, с. 283—296.
15. Из цикла новых справочных пособий по истории Китая. — РНИР за 1945 г.
М., 1947, с. 36.
16. К выставке китайских картин в Эрмитаже. — Выставка китайской живописи.
Каталог. Л., 1934, с. 5—22.
17. К истории демократизации китайской старинной литературы (О новеллах Ляо
Чжая). — Сергею Федоровичу Ольденбургу. К пятидесятилетию научно-обще¬
ственной деятельности. 1882—1932. Сб. статей. Л., 1934, с. 37—49. То же. —
[22, с. 309—318].
18. Китай. — Театр народов Востока. Путеводитель по выставке, устроенной в Боль¬
шом копферепц-зале Академии 26 марта—9 апреля 1927 г. Л., 1927, с. 3—5.
19. Китайская иероглифическая письменность и ее латинизация. Л., 1932, [1],
178 с.; 14 рис. в тексте.
20. Китайская история в Китае и в Европе. — ПДВ. 1975, № 1(13), с. 150—164.
То же. — [22, с. 331—352].
21. Китайская литература. — «Литература Востока». Вып. 2. Пб., 1920, с. 5—37.
То же. — [22, с. 49—66].
22. Китайская литература. Избранные труды. М., 1978, 595 с.
23. Китайская литература (Историко-библиографический очерк). — «Китай...».
М.—Л., 1940, с. 282—299. То же. — [22, с. 31—48].
24. Китайская народная картина. Духовная жизнь старого Китая в народных
изображениях. М., 1966, 260 с.; 8 л. ил.
459
25. Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту (837—908). «Ши пинь». Тан Сы¬
кун Ту чжуань [кит. иерогл.]. Пер. и исслед. (с прилож. кит. текстов). Пг..
1916, IX, 0140, 481, [3], 155 с.
26. Китайская республика. — «Восток». Кн. I. 1922, с. 92—97.
27. Китайская сцена. — «Жизнь искусства». 1923, № 5 (880), 6 февраля, с. 6—7.
28. Китайские монетовидные амулеты и благожелательные медали из коллекции
Императорского Эрмитажа. — ЗВОРАО. Т. XXI (1911—1912). Вып. 2—3. 1913,
с. 1—51; 8 л. ил.
29. Китайские тексты к лекциям приват-доцента В. М. Алексеева, 1910 и 1911—
1912 акад. годы. Харбин, 1912, VI, 115 с. (изд. ФВЯ. СПб. ун-та, № 40).
30. Китайский культ бога Гуаня. Л., 1926, 4 с.
31. Китайский народный театр и китайская народная картина. — Китайская на¬
родная картина... М., 1966, с. 58—112.
32. Китайский палиндром в его научно-педагогическом использовании. — Памяти
академика Льва Владимировича Щербы (1880—1944). Сб. статей. Л., 1951,
с. 95—102. То же. — [22, с. 532—539].
33. Китайский поэт о китайской музыке. — Сборник статей к сорокалетию ученой
деятельности акад. А. С. Орлова. Л., 1934, с. 541—545. То же. — [22, с. 242—245].
34. Китайский поэт-пейзажист о своем вдохновении и о своем пейзаже. — «Звезда».
1945, № 12, с. 143—150. То же. — [22, с. 200—213].
35. Китайский фольклор и китайская народная картина. — ВАН. 1935, № 4,
стб. 63—68.
36. Краткий отчет о командировке в Китай летом 1912 года приват-доцента СПб.
университета В. М. Алексеева. — ИРКСА. Сер. II. 1913, № 2, апрель, с. 75—77.
37. Мои работы над материалами по истории китайской литературы (1942—
1943). — Китайская литература... М., 1978, с. 116—129.
38. Новое китайское издание заметок по искусству. — «Восток». Кн. 5. 1925,
с. 234—235.
39. Нумизматическая коллекция богдохана Цянь Луна. — ЗНОРАО. Т. I. Вып. 1.
1906, с. 29—50. Отд. отт.: СПб., 1906, 22 с.
40. Н. Я. Марр. К характеристике ученого и университетского деятеля. — «Про¬
блемы докапиталистических обществ». 1935, № 3—4, с. 62—69.
41. Об определении китайской литературы и об очередных задачах ее историка. —
ЖМНП. Н. сер. Ч. LXIX. 1917, май, с. 45-57.
42. О китайском храме. — ИИРГО. Т. XLVI. Вып. I—V. 1910, с. 371—380. Отд. отт.:
СПб., 1911, 10 с.
43. О некоторых главных типах китайских заклинательных изображений по на¬
родным картинам и амулетам. — ЗВОРАО. Т. XX (1910). Вып. II—III. 1911,
с. 1—76.
44. О новых синонимических словарях китайской письменности. — БВ. Вып. 5—6
(1934). 1934, с. 5—9.
45. Описание китайских монет и монетовидных амулетов, находящихся в нумиз¬
матическом отделении Императорского Эрмитажа. СПб., 1907, 74 с.
46. О роли русской китаистики XIX в. в лексикографии. — КСИВ. XVIII. Языко¬
знание. М., 1956, с. 79—83.
47. Отражение борьбы с завоевателями в истории и литературе Китая. — ИАН
СССР. ОЛЯ. Т. IV. Вып. 5. 1945, с. 187—199. То же. — [22, с. 366—378].
48. Очерки современного Китая. — «Восток». Кн. 2. 1923, с. 105—117.
49. «Песнь моему прямому духу» китайского патриота XIII века Вэнь Тянь-
сяна. — «Труды ВИИЯ». Вып. 2. 1946, с. 47—54. То же. — [22, с. 379—385].
50. Печать в Китае. — «Восток». Кн. 1. 1922, с. 100—102.
51. Предпосылки к латинизации китайской письменности. — ВАН. 1931, № 4,
стб. 1—6.
52. Предпосылки к переводу китайской древней канонической книги «Шицзип»
(«Поэзия»). Автореферат доклада 1 апреля 1948 г. на открытом заседании ка¬
федры китайской филологии. — ИАН СССР. ОЛЯ. Т. VII. Вып. 3. 1948, с. 271—
272. То же. — [22, с. 499—500].
53. Принципы переводов сочинений В. И. Ленина на китайский язык. — ЗИВАН.
Т. III. 1935, с. 5—12.
54. Программа лекции В. М. Алексеева «О китайских храмах и народных по¬
верьях», иллюстрируемой диапозитивами. Минск, 1911, [4] с.
55. Произведения дальневосточного искусства в Париже. — «Восток». Кн. 5. 1925,
с. 270—271.
56. Результаты фонетических наблюдений над пекинским диалектом (1906—
1909 гг.). —ИАН. Сер. VI. 1910, № 12, сентябрь, с. 935—942.
57. Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом мастерстве. — ИАН СССР.
ОЛЯ. Т. III. Вып. 4. 1944, с. 154—164. То же. — [22, с. 249—269].
58. Русские писатели в китайских переводах. — «Восток». Кн. 1. 1922, с. 73—79.
То же. - [22, с. 518-524].
460
59. Сергей Федорович Ольденбург как организатор и руководитель наших ориента¬
листов. — ЗИВАН. Т. IV. 1935, с. 31—57.
60. Сила и право в китайских исторических теориях. — Научная сессия 1945 г.
(16—30 ноября 1945 г.). Тезисы докладов по секции востоковедения. Л., 1945,
с. 3—4. То же. — [22, с. 137].
61. Системы китайской иероглифики. — ВАН. 1934, № 2, стб. 15—20.
62. Современная реформа китайского образования (Вступит, речь приват-доцента
В. М. Алексеева, произнесенная в СПб. ун-те 22 февраля 1910 г.). — «Вестник
Европы». 1910. Кн. 5, с. 310—320.
63. Современные системы современных китайских иероглифов. — Академику
Н. Я. Марру. Сб. статей. М.—Л., 1935, с. 3—19.
64. Список китайских книг, поступивших в Азиатский музей в дар от А. Н. Гуд¬
зенко. — ИАН. Сер. V. 1902, т. XVII, № 4, ноябрь. Mus. Asiat. Notitiae, II,
с. 072—075 (12—15). То же. — «Mel. asiat.». 1906, t. XII* (1902—1906), с. 60—63.
65. Список китайских книг, поступивших в Азиатский музей из наследства док¬
тора Э. В. Бретшнейдера. — ИАН. Сер. V. Т. XVII. 1902, № 4, ноябрь. Mus.
Asiat. Notitiae, II, с. 070—071 (10—11). То же. — «Мё1. asiat.». 1906, t. XII
(1902—1906), с. 58—59.
66. Судьбы китайской археологии. — ИРАИМК. Т. III. 1924, № 3, с. 49—80.
67. Тезисы о современном двуязычном словаре современного иностранного языка
с приложением их к словарю китайско-русскому. — Китайско-русский сло¬
варь. .. М.—Л., 1948, с. 3—44.
68. Трагедия конфуцианской личности и мандаринской идеологии в новеллах Ляо
Чжая. — ИАН СССР. Сер. VII. Отд-ние обществ, наук. 1934, № 6, с. 437—454.
То же. — [22, с. 295—308].
69. Утопический монизм и «китайские церемонии» в трактатах Су Сюня (XI в.).
Из истории борьбы конфуцианства с революционной идеологией. — СВ. Т. III.
1945, с. 146—176. То же. — [22, с. 386—414].
70. Учение Конфуция в китайском синтезе. — «Восток». Кн. 3. 1923, с. 126—149.
71. Фонетическая хрестоматия. СПб., 1910, 32 с.
72. Француз Буало и его китайские современники о поэтическом мастерстве. —
Китайская литература... М., 1978, с. 273—292.
73. Эволюция и революция китайского языка и китайской литературы, отражен¬
ные в революции Октября. — Труды ноябрьской юбилейной сессии АН СССР,
посвященной 25-летней годовщине Октябрьской социалистической революции,
12—19 ноября 1932 г. Л., 1933, с. 542-550.
74. Archeological Survey of the Environs of China’s ancient capitals. — JNCB.
Vol. XL. 1909, c. 1—9.
75. Chinese Folk Art Demand Attention. — «Moscow Daily News». 1935, 27 April,
vol. IV, № 97 (899), c. 3.
76. The Chinese Gods of Wealth. A lecture delivered at the School of Oriental Stu¬
dies, University of London, on 26th March, 1926. Published by the School of
Oriental Studies in conjunction with the China Society. [L.], 1928, 36 c., 24 plates.
77. Chinese theatre is not so «strange» as it seems, says academician. — «Moscow Daily
News». 1935, April, vol. IV, № 82 (884), c. 3.
78. Les destinees de Parcheologie chinoise. — «Revue des arts asiatiques».
Ш-me Annee. 1926, Sept.—Dec., № 3, c. 131—140; № 4, c. 202—216.
79. La litterature chinoise. Six conferences au College de France et au Musee Gui-
met (Novembre 1926). P., 1937, 232 c.
80. Les problemes de la litterature chinoise contemporaine. — «Revue de Paris».
1929, 15 Avr.. c. 907—920.
81. Sur quelques problemes de la Chine moderne. — «Bulletin de 1’Association Fran-
^aise des amis de 1’Orient». Nouvelle serie. 1926, Dec., N 8, c. 3—6.
Переводы
82. Антология мастеров китайской классической поэзии и прозы. — Китайская ли¬
тература. .. М., 1978, с. 139—168.
83. Ван Вэй. Тайны живописи (Китайский катехизис). Пер. с кит. — «Восток».
Кн. 3. 1923, с. 31—36.
84. Гульни мячам у надводным царствь К1тайская казка с «Тысячы апаведань-
нёу — Лао Дзай-Дзы». Пер. с кН.— «Паша шва». 1910, № 28, 8(21) июля,
с. 423—425.
85. Даос з гор Лао. С штайская мовы перэклау. — «Наша шва», 1910, № 23—24,
10 (23) июня, с. 357—359.
86. Древнее (Из поэтической исповеди Ли Бо). Пер., вступит, заметки и примеч.—
«Восток». Кн. 2. 1923, с. 35—40.
87. Китайская классическая проза. В пер. акад. В. М. Алексеева. М., 1958.
Изд. 2-е — 1959, 387 с.
461
88. Конфуций в гимне и эпиграфике. Пер. с кит., вступит, статья и примеч. —
«Восток». Сб. первый. Литература Китая и Японии. М.—Л., 1935, с. 271—283.
89. Л и Б о. Из четверостиший. Пер. с кит. — «Восток». Кн. 5. 1925, с. 87—102.
90. Л ю Шу- я. Как сменялись мои идеалы (Из одной китайской автобиогра¬
фии). Пер. с кит. — «Восток». Кн. 5. 1925, с. 184—201.
91. Л я о Чжай. Монахи-волшебники. Из сборника странных рассказов Пу Сун-
лина (Ляо Чжай чжи и). Пер. и предисл. М.—Пг., 1923, 278 с.
92. Л я о Чжай. Рассказы о людях необычайных. Из серии новелл «Ляо Чжай
чжи и». Пер., предисл. и коммент. М.—Л., 1937, 494 с., 64 л. ил.
93. Л я о Чжай. Странные истории. Пер. с кит. оригинала, предисл. и примеч.
Л., 1928, 272 с.
94. Л я о Чжай. Том первый. Лисьи чары. Из сборника странных рассказов
Пу Сун-лина (Ляо Чжай чжи и). Пер. и предисл. Пб., 1922, 159 с.
95. Mv Хуа. Море (Поэма). Пер. с кит. — Китайская литература... М., 1978,
с. 550—553.
96. П у С у н - л и н. Лисьи чары. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. В пер. с кит.
М., 1970, 383 с. 21 ил. в тексте.
97. Пу Сун-лин (Ляо Чжай). Лисьи чары. Странные истории. Пер. с кит.
Ред. и послесл. Н. Т. Федоренко. М., 1955, 295 с.
98. Пу Сун-лин (Ляо Чжай). Монахи-волшебники. Рассказы о людях не¬
обычайных. Пер. с кит. и коммент. Ред. и предисл. Н. Т. Федоренко. М., 1957,
563 с.
99. П у Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. В пер. с кит. М., 1973, 576 с.,
с ил. в тексте.
100. Стихотворения в прозе поэта Ли Бо, воспевающие природу. Пер. с кит. —
ЗВОРАО. Т. XX (1910). Вып. II—III. 1911, с. 185-195. Отд. отт.: СПб., 1911, 11 с.
101. Тайны живописи (Трактат, приписываемый Ван Вэю, художнику VIII в.).
Пер. с кит. — Выставка китайской живописи. Каталог. Л., 1934, с. 23—29.
102. Шедевры китайской прозы. Пер. с кит. — «Дневная звезда». Вост, альманах.
Вып. 2-й. М., 1974, с. 494—542.
103. «Цзун шу сань чжу» [кит. иерогл.] «Три пальмы», стихотворение Лермон¬
това. Пер. на кит. В. М. Алексеева (в сотрудничестве с Ban Ань-ланем). Пер.
ритмическим размером Лю Да-бэня. Пекин, [1909], 1 л.
Рецензии
104. Американский роман о китайской деревне. Pearl S. Buck. The Good Earth. N. Y.
The John Day Company. Second printing. March 1931. Thirteenth printing. Oct.
1931: c. 375 (Пёэл С. Бак. Добрая землица) — БВ. Вып. 5—6 (1934). 1934,
с. 137—143.
105. Б. Пашков. Ляо джай джи и (опыт критико-библиографического обозрения).
Сборник трудов профессоров и преподавателей Государственного Иркутского
университета. Отд. 1. Науки гуманитарные. Вып. II. Иркутск, 1921; Б. Паш¬
ков. Пу Сун-лин, «Си ху джу». Рассказ. Пособие для изучения китайского
языка (разговорного и литературного). Ч. 1. Китайский разговорный «байхуа»
и литературные тексты. Издание издательского бюро Государственного Иркут
ского университета. Иркутск, 1920. — «Восток». Кн. 2. 1923, с. 146—147.
106. Гесериада. Сказание о милостивом Гесере Мергеи-хане, искоренителе десяти
зол в десяти странах света. Пер., вступит, статья и коммент. С. А. Козина.
АН СССР. Труды Института антропологии, этнографии и археологии, т. VIII.
Фольклорная серия № 3. М.—Л., Изд-во Акад, наук СССР. 1935, с. 245, 8. —
БВ. Вып. 10 (1936). 1937, с. 180—183.
107. Лао цзе Лао. Лао-цзы Дао Дэ цзин. Цай Тпн-гань бянь. То же кит. иерогл.
(По Лао-цзы толкую Лао-цзы. Книга Лао-цзы о Дао и Дэ. Составил Цай Тип-
гапь). 1922 (не продается). — ЗКВ. Т. IV. 1930, с. 283—286.
108. Ли Яп-пу. «Когда я был мальчиком в Китае». Jan Phou Lee. When I was
a boy in China. Illustrated from photographs. London. 1922, c. 127. — «Восток».
Кн. 5. 1925, с. 230—232.
109. Новое издание даосского канона. — Чун инь Чжэн Туп Даоцзан ян бэнь [кит.
иерогл.]. — Reproduction of the Cheng-tung library of Taoist Literature (пере¬
вод), 1923. — «Восток». Кн. 4. 1924, с. 190.
110. Новое китайское издание библиотеки буддийских писателей. — Сюй цзан цзин.
Second series of Buddhist scriptures. 751 том, в 151 ящ., ок. 152 000 стр. Цепа
от 832 мекс. долл, до 352 (в зависимости от бумаги и оболочки). 1923.—
«Восток». Кп. 5. 1925. с. 234—235.
111. Новый китайский словарь китайских писателей и проблема синологического
справочника. Чжун-Го вэньсюецзя да цыдянь. Таш» Чжэн-би цзуапь (состави¬
тель). Цай Юань-пэй ти (писал заглавие). Пзд-во «Гуапмип шуцзюй», декабрь
1934. Цепа 7 (кит. долларов). Шанхай. — «Уч. зап. ВИНЯ». Вып. 5. 1948,
с. 95—100.
462
112. Очередной справочник о Китае. — «Восток». Кн. 2. 1923, с. 155—156.
ИЗ. П. В. Шкуркин, д. чл. О-ва рус. ориенталистов, преподаватель Харбинских
коммерческих училищ. Справочник по истории стран Дальнего Востока. Ч. 1.
Китай. Полные хронологические таблицы императорской линии Собств. Китая,
с указанием важнейших моментов китайской и всеобщей истории. Приложе¬
ние: Исторические таблицы Китая. — Чжун Го Шицзянь (кит. перев.) A Re¬
ference Book of the History of the Far Eastern Kingdoms... A Complete Chrono¬
logical Table of the Imperial leniage (!) of China Proper and presenting (!)
Important Episodes of China with General History, and History (!) cal Tables.—
Харбин, 1918. — «Восток». Кн. 5. 1925, с. 225—227.
114. Проф. Н. В. Кюнер. Лекции по истории развития главнейших основ китай¬
ской материальной и духовной культуры, читанные на 2-ом курсе Восточного
института, ныне восточного факультета Государственного Дальневосточного
университета, в 1918—1919 году. (Введение в общую историю народов Цен¬
тральной и Восточной Азии с древнейших времен до начала сношений их
с новыми европейскими народами). С тремя таблицами рисунков и двумя
картами. Стр. 120.4. Издание Н. В. Репина. Владивосток, типография Госу¬
дарственного Дальневосточного университета, 1921. Цена 2 р. 50 коп. золотом
(По старой орфографии). — «Восток». Кн. 3. 1923, с. 180.
115. Проф. Н. В. Кюнер. Лекции по истории развития главнейших основ китайской
материальной и духовной культуры, читанные на II курсе Восточного инсти¬
тута, ныне Восточного факультета Государственного университета, в 1918—
1919 акад. году. (Введение в общую историю народов Центральной и Восточ¬
ной Азии с древнейших времен до начала сношений их с новыми европей¬
скими народами.) С тремя таблицами рисунков и двумя картами. Стр. 120.4.
Издание Н. В. Репина. Владивосток, 1921. Цена 2 руб. 50 коп. золотом
(По старой орфографии). — ЗКВ. Т. IV. 1930, с. 265—274.
116. Чжун Го жэньмин да цыдянь [то же кит. иерогл.]. Cyclopaedia of Chinese
Biographical Names. Commercial Press. Ltd. Shanghai. Труд 23 составителей,
1921. Стр. 1977, каждая в 4 горизонт, ряда. Более 40 000 статей. Цена: мекс.
долл. 8. — ЗКВ, Т. IV. 1930, с. 278—282.
117. Шедевр монгольского эпоса. — «Известия». 22.111.1936.
118. Энциклопедия сведений о Китае. — «Восток». Кн. 2. 1923, с. 155.
119. Arthur Wale у. The Temple and other poems, translated by... With an
introductory essay on early Cninese poetry, and an Appendix on the develop¬
ment of different metrical forms. L., 1923. George Allen and Unwin Ltd...
мал. 8°, стр. 151. — ЗКВ. T. IV. 1930, с. 275—278.
120. Die Aufgaben und Methoden der Sinologie. — Sprache und Schrift in China und
Japan. — Zwei Vorlesungen gehalten vor der Philosophischen Fakultat der Rup-
recht-Karls-Universitat zu Heidelberg von D-r F. E. A. Krause, Heidelberg,
1919. — «Восток». Кн. 3, 1923, с. 195—196.
121. Chinese Paintings by Madame Wu Hsing-fen, the most distinguished painter
of modern China (Чжун Го цзиньши нюйцзе да хуацзя У Син-фэнь хуа: кит.
иерогл.) With coloured and collotyped reproductions, and described in Anglo-
Chinese, 1915 (Шанхай). — «Восток». Кн. 4. 1924, с. 190—191.
122. Henri Riviere. La Ceramique dans 1’art d’Extreme-Orient. Tome Premier. 1-ere liv-
raison. S. d. F°. — «Восток». Кн. 3. 1923, с. 188—189.
123. Hsu Shih-Ch’ang (вместо Su Cheu-Tch’ang — Сюй Ши-чан). President de la Re-
publique de Chine. La Chine apres la guerre. Paris, 1922, c. 191. — «Восток».
Кн. 4. 1924, с. 194—195.
124. Hu Shih (Suh Hu), prof, of Philosophy at the National University of Peking.—
The Development of the Logical Method in Ancient China (Сянь Цинь Минсюэ
ши). The Oriental Book C°. Shanghai, 1922. — Развитие логического метода
в Древнем Китае. — «Восток». Кп. 5. 1925, с. 237—242.
125. М. Rostovtzeff, Professeur a I’Universite de Madison (Wisconsin). L’Art Greco-
Sarmate et 1’art Chinois de 1’epoque des Han. — Extrait de 1’Arethuse, Avril 1924,
fasc. 3. 14+4 табл. —ЗКВ. T. IV. 1930, c. 274-275.
126. Pakenham-Walsh W. S., M. A. Principal of Trinity College, Foochow. The Pre¬
paration for Christ in the Chinese Classics («Church Miss. Review», Dec. 1921).—
«Восток». Кн. 5, 1925. с. 243.
127. Tao Teh King by Lao Tzu. A Tentative Translation from the Chinese by
Dr. Isabella Mears. Glasgow, 1916, стр. 105. — «Восток». Кн. 3. 1923, с. 183—185.
128. Le Theatre Chinois. Peintures, Sanguines et Croquis d’Alexandre Jacovleff. Text
de Tchou-Kia-Kien. M. de. Brunoff. Editeur (P., 1922), 4°, pp. 30+20 (plan¬
ches)+6 (app.) — «Восток». Кн. 3. 1923, с. 189—192.
129. У. Р. Tsai. Ancien Ministre de I’lnstruction Publique en Chine, Recteur de
I’Universite de Pekin. — La Renaissance de la Chine. Revue Bleue, N 3. Paris,
1924. Китайское Возрождение. — «Восток». Кн. 5. 1925, с. 227—230.
463
ЛИТЕРАТУРА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
130. Абиссинские хроники XIV—XVI вв. Пер. с эфиопского Б. А. Тураева, под ред.
И. Ю. Крачковского. М.—Л., 1936, 188 с. (ТИВАН. Т. XVIII).
131. АзадовскийМ. К. С. Ф. Ольденбург и русская фольклористика. — Сергею
Федоровичу Ольденбургу. К пятидесятилетию научно-общественной деятель¬
ности. 1882—1932. Л., 1934, с. 25—35.
132. Азиатский музей — Ленинградское отделение Института востоковедения АН
СССР. М., 1972, 595 с.
133. Азиатский музей Российской Академии наук. 1818—1918. Краткая памятка.
Пб, 1920, II, 116 с.
133а. Азиатский сборник. Из Известий Российской Академии наук. Н. сер. Пг.,
1918; разд. паг.
134. Академик С. Ф. Ольденбург. К пятидесятилетию научно-общественной деятель¬
ности. 1882—1932. Л., 1934, 49 с.; 1 л. портр.
135. Александров А. Полный русско-английский словарь, составленный
А. Александровым. Ч. 1—2. СПб., 1883—1885. Ч. 1: 1883, [10], 454 с.; Ч. 2:
1885 [4], 455—1034 с.; 38 с. — Изд. 6-е: Пг., 1917, [4], 767 с.
136. Андреев Л. Н. Савва. Драма в четырех действиях. — Полн. собр. соч. Т. 4.
СПб., 1913, с. 242-310.
137. Андреев М. Г. Институт рабства в Китае. — ПК. № 1, 1929, с. 206—306.
138. Антология китайской лирики VII—IX вв. по Р. X. Пер. в стихах Ю. К. Щуц¬
кого. Ред., вводные обобщения и предисл. В. М. Алексеева. М.—Пб., 1923,
144 с.
139. Антонов К. Супьятсенизм и китайская революция. М., 1931, 135 с.
140. Апухтин А. Н. Стихотворения. Л., 1938, XXII, 168 с.
141. Армянская литература (Биобиблиогр. указ.). Сост. Н. А. Адамян, Е. М. Нер¬
сесян, Н. К. Хоецян, С. Р. Коцинян, М. Н. Нерсесян. Ер., 1972—1974, Вып. 1:
1974, 333 с.; Вып. 2: 1972, 562 с.
142. Ахундов М. Ф. Обманутые звезды. Рассказ. Пер. с тур. и вступит, заметка
П. Фалева. — «Восток». Кн. 2, 1923, с. 58—76. Напечатано: Фет-Али Ахундов.
143. Бартольд В. В. Б. Я. Владимирцов. Чингис-хан. Изд-во 3. И. Грже-
бипа. Берлин—Петербург—Москва. 1922, 176 с. 8° мал. — «Восток». Кн. 5. 1925,
с. 251—256.
144. Бартольд В. В. Исторические и географические труды В. П. Васильева. —
ИРАН. Сер. VI. [Т. XII]. 1918, № 7, 15 апреля, с. 549—560. То же. — [133а,
с. 549—560].
145. Бартольд В. В. Обзор деятельности факультета (1855—1905), составленный
В. В. Бартольдом. С приложением обзора истории востоковедения в России
до 1855 г. — Материалы для истории факультета восточных языков. Т. IV.
СПб., 1909, IV, 206 с. То же. — Сочинения. Т. IX. Работы по истории востоко¬
ведения. М., 1977, с. 23—196.
146. Бартольд В. В., Ольденбург С. Ф. Эдуард Шаванн. Некролог (читан
акад. В. В. Бартольдом и С. Ф. Ольденбургом в заседании Отд. истор. наук
и филол. 20(7) ноября 1918 г.). — ИРАН. Сер. VI. [Т. XII]. 1918, № 16,
15 ноября, с. 1767—1782. То же. — [133а, с. 1767—1782].
147. Бичурин Н. Я. [Иакинф]. Собрание сведений о народах, обитавших
в Средней Азии в древние времена. В трех частях, с картою па трех больших
листах. Сочинение монаха Иакинфа, удостоенное Императорской Академией
наук Демидовской премии. СПб., 1851. Ч. I: XXXIV, III, VII, 484 с.; Ч. II:
IV, 179 с.; Ч. Ill: V, 273 с.; 115 с.
148. Бичурин Н. Я. [Иакинф]. Собрание сведений о народах, обитавших
в Средней Азии в древние времена. Ред. текста, вступит, статья, коммент.
А. Н. Бернштама и Н. В. Кюнера. Т. I—III. М.—Л., 1950—1953. Т. I: 1950,
LXXXVI, 381 с.; Т. II: 1950, 335 с.; Т. III: 1953, 332 с.
149. Бичурин Н. Я. [Иакинф]. Хань-вынь-ци-мын. Китайская грамматика,
сочиненная монахом Иакинфом. Напечатана по высочайшему повелению. СПб.,
1838, XXII, 244 с. Литогр. Изд. 2-е: Пекин, 1908, 118, 33 с.
150. Бо Цзюй-и. Лирика. Пер. с кит. Л. Эйдлина. М., 1965, 211 с.
151. Бо Цзюй-и. Песнь о бесконечной тоске (Поэма IX в.). Пер., вступит, статья
и примеч. Б. А. Васильева. — «Восток. Сборник первый. Литература Китая и
Японии». М.—Л., 1935, с. ИЗ—125.
152. Бо Цзюй-и. Стихи. Пер. с кит. Л. Эйдлина. Предисл. Го Мо-жо. М., 1958,
263 с.
153. Бо Цзюй-и. Стихотворения. В пер. с кит. Л. Эйдлина. М., 1978, 303 с.
154. Бо Цзюй-и. Четверостишия. Пер., вступит, статья и коммент. Л. 3. Эйдлина.
М., 1949, 223 с.
155. Бо Цзюй-и. Четверостишия. Пер., вступит, статья и коммент. Л. Эйдлина.
М., 1951, 239 с.
464
156. Богаевский Б. Л. Земледельческая религия Афин. Т. I. Пг., 1916, VIII,
241 с.
157. Богаевский Б. Л. Китай на заре истории (Проблемы доисторического Ки¬
тая).—НВ. Кн. 1 (7). 1925, с. 242—261.
158. Богаевский Б. Л. Раковины в расписной керамике Китая, Крита и Три¬
поли. — ИГАИМК. Т. VI. Вып. VIII—IX. 1931, с. 1—101.
159. Богаевский Б. Л. Техника первобытнокоммунистического общества. —
Очерки истории техники докапиталистических формаций. Под общ. ред.
акад. В. Ф. Миткевича. М.—Л., 1936, с. 3—65.
160. Бодрова А. А. Горький и Восточная коллегия «Всемирной литературы». —
СВ. 1958, № 5, с. 124—127.
161. Бодрова А. А. Деятельность Восточной коллегии «Всемирной литературы»
под руководством М. Горького. — М. Горький и литературы зарубежного Вос¬
тока. М., 1968, с. 281—292.
162. Болдырев А. Н. Фирдоуси. Шах-наме. Издание подготовили Ц. Бану,
А. Лахути, А. А. Стариков. Отв. ред. чл.-кор. АН СССР Е. Э. Бертельс. Редак¬
тор перевода А. Лахути. Литературные памятники. М., Изд-во АН СССР. 1957,
675 с. —ИАН СССР. ОЛЯ. Т. XVII. Вып. 1. 1958, с. 67—72.
163. Брандт Я. Я. Образцы китайского официального языка с русским перево¬
дом и примечаниями. Ч. 1. Собрал и обработал Я. Брандт, старший препода¬
ватель Кит.-Вост. ж. д. в Пекине. Пекин, 1910, 154 с.
164. Брандт Я. Я. Самоучитель китайского письменного языка. Хуавэпь цзыцзе
[кит. иерогл.]. Сост. Я. Брандт. Т. I. Пекин, 1914, 417 с.
165. Брандт Я. Я. Самоучитель китайского разговорного языка по методе Тус¬
сена и Лангепшейдта. Сост. Я. Брандт, старший преподаватель Школы рус.
языка при Пекинском отделе Кит.-Вост. ж. д. Ч. 1 (общая). Вып. I—X. Пе¬
кин, 1908—1909, [3], 447 с.
166. Бродская М. Ф. Народное движение в Китае под руководством общества
Цхэцюань (1898—1911 гг.). Тезисы дис. на степень канд. наук. Л., 1947,
3 с. (ЛГУ).
167. БрупнертИ. С., ГагельстромВ. В. Современная политическая органи¬
зация Китая. Под ред. и при участии первого драгомана Российской импера¬
торской миссии в Пекине Н. В. Колесова. Пекин, 1910, VI, 532 с.
168. Бунаков Ю. В. Аньянские памятники и американское китаеведение (К во¬
просу о методике издания гадательных надписей в связи с работами Рос-
велла Бриттона). — БВ. Вып. 10 (1936). 1937, с. 53—100.
169. Бунаков Ю. В. Гадательные кости из Хэнани (Китай). Очерк истории и
проблематики в связи с коллекцией ИКПД. М.—Л., 1935, 107, VII с.
170. Бунаков Ю. В. Китайская письменность. — «Китай...». М.—Л., 1940,
с. 351—384.
171. Бунаков Ю. В. Н. Я. Марр и китайский язык. — ЯМ. Т. VIII. Языки Евра¬
зии в работах Н. Я. Марра. М.—Л., 1937, с. 289—320.
172. Бунаков Ю. В. Термины родства в китайском языке (Этнографо-лингвисти¬
ческое исследование). Тезисы канд. дис. Л., 1935, 13 с.
173. Ваганова Т. А. Происхождение и развитие англо-китайского конфликта
(1793—1842 гг.). Тезисы дис. на соиск. учен, степени канд. истор. наук. Л.,
1946, 4 с.
174. Ван Ши-фу. Западный флигель, где Цуй Ин-ин ожидала луну. Пер. с кит.,
предисл. и примеч. Л. Н. Меньшикова. М.—Л., 1960, 283 с.
175. Васильев А. А. Арабская версия жития Иоанна Дамаскина. СПб., 1913, 22 с.
176. Васильев А. А. Визаптийско-арабские отношения в царствование Ми¬
хаила III (842—867). — ЖМНП. Ч. CCCXXIV (324). 1899, июль, отд. 2, с. 1—55.
177. Васильев А. А. Византия и арабы. Политические отношения Византии
и арабов за время аморийской династии. СПб., 1900, XII, 183 с.
178. Васильев А. А. Византия и арабы. Политические отношения Византии и
арабов за время македонской династии, 867—959. Ч. 1—2. СПб., 1902, XII,
320; 220 с.
179. Васильев А. А. Византия и арабы при императоре Феофиле (829—842). —
ВВ. VI. Вып. 3. 1899, с. 380—447.
180. Васильев А. А. Карл Великий и Харун-ар-Рашид. — ВВ. Т. XX (1913).
1914, с. 63-116.
181. Васильев Б. А. Древние источники Ляо Чжая. — ИАН СССР. Сер. VII.
Отд-ние обществ, наук. 1931, № 1, с. 23—52.
182. Васильев Б. А. Дунгане (Из материалов дунганской экспедиции
1930 года). —КПВ. Кн. VII—VIII. 1931, с. 141—164.
183. Васильев Б. А. Иностранное влияние в китайской литературе эпохи импе¬
риализма. — «Проблемы литературы Востока». I. ТИВАН. Т. I. Л., 1931,
с. 85—110.
184. Васильев Б. А. Искусство «Грушевого сада». — «Звезда». 1936, № 4,
с. 248—272.
30 Заказ М 836
465
185. Васильев Б. А. Китайский классический театр. На спектаклях Мэй Лань-
фана. — «Рабочий и театр». 1935, № 8, апрель, с. 5—7.
186. Васильев Б. А. Китайский театр. — «Восточный театр». Л., 1929, с. 196—267.
187. Васильев Б. А. Левый фронт в китайской литературе. — ЗИВАН. Т. II.
Вып. 4. 1934, с. 203—228.
188. Васильев Б. А. Мэй Лань-фан. — «Известия», 12.III.1935, № 62.
189. Васильев Б. А. Октябрь и дунганская литература. — ЗИВАН. Т. III. 1935,
с. 39—51.
190. Васильев Б. А. Роман Пэрл Бак «Земля» в свете китайской критики. —
БВ. Вып. 10 (1936). 1937, с. 170—173.
191. Васильев Б. А. Театр современного Китая. — «Вестник иностранной лите¬
ратуры». 1930, № 1, с. 155—164.
192. Васильев Б. А. Устная литература дунган. — ЗИВАН. Т. I, 1932, с. 243—267.
193. В а с и л ь е в Б. А., П е т р о в Н. А., П у х о в В. С. Учебник китайского языка
(Для I курса). Л., 1934, [2J, [72], 055 с. Стеклогр. На правах рукописи.
194. Васильев Б. А., Щуцкий Ю. К. Строй китайского языка. Л., 1936, 35 с.
(НИИЯ. ЛИФЛИ. Сер. «Строй языков». Вып. 6).
195. Васильев Б. А., Щуцкий Ю. К. Учебник китайского языка (байхуа).
Для II курса. Л., 1935, 285 с.; XII, 11 с. Литогр.
196. Васильев Б. А., Щуцкий Ю. К. Учебник китайского языка байхуа.
Изд. 2-е, исправл. и дополн. [Л.], 1935, 4, XXI, 95, 108 с.
197. Васильев Б. А., Щуцкий Ю. К. Учебник китайского языка для первого
курса. Л., 1935, 5, 212 с.
198. Васильев Б. А., Эми Сяо. Китайская литература. — БСЭ. Изд. 1-е. Т. 32.
М., 1936, стб. 734—741.
199. Васильев В. П. [Автобиографическая записка]. — С. А. Венгеров. Кри¬
тико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской
образованности до наших дней). Т. IV. Отд. II. СПб., 1895, с. 149—155.
200. Васильев В. П. Анализ китайских иероглифов. Составлен для руководства
студентов профессором С.-Петербургского университета Васильевым. СПб.,
1866, 94 с. Литогр.
201. Васильев В. П. Анализ китайских иероглифов. Ч. I. Изд. 2-е. Под ред.
А. О. Ивановского. СПб., 1898, [2], 133 с. Литогр.
202. Васильев В. П. Анализ китайских иероглифов. Ч. II. Элементы китайской
письменности. СПб., 1884, VII, 92, 7 с. Литогр.
203. Васильев В. П. Буддизм. — Русский энциклопедический словарь, издавае¬
мый И. Н. Березиным. Отд. I. Т. IV. СПб., 1874, с. 385—398.
204. Васильев В. П. Буддизм, его догматы, история и литература. Ч. 1. Общее
обозрение. Сочинение В. Васильева, профессора китайского языка при Импера¬
торском Санкт-Петербургском университете. СПб., 1857, X, [I], 353 с.
205. Васильев В. П. Буддизм, его догматы, история и литература. Ч. III. Исто-
5ия буддизма в Индии, сочинение Даранаты. Пер. с тиб. В. Васильева, про-
юссора кит. яз., чл.-кор. императорской Академии наук, СПб., 1869, XXII,
288 с.
206. Васильев В. П. Возражение на «Замечания», помещенные в № 278 «С.-Пе¬
тербургских ведомостей» 20 октября 1869 г. — «С.-Петербургские ведомости».
1869, 3 (15) декабря, № 333, с. 4.
207. Васильев В. П. Воспоминания о Пекине. — «Северная пчела», 9.1.1861, № 6,
с. 1—2 (21—22); 12.1.1861, № 9, с. 1—4 (33—35).
208. Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине. — «Русский
вестник». 1857. Т. IX, май, кн. 2, с. 145—200; июнь, кн. 2, с. 477—497.
209. Васильев В. П. Графическая система китайских иероглифов. Опыт первого
китайско-русского словаря. Составлен для руководства студентов. СПб., 1867,
XVI, 456 с. Литогр.
210. Васильев В. П. Дополнения к первому выпуску «Китайской хрестоматии»,
составленной для руководства студентов профессором Санкт-Петербургского
университета В. Васильевым. СПб., 1868, [1], 277 с. Литогр.
211. Васильев В. П. За и против. Письмо к редактору. — «Голос», 27.IX (9.Х).
1869, № 267, с. 3.
212. Васильев В. П. Заметки по буддизму. V—VI. — ИАН. Сер. V. Т. X. 1899,
№ 4, апрель, с. 337—354; № 5, май, с. 393—402.
213. Васильев В. П. Записка о восточных книгах в С.-Петербургском универси¬
тете. — «Русский вестник». 1857. Т. IX. сентябрь, кн. 2. с. 305—343.
214. Васильев В. П. Китайская хрестоматия, изданная для руководства студен¬
тов профессором Санкт-Петербургского университета В. Васильевым. Вып. I.
СПб., 1868, [1], 160 с. Изд. 2-е: СПб., 1883, 162 с.; Изд. 3-е: СПб., 1890, 166,
1 с. Литогр.
215. Васильев В. П. Китайская хрестоматия профессора Васильева. Т. II.
«Луньюй». СПб., 1884, 89 с. Изд. 2-е: СПб., 1894, 94 с. Литогр.
466
216. Васильев В. П. Китайская хрестоматия, изданная для руководства студен¬
тов профессором Санкт-Петербургского университета В. Васильевым. Вып. III.
Китайские классики. «Ши-цзин». СПб., 1868, 5, 185, 18 с.; Изд. 2-е: СПб., 1898,
[1, 1], 301, 3 с. Литогр.
217. Васильев В. П. Материалы по истории китайской литературы. Лекции, чи¬
танные заслуженным профессором С.-Петербургского Императорского универ¬
ситета В. П. Васильевым. СПб., 1887, 292, 387 с. Литогр.
218. Васильев В. П. Об отношении китайского языка к среднеазиатским (посвя¬
щается моему молодому другу И. П. Минаеву). — ЖМНП. Ч. CLXIII (163).
1872, сентябрь—октябрь. Отд. II, с. 82—124.
219. Васильев В. П. Отзыв действительного члена В. П. Васильева о труде
действительного члена П. Я. Пясецкого «Путешествие в Китай». — Отчет ИРГО
за 1880 г. СПб., 1880. Прилож. к отчету, с. 35—41.
220. Васильев В. П. Очерк истории китайской литературы (Из «Всеобщей исто¬
рии литературы», издаваемой В. Ф. Коршем и К. А. Риккером). СПб., 1880,
163 с.
221. Васильев В. П. По поводу путешествия Гюка. — ИИРГО, Т. IX. 1873, № 10,
с. 380-381.
222. Васильев В. П. Примечания к первому выпуску «Китайской хрестоматии»
профессора В. Васильева. СПб., [1868], [2, 1], 209 с.; Изд. 2-е.: СПб., 1883, 143 с.;
Изд. 3-е: СПб., 1896, И, [1], 143 с. Литогр.
223. Васильев В. П. Примечания на второй выпуск «Китайской хрестоматии»
профессора В. Васильева. СПб., 1884, 11, 125 с.
224. В а с и л ь ев В. П. Примечания на третий выпуск «Китайской хрестоматии»
профессора Васильева. Перевод и толкования «Шицзина». СПб., 1882, XI, 160 с.
Литогр.
225. Васильев В. П. Религии Востока: конфуцианство, буддизм, даосизм. —
ЖМНП. Ч. CLXVI (166). 1873, апрель, с. 239—310; Ч. CLXVII (167). 1873, май,
с. 29—107, июнь, с. 260—293. То же. — СПб., 1873, 183 с.
226. Васильев В. П. Современное положение Азии. Китайский прогресс (речь,
приготовленная для прочтения па акте 8 февраля 1883 года в Санктпетербург-
ском университете. — Отчет по С.-Петербургскому университету за 1882 год.
Составлен орд. проф. Ю. Э. Янсоном. СПб., 1883, с. 1—24. То же. — СПб., 1883.
24 с. То же. — СМА. Вып. XVII. СПб., 1885, с. 35—61.
227. Васильев В. П. Три вопроса. СПб., 1878, III, 156 с.
228. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь, составленный А. Д. Вейсманом,
экстраординарным профессором Имп. С.-Петербургского историко-филологиче¬
ского ин-та. СПб., 1879, VIII, 1368 с. Изд. 5-е: 1899.
229. Виленский (Сибиряков) В. Китай (Политико-экономический очерк).
С рис. и картами. М., 1923, 99 с.; 12 л. ил.; 3 л. карт.
230. Виленский (Сибиряков) В. Современный Китай. М., 1925, 112 с.
231. Винников И. Н. Игнатий Юлианович Крачковский. М.—Л., 1949, 187 с.;
1 л. портр. (АН СССР. Материалы к биобиблиографии ученых СССР).
232. Владимирцов Б. Я. Где пять халхаских поколений? — ДАН-В. 1930,
с. 163—167.
233. Владимирцов Б. Я. Из лирики Миларайбы. Два стихотворения в пер. и
со вступит, статьей. — «Восток», Кн. 1. 1922, с. 45—47.
234. Владимирцов Б. Я. Mongolica. I. Об отношении монгольского языка
к индоевропейским языкам Средней Азии. — ЗКВ. Т. I. 1925, с. 305—341.
235. Владимирцов Б. Я. Монгольский сборник рассказов из Pancatantra. Пг.,
1921, II, 162 с.
236. Владимирцов Б. Я. Монгольский сборник рассказов из Pancatantra. —
«Сборник МАЭ». Т. V. Вып. 2. Ко дню 80-летия акад. Василия Васильевича
Радлова (1837—1917). Л., 1925, с. 401-552.
237. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой
феодализм. Л., 1934, XI, 223 с.
238. Владимирцов Б. Я. Сравнительная грамматика монгольского письменного
языка и халхаского наречия. Введение и фонетика. Л., 1929, XII, 436 с.
(ЛВИ, № 33).
239. Владимирцов Б. Я. Чппгпс-хан. Берлин—Петербург—Москва, 1922, 176 с.
240. Войтинский Г. Супь Ят-сеп и освободительное движение в Китае. —
«Большевик». 1925, № 5—6 (21—22), 30 марта, с. 44—52.
241. Волкова М. П. Описание маньчжурских рукописей Института народов Азип
АН СССР. М., 1965, 139 с.
242. Волшебный мертвец. Сказки. Пер. с монг., вступит, статья и примеч. Б. Я. Вла¬
димирцова. Пб.—М, 1923, 119 с. Изд. 2-е: М., 1958, 160 с.
243. Воробьев П. И. К истории русско-китайских отношений в XVII в.—
ТИВАН. Т. XVII. 1936, с. 167—198.
244. Выставка «Искусство Китая». Каталог. Сост. О. Н. Глухарева и Б. Н. Денике.
М.—Л., 1940, 128 с.
30*
467
245. Выставка китайской живописи. М., 1934, 40 с.; 14 л. ил.
246. Выставка китайской живописи. Каталог. Л., 1934, 70 с.; 16 л. ил.
247. Вяткин Р. В., Чжоу Сун-юань. Учебник китайского языка для пер¬
вого года обучения. Владивосток, 1941. Переизд.: М., 1946, Стеклогр.
248. Гастроли китайского театра под руководством известного режиссера и артиста
Мэй Лань-фана. Либретто спектаклей. М.—Л., 1935, 24 с.; 1 л. портр.
249. Гегидзе Б. В университете. СПб., 1903, 221 с.
250. Георгиевский С. М. Анализ иероглифической письменности китайцев как
отражающий в себе историю жизни древнего китайского народа. СПб., 1888,
[1], 53, 127 с.
251. Георгиевский С. М. Граф И. Толстой и «Принципы жизни Китая». СПб.,
1889, 69 с.
252. Георгиевский С. М. Принципы жизни Китая. СПб., 1888, XXI, 494 с.,
XVI с. кит. текста.
253. Г и р г а с В. Ф., Р о з е н В. Р. Арабская хрестоматия. Вып. 1—2. СПб., 1875—
1876. Вып. 1: 1875, 352 с. Вып. 2: 1876, с. 353—580, 2 с.
254. Глухарева О. Н. Выставка «Искусство Китая». — «Историк-марксист». 1940,
№ 3 (79), с. 155—158.
255. Глухарева О. Н. Искусство Китая. — «Советское искусство», 5.1.1940.
256. Глушаков П. Китай. Экономико-географический очерк. М., 1940, 112 с.
257. Голстунский К. Ф. Монгольско-русский словарь, составленный профессо¬
ром С.-Петербургского университета К. Ф. Голстунским. Т. 1—3. СПб., 1893—
1895. Т. 1: 1895, IV, 268 с.; Т. 2: 1894, 462 с.; Т. 3: 1893, 491 с. Литогр.
258. Голстунский К. Ф. Дополнения к монгольско-русскому словарю, состав¬
ленному профессором С.-Петербургского университета К. Ф. Голстунским.
СПб., 1896, 89 с. Литогр.
259. Голстунский К. Ф. Монгольско-русский словарь. Т. 1—3. Л., 1938. Т. 1:
342 с.; Т. 2: 531 с.; Т. 3: 698 с. (ЛВИ). На правах рукописи. Литогр.
260. Горбачева 3. И. Крестьянское восстание краснобровых в Китае в I в. н. э.
(18—28 гг.). Тезисы дис. на степень канд. наук. Л., 1935, 8 с.
261. Горбачева 3. И., Кычанов Е. И. Тангутские рукописи и ксилографы.
Список отождествленных и определенных тангутских рукописей и ксилографов
коллекции Института пародов Азии АН СССР. М., 1963, 171 с.
262. Григорцевич С. С. Из истории отечественного востоковедения (Влади¬
востокский восточный институт в 1899—1916 гг.). — СВ. 1957, № 4, с. 131—140.
263. Гриневич П. Боксерское восстание. — ПК. 1934, № 13, с. 242—275.
264. Гриневич П. К вопросам истории китайского феодализма. — ПК. 1935,
№ 14, с. 186—271.
265. Г р о мко вская Л. Л. Обзор рукописного наследия Н. А. Невского (АВ
ИВАН СССР). —НАА. 1970, № 1, с. 157—162.
266. Громковская Л. Л. Работы II. А. Невского по языку племени цоу. —
НАА. 1963, № 1, с. 171—172.
267. Громковская Л. Л., Кычанов Е. И. Николай Александрович Невский.
М., 1978, 216 с.; 1 л., портр.
268. Грум-Гржимайло Г. Е. Белокурая раса в Средней Азии. — Сборник
в честь 70-летия Григория Николаевича Потанина. СПб., 1909, с. 163—188
(ЗИРГО по отд-нию этнографии, т. XXXIV). Отд. отт.: СПб., 1909, с. 163—188.
269. Грум-Гржимайло Г. Е. Историческое прошлое Бэйшаня в связи с исто¬
рией Средней Азии. СПб., 1898, II, 127 с.
270. Грум-Гржимайло Г. Е. Материалы по этнологии Амдо и области Куку-
Нора. — ИИРГО. Т. XXXIX. 1903. Вып. V, с. 437—479. Отд. отт.: СПб., 1903, 43 с.
271. Грум-Гржимайло Г. Е. Описание путешествия в Западный Китай. Сост.
Г. Е. Грум-Гржимайло при участии М. Е. Грум-Гржимайло. Т. I—III. СПб.,
1896—1907 (ИРГО). Т. I: 1896, XII, 547 с., 25 л. ил.; Т. II: 1899, VIII, 445 с.;
Т. III: 1907, VI, 531 с.
272. Грум-Гржимайло Г. Е. Почему китайцы рисуют демонов рыжеволосыми?
(К вопросу о народах белокурой расы в Средней Азии). —ЖМНП.
Ч. СССХХШ (323). 1899, июнь, с. 340—397. То же. — СПб., 1899, 60 с.
273. Гудзий И. К. Антология китайской лирики VII—IX вв. по Р. X. Перевод
в стихах Ю. К. Щуцкого. Редакция, вводные обобщения и предисл. В. М. Алек¬
сеева. М.—Пб., 1923, с. 143. — НВ. 1923, № 4, с. 470.
274. Д а л и п С. Очерки революции в Китае. М.—Л., 1928, 282 с., ил.
275. Дан дин. Похож дения десяти юношей (древнеиндийский роман). Пер.
с санскрита с введением и примеч. проф. П. Г. Риттера. Харьков, 1928, 168 с.
276. Д а н д и н. Приключения десяти принцев. Пер. с санскрита Ф. И. Щербат¬
ского.— «Восток». Кп. 3. 1923, с. 50—82; Кп. 4. 1924, с. 65—96; Кн. 5, 1925,
с. 16-46.
277. Д а п д и н. Приключения десяти принцев. Роман. Пер. с санскрита
акад. Ф. И. Щербатского. Предисл. и примеч. В. И. Кальянова. М., 1964, 174 с.
468
278. Д е н и к е Б. П. Выставка китайского искусства. — «Литературная газета»,
10.1.1940.
279. Де нике Б. П. Выставка китайского искусства и новые археологические па¬
мятники древнего Китая. — ВДИ. 1940, К® 2 (И), с. 172—178.
280. Д е н и к е Б. П. Китай. М., 1935, 122 с.; 107 ил.
281. Дискуссия об азиатском способе производства. По докладу М. Годеса. М.—Л.,
1931, 182 с.
282. Добролюбов Н. А. Стихотворения. Л., 1948; XLVI, 230 с.
283. Доклад декана юридического факультета в гор. Харбине о положении фа¬
культета за 1926/27 уч. г. (1 сентября 1926—1 сентября 1927 г.). —«Изв. юрид.
фак.». Харбин. Т. V. 1926, с. 350—365.
284. Драгунов А. А. Грамматическая система современного китайского разго¬
ворного языка. Л., 1962, 270 с.
285. Драгунов А. А. Дунганский алфавит.— РП. 1932, № 1—2 (11—12), с. 33—37.
286. Драгунов А. А. Исследования в области дунганской грамматики. I. Катего¬
рия вида и времени в дунганском языке (диалект Ганьсу). М.—Л., 1940, 86 с.
(ТИВАН. Т. XXVII).
287. Драгунов А. А. Исследования по грамматике современного китайского
языка. I. Части речи. М.—Л., 1952, 232 с.
288. Драгунов А. А. Китайский латинизированный алфавит. — КПВ. Кн. IX.
1931, с. 80-82.
289. Драгунов А. А. Китайский язык. — БСЭ. Изд. 1-е. Т. 32. М., 1936,
стб. 759—762.
290. Драгунов А. А. Китайский язык. — «Китай...». М.—Л., 1940, с. 341—350.
291. Д р а гу н о в ы А. А. и Е. Н. Дунганский язык. — ЗИВАН. Т. VI. 1937,
с. 117—131.
292. Драгуновы А. А. и Е. Н. К латинизации диалектов Центрального Китая.
Диалекты Сянтань и Сянсян (Хунань). —ИАН СССР. Сер. VII. Отд-ние
обществ, наук. 1932, № 3, с. 240—269.
293. Думай Л. И. Аграрная политика цинского (маньчжурского) правительства
в Синьцзяне в конце XVIII века. М.—Л., 1936, 256 с. (ТИВАН, Т. XX).
294. Думай Л. И. Аграрная политика цинского (маньчжурского) правительства
в Синьцзяне в конце XVIII века (1760—1800 гг.). Тезисы дис. на степень
канд. наук. Л.—М., 1935, 9 с.
295. Думай Л. И. Бияпху — вождь дунганского восстания 1862—1877 гг. (Исто¬
рико-библиографический очерк по китайским и советским архивным материа¬
лам).—ЗИВАН. Т. VII. 1939, с. 27—54.
296. Думай Л. И. Некоторые китайские источники по изучению Синьцзяна конца
XVIII и начала XIX века. — БВ. Вып. 8—9 (1935). 1936, с. 15—40.
297. Думай Л. И. Очерки по древней истории Китая (XII в. до н. э.—I в. н. э.).
Л., 1938, 5, [2], 289 [3] с. (ЛВИ). Литогр. На правах рукописи.
298. Думай Л. И. Реформы Ван Мана (Из социально-экономической истории
древнего Китая). —ВДИ. 1940, № 1 (10), с. 82—98.
299. Думай Л. И. Русская и иностранная литература о дунганском восстании
1861—1878 гг. в Китае. —БВ. Вып. 7 (1934). 1935, с. 54—78.
300. Дьяконова Н. В. Буддийские памятники из Дуньхуана. — «Труды Отдела
Востока». Т. IV. 1947, с. 445—470; 5 л. ил.
301. Е Цзун-гань. Новый учебник китайского языка. Фуцзядань, 1922, 88 с.
302. Ефимов Г. В. Революция 1911—1913 гг. в Китае и Сунь Ят-сен. — «Уч. зап.
Пед. ин-та им. Покровского». Т. V: Исторический факультет. Л., 1940,
с. 159—182.
303. Ефимов Г. В. Сунь Ят-сен в борьбе за независимость Китая. — ИЖ. 1937,
№ 1, с. 96—112.
304. Ефимов Г. В. Сунь Ят-сен в борьбе против маньчжурской династии Цин. —
«Уч. зап. ЛГУ». 1946, № 95. Сер. истор. наук. Вып. 15, с. 191—215.
305. Жирмунский В. М. Введение в изучение «Манаса». Фрунзе, 1948, 111 с.
306. Жирмунский В. М. Вопросы генезиса и истории эпического сказания
об Алпамыше. — Об эпосе «Алпамыш». Материалы по обсуждению эпоса
«Алпамыш». Таш., 1959, с. 26—50.
307. Жирмунский В. М. Народный героический эпос. Сравнительно-историче¬
ские очерки. М.—Л., 1962, 434 с.
308. Жирмунский В. М. Некоторые итоги изучения героического эпоса пародов
Средней Азии. — Вопросы изучения эпоса народов СССР. Сб. статей. М., 1958,
с. 24—65.
309. Жирмунский В. М. Сказание об Алпамыше и богатырская сказка. М.,
1960, 334 с.
310. Жирмунский В. М. Сравнительное изучение героического эпоса народов
Средней Азии. М., 1960; 12 с. (XXV Международный конгресс востоковедов.
Доклады делегации СССР).
469
311. Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Избранные труды. Л.,
1974, 726 с.
312. Жирмунский В. М., Зарифов X. Т. Узбекский народный героический
эпос. М., 1947, 519 с.
314. Ибн Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пер. с араб, и предисл.
Ив. Кузьмина. Под ред. И. Ю. Крачковского. Пб., 1920, 108, [4] с.
315. Ибн X а з м. Ожерелье голубки. Пер. с араб. М. А. Салье. Под ред.
И. Ю. Крачковского. М.—Л., 1933, XLIV, 278 с. Переизд.: М., 1957, 235 с.
316. Иванов А. И. В. П. Васильев как синолог. — ИРАН. Сер. VI. [Т. XII]. 1918,
№ 7, 15 апреля, с. 561—566. То же.— [133а, с. 561—566].
317. Иванов А. И. Документы из города Хара-Хото. — ИАН. Сер. VI. Т. VII.
1913, № 14, 15 октября, с. 811—816.
318. Иванов А. И. Материалы по китайской философии. Введение. Школа Фа.
Хань Фэй-цзы. Перевод. СПб., 1912, LXXVII, 351, III, 74 с. (Издание ФВЯ
СПб. ун-та, № 39).
319. Иванов А. И. Памятники тангутского письма. — ИРАН. Сер. VI. [Т. XII].
1918, № 8, 1 мая, с. 799—800.— То же [133а, с. 799—800].
320. Иванов А. И. Страница из истории Си Ся. — ИАН. Сер. VI. Т. V. 1911,
№ И, 15 июня, с. 831—836.
321. Иванов А. И. Тангутские рукописи из Хара-Хото. — ИИРГО. Т. XLV. 1909.
Вып. VIII, с. 463—470. Отд. отт.: СПб., 1908, 8 с.
322. Иванов А. И., Поливанов Е. Д. Грамматика современного китайского
языка. М., 1930, 302 с. («Труды МИВ». Т. XV).
323. Ивановский А. О. Материалы для истории инородцев Юго-Западного
Китая (губернии Юньнань, Гуйчжоу, Сычуань и отчасти Хугуан). Т. I. СПб.,
1887. Ч. I. Первый период (от древних времен до конца династии Сун), XVII,
215 с. II, V с. литогр. кит. текста; Ч. II. Вып. 2 (сведения этнографические),
И, 123, II с.; 8 с. с литогр. кит. текста.
324. Ивановский А. О. Материалы для истории инородцев Юго-Западного
Китая. Юньнаньские инородцы в период династий Юань, Мин и Дай Цин
(с приложением словаря и двух литографированных карт). СПб., 1888, XXX,
397 с. разд, паг.; 2 карты.
325. Ивановский А. О. С. Георгиевский. Анализ иероглифической письмен¬
ности китайцев как отражающий в себе историю жизни древнего китай¬
ского народа. СПб., 1888, 53 + 127 с. 8°. — ЗВОРАО. Т. III (1888). 1889. Вып. III,
с. 279-285.
326. Ивин А. За СССР. За революционный Китай. М.—Л., 1929, 72 с.
327. И в и п А. Китай и Советский Союз. С предисл. Л. Карахана. М.—Л., 1924,
144 с.
328. Из книги Edinna Usagga— Орел и змея (Из поэмы об Этане). Пер. и вступит,
статья В. К. Шилейко. — «Восток». Кн. 4. 1924, с. 21—23, 24—27.
329. Избрание В. П. Васильева членом Академии наук. — «Восточное обозрение»,
16.1.1886, № 3, с. 3—4.
330. Издательство «Academia». Каталог изданий 1929—1933 гг. С приложением плана
изданий на трехлетие (1933—1935). М.—Л., 1932, 78 с.
331. Из поэзии Вавилона. 1. Молитва. 2. Сошествие Иштар. Пер. и вступит, статья
проф. В. К. Шилейко. — «Восток». Кн. 1. 1922, с. 7—14.
332. Иннокентий. Полный китайско-русский словарь, составленный по слова¬
рям: Чжайльса, арх. Палладия (и П. С. Попова) и другим, под ред. епископа
Иннокентия. Т. 1—2. Пекин, 1909. Т. I: 954 с.; Т. II: 1071 с.; 79 с.
333. Институт Ориентальных и Коммерческих наук в Харбине. — ВА. 1926. № 53,
с. 407—412.
334. И о л к Е. К вопросу об основах общественного строя древнего Китая. — ПК,
№ 2, 1930, с. 87—135.
335. Иольсоп Л. Справочник мер, весов и валют, применяемых в странах Даль¬
него Востока, и таблицы для перевода мер и весов в метрические и обратно.
Владивосток, 1929, 90, 11 с.
336. Иорданский А. Китай в прошлом и настоящем. Популярный политико-
экономический очерк с приложением карты Китая. М., 1924, 72 с.
337. Исэ-моногатари. Лирическая повесть древней Японии. Пер. с яп. и предисл.
Н. И. Конрада. Пб.—М., 1923, 168 с. Переизд.: М., 1979, 287 с.
338. Казанип М. И. Национальный состав Китая. — ПК, № И, 1933, с. 98 — 154.
339. Казапип М. И. Очерк экономической географии Китая. Под ред. П. Мифа.
М.—Л., 1935, 227 с.
340. Казин В. И. Выставка культуры и искусства феодального Китая. — СГЭ.
Т. I. 1940, с. 5—7; 2 л. ил.
341. Казин В. Н. К истории Хара-Хото. — ТГЭ. Т. V. «Культура и искусство
народов Востока». Л., 1961, с. 273—285.
342. Казин В. Н., К р е ч е т о в а М. II. Культура и искусство феодального Китая.
Путеводитель по выставке. Л., 1939, 40 с.; 6 л. ил.
470
343. Кано Н. О фрагменте старой рукописи «Литературного изборника „Вэнь
сюань“», хранящегося в Азиатском музее АН. Пер. Ю. К. Щуцкого. — ИАН
СССР. Сер. VI. Отд-ние гуманитарных наук. 1930, № 2, с. 135—244.
344. Кара-Мурза Г. С. К вопросу о классовой сущности суньятсенизма. —
ПК, № 6—7 (1—2), 1931, с. 156-196.
345. Кара-Мурза Г. С. Китайская литература. — Литературная энциклопедия.
Т. 5. М., 1931, стб. 228—253.
346. Кара-Мурза Г. С. К постановке национального вопроса в Китае. — ПК,
№ 13, 1934, с. 46—141.
347. Кара-Мурза Г. С. Лекции по истории Китая. Средние века (Цикл лекций
по курсу восточного средневековья, прочитанный на II курсе истфака МГУ
в 1939/40 уч. г.). М., 1940, 111 с. Стеклогр.
348. Кара-Мурза Г. С. Род и племя древних китайцев. — «Труды МИВ».
Сб. № 1. М., 1939, с. 115—124.
349. Кара-Мурза Г. С. Тайпины. Великая крестьянская война и тайнинское
государство в Китае. 1850—1864. М., 1941, 124 с.
350. Кареев Н. И. Письма к учащейся молодежи о самообразовании. СПб., 1894,
[1], 203 с. Изд. 9-е: 1907, VIII, 171 с.
351. Каталог издательства «Всемирная литература» при Народном комиссариате
по просвещению. Литература Востока. Пб., 1919, 55 с.
352. Каталог фонда китайских ксилографов Института востоковедения АН СССР.
Сост. Б. Б. Вахтин, И. С. Гуревич, Ю. Л. Кроль, Э. С. Стулова, А. А. Торопов.
Т. 1—3. М., 1973. Т. 1: 402 с.; Т. 2: 591 с.; Т. 3: 502 с.
353. Кверфельдт Э. К. Прикладное искусство Дальнего Востока. Краткий путе¬
водитель по выставке, сост. Э. К. Кверфельдт. Л., 1924, 36 с.; VIII табл.
354. Кверфельдт Э. К. Черты реализма в китайском искусстве. Л., 1937, 29 с.;
4 л. ил.
355. Китай. История, экономика, культура, героическая борьба за национальную
независимость. Сб. статей под ред. акад. В. М. Алексеева, Л. И. Думана и
А. А. Петрова. М.—Л., 1940, 534 с.; ил., 8 л. табл.
356. Китайско-русский словарь, составленный коллективом китаистов института
под редакцией академика В. М. Алексеева. Пробный макет словаря. М.—Л.,
1948, 82 с. (ИВАН). На правах рукописи.
357. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. Пер. акад. В. В. Бар¬
тольда. Издание подготовили В. М. Жирмунский и А. Н. Кононов. М.—Л.,
1962, 299 с.
358. Ковалев Е. Ф. Аренда и арендные отношения в Китае. Очерк. М., 1947,
110 с.
359. К о г а н П. С. Философия преступления и поэзия порока (романы Октава
Мирбо). — «Русская мысль». 1905, кн. IX, с. 134—151.
360. Козин С. А. Библиографический обзор изданных и неизданных работ акаде¬
мика В. П. Васильева по данным Азиатского музея Академии наук СССР.
К 30-летию со дня смерти В. П. Васильева: 27.IV.1900—27.IV.1930. — ИАН
СССР. Отд-ние обществ, паук. 1931, № 6, с. 759—774.
361. Козин С. А. Гесериада. Сказание о милостивом Гесер Мерген-хане, искоре¬
нителе десяти зол в десяти странах света. Пер., вступит, статья и коммент.
С. А. Козина. М.—Л., 1935, 245 с. (АН СССР. Труды Ин-та антропологии, этно¬
графии и археологии. Т. 8. Фольклорная серия, № 3).
362. Козин С. А. Джангариада. Героическая поэма калмыков. Введение в изуче¬
ние памятника и перевод торгутской его версии С. А. Козина. М.—Л., 1940,
VI, 252 с.
363. Козин С. А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника в 1240 г. под на¬
званием Mongrol-un niruca tobciyan. Юань чао би ши. Монгольский обыденный
изборник. Т. I. Введение в изучение памятника, перевод, тексты, глоссарий.
М.—Л., 1941, 619 с. (ТИВАН. Т. XXXIV).
364. К о з и п С. А. Эпос монгольских народов. М.—Л., 1948, 246 с.
365. Козлов П. К. Дары Монголии. — «Советская Азия». 1930, № 3—4 (33—34),
с. 165—184.
366. Козлов П. К. Краткий отчет о Монголо-Тибетской экспедиции Государствен¬
ного Русского географического общества 1923—1926 гг. Л., 1928, 47 с., XI л. ил.
(АН СССР. Комиссия по научному исследованию Монгольской и Танну-Тувин-
ской Республик. Северная Монголия. III).
367. Козлов П. К. Мертвый город Хара-Хото. Страница из истории Монголо-
Сычуаньской экспедиции под начальством П. К. Козлова. — Сборник в честь
75-летия Д. Н. Анучина. М., 1913, с. 31—45; 6 рис.; 1 табл.
368. Козлов П. К. Мертвый город Хара-Хото. — «Новый мир». 1927, № 1,
с, 236—239.
369. Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. Экспедиция
Русского географического общества в Нагорной Азии П. К. Козлова. 1907—
471
1909 гг. М.—Пг., 1923, 679 с.; 39 л. ил. Изд. 2-е, сокращ.: М., 1948, 328 с.;
10 л. ил., 1 л. портр.
370. Козлов П. К. Путешествие в Монголию. 1923—1926. Дневники, подготовлен¬
ные к печати Е. В. Козловой. Ред. и вступит, статья Э. М. Мурзаева. М., 1949,
234 с., с ил.; 1 л. портр. («Зап. Всесоюз. геогр. общ-ва». Н. сер. Т. 7).
371. Козлов П. К. Три года по Монголии и мертвый город Хара-Хото. Лекция,
читанная в Москве и Ленинграде. М.—Л., 1927, 62 с.
372. Кокин М., Папаяи Г. Цзин-Тянь. Аграрный строй древнего Китая. С пре-
дисл. Л. Мадьяра. Л., 1930, LXXIV, 183 с. (ЛВИ, № 38).
373. Колоколов В. С. Краткий китайско-русский словарь по графической си¬
стеме, включающий важнейшие военные термины. Сост. В. С. Колоколов, под
ред. М. М. Абрамсона и Ху Цзя. М., 1935, 690 с.; 2 л. вкл. Переизд.: М., 1946,
686 с.; 2 л. вкл.
374. Колоколов В. С., Мамаев И. Китай. Страна, население, история. Под ред.
А. А. Иорданского. М., 1924, 266 с. Изд. 2-е: М., 1925, 270 с.
375. Колпакчи Е. М., Невский Н. А. Начальный учебник японского разговор¬
ного языка. Л., 1933, 129 с.
376. Колпакчи Е. М., Невский Н. А. Японский язык. Начальный курс. Л.,
1934, 232 с.
377. Комаров В. Л. Введение к флорам Китая и Монголии. Вып. I—II. СПб.,
1908—1909 («Труды Имп. СПб. ботанического сада». Т. XXIX. Вып. I—II).
Вып. I: 1908, 176 с. 4 л. табл.; 2 карты; Вып. II: 1909, с. 179—388; 20 л. табл.
378. Комаров В. Л. Флора Маньчжурии. Т. I—III. СПб., 1901—1907. Т. I: 1901,
3, 559 с.; Т. II. Ч. 1: 1903, 452 с.; Т. II. Ч. 2: 1904, III, с. 453—787, XVII л.
табл.; Т. III. Ч. 1: 1905, 334 с. III л. табл.; Т. III. Ч. 2: 1907, с. 335—853;
XVI л. табл. («Труды Имп. СПб. ботанического сада». (Т. XX, XXII. Вып. I
и II; XXV. Вып. I и II).
379. Комиссия по латинизации китайской письменности. К вопросу о латинизации
китайской письменности. — ЗИВАН. Т. I. 1932, с. 35—54.
380. Кононов А. Н., И о р и ш И. И. Ленинградский восточный институт. Стра¬
ница истории советского востоковедения. М., 1977, 136 с.
381. Конрад Н. И. Антология китайской лирики VII—IX вв. по Р. X. Перевод
в стихах 10. К. Щуцкого. Редакция, вводные обобщения и предисл. В. М. Алек¬
сеева. «Всемирная литература». Госуд. изд. Москва—Петроград, 1923, стр. 143,
тираж 4250 экз. — «Восток». Кн. 4. 1924, с. 174—178.
382. Конрад II. И. Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве. Пер. и исслед. М.—Л.,
1950, 403 с.
383. Конрад Н. И. У-цзы. Трактат о военном искусстве. Пер. и коммент. М.,
1958, 138 с.
384. Конференция по истории китайского искусства. — «Советское искусство»,
29.VI.1940, № 38 (708).
385. К о т в и ч В. Л. Образцы ассигнаций Юаньской династии в Китае. — ИИРГО.
Т. XLV. Вып. VIII, 1909, с. 474—477.
386. Кочетова С. М. Божества светил в живописи Хара-Хото. Синкретизм астро¬
логического пантеона в иконографии. — ТОВ. Т. IV. 1947, с. 471—502, 4 л. ил.
387. Кочетова С. М. Буддийские иконографические памятники из Хара-Хото.
Л., 1946.
388. Кочетова С. М. Музыкальные инструменты в иконографии Хара-Хото. —
ТОВ. Т. III. 1940, с. 325—337; 3 л. ил. Напечатано: С. М. Зубер.
389. Крачковский И. Ю. Арабская географическая литература. — Избранные
сочинения. Т. IV. М.—Л., 1957, 919 с.
390. Крачковский И. Ю. В. Ф. Гиргас (К сорокалетию со дня его смерти). —
ЗКВ. Т. III. 1928, с. 63—90. Отд. отт.
391. Крачковский И. Ю. Д. К. Петров-арабист. — ЗКВ. Т. II. Вып. 2. 1927,
с. 163—170.
392. Крачковский И. Ю. Над арабскими рукописями. М.—Л., 1945, 119 с.
Изд. 3-е, испр.; М., 1948, 202 с.
393. Крачковский И. Ю. П. К. Коковцов в истории русского востоковедения
(1861—1942). —ИАН СССР. ОЛЯ. Т. III. 1944, вып. 6, с. 274—279.
394. Крачковский И. Ю. Ф. А. Розенберг (1.111.1867—5.VI.1934). Некролог. —
ИАН СССР. Сер. VII. Отд-ние обществ, наук. 1936, с. 895—908.
395. Кречетова М. Н. Китайский фарфор для экспорта в Европу конца XVI—
XVIII в. Л., 1946.
396. Кречетова М. Н. Несколько китайских фарфоровых предметов с армян¬
скими монограммами. — ТОВ. Т. III, 1940, с. 347—358; 1 л. ил.
397. Кречетова М. Н. Сюжеты росписи китайского фарфора для экспорта
в Европу конца XVII—XVIII в.— Культура и искусство Индии и стран Даль¬
него Востока. Сб. статей. Л., 1975, с. 86—97.
398. Кроль Ю. Л. Сыма Цянь-историк. М., 1970, 447 с.
399. Крылов И. А. Басни и стихотворения. М., 1947, XLVI, 438 с.
472
400. Курц Э. И., Фризендорф Э. Э. Греческая грамматика для гимназий.
СПб., 1890, VI, 255 с.
401. Кучера С. Китайская археология 1965—1974 гг. Палеолит — эпоха Инь.
Находки и проблемы. М., 1977, 268 с.; 2 л. ил.
402. Кучумов В. Н. Очерки по истории китайской революции. М., 1934, 148 с.
403. Кычанов Е. И. Звучат лишь письмена. М., 1965, 139 с.
404. К ю н е р Н. В. Восточные урянхайцы по китайским источникам. — «Уч. зап.
[Тувинского НИИ языка, литературы и истории]». Вып. VI. [Кызыл], 1958,
с. 202—216.
405. К ю н е р Н. В. Исторический очерк развития основ китайской материальной
и духовной культуры в связи с выяснением роли последней в жизни других
народов на Дальнем Востоке. Ч. 1. Введение. Обзор источников 1908/09 акад,
г. Владивосток, 1909, 246; 3 с. Литогр.
406. К ю н е р Н. В. Лекции по истории развития главнейших основ китайской
материальной и духовной культуры, читанные в 1918/19 акад, году в Восточ¬
ном институте, ныне Восточном факультете Государственного Дальневосточ¬
ного университета... Владивосток, 1921, [II], 120 с.; 3 л. табл., рис.; 2 карты.
407. К ю н е р Н. В. Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной
Азии и Дальнего Востока. М, 1961, 392 с.
408. К ю н е р Н. В. Новейшая история стран Дальнего Востока. Ч. II. Обзор сноше¬
ний Китая с европейскими державами с XVI столетия до 1842 г. Вып. 3.
Сношения с Россией. С прилож.: «История Пекинской духовной миссии».
Владивосток, 1910, VI, 87 с. Литогр.
409. К ю н е р Н. В. Новые китайские материалы по этнографии кыргызов (хака¬
сов) VII—VIII вв. н. э. — «Записки [Хакасского НИИ языка, литературы и
истории]». Вып. 2. [Абакан], 1951, с. 3—16.
410. Литература Востока. Вып. I. Сб. статей. Пб, 1919, 174 с.
411. Литература Востока. Вып. II. Сб. статей. По., 1920, 175 с.
412. Литература и культура Китая. Сб. статей. К 90-летию со дня рождения акад.
Василия Михайловича Алексеева. М., 1972. 360 с., 1 л. портр.
413. Лоти П. Госпожа Хризантем. Пер. В. Ф. Корша. — Соор. соч. Т. I. М., 1909,
[6], 230 с. Изд. 2-е: 1910.
414. Лоти П. М-me Хризантем. Повесть. Пер. А. В. Шевырева. — Собр. соч. Т. I.
СПб, 1901.
415. Л о т и П. Третья молодость г-жи Сливы. Пер. С. А. Лопатина. СПб, 1906,
110 с.
416. Лоти П. Третья молодость г-жи Сливы. Пер. А. Владимировой. — Собр. соч.
Т. VI. М, 1910, [6], 248 с.
417. Лоти П. Хризантема. Роман. Пер. с франц. М. Ю. Одесса, [1920], 190 с.
418. Л у Синь. Правдивая история А-Кея. Пер. с кит. под ред. Б. А. Васильева.
Л, 1929, 191 с.
419. Л у Синь. 1881—1936. Сборник статей и переводов, посвященный памяти
великого писателя современного Китая. М.—Л, 1938, 184 с, 1 л. портр.
420. Люстерник Е. Я. Русский комитет для изучения Средней и Восточной
Азии. — НАА. 1975, № 3, с. 224—232.
421. М агарам Э. Китай. М, «Московский рабочий», 1925, 110 с.
422. Мадьяр Л. Экономика сельского хозяйства в Китае. Под ред. и с предисл.
НИИ по Китаю. М.—Л, 1928, XX, 312 с. Изд. 2-е, перераб.: 1931, 360 с.
423. Макаров Н. П. Полный русско-французский словарь, составленный
Н. П. Макаровым. Ч. 1—2. СПб, 1867. Изд. 14-е, вновь пересмотр, и значит,
дополн.: Пг, 1918, XVI, 1109, [3] с.
424. Макаров Н. П. Полный французско-русский словарь, составленный
Н. П. Макаровым. Ч. 1—2. СПб, 1870. Ч. 1: XX, 512 с.; Ч. 2: 552, [4] с.
Изд. 17-е, вновь пересмотренное с многочисленными дополнениями номенкла¬
туры и фразеологии; Пг, 1917, XII, 1150 с.
425. Малявкин А. Г. Материалы по истории уйгуров в IX—XII вв. Новосибирск,
1974, 210 с. (История и культура Востока Азии. Т. II).
426. Маракуев А. В. Десять лет востоковедения на советском Дальнем Востоке
(1922—1932). — «Вестник Дальневосточного отделения АН СССР». 1932, № 1—2,
с. 33—42.
427. Маракуев А. В. Из истории развития математики в Китае, а также в Япо¬
нии. — Отчет о деятельности математической конференции за январь—декабрь.
Владивосток, 1930, с. 47—60.
428. Маракуев А. В. У истоков древней астрономии Дальнего Востока. — Бюл¬
летень физико-математического факультета ДВГУ. [Владивосток], № 1, 1935,
с. 44—48.
429. Маракуев А. В, Рудаков А. В. Пятнистый олень в китайской фарма¬
копее.—ВДФ АН СССР. 1935, № 11, с. 77—106.
430. Марр Н. Я. Академик С. Ф. Ольденбург и проблема культурного насле¬
дия.—ВАН. 1933, № 2, стб. 13—22. То же. — [610, 1934, с. 5—14].
473
431. Mapp H. Я. Китайский язык и палеонтология речи. I. «Глаза» и «слезы».
«Глаза» — космические «солнце» и «луна». II. Числительное «два» и глагол
«считать». — ДАН-В. 1926, июль—август, с. 93—96.
432. Марр Н. Я. Китайский язык и палеонтология речи. III. «Дуб» — «хлеб»
И «дерево». IV. «Рыба» — «вода». — ДАН-В, 1926. сентябрь—октябрь, с. 109—112.
433. Марр Н. Я. Китайский язык и палеонтология речи. V. Берская «лошадь» от
моря до моря. — ДАН-В. 1926, ноябрь—декабрь, с. 129—132.
434. Марр Н. Я. Яфетическая теория и семантика китайского языка. — ДАН-В.
1926, март—апрель, с. 39.
435. Масленников В. Китай. Политико-экономический очерк. М., 1946, 264 с.
436. Материалы для истории факультета восточных языков. Т. 1—4. СПб., 1905—
1909.— Т. 1 (1851—1864 гг.): 1905. I. 541 с.; Т. 2 (1865—1904 гг.): 1906, 339 с.;
Т. 4. Обзор деятельности факультета, 1855—1905, составл. проф. В. В. Бар¬
тольдом. С приложением обзора истории востоковедения в России до 1855 г.:
1909, IV, 206 с.
437. Меньшиков Л. Н. В. М. Алексеев как коллекционер. — Литература и
культура Китая. М, 1972, с. 120—128.
438. Меньшиков Л. Н. Китайские коллекции акад. В. М. Алексеева (лубок,
эстампаж. почтовая бумага и художественный конверт). — Страны и пароды
Востока. Вып. 1. География, этнография, история. М, 1959, с. 302—313.
439. Ману эл ян М. Сказка. Драматический этюд. Пер. с арм. П. Макппцяпа. —
«Восток». Кн. 2, 1923. с. 77—82.
440. Микаэлян К. Новеллы. Пер. с арм. А. Тер-Мартиросян, П. Макипцяп и
П. Брюсовой. М.—Л., 1930, 144 с.
441. М и п а е в II. П. Религии Востока: конфуцианство, буддизм и даосизм. Сочи¬
нение В. Васильева. Сапктпетербург, 1873. — ЖМИП. Ч. CLXXII (172), 1874,
март, с. 127—148.
442. Мпрбо О. Сад истязаний. Пер. В. К. Спасовпча. СПб., 1907, XXI, [3], 245 с.
443. М и р б о О. Сад мучений. Пер. с франц. Изд. 2-е. М.. 1908, 288 с.
444. М и р б о О. Сад пыток. Пер. А. Мпрэ. — Поли. соор. соч. Т. 2. М, 1907, [6],
209 с.; Изд. 3-е: 1910.
445. Мирбо О. Сад пыток. Пер. без сокращений В. К. СПб., [1910], XXIV, 182 с.
То же,—СПб, [1912], XXV, 192 с.
446. Мирбо О. Сад пыток. Пер. с франц. [Харьков], [1926], 213, [2] с.
447. Мпрбо О. Сад пыток и смерти. Пер. В. Корзухиной. СПо, 1907, [81, XIX,
[3], 170 с.
448. Мирбо О. Сад пыток и страстей. Пер. с франц. СПб, [1909], 136 с. Изд. 2-е:
[1911], 156 с.
449. Мирбо О. Сад терзаний. Пер. с франц. — Собр. соч. Т. 2. СПб, 1912, 591 с.
450. Миф П. А. Китайская революция. М, 1932, 324 с.
451. Монастыре в II. Конфуцпева летопись Чуньцю. Пер. Н. Монастырева.
СПб, 1876, 105 с.
452. М о н а с т ы р е в Н. Примечания к Чуньцю, составленные Н. Монастыревым.
СПб, 1876, 254 с.; 1 л. табл. Литогр.
453. Монголо-ойратский героический эпос. Пер. с монг, вступит, статья и примеч.
Б. Я. Владимирцова. Пг.—М, 1923, 254 с.
454. Мудрость Хикара и басни Лукмана. Пер. с араб. И. П. Кузьмина и М. А. Салье.
Под ред. и с предисл. И. 10. Крачковского. Пб., 1920. 80 с.
455. Мэй Лань-фан и китайский театр. К гастролям в СССР. Сб. статей. М.—Л,
1935, 35 с.; 4 л. ил, порт.
456. Мэн-да бэй-лу (Полное описание монголо-татар). Факсимиле ксилографа. Пер.
с кит, введение, коммент, и прилож. Н. Ц. Мункуева. М, 1975, 286 с. (ППВ.
XXVI).
457. Н а х ш а б и 3 и й а а д - Д и н. Книга попугая (Тути-наме). Пер. с перс.
Е. Э. Бертельса. Подготовка к изд, предисл. и примеч. Д. Е. Бертельса. М,
1979, 348 с.
458. Невски й II. А. Айнский фольклор. Пер., вступит, статья, примеч. Н. А. Нев¬
ского. — Восток. Сб. I. Литература Китая и Японии. М.—Л, 1935, с. 403—438.
459. Невский Н. А. Айнский фольклор. Исследования, тексты и переводы. Сост.
и предисл. Л. Л. Громковской. М, 1972, 175 с.
460. Невски й Н. А. Материалы по говорам языка цоу. М.—Л.. 1935, 136 с.
(ТИВАН. Т. XI).
461. Невский II. А. Проект издания памятников тангутской культуры из Хара-
Хото.— ППВ (ежегод. 1970), М, 1974, с. 437—451.
462. Невский Н. А. Тангутская письменность и ее фонды. — ТИВАН. Т. XVII.
1936, с. 57—79; 6 л. табл.
463. Невский Н. А. Тангутская филология. Исследования и словарь в двух кни¬
гах. М, 1960. Т. 1: 604 с.; Т. 2: 684 с. Факсим.
464. Невский Н. А. Фольклор островов Мияко. М, 1978, 192 с.
465. Некрасов II. А. Стихотворения. Т. 2. Л, 1950, 383 с.
474
466. Никифоров В. Н. Советские историки о проблемах Китая. М., 1970, 416 с.
467. Новая история колониальных и зависимых стран. Т. I. Под ред. С. Н. Ростов¬
ского, И. М. Рейснера, Г. С. Кара-Мурзы и Б. К. Рубцова. М., 1940, 784 с.;
36 карт.
469. Новиков Н. О преподавании китайского языка в Харбинском коммерческом
училище. СПб., 1911, 26 с.
470. Обозрение преподавания паук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на весеннее полугодие 1888 года. СПб., 1888, 89 с.
471. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на осеннее полугодие 1889 года. СПб., 1889, 89 с.
472. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на осеннее и весеннее полугодия 1891—1892 года. СПб., 1891, 117 с.
473. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете па осеннее и весеннее полугодия 1898—1899 года. СПб., 1898, 153 с.
474. Обозрение преподавания паук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете па первое полугодие 1886—1887 уч. года. СПб., 1886, 57 с.
475. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на 1868—1869 академ, год. СПб., 1869, 23 с.
476. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на 1869—1870 академ, год. СПб., 1869.
477. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете в 1903—1904 уч. году. СПб., 1903.
478. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на 1904—1905 уч. год. СПб., 1904, 127 с.; разд. наг.
479. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете на 1905—1906 уч. год. СПб., 1905, 118 с.; разд. паг.
480. Обозрение преподавания наук в Императорском С.-Петербургском универси¬
тете за 1910—1911 уч. год. СПб., 1910, 129 с.; 10 л. табл., разд. паг.
481. Обозрение преподавания наук по факультету восточных языков Император¬
ского С.-Петербургского университета в осеннем полугодии 1912 года и в ве¬
сеннем полугодии 1913 года. СПб., 1912, 36 с.; 1 л. табл.
482. Обозрение преподавания наук по факультету восточных языков Император¬
ского С.-Петербургского университета в осеннем полугодии 1913 и в весеннем
полугодии 1914 года. СПб. 1913, 36 с.; 1 л. табл.
483. Обозрение преподавания паук по факультету восточных языков Император¬
ского С.-Петербургского университета в осеннем полугодии 1914 и в весеннем
полугодии 1915 года. СПб., 1914, 40 с.; 1 л. табл.
484. Объявление о публичном преподавании паук в Императорском С.-Петербург¬
ском университете на 1855—1856 академ, год. СПб., 1855, 49 с.; 8 л. табл.
485. Объявление о публичном преподавании паук в Императорском С.-Петербург¬
ском университете па 1856—1857 академ, год. СПб., 1856, 47 с.; 8 л. табл.
486. Объявление о публичном преподавании наук в Императорском С.-Петербург¬
ском университете на 1857—1858 академ, год. СПб., 1857. 53 с.; 8 л. табл.
487. ОльденбургС. Ф. А. О. Ивановский. Некролог. — ЖМНП. Ч. CCCXLVI (346).
1903, апрель, отд. IV, с. 127—132.
488. ОльдепбургС. Ф. Буддийские легенды и буддизм. — ЗВОРАО. Т. IX (1895).
1896, с. 157—165.
489. Ольденбург С. Ф. Буддийский образок, вывезенный из развалин Хара-
Хото. — ИИРГО. Т. XLV. 1909. Вып. VIII, с. 471—473.
490. Ольденбург С. Ф. Валентин Алексеевич Жуковский. 1858—1918. Попытка
характеристики деятельности ученого. — ПРАН. Сер. VI. [Т. XII]. 1918, № 18,
15 декабря, с. 2033—2068. То же.— [133а, с. 2033—2068].
491. Ольденбург С. Ф. Василий Васильевич Радлов. 5.1.1837—1918. 29.IV (12.V).
Некролог. — ИРАН. Сер. VI. Т. XII. 1918, № 12, 15 сентября, с. 1233—1236.
То же. — [133а, с. 1233—1236].
492. Ольденбург С. Ф. Василпй Павлович Васильев как исследователь буд¬
дизма (Род. 20 февраля в 1818 г. — умер 27 апреля 1900 г.). —ЖМНП.
Ч. СССХХХ (330). 1900, До 7, отд. IV. с. 65—70.
493. О л ь д е и б у р г С. Ф. Восточная коллегия «Всемирной литературы». — «Вос ¬
ток». Кн. 1. 1922, с. 106—107. Подписано: С. О.
494. Ольденбург С. Ф. Два хотапских изображения Майтреп. Пз собрания
Н. Ф. Петровского. — ЗВОРАО. Т. XII (1899). 1900, с. 0106—0107: 1 л. табл.
495. Ольденбург С. Ф. Записка об ученых трудах проф. В. М. Алексеева.—
«Записки об ученых трудах действительных членов АН СССР по отделению
гуманитарных наук, избранных 12 января и 13 февраля 1929 г.». Л., 1930,
с. 1—10.
496. Ольденбург С. Ф. Записка о трудах Василия Михайловича Алексеева,
младшего ученого хранителя Азиатского музея. 1913—1918. — ПАН. Сер. VI.
Т. XII. 1918, № 16, 15 ноября, с. 1747—1751 г. То же. — [133а, с. 1747—1751].
475
497. Ольденбург С. Ф. [Иван Павлович Минаев]. Некролог. — Отчет ИРГО
за 1890 г. СПб., 1891, с. 8—11.
498. Ольденбург С. Ф. Карл Германович Залеман. 28 декабря 1849—30 ноября
1916 г. Некролог. — ИАН. Сер. VI. Т. XI. 1917, № 4, 1 марта, с. 281—286.
Отд. отт.: Пг., 1917, с. 281—286.
499. Ольденбург С. Ф. Кашгарская рукопись Н. Ф. Петровского. — ЗВОРАО.
Т. VII (1892). 1893, с. 81—82; 2 л. табл.
500. Ольденбург С. Ф. Материалы по буддийской иконографии Хара-Хото.
(Образа тибетского письма.) СПб., 1914, 79 с.; 6 табл.
501. Ольденбург С. Ф. Материалы по буддийской иконографии Хара-Хото
(Предварительное описание буддийских образов и других предметов культа
из Хара-Хото, добытых Монгол о-Сычуаньской экспедицией Императорского
Русского географического общества под начальством П. К. Козлова). — Мате¬
риалы по Э1нографии России. Под ред. Ф. К. Волкова. Т. II. СПб., 1914,
с. 79—157; 5 л. табл.
502. Ольденбург С. Ф. «Не довольно». К восьмидесятилетию Григория Нико¬
лаевича Потанина. 21 сентября 1915 г. — «Русская мысль». 1915, кн. XI, с. 1—11.
503. Ольденбург С. Ф. Н. И. Березин как путешественник и исследователь
иранских наречий. — ЗКВ. Т. I. 1925, с. 173—176.
504. Ольденбург С. Ф. Огюст Барт. 22.III.1834—15.IV.1916, н. с. Некролог.—
ИРАН. Сер. VI. 1918, № 2—3, 1—15 февраля, с. 61—68. То же. — [133а,
с. 61—68].
505. Ольденбург С. Ф. О научном значении коллекции Н. Ф. Петровского. —
ЗВОРАО. Т. XIX (1909). 1910, с. XXV—XXVIII.
506. Ольденбург С. Ф. Отрывки кашгарских санскритских рукописей из собра¬
ния Н. Ф. Петровского. I. — ЗВОРАО. Т. VIII (1893/94). 1894, с. 47—67.
507. Ольденбург С. Ф. Отрывки кашгарских санскритских рукописей из со¬
брания Н. Ф. Петровского. II.— ЗВОРАО. Т. XI (1897/98). 1899, с. 207—264;
2 табл.
508. Ольденбург С. Ф. Отрывки кашгарских санскритских рукописей из собра¬
ния Н. Ф. Петровского. III. —ЗВОРАО. Т. XV (1902/03). 1904, с. 0113—0122;
3 л. табл.
509. Ольденбург С. Ф. Очерки преподавания восточных языков во Франции,
Англии и Германии. — ЖМНП. Ч. CCXCIII (293). 1894, июнь, с. 255—275.
510. Ольденбург С. Ф. Памяти Александры Викторовны Потаниной. — К свету.
Научно-литературный сборник, под ред. Ек. П. Лотковой и Ф. Д. Батюшкова.
СПб., 1904, с. 220—226.
511. Ольденбург С. Ф. Памяти Василия Павловича Васильева. — «Речь»,
28.IV (11.V). 1910, № 114, с. 2.
512. Ольденбург С. Ф. Памяти Василия Павловича Васильева. — ЗВОРАО.
Т. XIII (1900). Вып. 1. 1901, с. 047—049.
513. Ольденбург С. Ф. Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах
по буддизму. 1818—1918. [Речь, произнесенная в публичном заседании Россий¬
ской Академии наук 5 марта (20 февраля) 1918 г.]. —ИРАН. Сер. VI. [Т. XII].
1918, № 7, 15 апреля, с. 531—548. То же — [133а, с. 531—548].
514. Ольденбург С. Ф. [Памяти В. П. Васильева]. — ИАН. Сер. V. Т. XIII.
1900, № 2, с. VI—VIII.
515. Ольденбург С. Ф. Памяти Ивана Павловича Минаева. 9 октября 1840—
1 июня 1890. — ЗВОРАО. Т. X (1896). 1897, с. 67—77; 1 л. портр. — Отд. отт.:
СПб., 1896.
516. Ольденбург С. Ф. Памяти Ивана Павловича Минаева. 9 окт. 1840—1 июня
1890 (Вступительная лекция в чтение курса санскритской литературы
в 1890/91 г.). —«Живая старина». 1890. Вып. 1, с. LIII—LXII.
517. Ольденбург С. Ф. Памяти Николая Федоровича Петровского. 1837—1908.—
ЗВОРАО. Т. XX (1910). 1912, с. 01—08; портр.
518. Ольденбург С. Ф. — Пещеры Тысячи будд. — «Восток», Кн. 1, 1922, с. 57—
66; 6 л. ил.
519. Ольденбург С. Ф. Русские археологические исследования в Восточном
Туркестане. — «Казанский музейный вестник». 1921. № 1—2, с. 25—30.
520. Ольденбург С. Ф. Человек в путешествиях Н. М. Пржевальского. — ИГРГО.
Т. 61. 1929, Вып. 2, с. 374—379.
521. Ольденбург С. Ф., Коковцов П. К., Марр Н. Я., Бартольд В. В.,
Крачковский И. Ю. Записка об ученых трудах В. М. Алексеева. — ИАН
СССР. Сер. VI. Т. XVII. 1923, с. 373—380.
522. Описание китайских рукописей Дуньхуанского фонда Института народов Азии.
Вып. 1. Сост. М. И. Воробьева-Десятовская и др. Под ред. Л. Н. Меньшикова.
М., 1963, 774 с.
523. Описание китайских рукописей Дуньхуанского фонда Института народов Азии.
Вып. 2. Сост. М. И. Воробьева-Десятовская и др. Под ред. Л. Н. Меньшикова.
М., 1967, 668 с.
47 6
524. Описание японских рукописей, ксилографов и старопечатных книг. Сост.
О. П. Петрова, В. Н. Горегляд, Г. Д. Иванова, 3. Я. Ханин. Вып. I—VI. М.,
1963—1971. Вып. I. История, география, этнография: 1963, 243 с.; Вып. II.
Филология: 1965, 231 с.; Вып. III. Идеология: 1966, 174 с.; Вып. IV: 1969, 173 с.;
Вып. V: 1971, 132 с.; Вып. VI: 1971, 193 с.
525. Орлов А. С. Казахский героический эпос. М.—Л., 1945, 146, [2] с.
526. Осипов П. И. Некоторые замечания к китайской рукописи, найденной
в 1933 г. в Средней Азии. — ЗИВАН. Т. V. 1935, с. 183—203.
527. Осипов П. И. О рабстве в древнем обществе Китая. — «Проблемы истории
докапиталистических обществ». 1935, № 7—8, с. 134—159.
528. Осипов П. И. Пути развития древнейшего общества Китая. XVIII—VII вв.
до н. э. Тезисы дис. на степень канд. наук. Л., 1936. 12 с.
529. Отрывки из романа Намык Кемаль-Бея «Предостережение, или Приключения
Али-Бея». Пер. с тур. Б. Миллера. — «Восточные сборники. Литература и
искусство». Вып. 1. Под ред. X. К. Баранова и др. М., 1924, с. 79—94.
530. Отчет о деятельности Академии наук СССР в 1931 году. Л., 1932, IV, 383,
[VI] с.
531. Отчет о деятельности Российской Академии наук за 1920 год. Пг., 1921.
Гранки.
532. Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского универ¬
ситета за 1902 год, составленный ординарным профессором П. П. Цптовичем.
СПб., 1903, 181, 73 с.
533. Ошанин И. М. Учебник китайского языка. Для первого года обучения.
Ч. 1. Уроки 1—10. М, 1946, 252 с.
534. Павловская Л. К. О серии синологических указателей Яньцзинского уни¬
верситета.— ППВ (ежегод. 1971). М., 1974, с. 388—428.
535. Палладий [Кафаров П. И.]. Старинное монгольское сказание о Чингис¬
хане. Пер. с кит. с примеч. архимандрита Палладия. — ТЧРДМ. Т. IV. СПб.,
1866, с. 1—258.
536. Палладий [Кафаров П. И.], Попов П. С. Китайско-русский словарь,
составленный бывшим начальником Пекинской духовной миссии архимандри¬
том Палладием и старшим драгоманом Императорской дипломатической мис¬
сии в Пекине П. С. Поповым. Т. I—II. Пекин, 1888. Т. I: VI, 2, 628 с., 1 л.
портр.; Т. II: 2, 666, 69 с.
537. Пакхерст Е. Воспитание и обучение по дальтоновскому плану. Пер. с англ.
Р. Ландсберг. М., 1924, 232 с. Изд. 2-е: 1925, 248 с.
538. Панкратов Б. И. Пособие для изучения китайского разговорного языка.
Текст. Л., 1938, 242 с. (ЛВИ). Стеклогр. На правах рукописи.
539. Панкратов Б. И. Предисловие. — Юань чао би ши (Секретная история
монголов). Т. I. М., 1962, с. 1—18.
540. Панчатантра. Пер. с древнеинд., предисл. и примеч. Р. О. Шор. М., 1930, 157 с.
(Ин-т этнических и национальных культур Востока. Классики Востока. Индия,
кн. I).
541. Панчатантра. Пер. с санскрита. Пер. стихов А. Адалис. М., 1958, 374 с.
То же. — М., 1972, 368 с.
542. Первая Всесоюзная конференция по латинизации китайской письменности. —
РП. 1932, № 1—2 (11—12), с. 124—126.
543. Перевертайло А. С. Справочные материалы по экономической географии
Китая. М., 1940. Литогр.
544. Персидские народные сказки. Подбор, пер., примеч. и вступ. статья А. А. Ро-
маскевича. М.—Л., 1934, 436 с.
545. П е т р а ж и ц к и й Л. И. Университет и наука. Опыт теории и техники уни¬
верситетского дела и научного самообразования. С прилож.: О высших спе¬
циальных заведениях и о среднем образовании. Т. 1—2. СПб., 1907. Т. 1, VIII,
340 с.; Т. 2, VIII, с. 341—639.
546. Петров А. А. Ван Би (226—249). Из истории китайской философии. М.—Л.,
1936, 136 с., XVIII табл. (ТИВАН. Т. XIII).
547. Петров А. А. Ван Би и основные проблемы его философского мировоззре¬
ния (226—249 гг. н. э.). Тезисы дис. на степень канд. наук. Л., 1935, 5 с.
(ИВАН).
548. Петров А. А. Из истории материалистических идей в древнем Китае (Ван
Чун, I в. н. э.). —ВДИ. 1939, № 3 (8), с. 49—71.
549. Петров А. А. Очерк философии Китая. — Китай... М.—Л., 1940, с. 248—272.
550. Петров А. А. Философия Китая в русском буржуазном китаеведении. — БВ.
Вып. 7 (1934). 1935, с. 5—28.
551. П е т р о в А. А. Ян Чжу — вольнодумец древнего Китая. — СВ. Т. I. 1940,
с. 174-211.
552. П е т р о в В. В. В. М. Алексеев и Ленинградский университет. — Литература
и культура Китая... М., 1972, с. 108—119.
477
553. Петров Д. К. Одна из испано-арабских проблем. — ЗКВ. Т. II. Вып. I. 1926,
с. 73—90.
554. Петрова О. П. Описание письменных памятников корейской культуры.
Вып. I: М.—Л., 1956, 82 с., 8 л. ил.; Вып. II: М., 1963, 138 с., 6 л. ил.
555. Пещуров Д. А. Китайско-русский словарь (по графической системе). СПб.,
1891, X, 266 с.
556. Повесть о Варлааме-пустыннике и Иоасафе царевиче индийском. Пер. с араб,
акад. В. Р. Розена, под ред. и с введением акад. И. Ю. Крачковского. М.—Л,.
1947, 188 с.
557. Позднеев А. М. Путешествие по Китаю в 1874—1875 гг. (чрез Сибирь,
Монголию, Восточный, Средний и Северо-Западный Китай). Из дневника члена
экспедиции П. Я. Пясецкого. В двух томах. С 24 рисунками. СПб., 1880. —
ЖМНП. Ч. CCXV (215). 1881, июнь, с. 323-353.
558. Позднеев Д. М. Заметки об изучении Китая в Лондоне и Париже. —
ЖМНП. Ч. CCXCV (295). 1894, октябрь, с. 285—335.
559. Позднеева Л. Д. «Повесть об Ин-ин» Юань Чжэня. История сюжета
«Любовь в монастыре» с IX по XIII в. Тезисы дис. на степень канд. наук.
[Б. м.], 1946, 10 с.
560. Поливанов Е. Д. Введение в языкознание для востоковедных вузов. Л.,
1928, VI, 220 с.
561. Поливанов Е. Д. Краткая фонетическая характеристика китайского языка
(Пекинского говора северомандаринского наречия). М., 1927, 25 с. Стеклогр.
562. Поливанов Е. Д. О метрическом характере китайского стихосложения. —
ДАН-В. 1924, октябрь—декабрь, с. 156—158.
563. Поляков А. С. К вопросу о закономерности развития феодальной формации
в Китае. — Основные проблемы генезиса и развития феодального общества.
Пленум ГАИМК. 20—22 июня 1933 г. М.—Л., 1934, с. 139—164 (ИГАИМК.
Вып. 103).
564. Поляков А. С. Китайские рукописи, найденные в 1933 г. в Таджикистане. —
Согдийский сборник. Сб. статей о памятниках согдийского языка и культуры,
найденных на горе Муг в Таджикской ССР. Л., 1934, с. 91—117; 4 л. табл.
565. Поляков А. С. Формы арендных отношений в Китае. — «Аграрные проб¬
лемы». 1928, кн. 4 (8), август, с. 56—83.
566. Попов П. С. Дополнительные избранные китайские тексты. Peking, Shun-
Tien Shi-Pao printing office. 1911, 100 c.
567. Попов П. С. Изречения Конфуция, учеников его и других лиц. Пер. с кит.
с примеч. П. С. Попова. СПб., 1910, X, 126, IV с. (изд. ФВЯ Имп. СПб. ун-та,
№ 33).
568. Попов П. С. Китайский философ Мэн-цзы. Пер. с кит., снабженный примеч.
СПб., 1904, V, 262 с. (изд. ФВЯ Имп. СПб. ун-та, № 18).
569. Попов П. С. Краткое введение к изучению китайского языка. Иокогама,
1908. 82 с.
570. Поспешил А. О. Греческо-русский словарь по Бензелеру, изданный Киев¬
ским отделением Общества классической филологии и педагогики. Обработал
А. О. Поспешил, преподаватель древних языков при Киевской 1-й гимназии.
Киев, 1881, VIII, 1028 с. Изд. 3-е: 1901, VIII, 1104 с.
571. Принципы художественного перевода. Статьп Ф. Д. Батюшкова, Н. Гумилева,
К. Чуковского. Изд. 2-е, дополи.: Пг., 1920, 60 с.
572. Проблемы литературы Востока. I. Л.. 1932. 126 с. (ТПВАП. Т. I).
573. Путешествие Ибп-Фадлапа па Волгу. Пер. и коммент, под ред. акад.
И. Ю. Крачковского. М.—Л., 1939, 193 с.; 33 табл.
574. П у ч ков с к и й Л. С. Монгольские, бурят-монгольские и ойратские рукописи
и ксилографы Института востоковедения. Т. I. История. Право. М.—Л., 1957,
271 с.
575. П я с е ц к п й П. Я. Путешествие по Китаю в 1874—1875 гг. через Сибирь,
Монголию, Восточный, Средний и Северо-Западный Китай. Из дневника члепа
экспедиции П. Я. Пясецкого. Т. I—II. СПб., 1880. Т. I: 560 с., 12 л. рис.;
Т. II: 561, 4. XVIII с.
576. Рагозина 3. А. Древнейшая история Востока. История Ассирии от возвы¬
шения ассирийской державы до педеппя Пппевпи. СПб.. [1902], XVI, 500 с.
577. Рагозина 3. А. Древнейшая история Востока. История Индии времен Риг-
Веды. СПб., т-во А. Ф. Маркса. [1905], XIII. 496 с.
578. Рагозина 3. А. Древнейшая история Востока. История Мидии, второго
Вавилонского царства и возникновения Персидской державы. СПб., [1903],
XVI, 522 с.
579. Рагозина 3. А. Древнейшая история Востока. I. История Халдеи с отда¬
леннейших времен до возвышения Ассирии. СПб.. |1902], XIX, 447 с.
580. Рагозина 3. А. Краткая всемирная история. Вып. I. Древнейшие пароды.
СПб., [1903]. 139 с.
478
581. Рагозина 3. А. Краткая всемирная история. Вып. II. Древнейший Египет.
СПб., [1903], 126 с.
582. Радуль-Затуловский Я. Б. Конфуцианство и его распространение
в Японии. М.—Л., 1947, 450 с. (ТИВАН. Т. XLVII).
583. Разумовский К. И. Китайские трактаты о портрете. Пер. и коммент.
Под ред. Е. И. Лубо-Лесниченко и М. Л. Рудовой. Л., 1971, 72 с.; 7 л. ил.
584. Разумовский К. И. Китайское искусство. — Китай... М.—Л.. 1940,
с. 326—342.
585. Раф фи. Искры. Роман. Пер. с арм. В. Терян и др. Ер.—М., 1949, [7], 530 с.
586. Р а ф ф и. Самуэл. Роман. Пер. с арм. А. Тер-Карапетова и И. В. Реванцян.
М., 1946. 448 с. То же. — Пер. с арм. А. Н. Дубровина и И. К. Куспкьян. Ер.,
1958, 484 с. Переизд.: 1959, 1960.
587. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I—III. М.—Л., 1946—1960, Т. 1.
Кн. 1: пер. с перс. Л. А. Хетагурова, ред. и примеч. А. А. Семенова. 1952,222 с.;
Т. I; Кн. 2: пер. с перс. О. И. Смирновой, примеч. Б. И. Панкратова и
О. И. Смирновой, 1952, 316 с.; Т. II: пер. с перс. Ю. П. Верховского, примеч.
Ю. П. Верховского п Б. И. Панкратова. Ред. И. П. Петрушевского. 1960,
248 с.; Т. III: пер. с перс. А. К. Арендса, под ред. А. А. Ромаскевича,
Е. Э. Бертельса и А. Ю. Якубовского, 1946, 340 с.
588. Р е й х а и и А м и н. Избранные произведения. Пер. и примеч. И. Ю. Крач¬
ковского. Пг., 1917, 128 с.
589. Р е й х б е р г Г. Е. Китай. Общий очерк. Под ред. и с предисл. А. Платонова.
М., 1927, 32 с. (Б-ка жури. «Искры науки», № 9).
590. Рефераты научно-исследовательских работ за 1945 г. ОЛЯ. М.—Л., 1947, 50 с.
591. Рефераты научно-исследовательских работ за 1946 г. ОЛЯ. М.—Л., 1947, 31 с.
592. Рогов В. Н. Материалы по экономической географии Китая. Сост. и отре¬
дактированы В. Н. Роговым. М., 1935 [1, 1], 109 с. Стеклогр.
593. Розенберг О. О. Введение в изучение буддизма по японским и китайским
источникам. Ч. I. Свод лексикографического материала: Токио, 1916, [1], 10,
[1], 527, 4, 17 с.; Ч. II. Проблемы буддийской философии: 1918, XVII, 367 с.
(изд. ФВЯ СПб. ун-та, № 45).
594. Розенберг О. О. Опыт кодификации идеографического элемента японского
языка. — ИРАН. Сер. VI [Т. XII], 1918, № 16, 15 ноября, с. 1740—1746. То же. —
[133а, с. 1740-1746].
595. Рудаков А. В. Богдоханскпе дворцы и книгохранилища в Мукденп. —
ИВИ. Т. III. 1901—1902 академ, год. Вып. I. 1901, с. 1—40; 9 л. ил. То же.—
Владивосток, 1901, [2], 40 с.
596. Рудаков А. В. Каталог важнейших произведений китайской литературы,
хранящихся в Мукденской библиотеке. — ИВИ. Т. III. 1901—1902 академ, год.
Вып. I. 1901, с. 1—56 [кит. текст].
597. Рудаков А. В. Практический словарь служебных слов литературного китай¬
ского языка. Ч. 1. Служебные слова односложные. Вып. I—II. Владивосток,
1927—1931. Вып. I: 1927, 52 с.; Вып. II: 1931, с. 53—140, [I] (Труды ДВГУ.
Сер. VI, № 6 и 10).
598. Рудаков А. В., Сабуров С. А. Пособие к изучению пового разговорного
общекитайского языка. Ч. 1 (Уроки 1—50). Владивосток. 1933, 130 с. Литогр.
На правах рукописи.
599. Рудов Л. Н. Кидани. — Дальний Восток. Сб. статей по филологии, истории,
философии. М., 1961, с. 158—172.
600. Рудов Л. II. Проблемы кидапьской письменности. — СЭ. 1963, № 1, с. 89—98.
601. Рудова М. Л. Коллекция академика В. М. Алексеева. — СГЭ. Вып. XIX.
1960, с. 38-41.
602. Р я з а н о в с к и й В. А. Доклад декана юридического факультета в г. Харбине
проф. В. А. Рязановского о положении факультета за 1927/28 уч. г. (1.IX.1927—
1.IX.1928).— «Пзв. юрид. фак.». [Харбин]. Т. VII. 1929, с. 467—471.
603. Рязапове к и й В. А. Основные начала земельного, горного п лесного права
Китая. Харбин, 1928, 135 с.
604. Рязановский В. А. Современное гражданское право Китая. Вып. I—II.
Харбин. 1926—1927. Вып. I. Очерк действующего китайского права: 1926, 196 с.;
Вып. 11. Ч. 1. Новое гражданское право Китая: 1927, 107, [1] с.
605. Саади Шейх М у с л и х а д д и н Ширазский. Гулистан. Избранные рас¬
сказы. Пер. с перс. Е. Бертельса. Предисл. С. Ф. Ольденбурга. Берлин, 1922,
114 с.
606. Савельев Л. Крестьяне Китая. М.—Л., 1927, 55 с.
607. С а п ч у р с к и й II. В. Краткая грамматика латинского языка. Ч. 1—2. СПб.,
1892. Ч. 1: Этимология. Начальные правила синтаксиса. IV, 86 с.; Ч. 2: Син¬
таксис. IV. 130 с.
608. С е з а и Самипашазаде. Сергюзешт. Кючюк Шейлер. Пер. с тур. и пре¬
дисл. Е. Э. Бертельса. М.—Пг., 1923, 131 с.
479
609. Семенов Б. Китай. Популярный очерк. М.—Л., 1927, 40 с. Изд. 2-е: 1927,
50 с.; Изд. 3-е, перераб. и дополн.: 1928, 88 с.
610. Сергею Федоровичу Ольденбургу. К пятидесятилетию научно-общественной
деятельности. 1882—1932. Сб. статей. Л., 1934, 642 с.
611. Симоновская Л. В. Восстание Ли Цзы-чэна (Из истории крестьянской
войны XVII столетия в Китае). Тезисы дис. на степень канд. наук. [Л.],
1935, 7 с. (АН СССР). Напечатано: Симонивская Л.
612. Скачков П. Е. Академик В. П. Васильев о П. И. Кафарове. Публикация,
вступит, статья и примеч. П. Е. Скачкова. — «Советское китаеведение». 1958,
№ 4, с. 206-210.
613. Скачков П. Е. Библиография Китая. М., 1960, 891 с.
614. С к а ч к о в П. Е. Библиография Китая. Систематический указатель книг и
журнальных статей о Китае на русском языке. 1730—1930. М.—Л., 1932, XXIV,
844 с.
615. Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения. М., 1977, 505 с.
616. Скворцов-Токаринин Т. Ф. Вторая Дальневосточная краевая конфе¬
ренция по латинизации китайской письменности. — «Вестник Дальневосточ¬
ного отделения АН СССР». 1932, № 1—2, с. 105.
617. Скурлатов И. С. Записки по теории китайского разговорного языка. Состав¬
лены И. С. Скурлатовым, заведующим курсами китайского языка Китайско-
Восточной ж. д. Харбин, 1929, VII, 154 с. На правах рукописи.
618. Смирнов В. Д. Турецко-османские сказки. — Тюркологический сборник.
1973. М., 1975, с. 223—267.
619. Соколова В. С. Опыт поэтического перевода «Шах-наме». — «Вестник ЛГУ».
1947, № 2, с. 107—120.
620. Сосновский Ю. А. Русская учено-торговая экспедиция в Китай в 1874—
1875 гг. СПб., 1876, 121 с.
621. Сосновский Ю. А. Экспедиция в Китай в 1874—1875 гг. Т. I. Ч. 1. М.,
1882, VI, 895 с.
622. Софоклов Г. А. и Е Гуй-нянь. Современный литературный китайский
язык. Ч. I. Китайский параллельный текст лит. и разговори, языка. Ч. II.
Русский текст, транскрипция и перевод. Харбин, 1927. Ч. I: [2], 33 дв. с.;
Ч. II: [1], X, 60, IV с.
623. Справочные сведения по Петроградскому институту живых восточных языков
(1920—1923). Л., 1924, 87 с. (Наркомнац. ПИЖВЯ, № 5).
624. Сундукян Г. Пепо. Комедия в 3-х действиях. Пер. с арм. В. Териана.—
Сборник армянской литературы. Под ред. М. Горького. Пг., 1916, с. 11—62.
625. Сыма Цянь. Исторические записки («Ши цзи»). Т. I—II. Пер. с кит. и
коммент. Р. В. Вяткина и В. С. Таскина. Под общ. ред. Р. В. Вяткина. Вступ.
статья М. В. Крюкова. М., 1972—1975. Т. I: 1972, 439 с.; Т. II: 1975, 579 с. (ППВ.
XXXII, 1—2).
626. Тайпины. Со. статей. — История революционного движения в Китае в XIX и
XX вв. Доп. к гл. II. М., 1928, 40 с. Литогр. На правах рукописи.
627. Танк Е в г. Доктор Мэй Лань-фан в Академии наук. — «Литературный
Ленинград». 1935, № 16 (102), 8 апреля.
628. Та скин В. С. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам).
Вып. 1—2. Предисл., пер. и примеч. В. С. Таскина. М., 1968—1973. Вып. 1:
1968, 176 с.; Вып. 2: 1973, 171 с.
629. Т а с к и н В. С. Материалы по истории ухуаней и сяньби. — Дальний Восток
и соседние территории в средние века. Новосибирск, 1980, с. 54—102.
630. Толстой А. К. Стихотворения. Царь Федор Иоаннович. Л., 1952, 626 с.;
1 л. портр.
631. Толстой И. Новая книга о Китае и китайцах. — Принципы жизни Китая,
сочинение Сергея Георгиевского. СПб., изд. А. Я. Панафидина, 1888, XI+494 с.
и XVI табл, литогр. иероглифов. — «Вестник Европы». 1888, кн. 12, с. 882—895.
632. Тубянский М. Предварительное сообщение о буддологическом наследии
В. П. Васильева и В. П. Горского. — ДАН-В. 1927, № 3, с. 59—64.
633. Тубянский М., Щербатской Ф., Ольденбург С. О рукописном на¬
следии В. П. Васильева. — ИАН СССР. Сер. VI. 1926, № 18, 15 декабря,
с. 1815-1818.
634. Тужилин А. В. Современный Китай. Т. I—II. СПб., 1910. Т. Г. XII, 427 с.;
Т. II: V, 341 с.
635. Тэн Хан-лин. Учебник китайского разговорного языка. Для 1-го и 2-го
курса китайского цикла Лингфака. Л., 1936, 210 с.
636. Удивительные истории нашего времени и древности. Т. I—II. Пер. с кит.,
послесл. и примеч. В. А. Вельгуса и И. Э. Циперович. М., 1962. Т. I: 455 с.;
Т. II: 455 с.
636а. Усама Ибн Мункыз. Книга назиданий. Пер. с араб. М. А. Салье.
Под ред. со вступит, статьей и примеч. И. 10. Крачковского. Пб.—М., 1922,
208 с. Переизд.: М., 1958, 328 с.
480
637. Усов С. Н. и Чжэн Ай-тан. Учебник китайского разговорного языка.
Ч. 1—4. Составили преподаватели Харб. политехи, института С. Н. Усов и
Чжэн Ай-тан. Изд. 6-е. Харбин, 1930. Ч. 1: IX, 61, 15, 2 л. табл. кит. текст:
5, 40 с.; Ч. 2: II, 104, XXI с., 4 л. табл., кит. текст: II, 73; Ч. 3: II, 57, 20 с.,
5 л. табл., кит. текст: [2], 47 с.; Ч. 4: II, 80, 28 с., 4 л. табл., кит. текст:
И, 73 с. В восьми переплетах.
638. Учебник китайского разговорного языка Байхуа. Составлен на основе учеб¬
ника И. М. Ошанина с переложением на транскрипцию китайской азбукой
и с грамматическими комментариями под руководством и участием Колоко-
лова и Ци Ши-си Г. Мельниковым. М., 1934, 166, 39 с. Стеклогр.
639. Учебник китайского разговорного языка Байхуа. Сост. группой преподавателей
китайского языка МИВ на основе учебника И. М. Ошанина с переложением
на транскрипцию китайской азбуки, с иероглифицировапными текстами и
подстрочным словарем. Под ред. Н. Н. Короткова и руководством В. С. Коло-
колова. М.—Л., 1935, 232, 22 с.
640. Фаррер К. Во власти опиума. Роман. Пер. с франц. М. Коваленской. Собр.
соч. Т. I. М., 1926, с. 15—212.
641. Фаррер К. В чаду опиума. С предисл. Пьера Льюса. Пер. Л. Кустаревской.
Изд. 2-е.; М., 1916, 232 с.; Изд. 5-е: 1917.
642. Фаррер К. Курильщики опиума. С предисл. Пьера Лыоса. Пер. с 9-го франц,
издания. СПб., 1910, 236 с.
643. Фаррер К. Курильщики опиума. Пер. с франц. Харьков, 1926, 190 с.
644. Фаррер К. Прогулка по Дальнему Востоку. Пер. с франц. Д. И. Мазурова.
Л.—М., 1925, 216 с.
645. Федоренко Н. Т. Проблема Цюй Юаня. — «Советское китаеведение». 1958,
№ 2, с. 57—75.
646. Федоренко И. Т. Цюй Юань. — Цюй Юань. Стихи. Пер. с кит. М., 1954,
с. 3—26.
647. Федоренко Н. Т. Цюй Юань. — Цюй Юань. Стихи. Пер. с кит. М.,
1956, с. 5—30.
648. Фирдоуси Абулькасим. Книга о царях (Шах-наме). С перс. пер.
С. Соколов (бывший слушатель Лазаревского ин-та восточных языков). Вып. I.
М., 1905, [2] 142, II с. Напечатано: Абулькасим Фирдуси.
649. Фирдоуси Абулькасим. Книга царей (Шах-наме). С перс, подлин¬
ника стихотворно перевел С. И. Соколов. Вып. 2. А. Повесть про богатыря
Заля и царевну Рудабе. Б. Ростем и Сохраб. М., 1915, 102 с. Напечатано: Фир-
довсий.
650. Фишман О. Л. Ли Бо в европейской науке. Тезисы дис. на соискание учен,
степени канд. филол. наук. Л., 1946, 3 с. (ЛГУ).
651. Фишман О. Л. Ли Бо. Жизнь и творчество. М., 1958, 51 с.
652. Флуг К. К. Две заметки о новых поступлениях в рукописный отдел Инсти¬
тута востоковедения. I. Иллюстрированные новеллы Пу Сун-липа, Ляо Чжай
ту шо. II. Юп Лэ да дянь (цз. 13135—13136). — БВ. Вып. 10 (1936). 1937,
ci 131—138.
653. Флуг К. К. Из истории книгопечатания в Китае (X—XIII вв.). — СВ. Т. I.
1940. с. 78—94.
654. Флуг К. К. История китайской печатной книги сунской эпохи. X—XIII вв.
Подготовка к изданию, предисл. и ред. 3. И. Горбачевой. М.—Л., 1959, 399 с.;
14 л. пл. и карт.
655. Флуг К. К. Краткая опись древних буддийских рукописей на китайском
языке из собрания Института востоковедения Академии наук СССР. — БВ.
Вып. 8—9 (1935). 1936, с. 96—115.
656. Флуг К. К. Краткий обзор небуддийской части китайского рукописного
фонда Института востоковедения. — БВ. Вып. 7 (1935). 1935, с. 87—92.
657. Флуг К. К. Литература о тайпинском движении па английском, француз¬
ском и немецком языках. — БВ. Вып. 7 (1934). 1935, с. 79—86.
658. Флуг К. К. Материалы к библиографии китайских источников о тайпинском
движении. — БВ. Вып. 5—6 (1934). 1934, с. 51—55.
659. Флуг К. К. Новый труд по истории Западной Ся (Си Ся цзи). Чжан Си-чжан.
Изд. «Цзинхуашуцзюй», 1924. 10 бэпей. — БВ. Вып. 1 (1932). 1932, с. 104—105.
660. Флуг К. К. Очерк истории даосского канона (Дао цзана). —ИАН СССР.
Отд-ние гуманитар, наук. Сер. VII. 1930, № 4, с. 239—249.
661. Флуг К. К. По поводу китайских текстов, изданных в Си Ся. — БВ. Вып. 2—4
(1933). 1934, с. 158—163.
662. Флуг К. К. Сы бу цун кань. Шанхай. Commercial Press. Изд. 2-е: 1928,
2100 бэпей. —БВ. Вып. 2-4 (1933). 1934, с. 163—166.
663. Хван М. Ф. Идеография (Курс дальневосточной письменности). Под ред. и
с предисл. проф. Ю. К. Щуцкого. Л., 1936, LXXIII, 303, 6, 8 с.
34 Заказ Кв 836
481
664. Хионин А. П. Новейший китайско-русский словарь (Более 10000 отдельных
иероглифов и около 60 000 сочетаний. По графической системе). Т. I—II. Хар¬
бин, 1928—1930. Т. I: 1928, VIII, 559 с.; Т. II: 1930, 561—1302, 2 с.
665. Ходобай Ю. Ю. Латинская грамматика доктора Фердинанда Шульца, обра¬
ботанная для русских гимназий Юрьем Ходобаем, преподавателем 3-й гимна¬
зии и лицея цесаревича Николая. М., 1872, VIII, 355 с.
666. Ходоров А. Е. Народное хозяйство Китая. С предисл. М. П. Павловича.
М., 1925, XII, 420 с.
667. Хохлов А. Н. Новые материалы о путешествии П. И. Кафарова по Дальнему
Востоку в 1870—1871 гг. — П. И. Кафаров и его вклад в отечественное восто¬
коведение (К 100-летию со дня смерти). Материалы конференции. Ч. III. М.,
1979, с. 101—158.
668. Цюй Вэй-то [Цюй Цю-бо]. Китайская латинизированная азбука. — ПК.
1930, № 2, с. 136—139.
669. Чемберлен Б. X. Практическое введение в изучение японской письмен¬
ности. Издал и словарем снабдил Г. И. Доля. Ч. I. СПб., 1910, 332 с.
670. Черный Э. В. Греческая грамматика гимназического курса. Ч. 1—2. М.,
1879, 251 с. Изд. 11-е: 1900.
671. Чугуевский Л. И. Бичуринский фонд в Архиве Института востокове¬
дения. — ПВ. 1959, № 5, с. 136—147.
^2. Ширванзаде А. М. Из-за чести. Драма в 4-х действиях. Пер. с арм.
Я. Хачатрянца. М.—Л., 1941, 72 с., 1 л. портр.
673. Ширванзаде А. М. Хаос. Роман. Пер. с арм. Г. Адонца. М.—Л., 1930, 384 с.
То же. — Пер. с арм. С. Айвазяна. Тифлис, 1936, 403 с.; Пер. с арм. С. Ха¬
чатрянца. М., 1935, 405 с., [2] с. — М., 1956, 319 с.; Ер., 1975, 325 с.
674. Шицзин. Издание подготовили А. А. Штукип и Н. Т. Федоренко. М., 1957,
611 с.
675. Шицзин. Избранные песни. Пер. с кит. А. А. Штукина, под ред. Н. И. Кон¬
рада. М., 1957, 299 с.
676. Шкуркин П. В. Пособие при изучении китайского языка. Ч. 1—2. Изд. 2-е,
испр. и дополн.: Харбин, 1926; Ч. 1: 104 с.; Ч. 2: 38 с. [кит. текст].
677. Шмидт П. П. Изучение Китая за границею. — ИВИ. Т. XXIX. Вып. 3. 1909,
с. 1—16.
678. Шмидт П. П. Опыт мандаринской грамматики с текстом для упражнений.
Пособие к изучению разговорного китайского языка пекинского наречия. Вла¬
дивосток, 1902, VIII, 208, 94 с. Изд. 2-е, пересмотр, и дополн.: Владивосток,
1915, 484 с. (ИВИ. Т. II и III, 1913/14 акад. г.).
679. Ш м и д т П. Ю. На островах Лиу-Киу. Л., 1929, 63 с.
680. Шмидт П. Ю. Страна Утреннего Спокойствия. Корея и ее обитатели. СПб.,
1903, 108 с. Изд. 2-е: 1904, 128 с.
681. Шмидт П. Ю. Япония. Культурно-географический очерк. — «Знание для всех».
1917, № 9, с. 1—32.
682. Шмидт П. Ю. Япония. Культурно-географический очерк. Пг., 1917, 32 с.
683. Шпринцин А. Г. Из истории нового китайского алфавита (1928—1931 гг.).—
НАА. 1961, № 6, с. 126—135.
684. Шпринцин А. Г. Новый этап борьбы за язык и письменность в Китае. —
РП. Сб. 2. 1936, с. 183—190.
685. Шпринцин А. Г. О заимствовании китайской речью русской лексики. —
Страны и народы Востока. Вып. XIII. Страны и народы бассейна Тихого
океана. Кн. 2. М., 1972, с. 182—191.
686. Шпринцин А. Г. О работе китайской секции ДВК НА. — РП. 1933, № 1 (16),
с. 64—67.
687. Шпринцин А. Г. О русско-китайском диалекте на Дальнем Востоке. —
Страны и народы Востока. Вып. VI. Страны и народы бассейна Тихого океана.
М., 1968, с. 86—100.
388. Шпринцин А. Г. Проблема русско-китайского диалекта в освещении
С. А. Врубеля. —РП. 1932, № 1—2 (11—12), с. 103—113.
689. Штейн В. М. Гуань-цзы. Исследование и перевод. М., 1959, 380 с.
690. Ш т е й п В. М. Древнекитайская и древнеиндийская экономическая мысль. —
«Научная сессия 1945 г. (16—30 ноября 1945 г.)». Тезисы докладов по секции
востоковедения. Л., 1945, с. 4—8.
691. Штейн В. М. Из историп отношений между Китаем и Индией. — СВ. 1957,
№ 6, с. 65-73.
692. Штейн В. М. К истории дипломатии в древнем Китае и древней Индии. —
«Вестник ЛГУ». 1947, № 6, с. 95—115.
693. Ш т е й н В. М. Китай в X и XI вв. — СВ. Т. III. 1945, с. 80—108.
694. Штейн В. М. Очерки финансового кризиса в Китае. Под ред. НИИ по Ки¬
таю. М.—Л., 1928, 350 с.
695. Штейн В. М. Экономические и культурные связи между Китаем и Индией
в древности (до III в. н. э.). М., 1961, 176 с.
482
696. Штернберг Л. Я. Античный культ близнецов при свете этнографии. —
Сборник МАЭ. Т. III. 1916, с. 133—189.
697. Штернберг Л. Я. Культ близнецов в Китае и индийские влияния. — Сбор¬
ник МАЭ. Т. VI. 1927, с. 1—18; 2 л. табл.
698. Шульц Г. Ф. Латинско-русский словарь, приспособленный к гимназическому
курсу. СПб., 1865, 618 с. Изд. 13-е: Пг., 1915.
699. ЩербатскойФ. И. С. Ф. Ольденбург как индианист. — Сергею Федоровичу
Ольденбургу. К пятидесятилетию паучно-общественной деятельности. 1882—
1932. Л., 1934, с. 15—23.
700. Щербатской Ф. И. Теория познания и логика по учению позднейших буд¬
дистов. Ч. I—II. СПб., 1903—1909. Ч. I. Учебник логики Дармакирти с толко¬
ванием на него Дармоттары: 1903, LIV, 301 с.; Ч. II. Учение о восприятии и
умозаключении: 1909, XI, 380 с. (изд. ФВЯ СПб. ун-та, № 14).
701. Щ у к а р ь М. Тайнинская революция. М., 1928, 65 с. (История революцион¬
ного движения в Китае в XIX и XX вв. Гл. II). Стеклогр.
702. Щуцкий Ю. К. Даос в буддизме. — Восточные записки. Т. I. Л., 1927,
с. 235—250.
703. Щуцкий Ю. К. Китайская классическая «Книга перемен». М., 1960, 427 с.
704. Щуцкий Ю. К. Китайская классическая «Книга перемен». Опыт филологи¬
ческого исследования и перевода. Тезисы дис. Л., 1937, 8 с.
705. Щуцкий Ю. К. Основные проблемы в истории текста Ле-цзы. — ЗКВ. Т. III.
Вып. 2. 1928, с. 279—288.
706. Щуцкий Ю. К. Следы стадиальности в китайской иероглифике. — Яфетиче¬
ский сборник. Т. VII. Л., 4932, с. 81—96.
707. Щуцкий Ю. К. Строй аннамского языка. Л., 1936, 47 с. (НИИЯ. ЛИФЛИ.
Сер. «Строй языков». Вып. 5).
708. Щуцкий Ю. К. Учебник аннамского языка. Л., 1934, 114, [32], 2 с. (ЦИК
СССР. Паучпо-исслед. ассоциация при ЛВИ, № 12). Литогр.
709. Щ у ц к и й Ю. К. Хрестоматия старокитайского языка для студентов-японистов.
Л., 1936, 4, 217, 38, I, И, XIII с. Литогр.
710. Эвлия Челеби. Книга путешествия (Извлечения из сочинения турецкого
путешественника XVII в.). Пер. и коммент. Вып. 1—2. М., 1961—1979. Вып. 1.
Земли Молдавии и Украины: 1961, 338 с. Вып. 2. Земли Северного Кавказа,
Поволжья и Подонья: 1979, 287 с. (ПЛНВ. Переводы. VI).
711. Эволюция русского востоковедения. — «Вестник Имп. общ-ва востоковедения».
1916, № 9, 1 декабря, с. 135—140.
712. Эй длин Л. 3. Из танской поэзии (Бо Цзюй-и). — «Труды ВИИЯ». Вып. 2.
1946, с. 55—69.
713. Эй длин Л. 3. Параллелизм в поэзии Бо Цзюй-и. — «Труды МИВ». 1946, № 3,
с. 169—180.
714. Юридический факультет в г. Харбине (истор. справка). — «Изв. юрид. фак.»
(Харбин). Т. I. 1925, с. 201—213.
ЛИТЕРАТУРА НА ЗАПАДНЫХ ЯЗЫКАХ
715. Abel-Remusat J. Elements de la grammaire chinoise on Principes generaux
du kou-wen ou style antique, et du Kouan-hoa, c’est-a-dire, de langue commune
generalement usitee dans 1’empire chinois. P., 1822, XXXII, 215 c.
716. Ab e 1 - R e m u s a t J. Foe коиё ki ou relation des Royaumes Bouddhiques:
voyage dans la Tartarie, dans 1’Afganistan et dans 1’Inde, execute a la fin du
IV-e siecle par Chy Fa Hian. Traduit du chinois et commente par M. Abel-Re¬
musat. P., 1836, LXVI, 424 c., 2 табл.
717. Abel-Remusat J. L’invariable milieu ouvrage mord de Tseu-sse, en chinois
et en mandchou. Avec une version litterale latine, une traduction franpaise,
et de notes, presede d’uno notice sur les quatre, livres moraux comment
attribues a Confucius, par M. Abel-Remusat. P., 1817, 160 c.
718. Abel-Remusat J. lu-Kiao-Li, ou Les deux cousines. Roman chinois. Traduit
par M. Abel-Remusat, precede d’une preface ou se trouve un parallele des ro¬
mans de la Chine et de ceux de 1’Europe. T. 1—4. P., 1826. T. 1: 256 с.; T. 2:
172 с.; T. 3: 196 с.; T. 4: 239 c.
719. Arendt C. Handbuch der nordchinesischen Umgangsprache. Mit Einschluss der
Anfangsgriinde des neuchinesischen Officellen und Briefstils. 1 Theil. Stuttgart
und Berlin, 1891, XXI, 535 c.
720. Balfour F. H. The Divine Classic of Nan-Hua. Being the works of Chuang
Tsze, taoist philosopher. With an excursion and copious annotations in English
and Chinese. Shanghai and Hong-kong. L., 1881, IX, XXXVIII, 425 c.
721. Bazin A. Grammaire mandarine ou Principes gen£raux de la langue chinoise
раг1ёе. P., 1856, XXX, 122 c.
31*
483
722. Bazin A. Memoire sur les principes generaux du chinois vulgaire. — JA.
Ser. IV. T. V. 1945, № 3, c. 346—394; № 4, c. 469—500; T. VI. 1945, № 2,
c. 89—128. — Отд. отт.: P., 1845, 120 c.
723. Bazin A. Recherches sur les institutions administratives et municipales de la
Chine. P., 1854, 201 c.
724. Bazin A. Recherches sur I’origine, 1’histoire et la constitution des ordres
religieux dans 1’empire chinois. — JA. Ser. V. T. 8. 1856, № 2, c. 105—174.
725. Bazin A. Theatre chinois ou Choix de pieces de theatre, composees sous les
empereurs mongols. Traduites pour le premiere fois sur le texte original ргёсе-
dees d’une introduction et accompagnees de notes par M. Bazin. P., 1838, LXIII,
411 c.
726. Beal S. A Catena of Buddhist scriptures from the Chinese. L., 1871, XIV, 436 c.
727. Beal S. Buddhism in China. L., 1884, VIII, 263 c.
728. Beal S. The Buddhist Tripitaka as it is known in China and Japan. A catalogue
and compendious report. 1876, [3], 117 c.
729. Binyon L. The George Eumorfopoulos collection. Catalogue of the Chinese,
Corean and Siamese paintings. L., 1928, 39 c.; 75 табл.
730. Binyon L. The George Eumorfopoulos collection. Catalogue of the Chinese
frescoes. L., 1927, 22_c.; 50 л. табл.
731. Bodhicaryavatara. Gantideva. Монгольский перевод Chos-kyihodzera I. Текст
издал Б. Я. Владимирцов. Л., 1929, VI, 184 с. (Bibliotheca Buddhica, XXVIII).
732. Bunakov Yu. New contributions to the study of Oracle-Bones. — T’P.
T. XXXIII. 1936, № 5, c. 346-352.
733. Burnouf E. Introduction a 1’histoire du Bouddhisme indien. P. I. P., 1844,
V, 647 c.
734. Bushell S. W. Chinese art. 2 vol. L., 1904—1906. Vol. I: 1904, 156 c., 104 л. ил.;
Vol. II: 1906. XIII, 151 c.; 135 л. ил.
735. Bushell S. W. Chinese porcelain. Sixteenth-century collored illustrations, with
Chinese text by Hsiang Yiian-pien. Translated and annotated by S. W. Bushell.
Ox., 1908.
736. Bushell S. W. Description of Chinese pottery and porcelain, being a transla¬
tion of the T’ao Shuo. With introduction, notes and bibliography. Ox., 1910,
XXXI, 222 c.
737. Bushell S. W. Oriental Ceramic Art, illustrated by examples from the collec¬
tion of W. F. Walters; with one hundred and sixteen plates in colors and over
400 reproductions of black and white. Text and notes by S. W. Bushell. 10 vol.
N. Y., 1897.
738. Bushell S. W. and Laffan W. M. Catalogue of the Morgan collection of
Chinese porcelains. N. Y., 1907, LXXI, 196 c.; 34 л. ил.
739. Carter Th. F. The invention of printing in China and its spread westward.
N. Y., 1925, XVIII, 282 c.
740. Cent-cinquantenaire de 1’Ecole des langues orientales. Histoire, organisation et
enseignements de 1’Ecole nationale des langues orientales vivantes. P., 1948,
[6], 468 c.
741. Chamberlain В. H. A practical introduction to the study of Japanese writing
(maji-no shirube). L., 1899, VIII, 482 c.
742. Chavannes Ed. Le Calendrier des Yn. — JA. Ser. VIII. T. XVI. 1890, № 3,
c. 463—510.
743. Chavannes Ed. La chronologie chinoise de Fan 238 a Fan 87 avant J.-C. —
T’P, Vol. VIL 1896, № 1, c. 1—38.
744. Chavannes Ed. Cinq cents contes et apologues extraits du Tripitaka chinois
et Lraduit en franpais par Ed. Chavannes. T. I: P., 1910. XX, 428 с.; T. II: P.,
1911, 449 с.; T. Ill: P., 1911, 395 с.; T. IV: P., 1924.
745. C h a v a n n e s Ed. Confucius.— «Revue de Paris». 1903, 15 fevr., c. 827—844.
746. Chavannes Ed. Le cycle turc des douze animaux. — T’P. Ser. II. Vol. VIL
1907, № 1, c. 51—122; 18 л. табл.
747. Chavannes Ed. Le defile de Long-men dans la province de Ho-nan. — JA.
Ser. IX. T. XX. 1902, № 1, c. 133—158; 8 л. ил.
748. Chavannes Ed. Le Dieu du Sol dans 1’ancienne religion chinoise. — Memoire
lu au Congres international d’Histoire des Religions dans la section des religions
de I’Extreme-Orient, le 5 sept. 1900. — RHR. T. XLIII. 1901, № 2, c. 125—146.
749. Chavannes Ed. Dix inscriptions chinoises de 1’Asie Centrale d’apres les
estampages de M. Ch.-E. Bonin. Extrait de Memoires presentes par divers Sa¬
vants a 1’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. Ser. I. T. XL P. H-e. P.,
1902, c. 1—103.
750. Chavannes Ed. Les documents chinois decouverts par Aurel Stein dans les
sables du Turkestan Oriental. Publies et traduits par Ed. Chavannes. Ox., 1913,
XXIII, 232 c., 37 табл.
751. Chavannes Ed. Documents historiques et geographiques relatifs a Li-kiang. —
T’P. Vol. XIII. 1912, № 4, c. 565—653.
484
752. Ch a v a n n e s Ed. Documents sur les Toukiue (Tures) occidentaux. Recueillis
et commentes par Ed. Chavannes. — «Сборник трудов Орхонской экспедиции».
Т. VI. СПб., 1903, IV, 378 с.
753. Chavannes Ed. L’Exposition d’art bouddhique au Mus6e Cernuschi. — T’P.
Vol. XIV. 1913, № 2, c. 261—286.
754. Chavannes Ed. De 1’expression des voeux dans Fart populaire chinois.
Nombreuses illustrations dans le texte et hors texte. — P., 1922, 43 c., 14 табл.
755. Chavannes Ed. De 1’expression des voeux dans 1’art populaire chinois. —
JA. Ser. IX. T. XVIII. 1901, № 2, c. 193—233.
756. Chavannes Ed. Fables et Contes de 1’Inde extraits au Tripitaka chinois. —
«Actes du XIV-е Congres International des Orientalistes». T. I. P., 1905,
c. 84—145.
757. Chavannes Ed. Un faux archeologique chinois.— JA. Ser. X. T. XI. 1908,
№ 3, c. 501—510; 8 л. табл.
758. Chavannes Ed. La Guerre de Согёе. — «Revue de Paris». 1894, № 14, 15 aoht,
c. 753—768.
759. Chavannes Ed. Gunavarman (367—431 p. C.). —T’P. 8ёг. 2. Vol. V. 1904,
№ 2, c. 193-206.
760. Ch a v ann e s Ed. Histoire generale: Chine. — Les Origines.— La Chine avant
1’ere chretienne. — Les religions etrangeres. — «Revue de Synthese historique».
Dec. 1900, c. 273—299.
761. Chavannes Ed. Les inscriptions chinoises de Bodh-Gaya. Le Bouddhisme en
Chine et dans 1’Inde aux X-e et XI-е siecles. — RHR. T. XXXIV. 1896, Кг 1,
c. 1—58.
762. Chavannes Ed. Les inscriptions de Wang Hiuen-ts’e. Traduites par M. Cha¬
vannes. — JA. Ser. IX. T. XV. 1900, № 2, c. 332—341.
763. Chavannes Ed. Les inscriptions des Ts’in. — JA. S6r. IX. T. I. 1893, K® 3,
c. 473—521.
764. Chavannes Ed. Inscriptions et pieces de chancellerie chinoises de I’epoque
mongole. — T’P. Ser. II. Vol. V. 1904, № 4, c. 357—447, 5 л. табл.; Vol. VI. 1905,
№ 1, c. 1—42, 4 л. табл.; Vol. IX. 1908, № 3, c. 297—428, 5 + 30 л. табл.
765. Chavannes Ed. L’inscription funeraire de Tsouan Pao-tseu. Reponse a M. Fa-
rjenel. — JRAS. 1911, jan., c. 75—108.
766. Chavannes Ed. Une inscription du royaume de Nan-Tchao. — JA. Ser. IX.
T. XVI. 1900, № 3, c. 381—450.
767. Chavannes Ed. L’instruction d’un futur empereur de Chine en 1’an 1193.—
MAO. T. I. P., 1913, c. 19—64.
768. Chavannes Ed. L’itineraire de Ki-ye. — BEFEO. T. IV. 1904, № 1, c. 75—81.
769. C h a v a n n e s Ed. Jinagupta (528—605 apres J.-C.).— T’P. Ser. II. Vol. VI.
1905, № 3. juil, c. 332—356.
770. Chavannes Ed. Leou Ki et sa famille. — T’P. Vol. XV. 1914. № 2, c. 193—202.
771. Chavannes Ed. Les livres chinois avant 1’invention du papier.—JA.Ser. X.
T. V. 1905, № 1, c. 5—75.
772. Chavannes Ed. Memoire compose a I’epoque de la grande dynastie T’ang sur
les religieux eminents qui allerent chercher la loi dans les pays d’Occident
par I-Tsing. Traduit en fran^ais par Ed. Chavannes. P., 1894, [6], XXI, 218 c.
773. Chavannes Ed. Memoires historiques de Se-ma Ts’ien. Traduits et annotes
par Ed. Chavannes. 5 Vol. P., 1895-1905. T. I: 1895, CCXLIX, 367 с.; T. II: 1897,
620 с.; T. Ill, P. I: 1898, 200 с.; P. II: 1899, 201—710 с.; T. IV: 1901, 559 c.;
T. V: 1905, 544 c.
774. Chavannes Ed. Mission archeologique dans la Chine septentrionale. Planches.
Premiere partie. P., 1906, табл. 1—1179.
775. Chavannes Ed. Mission archeologique dans la Chine septentrionale. T. I.
Premiere partie. La sculpture a I’epoque des Han. P., 1913, 290 c., DXLI1I табл.
776. Chavannes Ed. Mission archeologique dans la Chine septentrionale. T. I.
Deuxieme partie. La sculpture bouddhique. P., 1915, c. 291—614, табл. DXLIV—
DLXXV1I.
777. Chavannes Ed. Le nestorianisme et l’inscription de Kara-balgassoun. — J A.
Ser. IX. T. IX. 1897, № 1, c. 43—85.
778. Chavannes Ed. Les neuf neuvaines de la diminution du froid. — BEFEO.
T. IV. 1904, № 1-2, c. 66—74.
779. Chavannes Ed. Note additionnelle sur l’inscription de Che-Tcheng
(971 p. C.). —JA. S6r. X. T. XIV. 1909, № 3, c. 511—514.
780. Chavannes Ed. Note preliminaire sur l’inscription de Kiu young koan. P. I.
Les inscriptions chinoises et mongoles. — JA. Ser. IX. T. IV. 1894, № 2,
c. 354—373.
781. Chavannes Ed. Note rectificative sur la Chronologie chinoise de 1’an 238
a 1’an 87 avant J.-C. — T’P. Vol. VII. 1896, № 5, c. 509—525.
782. Chavannes Ed. Note sur la peinture de Kou K’ai-tche conservee au British
Museum. —T’P. Ser. II. Vol. X. 1909, № 1, c. 76—86.
485
783. Chavannes Ed. Note sur de pretendus bas-reliefs de 1’epoque des Han. — T’P.
Vol. XIV. 1913, № 5, c. 809-814, 3 л. табл.
784. Chavannes Ed. Notes additionelles sur les Tou-kiue (Tures) occidentaux. —
T’P. Ser. II. Vol. V. 1904, № 1, с. 1—110. Портрет.
785. Chavannes Ed. [Note sur le «Chouen t’ien che pao»l.— T’P. Vol. XII. 1911,
№ 2, c. 286—289.
786. Chavannes Ed. Note sur une amulette avec inscription en caractere Pa-se-
pa. — JA. Ser. IX. T. IX. 1897, № 1, c. 148—149 et 376.
787. Chavannes Ed. Nouvelle note sur la Chronologie chinoise de Гап 238 а Гап
87 avant J.-C. — JA. Ser. IX. T. X. 1897, № 3, c. 539—544.
788. Chavannes Ed. Les pays d’Occident d’apres le «Heou Han chou». — T’P.
Ser. П. Vol. VIII. 1907, № 2, c. 149—234, 5 л. кит. текста.
789. Chavannes Ed. Les pays d’Occident d’apres le Wei Lio. — T’P. Ser. II.
Vol. VI. 1905, № 5, c. 519—571.
790. Chavannes Ed. La peinture chinoise au Musee du Louvre. — T’P. Ser. II.
Vol. V. 1904, № 3, c. 310—331.
791. Chavannes Ed. Pei Yuan lou. Recit d’un voyage dans le Nord. Ecrit sous le
Song par Tcheou Chan.— T’P. Ser. II. Vol. V. 1904, № 2, c. 163—192, 2 л. табл.
792. Chavannes Ed. La premiere inscription chinoise de Bodh-Gaya. Reponse
a M. Schlegel. — RHR. T. XXXV. 1897, № 1, c. 88—112.
793. Chavannes Ed. Les prix de Vertu en Chine. Lu dans le seance publique
annuelle du 18 Novembre 1904. — CRAIBL. 1904, c. 667—691.
794. Chavannes Ed. Quatre inscriptions du Yun-nan (Mission du commandant
d’Ollone). — JA. Ser. X. T. XIV. 1909, № 1, c. 5—46, 15 л. табл.
795. Chavannes Ed. De quelques iddes morales des chinois. — «Bulletin du Co¬
mite de 1’Asie Fran^aise». 1917. avril-juin, c. 85—88.
796. Chavannes Ed. Du role social de la litterature chinoise. — «Revue Bleue».
T. LIL 1893, II, ddc., c. 774—782.
797. Chavannes Ed. Le royaume de Wou et de Yue.— T’P. Vol. XVII. 1916,
№ 2, c. 129—264.
798. Chavannes Ed. Les saintes inscriptions de I’empereur Hong-wou (1368—
1398), publiees en 1587 et illustrees par Tchong Houa-min. Traduit par Ed. Cha¬
vannes. — BEFEO. T. III. 1903, № 4, c. 549—563.
799. Chavannes Ed. La sculpture sur pierre en Chine au temps des deux dyna¬
sties Han. P., 1893, XL, 88 c., 66 табл.
800. Chavannes Ed. Six monuments de la sculpture chinoise. — AA. 1914, 40 c.,
52 табл.
801. Chavannes Ed. La Societe des Boxeurs en Chine au commencement du
XIX-е siecle. — JA. Ser. IX. T. XVII. 1901, № 1, c. 164—168.
802. Chavannes Ed. Le Sutra de la paroi occidentale de 1’inscription de Kiu-yong
koan. — «Melanges chinoise de Harlez». Leide, 1896, c. 60—81.
803. Chavannes Ed. Sutra prononce par le Bouddha au sujet du roi Tchan-t’o
yue. — JA. Ser. XL T. IX, 1917, № 3, c. 262—266.
804. Chavannes Ed. Le Tai chan. Essai de monographic d’un culte chinois. Appen¬
dice. Le dieu du sol dans la Chine antique. P., 1910, 591 c.
805. Chavannes Ed. Le Tao to king grave sur pierre. Estampages publies par
G. Ch. Toussaint. — T’P. Ser. II. Vol. VI. 1905, № 2, c. 229—236.
806. Chavannes Ed. Le traite sur les sacrifices Fong et Chan de Se Ma Ts’ien.
Traduit en fran^ais par Ed. Chavannes. — JPOS. Vol. Ill, 1890, № 1, c. 1—95.
807. Chavannes Ed. Trois generaux chinois de la dynastie des Han Orientaux.
Pan Tchao (32—102 p. C.) — son fils Pan Yong; Leang K’in (112 p. C.).
Chap. LXXVII du «Heou Han chou». Traduit par Ed. Chavannes. — T’P. Ser. II.
Vol. VIL 1906, № 2, c. 210-269.
808. Chavannes Ed. Trois inscriptions relevees par M. Sylvain Charria. — T’P.
Ser. II. Vol. VII. 1906, № 5, c. 671—701.
809. Chavannes Ed. Une version chinoise du conte bouddhique de Kalyanamkara
et Paramkara. — T’P. Vol. XV. 1914, № 4, c. 469—500.
810. Chavannes Ed. Voyage archeologique dans Mandchourie et dans la Chine
septentrionale. — T’P. Ser. II. Vol. IX. 1908, № 4, c. 503—528.
811. Chavannes Ed. Voyage de Song Yun dans L’Udyana et le Gandhara (518—
522 p. C.). Traduit par M. Ed. Chavannes. — BEFEO. T. III. 1903, № 3, c. 379—441.
812. Chavannes Ed. Les voyageurs chinois. — Guides Mandrolle. Chine du Sud. P.,
1904, 23 с. Карта.
813. Chavannes Ed. Les Voyageurs chinois, chez les Khitan et les Joutchen. — JA.
Ser. IX. T. IX. 1897, № 3, c. 377—442; T. XL 1898, № 3, c. 361—439.
814. Chavannes Ed. et Levi S. Quelques titres enigmatiques dans la hierarchic
ecclesiastique du Bouddhisme indien. — JA. Sdr. XL T. V. 1915, № 2, c. 193—223.
815. Chavannes Ed. et Levi S. Les seize Arhats protecteurs de la Loi. — JA.
Sdr. XL T. VIII. 1916, № 1, c. 5—50; № 2, c. 189—304.
486
816. Chavannes Ed. et Levi S. Voyages de Pelerins bouddhistes. — L’itinerair©
d’Ou-k’ong (751—790). Traduit et annote par Mm. Sylvain Levi et Ed. Chavan¬
nes. — JA. Ser. IX. T. VI. 1895, № 2, c. 341—384.
817. Chavannes Ed. et Pelliot P. Un traite manicheen retrouve en Chine.
P. I—II. Traduit et annote par Mm. Ed. Chavannes et P. Pelliot.— JA. Ser. X.
T. XVIII. 1911, № 3, c. 499-617; Ser. XL T. I. 1913, № 1, c. 99—199; № 2,
c. 261—394.
818. Chavannes Ed. et Petrucci R. La peinture chinoise au Musde Cernuschi:
Avr.-Juin 1912.— AA. 1914, 98 c., 47 табл.
819. Chen T. S. and Shryock J. K. Chinese Relationship Terms. — «American
anthropologist». № 34, 1932, c. 627—669.
820. The Chinese exhibition. A commemorative catalogue of the International Exhi¬
bition of Chinese Art. Royal Academy of Arts. Nov. 1935—March 1936. L., 1936,
XXVIII, 160 c., 160 л. ил.
821. Contag V. Das Malerbuch fur Personenmalerei der Chieh Tzu Yuan. — T’P.
Vol. XXXIII, 1937, livr. 1, c. 15-90.
822. Cordier H. Bibliotheca Sinica. Dictionnaire bibliographique des ouvrages rela-
tifs a Tempire chinois. 4 vol. P., 1878—1885. Suppl. P., 1893—1895. 2-me ed.,
rev., corr. et considerabl. angm. T. 1—4. P., 1904—1907. Suppl., P., 1922—1924.
Vol. I: 1904, XVI c., 764 стб.; Vol. II: 1905, 765—1576 стб., Vol. Ill: 1906,
1577—2380 стб., Vol. IV: 1907, 2381—3236 стб. Suppl.: 1924, 3253—4439 стб.
823. Cordier H. Edouard Chavannes. Necrologie. — T’P. Vol. XVIII. 1918, № 1,
c. 114—147.
824. Courant M. Essai historique sur la musique classiqno des chinois avec un
appendice relatif a la musique согёепе. P., 1912, 2, 241 c.
825. Couvreur S. Cer£monial. Texte chinois et traduction. Hsienhsien, 1916, [2],
667 c.
826. Couvreur S. Cheu king. Texte chinois avec une double traduction on franpai°
et en latin: une introduction et un vocabulaire, par S. Couvreur. Ho Hien Fou
1896, XXXII, 556 c.
827. Couvreur S. Chou King. Texte chinois avec une double traduction en fran-
$ais et en latin, des annotations et un vocabulaire. Hienhsien, 1897, 464 c.
827a. Couvreur S. Dictionnaire chinois-fran^ais. Ho Kien Fou, 1890. IV, 1024, 76 c.
828. Couvreur S. Dictionnaire classique de la langue chinoise. Suivant 1’order
alphabetique de la prononciation. 3-me ed. Ho Kien Fou. 1911, XII, 1144 c.
829. Couvreur S. Li Ki ou MSmoires sur les bienseances et les ceremonies. Texte
chinois avec un double traduction en franpais et en latin. T. I—II. Ho kien fou.
1899. T. I: XVI, 788 с.; T. II: 850 c.
830. Couvreur S. Sseu chou. Les quatre livres avec un commentaire abrege en
chinois, une double traduction en franpais et en latin et un vocabulaire des
lettres et des noms propres. Ho Kien Fou. 1895, VII, 748 c.
831. Couvreur S. Tch’ouen Ts’iou et Tso Tchouan. Texte chinois avec traduction
franpaise par S. Couvreur. T. I—III. Ho Kien Fou. 1914. T. I: 671 с.; T. II:
585 с.; T. Ill: 828 c.
832. David P. The Exhibition of Chinese Art.— «The Burlington Magazine».
Vol. LXVII (67), № 393, 1935, dec., c. 239—251.
833. Day С. B. Chinese peasant cults, being a study Chinese paper gods. Shanghai,
1940, XX, 243 c.; 44 л. ил.
834. De Guignes. Le Chou-king, un des livres sacres de chinois, qui renferme les
fondements de leur ancienne histoire et les principes de leur morale; ouvrage re-
cueilli par Confucius. Traduit et enrichi de notes par feu p. Gaubil. Revu
et corrige sur le texte chinois accompagne de nouvelles notes, de planches
gravees en taille-douce et d’additions tirees des historiens originaux, dans les
quelles on donne 1’histoire des princes omis dans de Chou-King, par M. De Guig¬
nes. P., 1770, CXLIV, 474, 2, 4 c.
835. Demieville P. Chinois (1843). — Cent-cinquantenaire de 1’Ecole des langues
orientales. Historic, organisation et enseignements de 1’Ecole Nationale des lan¬
guages orientales vivantes. P., 1948, c. 129—161.
836. Dore H. Recherches sur les superstitions en Chine. 18 vol. Changhai, 1911—
1938 (Varietes sinologiques, № 32, 34, 36, 39, 41—42, 44—46, 48—49, 51, 57,
61—62, 66).
837. Douglas R. K. Catalogue of Chinese printed books, manuscripts and
drawings in the Library of the British Museum. L., 1877, VII, 344 c.
838. Douglas R. K. Supplementary catalogue of Chinese books and manuscripts
in the British Museum. L., 1903, [11, 224 c.
839. Dragunov A. Contribution to tne reconstruction of Ancient Chinese. — TV
Vol. XXVI. 1928, № 1, c. 1—16.
840. Dragunov A. A Persian transcription of Ancient Mandarin. — ИАН СССР.
Отд-ние обществ, наук, 1931, № 3, с. 359—375.
487
841. Edkins J. Chinese Buddhism. A volume of sketches, historical, descriptive and
critical. L, 1880, XXIII, 2, 453 c.
842. Edkins J. A Grammar of Chinese colloquial language, commonly called
the Mandarin Dialect. Shanghai, 1857, VIII, 264 c.
843. Eitel E. J. Buddhism. Its historical, theoretical and popular aspects. Hongkong.
2nd ed.: 1873, 130 c.
844. Eumorfopoulos G. Chinese art. The Eumorfopoulos collection. L., 1936, 23 c.
845. Eumorfopoulos G. Eumorfopoulos collection. Exhibition of the Chinese
pottery and porcelain available for private purchase. L., 1935, 58 c.
846. Faber E. Lehrbegriff des Confucius nach Lun-yii, Tai-hok, Tschung-yung.
Hongkong, 1872, [4], 72 c.
847. Farjenel F. Critique a propos d’un travail de M. Chavannes. — «L’Echo de
Chine». 1909, 11 nov., c. 925—932.
848. Farjenel F. Une inscription du Yunnan (Mission d’Ollone), traduit par
M. Chavannes. Etude critique. — JRAS. 1910, Oct., c. 1077—1102.
849. Farjenel F. Les Memoires de Seu-ma Ts’ien, traduits par M. Chavannes. —
Etudes sinologiques. Отд. оттиск: из «L’Echo de Chine».
850. Farjenel F. Le Serment des 37 Tribus Lolo. — JA. Ser. X. T. XV. 1910, № 3,
c. 574—582.
851. Fitzgerald Ch. P. China; a short cultural history. L., 1935, XVIII, [2], 615 c.
852. F о r k e A. Bliithen chinesischer Dichtung. Aus der Zeit der Han und Sechs-
Dynastie. Aus den chinesischen metrisch iibersetzt von A. Forke. Magdeburg,
1899, XVI, 148 c., 21 л. ил.
853. Forke A. Dichtungen der T’ang- und Sung-Zeit aus dem chinesischen Metrisch
iibertragen 2 Bd. Hamburg, 1929—1930. Bd. I: 1929, 173 c.; Bd. II: 1930, 80 c.
854. Foucher A. Edouard Chavannes (5 Oct. 1865—29 Janv. 1918). — «Annuaire de
1’Ecole pratique des hautes etudes». Section des sciences religieuses. 1918—1919.
P., 1919, c. 1-5.
855. Franke O. Geschichte des chinesischen Reiches. Eine Darstellung seiner Entste-
hung, seines Wessens und seiner Entwicklung bis zur neuesten Zeit. Bd. 1—5.
B.-Lpz., 1930-1952. Bd. 1: 1930, XXVI, 431 c.; Bd. 2: 1936, VIII, 610 c.; Bd. 3:
1937, VII, 576 c.; Bd. 4: 1948, VII, 595 c.; Bd. 5: 1952, VIII, 358 c.
856. Frazer J. G. The golden bough. A study in comparative religion. 2 vol.
N. Y.—L., 1894.
857. GabelentzG. von der. Chinesische Grammatik mit Ausschluss des niederen
Stiles und der heutigen Umgangssprache. Lpz., 1881, XXX, 552 c.
858. Gabelentz G. von der. Confucius und seine Lehre. Lpz., 1888, 52 c.
859. Gale E. Discourses on salt and iron. A debate on state control of commerce
and industry in ancient China, chapters I—XIX, translated from the Chinese
of Huan K’uan, with introduction and notes, by Esson M. Gale. Leyden, 1931,
LVI, 165 c.
860. Giles H. A. Adversaria Sinica Ser. I—II. Shanghai, 1914—1915. Ser. I: 1914,
438 c.; Ser. II, № 1, 60 c.’
861. Giles H. A. Arthur Waley. More Translations from the Chinese. — «The Sta¬
tesmen». 1919, 31-st May.
862. Giles II. A. A Chinese Biographical dictionary. London—Shanghai, 1898, XII,
1022 c.
863. Giles H. A. A Chinese-English dictionary. Shanghai—Hongkong, Singapore and
Yokogama, 1892, XLVI, 1415 c. 2nd. ed., rev. enlarg.: parts I—II. Shanghai
etc., 1912. P. I: XVIII, 1038 с.; P. II: c. 1039—1711; 84 c.
864. Giles H. A. Chinese poetry in English verse. L., 1898, 212 c.
865. Giles H. A. Chuang Tzu. Mystic, moralist and social reformer. Translated
from the Chinese by Herbert A. Giles. L., 1889, XXVIII, 467 c.
866. Giles H. A. Gems of Chinese literature. L., 1884, XV, 254 c. Rev. and greaty
enlarg. ed. 2 vols. Shanghai. 1922—1923. Prose: 1922, XIV, 287 c.
867. G i 1 e s II. A. A history of Chinese literature. L., 1901, 448 c.
868. Giles H. A. Mr. Waley and «The Lute Girl’s Song». — «The New China Re¬
view». 1921, vol. Ill, № 4, aug., c. 281—288.
869. Giles H. A. A re-translation. — «The New China Review». 1920, vol. II, № 4,
aug., c. 319—340.
870. Giles L. An alphabetical index to the Chinese encyclopaedia Ch’in Ting Ku
Chin T’u Shu Chi Ch’eng. L., 1911, XX, 102 c.
871. Granet M. Chansons d’amour de la vieille Chine.— RAA. Vol. XIII. 1925,
c. 24—40.
872. Granet M. Fetes et chansons anciennes de la Chine.— «Bibliotheque de 1’Ecole
des Hautes Etudes. Sciences religieuses». № 34, 1920, c. 1—301.
873. Groot J. J. M. de. The religious system of China; its ancient forms, evolu¬
tion, history and present aspect, manners, customs and social institutions con¬
nected therewith. 6 Vol. Leiden, 1892—1910. Vol. I: 1892, 360 c.; 12 л. ил.;
Vol. II: 1894, VIII, 361—827 c.; 10 л. ил.; Vol. Ill: 1897, VI, 829—1468 c.;
488
31 л. ил.; Vol. IV: 1901, X, 464, [3] е.; 3 л. ил.; Vol. V: 1907, [1], 465—928,
[2] с.; 5 л. ил.; Vol. VI: 1910, VI, 929—1341, [1] с.; 19 л. ил.
874. Grousset R. Histoire de I’Extreme-Orient. Vol. I—II. P., 1928—1929. Vol. I:
XIII, 402 c.; 26 табл., 4 карты; Vol. II: 403—770 c., 6 табл., 3 карты.
875. Grube W. Der Confucianismus und des Chinesenthum. — «Deutsche Rundschau».
Bd CIII. 1900, cf 62—78.
876. Grube W. Geschichte der chinesischen Literatur. Lpz., 1902, XII, 467 c.
877. Grube W. Zur Pekiner Volkerkunde. — «Veroffentlichungen aus dem Konigli-
chen Museum fur Volkerkunde». Bd. VII. B., 1901. Heft 1—4, 160 c.; 10 л. табл.
878. Haenisch E. Die geheime Geschichte der Mongolen. Aus einer mongolischen
Niederschrift der Jahres 1240 von der Insel Kode?e im Kerulen-Fluss. Erstmalig
iibersetzt und erlaulert von E. Haenish. Lpz., 1941, XXXII, 209 c.
879. Haenisch E. Lehrgang der klassischen chinesischen Schriftsprache. 4 Bd. Lpz.,
1929—1957. Bd. 1: 1929. Ill, 162 c.; Bd. 2: 1931. IX, 235 c.; Bd. 3: 1933. IV,
289 [2] c.; Bd. 4: 1957. VI, 260 c.
880. Haenisch E. Manghol un Niuca Tobca’an (Yuan ch’ao pi-shi). Die geheime
Geschichte der Mongolen, aus der chinesischen Transcription (ausgabe Ye Teh-
hui) im mongolischen Wortlaut wiederhergestellt von E. Haenisch. 2 Bd.
Lpz, 1935—1939. Bd. 1: 1935. XII, 124 c, 2 л. табл.; Bd. 2: 1939, [2], VIII, 191 c.
881. Haenisch E. Untersuchungen iiber Yuan-ch’ao pi-shi. Die geheime Geschichte
der Mongolen. Lpz, 1931, 100 c.
882. H a r 1 e z Ch. d e. Un ministre chinois au VH-e siecle avant J.-C. Kuan-tze de
Tsi et le Kuan-tze-shuh. — JA. Ser. IX. T. VIL 1896, № 1, c. 26—99.
883. Harlez Ch. d e. Le Yih-king, texte primitif retabli, traduit et commente par
M. Ch. de Harlez. Bruxelles, 1889, 154, [1] c.
884. Harlez Ch. de. Le Yi-king, traduit d’apres les interpretes chinois avec la
version mandchoue. P, 1897, 220 c.
885. Hauer E. I Ging. Das Buch der Wandlungen. Aus dem Chinesischen ver-
deutscht und erlautert von Richard Wilhelm. Jena 1924—Verlegt bei Eugen Di-
derichs. Drei Biicher in zwei Banden. 286 und 268 Zeiten. — OZ. Bd. 12, 1925,
Heft 2—3, c. 242—247.
886. Hervey de Saint Denys, de. Le Li Sao. Poeme du 111-e siecle avant
notre ere. Traduit du chinoise accompagne d’un commentaire perpetuel et publie
avec le texte original par Marquis d’Hervey de Saint Denys. P, 1870, LIV, 66 c.
887. Hervey de Saint-Denys, de. Poesies de 1’epoque des Thang (Vll-e,
VIII-е et IX-e siecles de notre ere). Traduites du chinois pour la premiere fois,
avec une etude sur 1’art poetique en Chine et des notes explicatives, par le
Marquis d’Hervey-Saint Denys. P, 1862, CXII, 301 c.
888. H i r t h F. Notes on the Chinese documentary style. Shanghai-Hongkong, 1888,
VI, 150 c.
889. Hoang P. Chung Hsi Ligih hopi [кит. иерогл.]. A notice of the Chinese ca¬
lendar and a concordance with European calendar. Zi-ka-wei, 1885, 101 c.
890. Hobson R. L. A catalogue of Chinese pottery and porcelain in the collection
of Sir Percival David. L, 1934, XL, 189 с, табл.
891. Hobson R. L. The George Eumorfopoulos collection. Catalogue of the Chinese,
Corean and Persian pottery and porcelain. L, 1925—1928. 6 vols. Vol. I: XXVII,
66 c.; Vol. II: XVII, 54 c.; Vol. Ill: XI, 66 c.; Vol. IV: XX, 62 c.; Vol. V:
XVI, 66 c.; Vol. VI: XIII, 60 с.; в каждом томе по 75 табл., в т. ч. 25 в цвете.
892. Hu Shih. The development of the logical method in ancient China. Shanghai,
1922, 2, 1, 1, 10, 187 c.
893. I bn- Ha zm al-Andalusi, Abu Muhammed-Ali. Tauk-al-hamana.
Publie d’apres 1’unique manuscript de Bibliotheque de I’Universite de Leide, par
D. K. Petrof. St.-Petersbourg—Leide 1914, XLIV, [1], 160 c.
894. Institut de France. Academic des Inscriptions et Belles-Lettres. 1918. Funerailles
de M. Edouard Chavannes, Membre de I’Academie, le jeudi 31 Janvier 1918. —
Discours de M. Heron de Villefosse, President de I’Academie; de M. Maurice
Croiset, Membre de I’Academie, au nom du College de France; de M. Senart,
Membre de 1’Institut, au nom de la Societe Asiatique. P., 1918, 22 c.
895. Ivanov A. Zur Kenntniss dor Hsi-Hsia Sprache (Mit 1 Tafel). — ПАН, сер. VI.
T. Ill, 1909, № 18, 15 декабря, c. 1221—1233.
896. Julien St. Blanche et bleue, ou Les deux couleuvres-fees. Roman chinois.
Traduit par Stanislas Julien. P., 1834. XVI, 326 c.
897. Julien St. Examen critique. De quelques pages de chinois relatives a 1’Inde,
traduites par M. G. Pauthier, accompagnees de discussions grammaticales sur cer-
taine rSgles de position, qui, en chinois, jouent le meme role que les inflexions
dans les autres langues.— JA. Ser. III. T. XL 1841, mai, c. 401—556.
898. Julien St. Exercices pratiques d’analyse, de syntaxe et de lexicographic chi¬
noise. Ouvrage ou les sinologiques trouveront la confirmation des principes
fondamentaux, et ou les personnes les plus etrangeres aux etudes orientales
489
puiseront des idees exactes sur les procedes et le mecanisme de la langue chi¬
noise. P., 1842, XXIV, 270 c.
899. Julien St. Histoire de la vie de Hiouen-Thsang et de ses voyages dans Tlnde,
depuis Fan 629 jusqu’en 645, par Hoei-Li et Yen-Thsong: suivie de documents
et d’eclaircissemente geographiques, tires de la relation originale de Hiouen-
Thsang. Traduite du chinois par Stanislas Julien. P., 1853, LXXXIV, 472 c.
900. Julien St. Lao Tseu Tao Те King. Le Livre de la voie et de la vertu, compose
dans le VI-е siecle avant Fere chretienne. Par le philosophe Lao-Tseu. Traduit
en fran^ais et publie avec le texte chinois et un commentaire perpetuel par Sta¬
nislas Julien. P., 1842, XLV, 303 c.
901. Julien St. P’ing Chan Ling Yen. Les deux jeunes filles lettrdes. Roman chi¬
nois. Traduit par Stanislas Julien. T. I—II. P., 1860. T. I: XVIII, 360 с.; T. II:
329, 1 c.
902. Julien St. Reponse obligee & un prdtendu ami de la justice qui se cache sous
le voile de l’anonyme suivie de barbarismus et de soldcismus latins d’un Can-
didat qui a toutes ses sympaties. P., 1871, 16 c.
903. J u 1 i e n St. Simple expose d’un fait honorable odieusement denaturd dans un
libelle recent de M. Pauthier, suivie de la refutation de sa derniere reponse, du
resume analytique de plus de 600 fautes... P., 1842, 215 c.
904. Julien St. Yu Kiao Li. Les deux cousines. Roman chinois. Traduction nouvelle
par Stanislas Julien. T. I—II. P. T. I: XXXII, 362 с.; T. II: 376 c.
905. Karlgren B. The early history of the Chou Li and Tso Chuan Textes.—
«Bulletin of the Museum of Far Eastern Antiquities». Vol. III. 1931, с. 1—59.
906. Karlgren B. Etudes sur la phonologic chinoise. — «Archives d’Etudes Orien¬
tales». [Upsala], 1915, vol. 15. № 1, c. 1—316; № 2, c. 317—469; 1919, № 3,
c. 469—700; 1926, № 4, c. 701—898.
907. Karlgren B. On the authenticity and nature of the Tso Chuan. — «Goteborgs
Hogskolas Arskrift». Vol. XXXII. 1926, № 3, c. 3-65.
908. Koppen C. F. Die Religion des Buddha. Bd. 1—2. B., 1857—1859. Bd. 1.
Die Religion des Buddha und ihre Entstehung: 1857, VIII, 614 c.; Bd. 2. Die la-
maische Hierarchic und Kirche: 1859.
909. Kozloff P. K. The Mongolia-Sze-Chuan expedition of the Imperial Russian
Geographical Society. — «Geographical Journal». Vol. XXXIV. 1909, Oct., c. 384—
408; Vol. XXXVI. 1910, Sept., c. 288—310.
910. Krause F. E. A. Ju-Tao-Fo. Die religiosen und philosophischen Systeme Osta-
siens. Munchen, 1924, 588 c.
911. Kroll J. L. A tentative classification and description of the structure of Peking
common sayings (hsieh-hou-yii). — JAOS. 1966, vol. 86, № 3, c. 267—276.
912. L а с о u p e r i e T. de. The oldest book of the Chinese (The Yi-king) and its
authors. — JRAS. New ser. Vol. XIV. 1882, Oct., c. 781—815; Vol. XV. 1883, apr.,
c. 237-289.
913. Lacouperie T. de. The oldest book of the Chinese. The Yi-king and its
authors. Vol. I. History and method. L., 1892, XXVII, 121 c.
914. Legge J. The Chinese Classics. With a translation, critical and exegetical
notes, prolegomena and copious indicies. 5 Vols. in 8 books. Hongkong, 1861—
1872. T. I. Confucian Analects, the Great Learning and the Doctrine of the Mean:
1861, XIV, 136, 376 с.; T. II. Works of Mencius: 1861, VIII, 126, 479 с.; T. III.
P. I. The Shoo-king or the Book of Historical Documents: 1865, XII, 208, 279 c.;
T. III. P. IL The Shocking or the Book of Historical Documents: 1865, c. 280—
735; T. IV. P. I. The She-king or the Book of Poetry: 1871, XII, 182, 243 c.;
T. IV. P. II. The She-king or the Book of Poetry: 1871, c. 245—785; T. V. P. I.
The Ch’un-ts’ew, with the Tso Chuen: 1872, X, 147, 410 с.; T. V. P. II. The Ch’un-
ts’ew, with the Tso Chuen: 1872, c. 411—933.
915. Legge J. The Sacred Books of China. The text of Confucianism. P. I—IV. Ox.,
1879—1885. P. I. The Shu-king. The religious portions of the Chi-king, the Hsiao-
king: 1879, XXX, 492 с.; P. II. The Yi-king: 1882, XXI, 448 с.; P. III. The Li-ki
(I—X): XIV, 484 с.; P. IV. The Li-ki (XI—XLVI), VIII, 496 c. (Sacred Books
of the East. Edited by F. Max Muller, T. Ill, XVI, XXVII, XXVIII).
916. Levi S. Edouard Chavannes (1865—1918).—«Le Temps», 6.II.1918.
917. Levi S. La part de 1’indianisme dans 1’oeuvre de Chavannes. — «Bulletin archeo-
logique de Musee Guimet». Fasc. I. 1921, c. 17—23.
918. Levis J. H. Foundations of Chinese musical art. Peiping, 1936, XIV, 234 c.
919. Littre E. Dictionnaire de la langue fran^aise. Contenant ... la nomenclature ...
la grammaire ... la signification des mott ... la partie historique ... 1’etymo-
logie ... T. 1—2. P., 1863—1869. T. I. P. I: 1863, LIX, 944 с.; T. I. P. II:
1863, c. 945—2080; T. II. P. I: 1869, II, 1369 с.; T. II. P. II: 1869, c. 1397—2628.
Suppl. Renfermant un grand nombre de termes d’art, de science, d’agriculture,
etc., et de neologismes tous genres appuyes d’exemples... 1877, IV, 375; VII, 84 c.
920. Lyall L. A. Mencius. Translated by Leonard A. Lyall. L.—N. Y., 1932, XXVIII,
277 c.
490
921. Lyall L. A. Sayings of Confucius. Translated by Leonard A. Lyall. L., 1909,
XIV, 126 c.
922. M a i 11 a M о у r i a c d e J. A. M. de. Histoire generale de la Chine ou Annales
de cet empire. Traduction du Tong-Kien-Kang-Mou. T. 1—13. P., 1777—1785. T. I.
1777, LXXIV, CC, 350 с.; T. II: 1777, 590 с.; T. Ill: 1777, 588 с.; T. IV: 1777,
594 с.; T. V: 1778, 564 с.; T. VI: 1778, 587 с.; T. VII: 1778, 484 с.; T. VIII: 1778,
662 с.; T. IX: 1779, 658 с.; T. X: 1779, 579 с.; T. XI: 1780, 610 с.; T. XII: 1783,
196, 348, [20]; T. XIII: 1785, 65 л. карт и планов.
923. McClatchie Т. A translation of the Confucian Yi-king, or the «Classic of
Change». With notes and appendix. Shanghai, 1876, XIII, XVII, 455 c.
924. Magroulies G. Anthologie raisonnee de la litterature chinoise. P., 1948, 458 c.
925. Margoulies G. Evolution de la prose artistique chinoise. Munchen, 1929, IX,
334 c.
926. Margoulies G. Le «fou» dans le Wen-siuan. Etude et textes. These comple-
mentaire... par George Margoulies. P., 1926, I, 138 c.
927. Margoulies G. Histoire de la literature chinoise. Poesie. P., 1951, 417 c.
928. Margoulies G. Histoire de la litterature chinoise. Prose. P., 1949, VIII, 336 c.
929. Margoulies G. Le Kou-wen chinois. Recueil de textes avec introduction et
notes. P., 1926, CXXVII, 464 c.
930. Maspero H. Edouard Chavannes. — T’P. Vol. XXL № 1, 1922, c. 43—56.
931. Mateer C. W. A course of Mandarin lessons based on idiom. Shanghai, 1892,
IV, 3, 376 c.
932. Mateer C. W. A short course of primary lessons in Mandarin. Shanghai, 1901,
LV, 1, 79 c.
933. Mayers W. M. The Chinese Reader’s Manual. A handbook of biographical,
historical, myphological and general literary reference. Shanghai, 1874, XXIV,
440 c.
934. Mears I. Lao Tzu. Tao Teh king. A tentative translation from the Chinese by
Dr. Isabella Mears. Glasgow, 1916, 105 c.
935. Morrison R. A grammar of the Chinese language. Serampore, 1815, VI, 280 c.
936. Musset A. de. Oeuvres de Alfred de Musset. Poesies. Comedies et proyerbes.
La confession d’un Enfant du Siecle. Nouvelles et contes. Melanges de litterature
et de critique. Oeuvres posthumes. P., 1882, 735, VIII, 56 c.
937. Nevsky N. A brief manual of the Si-hia characters with Tibetan transcrip¬
tions. — «Research review of the Osaka Asiatic Society». 1926, № 4, 15 March,
XXIX, 84 c.
938. Nevsky N. Concerning Tangut dictionaries. — «Кано кёдзю канрэки кинэн
синагаку ронсо» («Сборник статей по синологии в честь 60-летия профессора
Кано»). Киото, 1927, с. 27—41.
939. Note de М. Chavannes. —JA. Ser. X. T. XV. 1910, № 3, с. 582—583.
940. Note de m. Senart. — JA. Ser. X. T. XV. 1910, № 3, c. 583—584.
941. Parkhurst H. Education on the Dalton plan. With introduction by T. P. Nunn,
contributions by Rosa Bassett and John Eades. L., 1922, XVI, 214 c.
942. Pauthier G. Examen methodique. Des faits qui concernent le Thien-tchu ou
1’Inde. Traduit du chinois. — JA. Ser. III. T. VIII. 1839, oct., c. 257—294; nov.,
c. 383—429; Dec., c. 433—472; T. IX: 1840, Mars, c. 161—182.
943. Pauthier G. Les livres sacres de 1’Orient. Traduits ou revus et publies par
G. Pauthier. P., 1843, XXX, 764 c.
944. Pauthier G. Memoirs sur 1’antiquite de 1’histoire et la civilisation chinois
d’apres les 4crivains et les monuments indigens. P., 1868, 280 c.
945. Pauthier G. Reponse a 1’Examen critique de m. Stanislas Julien, insere dans
le numero de mai 1841 du Journal Asiatique. Premiere article. — JA. Ser. III.
T. XII. 1841, aout, c. 97—148; sept.-oct., c. 350—385.
946. Pauthier G. Supplement aux Vindiciae Sinicae, ou derniere Reponse a M. Sta¬
nislas Julien. P., 1843, 40 c.
947. Pauthier G. Le Tao-te-king, ou le Livre revere de la Raison supreme et de la
Vertu, par Lao-tseu, traduit en fran^ais et publie pour la premiere fois en
Europe, avec une version latine et le texte chinois regardd, accompagnd du com-
mentaire complet de Sie-hoei, etc. P.—Lpz., 1838, 80 c.
948. Pauthier G. Vindiciae Sinicae. Derniere reponse a m. Stanislas Julien, Suivie
d’un parallele de sa nouvelle traduction de Lao-tseu avec une traduction prece-
dente. P., 1842, VII, 110 c.
949. Pauthier G. Vindiciae Sinicae novae. № 1. J. P. Abel-Remusat... defendu
contre les impatations mensongeres de M. Stanislas Julien, son eleve et son
successeur dans sa chaire de chinois au dit college etc. P., 1872, 24 c.
950. Pauthier G. et Bazin A. Chine moderne, ou description historique, geo-
graphique et litteraire de ce vaste empire, d’apres des documents chinois. P.,
1853, IV, 675 c., 16 л. ил.
951. Pelliot P. Arthur Waley. An index of Chinese artists represented in the Sub¬
Department of Oriental Prints and Drawings in the British Museum. — Londres,
491
British museum, 1922, in-8° XII + 112 pages. —T’P. Vol. XXI. 1922, c. 322—362.
952. P e 11 i о t P. Le Chou King en caracteres anciens et le Chang Chou Che Wen. —
МАО. T. II. 1916, c. 23—77.
953. P e 11 i о t P. R. K. The development of the logical method in ancient China. By
Hu Shih (Suh Hu), professor of philosophy of the National University of Peking.
Shanghai, The Oriental Book Company. 1922, in-8°, 2+1 + 1 + 10+187 pages.—
T’P. Vol. XXII. 1923, № 4, c. 309—315.
954. Pelliot P. Douglas Supplementary catalogue of Chinese books and manuscripts
in the British Museum. L., 1903. — BEFEO. T. V. 1905. № 1—2, c. 219—224.
955. Pelliot P. Edouard Chavannes (1865—1918). —«Bulletin archdologique de Mu-
see Guimet». Fasc. L 1921, c. 11—15.
956. Pelliot P. Livres ref us. — T’P. Vol. XXVIII. 1931, № 1—2, c. 150—151.
957. Pelliot P. «Meou-tseu ou les doutes leves». Traduit et annotd. — T’P. Vol. XIX.
1920, № 3, c. 255—433.
958. Pelliot P. A propos du «Chinese Biographical dictionary» de M. H. Giles.—
AM. Vol. 4. 1927, fasc. 2—3, c. 377—389.
959. Petition C. Allusions litteraires. T. 1—2. Changhai, 1895—1898. T. I: 1895,
V, 255, [4] с.; T. II: 1898, c. 257—562 (Varietes sinologiques, № 8, 13).
960. Plaenckner R. von. Lao Tse. Tao Te king. Der Weg zur Tugend. Aus dem
Chinesischen iibersetzt und erklart von Reinhold von Plaenckner. Lpz., 1870,
XV, 423 c.
961. Plaenckner R. von. Ta-hid. Die erhabene Wissenschaft. Aus dem Chine¬
sischen iibersetzt und erklart von Reinhold von Plaenckner. Lpz., 1875, XX,
358 c.
962. Plaenckner R. von. Tchong-yong. Der unwandelbare Seelengrund. Aus dem
Chinesischen iibersetzt und erklart von Reinhold von Plaenckner. Lpz., 1878, 255 c.
963. Rhys Davids T. W. Buddhism, its history and literature. N. Y.—L., 1896,
XIII, 230 c.
964. Rosenberg O. Arrangement of the Chinese characters according to an alpha¬
betical system with Japanese dictionary of 8000 characters and list of 22 000 cha¬
racters. Tokyo, 1916, 14, 87, 406 c.
965. Rosny L. de. Le Hiao-king. Livre sacre de la Piete filiale publie en chinois
avec une traduction franfaise et un commentaire perpdtuel emprunte aux sources
originales par L4on de Rosny. P., 1889, 176 c.
966. Rosny L. de. La Morale de Confucius. — Le livre sacre de la Pietd filiale.
Traduit du chinois par Leon de Rosny. P., 1893, 50 c.
967. Rosny L. de. Le Taoisme. Avec une introduction par Ad. Franck, membre de
1’Institut. P., 1892, XXXV, 179 c.
968. Rousselot J. P. L’enseignement de la prononciation par la vue. — «La Parole»,
oct. 1901; fevr. 1902; juil. 1902; sept 1902.
969. Rousselot J. P. Principes de la phonetique experimentale. T. I—II. P.—Lpz.,
1897—1908. T. I: 1897—1901, 638 с.; T. II: 1901—1908, 639—1252 c.
970. Rousselot J. P. et Laclotte F. Precis de la prononciation franfaise.
P.—Lpz., 1902, 255 c.
971. Schlegel G. Die alttiirkischen Inschriften der Mongolei, von W. Radloff.
Dritte Lieferung. St-Petersburg, 1895.— T’P. Vol. VI. 1895, № 5, c. 516—525.
972. Schlegel G. Les inscriptions chinoises de Bouddha-Gaya. — T’P. Vol. VII.
1896, № 5, c. 562—580.
973. Schlegel G. Les inscriptions chinoises de Bouddha-Gaya. II. Premiere par¬
tie. — T’P. Vol. VIII. 1897, № 1, c. 79—105.
974. Schlegel G. Les inscriptions chinoises de Bouddha-Gaya. II. Deuxieme par¬
tie.—T’P. Vol. VIII. 1897, № 2, c. 181—218.
975. Schlegel G. Les inscriptions chinoises de Bouddha-Gaya. Ill—IV.— T’P.
Vol. VIII. 1897, № 3, c. 322—340.
976. Schlegel G. La premiere inscription chinoise de Bouddha-Gaya. Replique a la
reponse de M. Ed. Chavannes. — T’P. Vol. VIII. 1897, № 5, c. 487—513.
977. Schmidt P. J. An additional list of the fishes of the Riu-Kiu Islands with
description of Pseudochromichtys riukianus n. g. sp. (with a summary and
1 textfig).—«Труды Тихоокеанского комитета АН СССР». Т. II. Л., 1931,
с. 177—185.
978. Schmidt Р. J. An excursion to the Riu-Kiu Islands in December 1926—January
1927 (with a summary and 7 textfigs). —«Труды Тихоокеанского комитета
АН СССР». Т. I. Л., 1930, с. 1—14.
979. Schmidt Р. J. Fishes of Japan collected in 1901 (with a summary and 30 text¬
figs).— «Труды Тихоокеанского комитета АН СССР». Т. II. Л., 1931, с. 1—176.
980. Schmidt Р. J. Fishes of the Riu-Kiu Islands (with a summary, 6 plates and
8 textfigs). —«Труды Тихоокеанского комитета АН СССР». Т. I. Л., 1930,
с. 19—156.
981. S е t h е К. Н. Vom Bilde zum Buchstaben. Die Entstehungsgeschichte der Schrift.
Mit einem Beitrag von Siegfried Schott. Lpz., 1939, 83, [1], 4 л. ил.
492
982. Stcherbatsky Th. Buddhist logic. 2 vol. JI., 1930—1932. T. I: 1932, XII,
560 с.; T. II: 1930, VI, 468 c. (Bibliotheca Budhica, XXVD.
983. Stcherbatsky Th. The central conception of Buddhism and the meaning
of the word «dharma». L., Royal Asiatic Society. 1923, [6], 112 c.
984. Stcherbatsky Th. The conception of Buddhist Nirvana. Leningrad, Publi¬
shing Office of the Academy of Sciences of the USSR. 1927, VI, 246 c.
985. Stein A. Innermost Asia. Detailed report of explorations in Central Asia,
Kan-su and Eastern Iran. Carried out and described under the orders of H. M. In¬
dian Government by Sir Aurel Stein. With descriptive lists of antiques by
F. H. Andrews and F. M. G. Lorimer; and appendics by J. Allan, E. Benveniste,
A. H. Franke 4 vol. Ox., 1928. Vol. I: Text. XL, 548 c.; 4 табл.; Vol. II: Text XII,
549—1160 c.; 34 табл.; Vol. Ill: Plates and plans, XII c., 137 табл, и 59 планов;
Vol. IV: Maps (in part color).
986. Stein A. Serindia. Detailed report of explorations in Central Asia and western¬
most China. Carried out and described under the orders of H. M. Indian Govern¬
ment by Sir Aurel Stein.With descriptive lists of antiques by E. H. Andrews,
F. M. G. Lorimer, C. L. Woolley and others; and appendics by J. Allan, L. D. Bar¬
nett, L. Binyon, Ed. Chavannes. 5 vol. Ox., 1921. Vol. I: Text. XXXIX, 547 c.,
144 табл.; Vol. II: Text. VIII, 549—1088 c., 92 табл.; Vol. Ill: Text. XI, 1089—
1580 c., 59 табл.; Vol. IV: Plates. X c., CLXXV табл.; Vol. V: Maps showing por¬
tions of Chinese Turkestan and Kansu from surveys made during the explorations
of Sir Aurel Stein 1906—1908; 96 карт.
987. Stewart-Lockhart J. H. A manual of Chinese quotations being a transla¬
tion of Ch’eng Yu K’ao with the Chinese text, notes, explanations and English
and Chinese notices for easy references. Hongkong, 1893, VIII, 645, CXVII c.
988. Strauss V. von. Lao-tse. Tao te king. Aus dem Chinesischen ins Deutsche
iibersetzt, eingeleitet und commentirt von Victor von Strauss. Lpz., 1870, LXXX,
357 c.
989. Strauss V. von. Schi-king. Das kanonische Liederbuch der Chinesen. Aus
dem Chinesischen iibersetzt und erklart von Victor von Strauss. Heidelberg,
1880, 528 c.
990. T c h a n g M. Synchronismus chinois. Chronologie complete et concordance avec
Гёге chretienne, toutes les dates concernant 1’histoire de I’Extreme-Orient (Chine,
Japan, Coree, Annam, Mongolie). 2357 avec J. C. —1904 apr. J. C. Changhai,
1905, LXXXIV, 530 c. (Varietes sinologiques, № 24).
991. Tsang O. Z. A Complete Chinese-English dictionary. Shanghai, 1920. — 1-st rev.
ed: 1925, [1], IV, 756, 29 c.
992. V a s s i 1 i e v B. Ju shih lun — a logical treatise ascribed to Vasubandu. —
BSO(A)S. Vol. VIII. 1937, p. 4, c. 1013—1037.
993. V i s s i ё r e A. Premieres lemons de chinois. Langue mandarin do Pekin. Accom-
pagnees de themes et de versions et suivies d’un exposd sommaire de la langue
ecrite. Leide, 1909, X, 185 c.
994. V i s s i ё r e A. Recueil de textes chinois a 1’usage des eleves de Ecole speciale
des langues orientales vivantes. P., 1907, XXXII, 184 c.
995. V i s s i ё r e A. Rudiments de la langue chinoise. Prononciation, ecriture, gram-
maire, syntaxe. P., 1904, 36 c.
996. Vladimirtsov B. The life of Chingis-Khan. Translated from the Russian by
D. S. Mirsky. Boston and New York. L., 1930, XII, 172 c.
997. Wade Th. F. Yii-yen Tzu-erh Chi. A progressive course designed to assist
the student of Colloquial Chinese as spoken in the capital and the metropolitan
department. In eight parts. With key, syllabarv and writing exercises. 4 vol.
L., 1867, 295 c.
998. W a 1 e у A. A hundred and seventy Chinese poems. Translated by Arthur Waley.
L., 1918, XII, 168 c.
999. Waley A. An index of Chinese artists represented in the Sub-Department of
Oriental Prints and Drawings in the British Museum. Ox., 1922, XII, 112 c.
1000. Waley A. «The Lute Girl’s Song». Mr. Waley reply to Prof. Giles. — «The New
China Review». 1921, vol. Ill, № 5, oct., c. 376—377.
1001. Waley A. More translations from the Chinese. L., 1919, 109 c.
1002. Waley A. Notes on the «Lute Girl’s Song». —«The New China Review». 1920,
vol. II, № 6, dec., c. 591—597.
1003. Waley A. The Temple and other poems. N. Y., 1923, 150 c.
1004. Webster N. An American dictionary of the English language. To which are
prefixed an introductory dissertation on the origin, history and connection of the
languages of Western Asia and of Europe and a concise grammar of the English
language. In two vols. N. Y., Converse, 1828. New ed. Revised and enlarged by
Chauncey A. Goodrich. Springfield (Mass.). Published by George and Charles
Merriam, 1848, LXXXIV, 1367 c.
1005. Werner E. Th. Ch. A dictionary of Chinese mythology. Shanghai, 1932, XVII,
627 c.
493
1006. Who’s who in China. Containing the pictures and biographies of some of China’s
political, financial, business and professional leaders. 2-d ed. Shanghai, Mil¬
lard’s Review [1920], [2], 314, IV c.— 1-st ed.: 1918.
1007. W i e g e r L. Chinois ecrit. Precis. Grammaire. Phraseologie. Neologie. Deuxieme
edition. Hien-hien, 1919, 254 c.
1008. W i e g e r L. Chinois parle manuel. Koan-hoa du Nord, nonpekinois. Troisieme
edition, refondue. [Ho-kien-fu], 1912, 1146, [2] c.
1009. Wie ger L. Rudiments, 12-e volume. 1-re p. Caracteres. Hien-hien, 1900, 430 c.
5-e ed. Caracteres chinois. Etymologie, graphics, lexiques. 1932, 943 c.
1010. Wie ger L. Taoisme. T. I—II. [Б. m.], 1911—1913. T. I. Bibliographic gene¬
rale. I. Le Canon (Patrologie). II. Les Index officiels et prives; 1911, 336 c.;
T. II. Les peres du systeme taoiste. Lao-tzeu, Lie-tzeu. Tchoang-tzeu. Texte revu
sur les anciennes editions taoistes, traduit d’apres les commentaires et la tra¬
dition taistes: 1913, 521 c.
1011. Wilhelm R. Die chinesische Literatur. Wildpark—Potsdam, 1926, [3]. 199 c.,
5 л. ил.
1012. Wilhelm R. Geschichte der chinesischen Kultur. Mit einer Farbigen und
33 schwarzen Tafeln. Miinhen, 1928, [8], 300 c.; 33 л. ил.
1013. Wilhelm R. I Ging. Das Buch der Wandlungen. Aus dem Chinesischen ver-
deutscht und erlautert von Richard Wilhelm. 2 Bdn. Jena, 1924. Bd. 1: XIII;
286 c.; Bd. 2: 267 c.
1014. Williams S. W. The Middle Kingdom. A survey of the geography, govern¬
ment, education, social life, arts and religion of the Chinese Empire. 2 vol.
N. Y.-L., 1848. Vol. 1: XXII, 590 c.; Vol. 2: VIII, 614 c. —Rev. ed. — 1883.
1015. Wylie A. Notes on Chinese literature. With introductory remarks on the pro¬
gressive advancement of the art and a list of translations from the Chinese into
various European languages. Shanghai, 1867, VIII, XXXVIII, 260 c.
1016. Y e 11 s P. W. The George Eumorfopoulos collection. Catalogue of the Chinese
and Corean bronzes, sculpture, jades, jewellery and miscellaneous objects.
Vols. 1—3, L., 1929—1932. Vol. I: 1929. XI, 89 c., 75 табл.; Vol II: 1930. VIII,
99 c., 44 табл.; Vol. Ill: 1932. VII, 93 c., 75 табл.
1017. Zach E. von. Lexicographische Beitrage. I—IV. Weitere Erganzungen zu Giles’
Dictionary. Peking, 1902—1906. Bd. I: 1902, [IV]. 98 c.; Bd. II: 1904, [IV].
130 c.; Bd. Ill: 1905, [IV], 135 c.; Bd. IV: 1906, [IV]. 122 c.
1018. Zach E. von. Mr. Giles’ Chinese Dictionary. Some additions and corrections. —
ChR. Vol. XXIII, 1898—1899, № 4, c. 231-232, № 5, c. 287—293; vol. XXIV,
1899—1900, № 1, c. 42—47, № 3, c. 143—147, № 4, c. 180—183; № 5, c. 238—
240; № 6, c. 276—279; vol. XXV, 1900—1901, № 1, c. 18—20, № 3, c. 140-142,
№ 4, c. 188—191.
1019. Zottoli A. Cursus litteraturae sinicae... 5 vol. Changhai, 1879—1882. Vol. 1:
1879. VIII, 819 c.; Vol. 2: 1879. VIII, 655 c.; Vol. 3: 1880. XXIV, 768 c.; 10 табл.;
Vol. 4: 1880. XIX, 820 c.; Vol. 5: 1882. XI, 840 c.
ЛИТЕРАТУРА НА КИТАЙСКОМ И ЯПОНСКОМ ЯЗЫКАХ
1020. Ван Тун-л ин. Чжунго ши (История Китая). Т. 1—4. Бэйпин (Пекин),
1926—1928. Т. 1: 1926. 383 с.; Т. 2: 1926. 800 с.; Т. 3: 1926. 590 с.; Т. 4. 1928.
378 с.
1021. Гао Бэнь-хань [Karlgren В.]. Фанъинь цзыдянь сюй. Пер. Чжао
Юань-жэня. — «Госюэ цзикань». Т. 5. 1935, № 1, с. 95—106.
1022. Гао Бэнь-хань [Karlgren В.]. Чжунго иньюньсюэ яньцзю (Исследо¬
вания по китайской фонологии). Пер. Ло Чан-пэя, Чжао Юань-жэня и Ли
Фан-гуя. Чанша, 1940, 774 с.
1023. Гу Цзе-ган. Лунь Шицзин гэцы чжуань бяныпу (О воплощении слов
песен «Шицзина» в письменной форме). — Гу ши бянь (Рассуждения о древ¬
ней истории). Т. I. Бэйпин (Пекин), 1926, с. 45—46.
1024. Гу Цзе-ган. Лунь Шицзин солу цюань вэй юэгэ (О том, что все записан¬
ное в «Шицзине» является песнями). — «Бэйда госюэ чжоукань». 1925,
№ 10—12, декабрь.
1025. Ли Тай-бай цюаньцзи (Полное собрание сочинений Ли Тай-бо). Сост. и ком¬
мент. Ван Ци. Шанхай, Саое шаньфэн, 1908, 36 т. в 4-х европ. переплетах.
1026. Lung А. хо Zhou S. [Драгунов А. А. и Чжоу Сун-юань]. Wenfa
chubu giaokoshu. Начальная грамматика китайского языка. Для школ мало¬
грамотных. Хабаровск—Владивосток, 1934, 115 с.
1027. Лю И-чжэн. Чжунго вэньхуа ши (История китайской культуры). Т. 1—2.
Напкин, 1932. Т. 1: 4, 528 с.; Т. 2: 4, 544 с.
1028. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Аяго-но кэнкю (Исследование пе¬
сен аяго). — «Миндзоку», т. II, 1927, № 1, ноябрь, с. 37—53.
494
1029. Нэфусуки Н и к о р а [Невский Н.]. Аяго-но кэнкю нихэн (Исследование
песен аяго. Два фрагмента). — «Миндзоку», т. 1, 1926, № 3, март, с. 17 (411) —
30 (424).
1030. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Миякодзима кодомо-юги сирё (Ма¬
териалы по детским играм островов Мияко). — «Миндзоку». Т. II. 1927, № 4,
май, с. 153 (747)—162 (756).
1031. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Ногёни кансуру кэцуэки-но додзоку
(Пользование кровью животных в сельскохозяйственном ритуале). — «Додзоку
то дэнсэцу» [Токио]. Т. I. 1918, № 1, август, с. 18—20.
1032. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Рюкю-но мукаси банаси. Дай уд-
зура-но ханаси-но хацуон тэнся (Сказки Рюкю. «Сказка о перепелке» в фоне¬
тической транскрипции). — «Онсэй-но кэнкю». Вып. 1. [Токио], 1927.
1033. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Сагами-но сисимаи-но ута (Песни
при исполнении танца «сисимаи» из провинции Сагами). — «Додзоку то
дэнсэцу». [Токио], Т. I. 1918, № 3, октябрь, с. 19 (143).
1034. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Тбно-но мадзинаи-нингё (Магиче¬
ская фигура из Тонэ). — «Додзоку то дэнсэцу». [Токио]. Т. I. 1918, № 2, сен¬
тябрь, с. 15 (77)—16 (78).
1035. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Цуки-то фуси (Луна и бессмер¬
тие). — «Миндзоку». Т. III. 1928, № 2, январь, с. 17 (215)—24 (222); № 4, май,
с. 45 (635)—52 (642).
1036. Нэфусуки Никора [Невский Н.]. Цуки-то фуси (Луна и бессмертие),
Сб. статей. Сост. Ока Масао. Токио, 1971. 10, 361 с. (Тбё бупко, 185).
1037. Страхов-тунчжи [Цюй Ц ю - б о]. Djungguoh Latinsshe Dzzemuu Tseauxann.
Проект китайского алфавита на латинской основе. М., 1929, 25 с. Стеклогр.
1038. Тотио Такэси (сост.). Гу цзинь тушу цзичэн инъёсе мокуроку ко (Ката¬
лог книг, цитируемых в энциклопедии «Гу цзинь тушу цзичэн»). (1). Вып. 1—
2. Токио. Обирин дайгаку бунгаку бу Тюгоку го Тюгоку бунгаку кэнкюсицу,
1972. Вып. 1: 151 с.; Вып. 2: 312 с.
1039. Фэй Дэ-линь [Федоренко Н. Т.]. Цюй Юань ды шэнпин цзи ци
чуанцзо чжи яньцзю (Изучение жизни и творчества Цюй Юаня). Пер. Гэ Бао-
цюаня. 1944. «Чжунъюань». Т. 1, 1944, № 4, сентябрь, с. 20—31.
1040. Фэй Дэ-линь [Федоренко Н. Т.]. Цюй Юань ды шэнпин цзи ци
чуанцзо чжи яньцзю (Изучение жизни и творчества Цюй Юаня). — «Чжунго
сюэшу». Т. 1. 1946, № 1.
1041. Ху Ши. Чжунго чжэсюэ ши даган (Общий очерк истории китайской филосо¬
фии). Т. I. Шанхай, 1919, 416 с.
1042. Цюй Цю-бо [Страхов] (сост.). Zhongguo Latinhuadi Zemu. Китайская
латинизированная азбука. М., 1930, 88 с.
1043. Чжан Синь- чэн. Вэй шу тун као (Свод исследований о поддельных кни¬
гах). Т. I. Изд. 3-е, исправ. Шанхай, 1957, 717 с.
1044. Чжунго шисюэ луньвэнь соинь (Указатель статей по китайской историогра¬
фии). Т. 2. Пекин, 1957, 8, 676, 115 с.; об «Ицзине» — с. 15—21.
1045. Чжэн Чжэнь-до. Чатубэнь Чжунго вэньсюэ ли (Иллюстрированная исто¬
рия китайской литературы). Т. 1—4. Бэйпин (Пекин), 1932. Т. 1: 2, 6, 8, 310 с.,
18 л. ил.; Т. 2: с. 301—618, 19 ил.; Т. 3: с. 619—934, 19 л. ил.; Т. 4: с. 935—
1248, 9 л. ил.
1046. Чу Ц з ы - ц и [Щ у ц к и й Ю. К.]. Ду Гуан-тин дуйюй даоцзяо сянчжэн чжи
цзяньцзе (De symbolismo Taoistico ab auctore Tu Kuang-t’ing). — «Тоегаку co-
рон». T. I. [Осака], 1934 c. 175—184.
1047. Sh Pingcing [Ш пpинцин А. Г.]. Latinxuadi zhungwen gungrhen duben.
Beifang koujin. Латинизированный китайский букварь (Северное произноше¬
ние). Москва—Хабаровск, 1931, 19 с.
1048. Ян Ш у - д а. Гаодэн говэнь фа (Грамматика национального письменного
языка для высшей школы). Шанхай, 1920, 25 с. 540 с.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абель-Ремюза см. Ремюза
Абрамсон Мануил Моисеевич (1898—
1941) 228
Адонц Николай Георгиевич (1871—
1942) 250, 252, 255, 259, 391
Азадовский Марк Константинович
(1888—1854) 6, 389
Алабышев Николай Васильевич (1898—?)
228, 239
Александров А. 361
Алексеев Василий Михайлович (1881—
1951) 5, 26, 28—30, 38, 48, 52, 53,
56, 65, 78, 82, 85, 87—90, 93—97, 114,
156, 183, 190, 201, 203, 206—210, 242,
246, 250, 253, 254, 257, 261, 262, 265,
266, 271, 275, 278, 287, 294, 317, 337,
345, 361, 370, 371, 390—393, 396—403,
405—441
Алексеев Георгий Михайлович (1888—
1942) 266
Алексеев Михаил Алексеевич (1836—
1892) 266, 422
Алексеева Наталья Михайловна (1891—
1973) 54, 424
Алиханян Арутюн Абрамович (1896—?)
40
Алявдин Анатолий Павлович (1885—
1967) 250, 253
Амфитеатров Александр Валентинович
(1862—1938) 291, 428
Андерсен Ханс Кристиан [Andersen
Hans Christian] (1805—1875) 412
Андерсен-Нексе Мартин [Andersen-Nexo
Martin] (1869—1954) 412
Андреев Леонид Николаевич (1971—
1919) 263, 391, 428
Андреев Михаил Георгиевич (1888—
1945) 228, 403, 404
Андриевский Иннокентий Степанович
433
Аникеев Василий Маркович (1892—?)
55, 97
Анри Виктор [Henry Victor] (1850—
1907) 299
Антисфен (ок. 435—370 до н. э.) 399
Апухтин Алексей Николаевич (1840—
1893) 288
Аракел Тавризуа (1595—1669) 250, 252,
255
Арбатов Николай Николаевич (1869—
1926) 428
Арендт Карл [Arendt Carl] (1838—1902)
169, 417, 427
Арлез Шарль [Harlez Charles Joseph de]
(1832—1899) ИЗ, 374, 375
Арон де Виллефос Антуан [Heron de
Villefosse Antonine] (1845—1919) 398
Арсеньев Константин Константинович
(1837—1919) 256
Артем (Артемьев) Александр Родионо¬
вич (1842—1914) 291
Артоболевский Георгий Владимирович
(1898—1943) 310
Арцыбашев Михаил Петрович (1878—
1927) 292
Астон Лэйдж [Ashton Leigh] (1897—?)
430
Аттая Михаил Осипович (1852—1924)
251
Ахундов Мирза Фатали (1812—1878)
253, 421
Ашмарин Николай Иванович (1870—
1933) 251
Багатуров М. Н. 251
Базаров Петр Владимирович (1874—?)
301
Базен Антуан [Bazin Antoine] (1799—
1863) 58, 60, 61, 169, 394
Бак Пэрл [Buck Pearl] (1892—1973)
143, 313
Баллок Томас [Bullock Thomas Lown¬
des] (1845-1915) 77, 398
Балухатый Сергей Дмитриевич (1892—
1945) 198, 414
Балфур Фредерик Генри [Balfour Fre¬
derick Henry] (1846-1909) 360, 361
Баньковская Марианна Васильевна
(р. 1927) 5, 337, 424
Барадийн Бадзар Барадийнович (1878—
1939) 15
Баранников Алексей Петрович (1890—
1952) 97, 413, 414
Баранов Ипполит Гаврилович (1886—?)
419
Баранов Харлампий Карпович (1892—?)
251
Барбье Роберт Иванович 301
Бари Адольф Эдуардович 423
Барт Огюст | Barth Auguste] (1834—
1916) 12, 396
Бартольд Василий Владимирович
(1869—1930) 7, 43, 46, 49, 50, 57, 59,
60, 64, 67, 85, 94, 116, 161, 191, 195,
196, 198, 250. 253, 263, 283, 284, 297,
389, 390, 392, 398, 402, 415, 422, 444,
451
Баталин Николай Васильевич 57
Батюшков Федор Дмитриевич (1857—
1920) 283
Бедекер Карл [Baedeker Carl] (1801—
1859) 298, 429
Бедье Жозеф [Bedier Joseph] (1864—
1938) 43. 392
Безобразов Владимир Павлович (1828—
1889) 395
Белкин Давид Исаакович (р. 1925) 421
496
Беляев Виктор Иванович (1902—1976)
53, 413
Бендолл Сесил [Bendall Cecil] (1856—
1906) 27, 390
Бенфей Теодор [Benfey Theodor] (1809—
1881) 263
Берг Лев Семенович (1876—1950) 55,
415
Березин Илья Николаевич (1819—1896)
11
Берлиц Максимилиан [Berlitz Maximi¬
lian David] (1852-1921) 217, 321,
418
Бернхарди Анна [Bernhardi Anna] 417
Бертельс Дмитрий Евгеньевич (р. 1917)
422
Бертельс Евгений Эдуардович (1890—
1957) 200, 251—253, 258, 413, 422, 444
Бётлингк Оттон Николаевич (1815—
1904) 395
Бийл Самуэл [Beal Samuel] (1825—1889)
63, 167
Биньон Лоренс [Binyon Laurence]
(1869—1943) 430
Био Эдуард [Biot Edouard Constant]
(1803—1850) 61
Бичурин Никита Яковлевич (Иакинф)
(1777—1853) 8, 57, 58, 85, 122, 134,
161, 165, 168, 169, 176, 197, 223, 283,
363, 405, 408, 409, 430
Блок Александр Александрович (1880—
1921) 445, 446
Бобровников Иван Александрович 289,
427
Богаевский Борис Леонидович (1882—
1942) 88, 399
Богораз-Тан Владимир Германович
(1865—1936) 40, 250, 254, 391, 421,
422
Бодрова А. А. 421
Бодуэн де Куртенэ Иван Александрович
(1845—1929) 43
Болл Дайер [Ball James Dyer] (1847—
1919) 440
Боярский Адольф Эразмович 433
Брандт Яков Яковлевич (1869—1944)
166, 228
Браун Федор Александрович (1862—
1942) 283
Браунинг Роберт [Browning Robert]
(1812—1889) 356
Бретшнейдер Эмилий Васильевич
(1883—1901) 166, 297, 316, 317, 417
Бриджмен Элия [Bridgmen Elijah Cole¬
man] (1801—1861) 425
Бродянский Даниил Григорьевич 301
Брокгауз Фридрих Арнольд [Brockhaus
Friedrich Arnold] (1772—1823) 237
Бруннерт Ипполит Семенович (1881—?)
166
Буало-Депрео Никола [Boileau-Despre-
aux Nicolas] (1636—1711) 55, 156,
194, 310, 393
Бунаков Юрий Владимирович (1908—
1942) 30, 110, 111, 155, 156, 183, 228,
401-403, 405-407
Бунин Иван Алексеевич (1870—1953)
428
Бушелл Стефан [Bushell Stephen Woot¬
ton] (1844—1908) 270, 271, 299, 429
Бюлер Георг [Buhler Georg] (1837—
1898) 12
Бюрнуф Эжен [Burnouf Eugene]
(1801—1852) 63, 395
Вавилов Сергей Иванович (1891—1951)
265
Ваганова Татьяна Александровна
(р. 1916) 158, 408
Валлэ-Пуссен Луи де ла [Vallee Poussin
Louis de la] (1869—1938) 390
Васильев Александр Александрович
(1867—1953) 192
Васильев Борис Александрович (1899—
1946) 92, 94, 203, 206-208, 210,
219—221, 223, 228, 234, 236, 238, 239,
243, 254, 369—371, 400, 402—406,
411-413, 416, 417, 419, 422, 431, 440
Васильев Василий Павлович (1818—
1900) 9, И, 13—16, 21, 24, 56—68,
97—99, 103, 122, 123, 146, 155, 161—
170, 173, 176, 181, 184, 190, 195, 207,
213, 240, 243, 268, 269, 294, 295, 298,
305, 309, 337, 361, 363, 394, 395, 402,
408, 409, 418, 423, 426, 433, 439, 446,
455
Васубанду (V в.) 147, 406, 436
Вахтин Борис Борисович (1930—1981)
414
Введенский Александр Иванович (1856—
1925) 43, 284, 286
Вебер Альбрехт [Weber Albrecht] (1825—
1902) 12
Вебстер Ноа [Webster Noah] (1758—
1843) 362, 439
Вейншток Александр Николаевич
(1880-?) 287, 301, 392
Вейс Генрих Карлович 290, 427
Вейсман Александр Давидович (1834—
1913) 8, 168, 409
Великанов Василий Васильевич (1898—
1969) 415
Веллер Фридрих [Weller Friedrich]
(1889—?) 52, 415
Вельгус Виктор Андреевич (1922—1980)
410, 424
Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867—
1941) 196, 413
Вересаев Викентий Викентьевич (1867—
1945) 428
Вернер Эдвард [Werner Chalmers Edward
Theodore] (1864—1954) 363, 440
Веселовский Николай Иванович (1848—
1918) 389, 390
Вестфален Эльза Христиановна (1877—
1942) 403
Вигер Леон [Wieger Leon] (1856—1933)
102, 278
Викентьев Владимир Михайлович
(1882—1960) 251
Вильхельм Рихард [Wilhelm Richard]
(1873—1930) 187, 309, 375, 382, 442
Винников Исаак Натанович (1897—
1973) 54, 97
Вирудака 59, 394
Виссиер Арнольд [Vissiere Arnold Jacqu¬
es-Antoine] (1858—1930) 75, 77, 169,
228, 284, 299, 398, 427
Владимирцов Борис Яковлевич (1884—
1931) 14, 28, 43-48, 52, 94, 196, 246,
у2 32 Заказ № 836
497
249, 250, 253, 257, 258, 261, 259, 307,
390, 391, 393, 413, 421, 437. 444, 446
Войнич Лилиан [Voynich Etel Lilian]
(1864—1960) 413
Войтинский Григорий Наумович (1893—
1953) 403, 404
Волгин Вячеслав Петрович (1879—1962)
30
Волков Иван Михайлович (1882—1919)
250, 251, 253
Волкова Майя Петровна (р. 1927) 413
Воробьев Павел Иванович (1892—1937)
373
Врубель Станислав Антонович (1904—?)
404, 419
Высоцкий Давид Вульфович 328
Вязьменский Э. С. 158, 408
Вяткин Рудольф Всеволодович (р. 1910)
396
Габеленц Георг [Gabelentz Hans Georg
Conon, von aer] (1840—1893) 162,
352
Габэ Жозеф [Gabet Joseph] 61
Гагельстром Виктор Владимирович
(1883—?) 166
Гайдебуров Павел Павлович (1877—1960)
415
Гамберг Вениамин Лазаревич (1900—?)
404, 419
Гамсун Кнут [Hamsun Knut] (1859—
1952) 413
Ганзен (Васильева) Анна Васильевна
(1869—1942) 196, 413
Ганзен Петр Готфридович (1846—1930)
413
Гарин-Михайловский Николай Георгие¬
вич (1852-1906) 428
Гаршин Всеволод Михайлович (1855—
1888) 423
Гауптман Герхарт [Hauptmann Gerhart]
(1862—1946) 413, 428
Гегидзе Борис Михайлович (1879—?) 282
Гейл Эссон [Gale Esson McDowell]
(1884—1964) ИЗ
Георгиевский Лев Александрович
(I860—?) 283, 427
Георгиевский Сергей Михайлович (1851—
1893) 9, 60, 64, 65, 98, 162, 163, 165—
167, 169, 176, 316, 321, 394, 400, 401,
408, 409, 418
Геродот (484?—425? до н. э.) 26, 427
Герцфельд Эрнст [Herzfeld Ernst]
(1879—1948) 321
Гесс Федор Федорович (1895—1922) 251
Гёте Иоганн Вольфганг [Goethe Johann
Wolfgang] (1749—1832) 193
Гимэ Эмиль [Guimet Emile Etienne]
(1836—1918) 27, 390, 412
Гиргас Владимир Федорович (1835—
1887) 9, 51, 393
Голстунский Константин Федорович
(1831—1899) 268, 294, 428
Голсуорси Джон [Galsworthy John]
(1867—1933) 413
Голубев Виктор Викторович (1878—
1945) 397
Гомбоев Николай Иванович (1838—?)
301
Гомер 427
498
Гонкур Жюль де [Goncourt Jules de]
(1830—1870) 413
Гонкур Эдмон де [Goncourt Edmond de|
(1822-1896) 413
Гончаров Иван Александрович (1812—
1891) 422
Гораций (65—8 до н. э.) 55, 56, 156, 194,
302, 304, 310, 393, 427
Горбачева Зоя Ивановна (1907—1979)
158, 402, 405, 408, 413, 417
Гордлевский Владимир Александрович
(1876-1956) 414
Горегляд Владислав Никонорович
(р. 1932) 413
Горький Алексей Максимович (1868—
1936) 40, 50, 127, 128, 156, 196, 198,
247, 256, 257, 263, 291, 310, 407, 413,
421, 428, 445
Гранэ Марсель [Granet Paul Marcel]
(1884—1941) 59, 165
Гребенщиков Александр Васильевич
(1880—1941) 403
Григорьев Аркадий Павлович (р. 1931)
422
Григорьев Василий Васильевич (1816—
1881) 389
Гриневич Петр Антонович (1899—1941)
403
Громковская Лидия Львовна (р. 1933)
399
Гроот Ян де [Groot Jan Jacob Marie de]
(1854—1921) 361, 438
Грубе Вильхельм [Grube Wilhelm]
(1855—1908) 61, 62, 65, 77, 98, 272,
309, 352, 362, 365, 395, 439
Грум-Гржимайло Григорий Ефимович
(1860—1936) 64, 200, 395
Груссе Рене [Grousset Rene] (1885—
1952) 193
Грюнведель Альберт [Griinwedel Albert]
(1856—1935) 390
Гудзенко Анатолий Николаевич
(1868—?) 297
Гудзий Николай Каллиникович (1887—
1965) 405
Гудлет Павел Георгиевич (1879—?) 392
Гумилев Николай Степанович (1886—
1921) 250. 254
Гюк Эварист [Hus Evariste Regis] (1813—
1860) 61
Дандин (VI—VII вв.) 253, 422
Дараната 62, 66
Девериа Габриэль [Deveria Jean Gabriel]
(1844—1899) 61, 68, 69, 396, 417, 439
Дегинь [De Guiness, Chretien Louis Jo¬
seph] (1759—1845) 61
Демосфен (384?—322 до н. э.) 427
Денике Борис Петрович (1885—1941) 403
Деникер Жозеф (Иосиф Егорович [De-
niker Joseph] (1852—1918) 27
seph] (1852-1918) 27
Деннис Николас [Dennys Nicolas Bel¬
field] (?—1900) 440
Державин Гаврила Романович (1743—
1816) 413
Джавахов (Джавахишвили) Иван Алек¬
сандрович (1876—1940) 391
Джайлз Герберт [Giles Herbert Allen]
(1845—1935) 61, 74, 77, 81, 98, 162.
309, 360—363, 365, 367, 368, 397, 398,
417, 425, 439, 440
Джайлз Лайонел [Giles Lionel] (1875—
1958) 204, 361, 440
Джонс Сидней [Jones Sidney] (1869—
1914) 389
Диоген (404?—323 до н. э.) 399
Дмитриев Николай Константинович
(1898—1954) 196
Дорошевич Влас Михайлович (1864—
1922) 291, 428
Дорэ Анри [Dore Henri] (1859—1931)
148, 323
Достоевский Федор Михайлович (1821—
1881) 205, 263
Драгунов Александр Александрович
(1900—1955) 109, 157, 172, 173, 183,
204, 206, 207, 209, 210, 219—221, 223,
228, 230, 234, 238, 240, 402—404, 407,
408, 412, 413, 416, 417, 419
Драгунова Екатерина Николаевна
(1901—1964) 404
Дуглас Роберт [Douglas Robert Kenna-
wey] (1838—1913) 77, 363, 398
Дудин Самуил Мартынович (1863—1929)
322
Думай Лазарь Исаевич (1907—1979) 177,
183, 209, 402—405, 416, 417
Дхармаракша (V в.) 399
Дьюи Джон [Dewey John] (1859—1952)
438
Дьяков Алексей Алексеевич (1876—?) 14
Дьяконова Наталья Васильевна (р. 1907)
403
Дэвид Персиваль [David Percival Victor]
(1892—1964) 308, 430, 431
Евклид (484?—406 до н. э.) 309
Елисеев Сергей Григорьевич (1889—
1975) 88, 89, 250, 253, 262, 391, 423
Елькин Леонид 287
Ернштедт Виктор Карлович (1854—
1902) 288
Есаян Забел (1878—1937) 252
Ефрон Илья Абрамович (1847—1917) 237
Жаметель Морис [Jametel Maurice Louis
Marie] (1856—1889) 396
Жамцарано Цыбен Жамцаранович
(1880—1937) 15, 413
Жебелев Сергей Александрович (1867—
1941) 40, 42, 169, 288
Жебровский Владимир Александрович
(1893—?) 413
Жид Андре [Gide Andre] (1869—1951)
53, 393
Жирмунский Виктор Максимович (1891—
1971) 192, 199, 414
Жихарева Ксения Михайловна (1879—
1950) 196, 413
Жобер Амедей [Jaubert Amedee] (1779—
1847) 396
Жуковский Валентин Алексеевич (1858—
1918) 7, 9, И, 15, 17, 21, 38, 39, 77,
78, 295, 390, 418, 424
Жюльен Станислав [Julien Stanislav]
(1799—1873) 14, 61, 64, 74, 75, 162,
274, 301, 361, 362, 368, 395, 397, 439,
444
Зайцев Борис Константинович (1881—
1972) 263
Залеман Карл Германович (1849—1916)
И, 28, 286, 390, 395
Замятин Евгений Иванович (1884—
1937) 250
Зелинский Фаддей Францевич (1859—
1944) 40, 169, 288
Зете Курт [Sehte Kurt Heinrich] (1869—
1934) 194
Зимон (Саймон) Вальтер [Simon Valter]
(1893—?) 417
Иакинф см. Бичурин Н. Я.
Ибн Туфейль Абу Бекр Мухаммед
(1110-1185) 253
Ибн Фадлан, Ахмед ибн Аббас (X в.)
413
Ибн Хазм, Абу Мухаммед Али ал Ан-
далуси (994—1063) 412
Ибсен Генрик [Ibsen Henrik] (1828—
1906) 413
Иванов (Ивин) Алексей Алексеевич
(1885—1942) 404
Иванов Алексей Васильевич (1877—?)
269, 286
Иванов Алексей Иванович (1878—1937)
57, 98, 221, 222, 228, 251, 261, 296, 390,
399, 401—403, 409, 411, 418, 419, 427,
430, 437
Иванов Л. И. 288
Иванова Галина Дмитриевна (р. 1927)
413
Ивановский Алексей Осипович (1863—
1903) 9, 13, 14, 64, 68, 98, 163—166,
169, 170, 268, 269, 283, 295, 305, 394,
395, 408, 423, 426
Иловайский Дмитрий Иванович (1832—
1920) 214
Иннокентий (Фигуровский Иоанн Апол¬
лонович) (1863—1931) 98, 234, 362
Иолк Евгений Сигизмундович (1900—
1942) 228, 229, 403, 404
Ионов Илья Ионович (1887—1942) 256
Иохельсон Владимир Ильич (1855—1937)
250, 254
Йенсен Иоханнес Вильгельм [Jensen
Johannes Vilhelm] (1873-1950) 413
Йеттс Персиваль [Yetts Walter Percival]
(1878—1958) 430
Казагин Марк Исаакович (1899—1972)
403
Казин Всеволод Николаевич (1907—
1942) 108—110, 155, 156, 183, 212, 301,
401, 403, 447, 452
Каменский Анатолий Павлович (1876—
1941) 292
Кара-Мурза Георгий Сергеевич (1906—
1945) 155, 401—405
Карапетян 251
Карахан Лев Михайлович (1889—1937)
240, 420
Карлгрен Бернхард [Karlgren Bernhard]
(1889—1978) 146, 151, 153, 186, 223,
231, 388, 407
Кареев Николай Иванович (1850—1931)
283
32*
499
Картер Томас [Carter Thomas Francis]
(1882—1925) 102
Катенин Павел Александрович (1792—
1853) 399
Кафаров Петр Иванович (Палладий)
(1817—1878) 8, 57—60, 62, 63, 98, 99,
123, 160, 166, 195, 207, 316, 317, 332,
362, 363, 394, 395, 416
Качалов Василий Иванович (1875—1948)
291
Квашневский Владимир Владимирович
(1878—1941) 286
Кверфельдт Эрнест Конрадович (1877—
1949) 403
Келлерман Бернхард [Kellermen Bern-
hard] (1879—1951) 413
Кепинг Ксана Борисовна (р. 1937) 430
Кёппен Карл [Koppen Carl Friedrich]
(1808—1863) 63
Керенский Александр Федорович (1881—
1970) 288
Керн Генрик [Kern Hendrik] (1833—
1917) 390
Киплинг Редьярд [Kipling Rudyard]
(1865—1936) 200
Кипшидзе Иосиф Алексеевич (1885—
1918) 418
Клапрот Генрих Юлий [Klaproth Julius
Heinrich] (1783—1835) 61, 396
Клешковский Александр [Kleczkowski
Alexandre] (1818—1886) 396
Князев Георгий Алексеевич (1887—
1968) 54
Ковалевский Андрей Петрович (1895—
1969) 413
Ковалевский Максим Максимович
(1851—1916) 256, 284, 286
Ковалевский Осип Михайлович (1801—
1878) 9, 58, 59, 67, 394
Ковалевский Павел Иванович (1849—
1923) 284, 286, 292
Коган Петр Семенович (1872—1932) 414
Козин Сергей Андреевич (1879—1956)
60, 65, 66, 194, 256, 282, 286, 294, 295,
395, 413, 428
Козлов Петр Кузьмич (1863—1935) 18,
87, 135, 137, 200, 307, 389, 430
Коковцов Павел Константинович (1861—
1942) 7, 49, 50, 54, 191, 196, 246, 250,
283, 297, 389, 392, 393, 451
Кокин Михаил Давидович (1906—1939)
228, 232
Колоколов Всеволод Сергеевич (1896—
1979) 64, 364, 403, 404, 411, 419
Колоколов Сергей Александрович
(1868-1921) 14, 165
Колпакчи Евгения Максимовна (1902—
1952) 399
Кольбер Жан Батист [Colbert Jean Bap¬
tiste] (1619—1683) 397
Комаров Владимир Леонтьевич (1869—
1945) 198, 203, 414, 415
Комиссаржевская Вера Федоровна
(1864—1910) 291, 292
Коновалов Дмитрий Петрович (1856—
1929) 284
Кононов 291, 427
Конрад Николай Иосифович (1891—1970)
89, 90, 94, 98, 158, 205, 208, 401, 402,
405, 408, 413, 422
Конради Август [Conrady August]
(1864-1925) 387, 415, 417
Контаг Виктория [Contag Victoria]
(1906—?) 107
Кордье Анри [Cordier Henri] (1849—
1925) 83, 84, 369, 396, 397, 417, 425
Короленко Владимир Галактионович
(1853—1921) 423
Коротков Николай Николаевич (р. 1908)
403
Костанянц Карапет Иосифович (1849—
1919) 251
Котвич Владислав Людвигович (1872—
1944) 43, 52, 205, 224, 250, 253, 283,
294, 295, 390, 415, 416, 420, 428, 430
Кох Эрнст Оттонович (1866—?) 98
Кочетова Софья Михайловна (1907—?)
157, 178, 183, 403, 408, 411
Крайнов Владимир Меркурьевич 206, 207
Краузе Фридрих [Krause Fridrich Ernst
August] (1879—?) 313, 387
Крачковская Вера Александровна
(1884-1974) 52
Крачковский Игнатий Юлианович
(1883—1951) 48—56, 94, 104, 193, 196,
200, 246, 249—251, 253, 254, 257—260,
282, 286, 301, 389, 392, 393, 412—415,
421—423, 443, 444, 446, 453, 455
Крестинский 109
Кречетова Марианна Николаевна
(1904—1965) 158, 403, 408
Кривцов Владимир Николаевич (1914—
1979) 183, 402, 405
Крийл Херли [Creel Herrlee Glessner]
(1905—?) 186
Кроль Юрий Львович (р. 1931) 396, 406
Кроткое Николай Николаевич (1869—
1919) 14, 165, 251
Крыжановский Владимир Ильич (1881 —
1947) 29
Крылов Иван Андреевич (1769—1844)
393
Крымов (Го Шао-тан) Афанасий Гав¬
рилович (р. 1905) 404
Крюков Михаил Васильевич (р. 1932)
396
Куврер Серафим [Couvreur Seraphin]
(1835—1919) 39, 98, 284, 362, 427
Кузьмин Иван Платонович (1893—1922)
251, 253
Кулинг Самуэл [Couling Samuel] (1859—
1923) 425, 440
Кун Франц [Kuhn Franz Walter]
(1884—1961) 417
Куник Арист Аристович (1814—1899)
395
Куприн Александр Иванович (1870—
1938) 428
Куран Морис [Courant Maurice] (1865—
1935) 308
Курц Эдуард Иванович (1846—1925) 168
Кучера Станислав (р. 1928) 396
Кучук-Иоаннесов (Кучук-Ованесян)
Христофор Иванович (1853—1915) 252
Кучумов Владимир Николаевич
(1900—?) 403, 404
Кычанов Евгений Иванович (р. 1932)
399, 405, 413, 430
Кюи Цезарь Антонович (1835—1918) 389
Кюнер Николай Васильевич (1877—
500
1955) 64, 65, 98, 157, 165, 166, 282,
402, 405, 415, 418, 419
Лавров Вукол Михайлович (1852—1912)
423
Лавров Михаил Иванович (1877—?) 14
Лагерлёф Сельма [Lagerlof Selma]
(1858—1940) 413
Лайэл Леонард [Lyall Leonard Arthur]
(1867—1940) 385
Лакупри Террьен де [Lacouperie Albert
Etienne Jean Baptiste Terrien de]
(1845—1895) 26, 297, 358, 376, 429
Ланг Андру [Lang Andrew] (1844—
1912) 271
Ларонд Андрей Александрович (1871—?)
283
Лауфер Бертольд [Laufer Berthold]
(1874—1934) 417
Лебедев Леонтий Николаевич (1895—
1919?) 347, 435, 446
Леви Сильвен [Levi Sylvain] (1863—
1935) 13, 27, 62, 71, 73, 82, 84, 192,
309, 390
Легг Джеймс [Legge James] (1815—
1895) 9, 61, 77, 83, 84, 162, 163, 173,
270, 284, 295, 347—349, 354, 375, 382,
394, 398, 427, 436, 440
Лейбниц Готфрид Вильхельм [Leibniz
Gotfried Wilhelm] (1646—1716) 297,
376, 429
Лемонье Камиль [Lemonnier Camille]
(1844—1913) 413
Ленин Владимир Ильич (1870—1924)
101, 132, 193, 285, 298, 310
Ленский Александр Павлович (1847—
1908) 291
Леонтьевский Захар Федорович (1799—
1874) 402
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841)
156
Лессинг Фердинанд [Lessing Ferdinand]
(1882-1961) 417
Литтре Эмиль [Littre Emile] (1801—
1881) 362, 439
Лозинский Михаил Леонидович (1886—
1955) 311
Локк Уильм Джон [Locke William John]
(1863—1930) 413
Ломоносов Михаил Васильевич (1711—
1765) 58, 65, 66, 309, 423
Лондон Джэк [London Jack] (1876—
1916) 413
Лоти Пьер [Loti Pierre] (1850—1923)
199, 415
Лохвицкая Мирра Александровна (1869—
1905) 292
Лужский Василий Васильевич (1869—
1931) 291
Лукьянов Макарий Федорович (1868—?)
289, 392
Любин Наум Исаакович (1905—1942)
155, 156, 404, 407
Майа Жозеф [Mailla Joseph-Anne-Marie
de Moyria de] (1669—1748) 163, 405
Майерс Уильям Фредерик [Mayers Wil¬
liam Frederick] (1831—1878) 126, 363
Макаров Николай Петрович (1810—1890)
362
Марков Алексей Константинович (1858—
1920) 270
Макинцян Павел Никитич (1884—1938)
251, 252
Макклатчи Т. [MacClatchie] 374
Малов Сергей Ефимович (1880—1957)
200, 390, 415, 444
Мальвини Инна Александровна 103
Мануэлян Левон 252
Манштейн Сергей Андреевич (I860—?)
283, 427
Марго Давид (1823—1872) 321, 362, 433
Маргулиес Жорж [Margulies Georges]
(1907—?) 365
Маркой Исаак Юльевич (1875—1949) 251
Марр Александра Алексеевна 37
Марр Николай Яковлевич (1864—1934)
6, 7, 12, 13, 16, 17, 30-43, 92, 94, 127,
151, 195, 196, 216, 242, 246—248, 250,
252, 259, 283, 286, 297, 313, 372, 389,
391, 392, 406, 421, 444-446
Мартинович Николай Николаевич (1883—
1939) 251
Мартынов Борис Сергеевич (1882—?) 282
Масленников Вячеслав Александрович
(1894—1968) 404
Масперо Анри Maspero Henri (1883—
1945) 82, 84, 165, 186, 313, 317, 354,
368, 388
Матийр Калвин Уилсон [Mateer Calvin
Wilson] (1836—1908) 166, 231, 274,
278
Матусовский Зиновий Лаврович 433
Маяковский Владимир Владимирович
(1893—1930) 370
Медников Николай Александрович
(1855-1918) 302, 444
Медовая Евфросинья Никитична (1907—
1942) 155, 156
Мейе Антуан [Meillet Antoine] (1866—
1936) 43, 299, 392
Мейер-Ферстер Вильхельм [Meyer-For¬
ster Wilhelm] (1862—1934) 428
Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874—
1940) 431
Мейсфилд Джон [Masefield John] (1878—
?) 413
Мелиоранский Платон Михайлович
(1868—1906) 7, 283, 297, 390
Мелналкснис Арнольд Иванович
(р. 1905) 228
Мельников Николай Семенович (р. 1906)
109, 228, 239
Мендрин Василий Мелентьевич (?—1922)
220, 418
Меньшиков Лев Николаевич (р. 1926)
5, 334, 371, 411, 413, 424, 426
Мериме Проспер [Marimee Prosper]
(1803-1870) 413
Мечников Илья Ильич (1845—1916) 422
Мещанинов Иван Иванович (1883—1967)
195
Мийрз Изабелла [Mears Isabella] 313,
361, 363, 438
Микаэлис Софус [Michaelis Sophus]
(1865—1932) 413
Микаэлян Карен (1883—1941) 252
Миклухо-Маклай Николай Николаевич
(1846—1888) 198
Миларайба (1040—1123) 45
501
Миллер Борис Всеволодович (1877—1956)
250, 253, 422
Минаев Иван Павлович (1840—1890) 11,
251, 394
Мирбо Октав [Mirbeau Octave] (1848—
1917) 7, 414, 421
Миф Павел Александрович (1901—1939)
403, 404
Моисеев Василий Иванович 285
Монастырев Николай Иванович (1851—
1881) 98, 385, 442
Монзелер Георгий Оскарович (1900—
1959) 183, 228, 402
Монтегю Уильям [Montague William]
(1873—1953) 438
Мопассан Ги де [Maupassant Gui de]
(1850—1893) 413
Морган Льюис Генри [Morgan Lewis
Henry] (1818—1881) ПО
Моррисон Роберт [Morrison Robert]
(1782—1834) 161, 408
Москвин Иван Михайлович (1874—1946)
291, 428
Мурзин Александр Петрович 40
Мурзин Илья Петрович (1878—1939) 40
Мусин-Пушкин Александр Алексеевич
(1855—?) 296
Мюллер Макс [Miiller Мах] (1823—1900)
162
Мюссе Альфред де [Musset Alfred de]
(1810—1857) 36, 391
Нагарджуна [Nagarjuna] 437
Назарянц Липарит Иосифович 251, 252
Намык Кемаль [Namuk Kemal] (1840—
1888) 253
Наполеон I Бонапарт (1769—1821) 259
Наук Август Карлович (1822—1892) 395
Нахшаби Зияаддин (?—1350) 253
Невский Николай Александрович (1892—
1945) 30, 85-89, 206, 207, 399, 402,
404, 405, 413, 416, 430, 431, 446
Некрасов Николай Алексеевич (1821—
1878) 288, 427
Немирович-Данченко Владимир Ивано¬
вич (1858—1943) 431
Нетушил Иван Вячеславович (1850—
1928) 168, 409
Никольский Николай Петрович (1863—
1914) 268
Новиков Николай Кириллович 419
Ньютон Исаак [Newton Isaac] (1642—
1727) 269
Обермиллер Евгений Евгеньевич (1901—
1935) 390
ОТенри Уильям Сидни [O’Henry William
Sidney] (1862—1910) 413
Оллон Анри Мари Гюстав де [ОПопе
Henri Marie Gustav d’] (1868—?) 72
Ольденбург Сергей Федорович (1863—
1934) 6—26, 28—30, 37, 40, 42, 52, 55,
57, 60, 62-66, 85, 170, 196, 201, 246,
250, 253, 254, 257, 263, 270, 296, 299,
313, 389—393, 395, 397, 398, 402, 413,
421, 438, 443—446, 448, 453
Орбели Иосиф Абгарович (1887—1961)
6, 22, 251, 259, 389, 403, 413, 444
Орленев Павел Николаевич (1869—1932)
291
Орлов Александр Сергеевич (1871—1947)
192, 199
Осипов (Чжу У-шан) Павел Иванович
(1901—?) 402
Островский Александр Николаевич
(1823—1886) 422
Ошанин Илья Михайлович (р. 1900) 157,
215, 403, 404, 408
Павлов Иван Петрович (1849—1936) 283
Павлова Анна Ивановна 291, 428
Павлович Михаил Павлович (1871—1927)
404
Павловская Людмила Кузьминична
(р. 1926) 402
Пакхерст Элен [Parkhurst Helen]
(1887—1959) 217, 418
Палладий см. Кафаров П. И.
Панкратов Борис Иванович (1892—1979)
395, 402, 406,
Папаян Гайк Кегамович (1901—?) 206,
228, 402, 404
Парамарта [Paramartha] (498—569) 406,
436
Паркер Эдуард [Parker Edward Harper]
(1849—1926) 440
Пасси Поль [Passy Paul Edouard]
(1859—1940) 300
Пастернак Борис Леонидович (1890—
1960) 445
Пашков Борис Климентьевич (1891—
1970) 313, 402, 403
Певцов Михаил Васильевич (1843—1902)
200
Пекарский Эдуард Карлович (1858—
1934) 250, 253
Пеллио Поль [Pelliot Paul] (1878—1945)
63, 72, 73, 75, 82—84, 93, 102, 103,
109, 122, 185, 186, 193, 195, 256, 313,
317, 354, 359, 360, 363, 364, 368, 369,
375, 388, 392, 400, 401, 413, 425, 430,
439, 453
Петелин Илья Иванович 419
Петийон [Petition С.] 363
Петражицкий Лев Иосифович (1867—
1931) 38, 43, 282, 284, 286, 446
Петр I Великий (1672—1725) 258, 259
Петров Аполлон Александрович (1907—
1949) 177, 183, 402, 403, 410, 417
Петров Виктор Васильевич (р. 1929) 5
Петров Дмитрий Константинович (1872—
1925) 192, 412
Петров Николай Александрович (1908—
1973) 402
Петров Николай Иннокентьевич 419
Петрова Ольга Петровна (р. 1900) 413
Петровский Николай Федорович (1837—
1908) 14, 16, 389
Петруччи Рафаэль [Petrucci Raphael]
(1873?—1917) 72
Петухов Павел Ильич (1878—?) 287
Пешков Алексей Максимович см. Горь¬
кий А. М.
Пещуров Дмитрий Алексеевич (1833—
1913) 14, 163, 164, 169, 170, 240, 269,
293—296, 299, 305, 316, 363, 408, 409,
428
Пименова Эмилия Кирилловна (1854—
1935) 196, 413
502
Писарев Модест Иванович (1844—1905)
291
Пищель Рихард [Pishel Richard] (1849—
1908) 12, 14
Платон (427?—347? до н. э.) 427
Платонов Сергей Федорович (1860—1933)
286
Пленкнер Рейнгольд фон [Plaenckner
Reinhold von] 349, 362, 363, 439
Погонин Александр Сергеевич (1877—?)
289, 392, 427
Подставин Григорий Владимирович
(1875—1924) 166
Позднеев Алексей Матвеевич (1851—
1920) 14, 165, 166, 219, 220, 261, 268,
294, 419, 420, 423, 433
Позднеев Дмитрий Матвеевич (1865—
1942) 78, 79, 397
Позднеева Любовь Дмитриевна (1908—
1974) 157, 310, 407
Покотилов Дмитрий Дмитриевич (1865—
1908) 165
Полевой Сергей Александрович 417
Поливанов Евгений Дмитриевич (1891—
1938) 221, 222, 228, 404
Поляков Александр Сергеевич (1906—
1940) 206—209, 212, 402, 404, 416
Поляков Николай Александрович (1877—
?) 289, 392
Попов Павел Степанович (1842—1913) 8,
60, 65, 98, 99, 161, 169, 231, 270, 295,
296, 301, 332, 362, 390, 394, 401, 408,
409, 418, 424-427
Поппе Николай Николаевич (р. 1897)
251, 253, 404
Поспешил Алексей Осипович (1851—?)
8, 168, 409
Потанин Григорий Николаевич (1835—
1920) И, 414
Потанина Александра Викторовна
(1843—1893) 19, 22
Потапенко Игнатий Николаевич (1856—
1929) 291, 428
Потье Гийом [Pauthier Jean Pierre Guil¬
laume] (1801—1873) 61, 75, 76, 167,
301, 368, 397, 409, 444
Починков Александр Александрович
(1877-?) 287
Пржевальский Николай Михайлович
(1839—1888) И, 18, 200, 414
Пунин Николай Николаевич (1888—1953)
401
Пучковский Леонид Сергеевич (1899—
1970) 413
Пушкин Александр Сергеевич (1799—
1837) 67, 198, 288, 399
Пясецкий Павел Яковлевич (1843—?)
200, 316, 433
Равребе Иохиель Израилевич (1883—
1939) 251
Рагозина Зинаида Александровна 191,
412
Радлов Василий Васильевич (1837—
1918) И, 43, 196, 204, 390, 391, 395,
415
Радуль-Затуловский Яков Борисович
(р. 1903) 413
Разумовский Константин Иванович
(1905—1942) 102, 105—108, 155, 178,
183, 212, 301, 310, 401—403, 405, 447,
449
Райс-Дэвидс Томас Уильям [Rhys-Da¬
vids, Thomas William] (1843—1922)
63
Рафаэль О. 430
Рафаэль Санти [Raffaello Sanzio] (1483—
1520) 340
Раффи (Мелик-Акопян) (1835—1888) 252
Рашид ад-Дин, Фазль-Аллах Аоу-ль-
Хайр Хамадани (1247—1318) 197, 413
Рейхани Амин ибн Фарис (1876—1940)
260
Ремюза Абель [Remusat Jean Pierre
Abel] (1788—1832) 14, 61, 63, 64, 74,
161, 301, 349, 361, 362, 395, 396, 408,
439, 444
Репин Илья Ефимович (1844—1930) 291
Риттер Павел Григорьевич (1872—1939)
422
Ровинский Дмитрий Александрович
(1824—1895) 142, 297, 299, 444
Розен Виктор Романович (1849—1908) 7,
9, 14, 49, 170, 195, 248, 251, 253, 269,
283, 295—297, 301, 422, 444, 454
Розенберг Оттон Оттонович (1888—1919)
63, 89, 94, 96, 243, 251, 350, 388, 390,
394, 400, 436, 437, 447, 452
Розенберг Фридрих Александрович
(1867—1934) 47, 52, 53, 103, 250, 393
Роллан Ромен [Rolland Romain] (1866—
1944) 413
Ромаскевпч Александр Александрович
(1885—1942) 250, 253, 422
Рони Леон де [Rosny Leon de] (1837—
1916) 69, 75—77, 361, 397, 398, 438
Росс Денисон [Ross Edward Denison]
(1871—1940) 390, 418
Ростовцев Михаил Иванович (1870—1952)
40, 288
Рудаков Аполлинарий Васильевич
(1871—1949) 61, 64, 65, 165, 166, 222,
418, 419
Руднев Андрей Дмитриевич (1878—1958)
43, 295, 423
Рудов Леонид Николаевич (1888—1941)
97—100, 155, 156, 183, 401, 402, 447
Рудова (Пчелина) Мария Леонидовна
(р. 1927) 424
Русело Жан Пьер [Rousselot Jean-Pierre]
(1846—1924) 78, 273, 299
Рыбаков Гирша Хаимович 290, 428
Саади Муслихаддин Абу Мухаммед Аб¬
даллах ибн Мушрифаддин (1203?—
1292) 252
Савельев Павел Степанович (1814—1859)
389
Савина Мария Гавриловна (1854—1915)
291
Савич Н. Ф. 428
Сагалов Гирша Меерович 290, 428
Салье Михаил Александрович (1899—
1961) 251, 253, 412
Самойлович Александр Николаевич
(1880—1938) 196, 250, 253, 260, 371,
414, 415, 421, 422
Санчурский Николай Васильевич (1856—
1906) 168
503
Саси Сильвестр де [Sacy Silvestre de]
(1758-1838) 396
Сафронов Василий Петрович 293
Светлов Владимир Андреевич (1880—?)
289
Сегален Виктор [Segalen Victor] (1878—
1919) 72, 316
Сезаи Самипаша-заде (1859—1936) 422
Семенов Александр Александрович
(1873-1958) 251
Сенар Эмиль [Senart Emile Charles Ma¬
rie] (1847—1928) 76, 397
Сен-Дени см. Эрве де Сен-Дени
Серафимович Александр Серафимович
(1863—1949) 428
Сергеевич Василий Иванович (1835—
1911) 284, 423
Сергиенко Павел Харитонович (1894—
1934) 206
Сеченов Иван Михайлович (1829—1905)
422
Спдрон Мария Густавовна (1850—1925)
266
Симоновская Лариса Васильевна (1902—
1972) 417
Синклер Эптон [Sinclair Upton] (1878—
1968) 413
Сиповский Василий Васильевич (1872—
1930) 214
Скачков Петр Емельянович (1892—1964)
192, 206, 207, 228, 395, 402—404, 423,
435
Скиталец (Петров) Степан Гаврилович
(1869-1941) 428
Скурлатов Иван Сергеевич (1874—?) 419
Смирнов Василий Дмитриевич (1846—
1922) 40, 196, 250, 253, 422
Смирнов К. И. см. Разумовский К. И.
Смыкалов Георгий Феофанович (1877—
1955) 157, 219—221, 224, 225, 234, 238,
242, 282, 286, 392, 401, 402, 412, 419
Собинов Леонид Витальевич (1872—1934)
291
Советов Сергей Сергеевич (1902—1958) 30
Соков Сергей Васильевич (1863—?) 14
Соколов Михаил Николаевич (1890—
1934) 251
Соколов Сергей Иванович 248, 250, 251,
253, 421
Соколов Федор Федорович (1841—1909)
169, 288
Сологуб (Тетерников) Федор Кузьмич
(1863—1927) 292
Сосновский Юлиан Адамович (1842—
1897) 200, 316, 433
Софокл (ок. 496—406 до н. э.) 427
Софоклов Григорий Александрович
Софронов Михаил Викторович (р. 1929)
430
Спальвин Евгений Генрихович (1872—
1933) 166
Спешт Эдуард [Specht Edouard Prosper
Emmannuel] (1843—1906) 77, 398
Станиславский Константин Сергеевич
(1863—1938) 291, 428, 431
Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826—
1911) 422
Стейн Аурел [Stein Marc Aurel] (1862—
1943) 73, 76, 354, 361, 438, 440
Стефани Лудольф Эдуардович (1816—
1887) 395
Стриндберг Август [Strindberg August]
(1849—1912) 413
Струве Василий Васильевич (1889—1965)
251, 265, 413
Струмилин Станислав Густавович (1877—
1974) 112
Стырикович Александр Александрович
(1880—?) 289
Стьюарт-Локхарт Джеймс [Stewart-Lock¬
hart James Haldane] (1852—1937)
362, 363
Суворин Алексей Сергеевич (1834—1912)
390
Сундукян Габриэл Мкртиевич (1825—
1912) 252, 422
Сюй Этьен [Zi Etienne] (1851—?) 334,
435
Тагор Рабиндранат (1861—1941) 413
Таиров Александр Яковлевич (1885—
1950) 431
Тарле Евгений Викторович (1875—1955)
286
Таскин Всеволод Сергеевич (р. 1917) 396
Тедески Ричард Станиславович 290, 427
Телешев Николай Дмитриевич (1867—
1957) 438
Терентьев-Катанский Анатолий Павлович
(р. 1934) 430
Териан Ваан Сукиасович (1885—1920)
251, 252
Тернер Карл Иванович (1832—1903) 283
Тимирязев Климент Аркадьевич (1843—
1920) 422
Тит Ливий (59 до н. э.—17 н. э.) 427
Тихая-Церетели Мария Георгиевна
(1890-?) 250, 251
Тихонов Александр Николаевич (1880—
1956) 247, 256, 393, 421
Тихонов Дмитрий Иванович (р. 1906)
104
Тишков Александр Александрович
(р. 1921) 411
Толстой Алексей Николаевич (1882—
1945) 370
Толстой Иван Иванович (1880—1954) 286
Толстой Иван Иванович (1856—1916) 98,
400. 401
Толстой Лев Николаевич (1828—1910)
205, 263, 306, 310, 360, 372, 435
Томас Фредерик Уильям [Thomas Frede¬
rick William] (1867—1956) 13, 27
Топчибашев Мирза Ажафр (1791—?) 389
Торричелли Эванджелиста [Torricelli
Evangelista] (1608—1647) 343
Торсуев Николай Петрович (р. 1905) 109,
228
Третьяков Сергей Михайлович (1892—
1939) 431
Туган-Барановский Михаил Иванович
(1865-1919) 284, 286
Тураев Борис Александрович (1868—
1920) 196, 250, 252, 253, 258, 422
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883)
263, 422, 435
Тэйлор Эдуард [Tvlor Edward Burnett!
(1832—1917) 271
5 04
Уайли Александр [Wylie Alexander]
(1815—1887) 61, 237, 298, 363, 425
Уильямс Самуэл (WilliamsSamuel Wells]
(1812—1884) 58, 438
Ульдзуй Бадархо 238
Уоттерс Томас [Watters Thomas] (1840—
1901) 440
Усама ибн Мункыз (1095—1188) 253
Усов Сергей Николаевич (?—1966) 419
Успенский Александр Иванович 165
Успенский Константин Викторович
(1881—?) 419
Уэйд Томас [Wade Thomas Francis]
(1818—1895) 161, 166, 231, 274, 278,
Уэйлэ (Уэйли) Артур [Waley Arthur
David] (1889—1966) 313, 363, 364,
366—368, 425, 439, 440, 444
Уэйр Джеймс [Ware James Roland]
(1901—?) 421
Уэллс Герберт [Wells Herbert George]
(1866—1946) 413
Фабер Эрнст [Faber Ernst] (1838—1899)
145
Фа лев Павел Александрович (1888—
1922) 250, 253
Фарженель Фернан [Farjenel Fernand]
(?—1918) 76, 85, 361, 397, 398, 438
Фаррер Клод [Farrere Claude] (1876—
1957) 7, 414, 415
Федоренко Николай Трофимович (р. 1912)
156, 183, 309, 407
Фергюсон Джон [Ferguson John Calvin]
(1866—1945) 425
Фигнер Николай Николаевич (1857—
1918) 291
Фицджералд Чарльз [Fitzgerald Charles
Patrick] (1902—?) 187
Фишман Ольга Лазаревна (р. 1919) 158,
408, 424
Флиттнер Наталья Давыдовна (1879—
1957) 251
Флуг Константин Константинович
(1893—1942) 97, 101—104, 155, 156,
183, 206—208, 212, 301, 401—403, 413,
447
Фойницкий Иван Яковлевич (1847—1913)
284
Фолькман Елена Августовна (р. 1904)
413
Форке Альфред [Forke Alfred] (1867—
1944) 81, 277, 365, 417, 425, 427
Франке Отто [Franke Otto] (1863—1946)
187, 361, 417
Франко Иван Яковлевич (1856—1916) 428
Франс Анатоль [France Anatol] (1844—
1924) 413
Фрейман Александр Арнольдович (1879—
1968) 54, 55, 97, 200, 251, 282, 286, 444
Фриаендорф Эрнест Эдуардович 168
Фрэзер Джеймс [Frazer James George]
(1864—1941) 271
Фукидид (460—396 до н. э.) 309
Фуше Альфред [Foucher Alfred] (1865—
1952) 82
Ханин Зиновий Яковлевич (р. 1927) 412
Ханыков Николай Владимирович (1822—
1878) 9
Харнский Константин Андреевич (1884—
1943) 403
Харун ар Рашид (763—809) 254
Хауэр Эрих [Hauer Erich] (1878—1936)
387, 417, 442
Хван Михаил Федорович (1904—1978) 407
Хвольсоп Орест Данилович (1852—1934)
284
Херасков Михаил Матвеевич (1733—
1807) 376
Хилинский Константин Владимирович
344
Хионин Алексей Павлович 240, 416, 417
Хирт Фридрих [Hirth Friedrich] (1845—
1927) 26, 70, 85, 162, 169, 298, 368,
425, 438
Хобсон Роберт [Hobson Robert Lockhart]
(1872-1941) 430
Ходобей Юрий Юрьевич 168
Ходоров Абрам Евсеевич (1886—1949)
403
Хопкинс Лайонел Чарльз [Hopkins Lio¬
nel Charles] (1854-1952) 440
Хуан Петер [Hoang Peter] см. Хуан Пьер
Хуан (Xvau Во-лу) Пьер [Hoang Pierre]
(1830 -1909) 126, 334, 435
Хубер Эдуард [Huber Edouard] (1879—
1914) 354
Хэниш Эрих [Haenisch Erich] (1880—
1966) 187, 392, 415, 417
Цах Эрвин фон [Zach Ervin Ritter, von]
(1872-1942) 362, 417, 438, 439
Цинерович Изольда Эмильевна (р. 1918)
411
Цоттоли Анжело [Zottoli Angelo] (1826—
1902) 163, 277
Цыбиков Гомбоджаб Цэбикович [1873—
1930) 15, 166
Чавчанидзе А. А. 250
Чатопадая Вирендранат Агорнатович
(1881-1943) 400
Чемберлен Базиль [Chamberlain Basil
Hall] (1850-1935) 223
Чернов Михаил Михайлович (1879—1938)
287
Черный Эмилий Вячеславович 168
Честертон Гилберт Кит [Chesterton Gil¬
bert Keith] (1874—1936) 413
Чехов Антон Павлович (1860—1904) 205,
263, 289, 423, 427
Чжан Матиас [Tchang Matias] (1852—
1929) 334, 435
Чилингарян Арташес Степанович 251, 252
Чингис-хан (ок. 1155—1227) 45, 47, 194,
395, 401, 434
Шаванн Эдуард [Chavannes Emmanuel
Edouard] (1865—1918) 16, 26, 61, 62,
68—85, 93, 98, 102, 103, 122, 136, 162,
177, 185, 186, 192, 256, 270—272, 274—
276, 296, 298—300, 302, 311, 313, 316—
318, 344, 352, 354, 361-364, 367-369,
372, 382, 390, 395—398, 413, 424, 425,
431, 436, 438, 439, 443-445, 453
Шаляпин Федор Иванович (1873—1938)
291
Шамиль (ок. 1798—1871) 50
33 Зак.836.
505
Шахматов Алексей Александрович
(1864—1920) 43, 251
Шсзи Антуан Леонард де [Chezy Antoine
Leonard de] (1773—1832) 396
Шекспир Уильям [Shakespeare William]
(1564—1616) 360
Шилейко Владимир Казимирович (1891—
1930) 250, 252, 421
Шиндлер Бруно [Schindler Bruno]
(1882-1964) 415
Ширван-заде (Мовсисян) Александр Ми¬
насович (1858—1935) 252
Шифнер Антон Антонович (1817—1879)
66
Шишмарев Владимир Федорович (1874—
1957) 62
Шкуркин Павел Васильевич (1868—
1943) 313, 419
Шлегель Густав [Schlegel Gustave]
(1840—1903) 61, 71, 85, 361, 396, 398,
438
Шмидт Алексей Викторович (1894—1935)
251
Шмидт Александр Эдуардович (1871—
1939) 49, 251, 256, 301, 444
Шмидт Петр Петрович (1869—1938) 64,
65, 165-167, 222, 227, 228, 231, 363,
397, 418, 439
Шмидт Петр Юльевич (1872—1949) 198,
414, 415
Шнейдер Марк Евсеевич (1921—1981) 407
Шоу Бернард [Shaw George Bernard]
(1856-1950) 413, 448
Шпринцин Александр Григорьевич
(1907-1974) 206, 207, 210, 404, 407,
416
Штейн Виктор Морицович (1890—1964)
111—413, 157, 177, 178, 180, 183, 192,
199, 215, 402-404, 408, 452
Штернберг Лев Яковлевич (1861—1927)
86, 88, 251, 406
Штраус Виктор фон [Strauss Victor von]
(1809-1899) 61, 284, 415, 427
Штукин Алексей Александрович (1904—
4963) 402, 406
Шульц Георгий Федорович (1853—1908)
168, 409
Щербатской Федор Ипполитович (1866—
1942) 6, 27, 43, 50, 62, 63, 66, 191, 193,
195, 196, 216, 250, 253, 257, 260, 283,
286, 297, 389, 390, 395, 406, 422, 437,
451
Щукарь Максим Ильич (1897—?) 403
Щуцкий Юлиан Константинович (1897—
1946) 30, 89-97, 203, 205-210, 219—
221, 223, 228, 239, 371, 383, 399—407,
410, 412, 416, 417, 419, 422, 440-442,
444, 447, 450
Эберман Василий Александрович (1898—
1937) 251
Эберхард Вольфрам [Eberhard Wolfram]
(р. 1909) 417
Эвлия Челеби [Evliya Celebi] (1611—
1682?) 253, 422
Эдкинз Джозеф [Edkins Joseph] (1823—
1905) 63, 163, 167, 169, 425
Эйдлин Лев Залманович (р. 1910) 157,
183, 215, 309, 403, 407, 440, 443
Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898—
1948) 431
Эйтел Эрнст [Eitel Ernest Johann] (1838—
1908) 63, 167, 440
Эмме Елизавета Прокопьевна 322
Энгельгардт Николай Александрович
(1867—1942) 415
Энгельс Фридрих [Engels Friedrich]
(1820-1895) 149
Эрве де Сен-Дени [Hervey de Saint-Denys
Marie Jean Leon] (1823—1892) 61,
68, 277, 365, 396
Эренбург Георгий Борисович (1902—
1967) 402, 404
Эркес Эдуард [Erkes Eduard] (1889—
1958) 417
Эрлих Рогнеда Леонидовна (1900—1930)
251
Юдахин Константин Кузьмич (1890—
1975) 415
Юморфопулос Джордж [ Eumorfopoulos
George] (1863-1939) 308, 430, 431
Юрьев Юрий Михайлович (1872—1948)
291
Юстов Валентин Константинович
(р, 1913) 183
Юшманов Николай Владимирович (1896—
1946) 196, 413
Яворская Лидия Борисовна (1871—1921)
291, 428
УКАЗАТЕЛЬ КИТАЙСКИХ
И ЯПОНСКИХ ИМЕН
Бай Пу (1226-?) 431
Бай Ци (? - 257 до н.э.) 70
Бай Шоу-и 412. 440
Бань Бяо (3-54) 410
Бань ТУ /^.^(32-92) 429
Басё (Мацуо Басё)
(1644-1694) 423
Ван Чуц-тин 419
Ван Ши-фу (ХШ-Х1У вв.)
411, 426, 431
Ван Шоу-жэнь (1472-1528)
388, 399
Ван Шоу-пэн (1876-?) 279,
426
Ван Юань (1648-1710) 430
Бо-и (ХП в. до н.э.) 70
Бо Цзюй-и (772-846) 157,
174, 198, 365, 367, 407, 410,
Ван Юй-чэн (954-1001)
311, 329
Ван Юэ (1252-1333) 430
422, 431, 432, 440
Ван Ань-ши (1021-1086)
112, 162, 418, 425
Ван Би ^,^(226-249) 144, 174,
177, 410
Ван Бо (649-676) 175, 411,
425
Ван Ван-жу 370, 440
Ван Вэй (701-761) 142, 174,
185, 310, 410, 431, 432
Ван Го-вэй (1877-1927)
323, 434, 449
Ван Ди-сян ;i^^370
Ван И (1321-1372) 396
Ван И-чжих419
Ван Ман (45 до н.э. - 23 н.э.)
Л
424
Ван Си-ци (XIX в.) 430
Ван Си-чжи (321-379) 174,
175, 410, 4Ц, 425
Ван Тун-лин 134, 187
Ван Ян-мин см. Ваи Шоужэнь
Вань Го-дин (1897-?) 207
Вэй Ин-у -^^^(735-835?) 185
Вэй Сянь-цэянь 430
Вэй Цин (?-Ю6 до н.э.) 70
Вэй Чжуан (836-910) 438
Вэй Юань J^;^( 1794-1857) 409
Вэн Ду-цзянь
Вэнь-ван ХХ (1231-1135 до н.э.)
435
Вэнь Тянь-сян (1236-1283)
145, 425, 426
Вэнь-цзун (Ли Хань )
(809-840), правил в 826-840 гг.
402, 424
Гань Цзин (ХУП в.) 430
Гао Юй (?-1717) 415
Го Жо-сюй (XI в.) 431
Го Мао-нянь (ХШ в.) 391
Го Мо-жо (1892-1978) 405
Го Цзин-до 419
х Для этого и некоторых других китайских имен иероглифическое написание
установить не удалось.
507
Го Шао-юй (р. 1893) 449
1У Цзе-ган (1893-1980)
59, 165, 412, 440
ГУань см. ГУань Юй
ГУань-ди см. ГУань Юй
ГУань-инь ш 326
ГУань Хань-цин (ХШ в.)
ГУаньхуатан ш см. Хань Чжу
ГУань-цзы (?-645 до н.э.) 112,
113, 130, 157, 402
ГУань Юй (160-219) 148,326,
327, 434
ГУлян && см. ГУлян Чи
ГУлян Чи (У в. до н.э.)
441, 442
Гунсунь Лун (Ш в. до н.э.)
356
Гунъян см. Гунъян Гао
Гунъян Гао (У в. до н.э.)
441, 442
Гэ Хун (281-341) 95, 144,
327, 399, 400
Гэн Куан см. Гэн Цзи-чжи
Гэн Цзи-чжи (1898-
1947) 360, 435
Дай Дэ (П-1 вв. до н.э.) 80
Дай Чжэнь м (1723-1777) 394
Дань Моу-синь 437
До У 419
Ду Гуан-тин ^<^^(850-933) 147
Ду Му (803-852) 425
ДУ ФУ (712-770) 185, 193,
431
Ду Юй
Дун-лай
Дун Гао
Дун-по
(222-284) 80
см. Люй Цзу-цянь
^|^(1740-1818) 436
см. Су Ши
Дун Ху эй 210
Дун Чжун-шу (179-104 до
н.э.) 70
Дэ-цин (1546-1623) 378,
441
Дяо Бао <J & (1603-1669) 379,
441
Е Гуй-нянь 419
Е Лун-ли в-) 431
Е Цзун-гань 439
Е Цзун-лянь (1878 - ?) 419
Е Ши-жун (ХУ1 в.) 424
Жуань Сяо-сюй (479-536)
429
Жуань Юань fa (1764-1849)
421, 442
Жэнь Вэнь-и 43 2
Жэнь Шу-чжун 419
И-нзин (635-713) 61, 395
Ито Дзэнсе 440
Ито Тогай (1670-1736)
378, 386, 440, 441
Кан-си (Сюань-е )
(1654-1722), правил в 1661-
1722 гг. 408, 415, 424, 439
Кан Ю-вэй (1858-1927)
279, 426
Конфуций (Кун-цзы) (551-479 до н.э.)
69-72, 75, 77, 80, 85, 99, 144-
146, 173, 174, 176, 178, 180,
189, 195, 201, 243, 251, 277,
287, 295, 300, 308, 312-314,
317-319, 327, 334, 335, 341,
347, 349, 352, 356-359, 363,
364, 377, 378, 380-383, 396,
397, 401, 410, 418, 425, 432,
4^4-436, 439, 441, 442, 450,
454
Кун Цзи (1У в. до н.э.) 435,
441
Кун-цзы J’l* 3” см* Конфуций
Куэ Фан (Гуй
Кэйго Дзюро
Кэ Шао-минь
429
Лао-цзы 3" (УП в. до н.э.) 70, 83,
91, 95, 147, 174, 180, 189,
Фан) 418
^.^+^439
-^^<(1850-1933)
508
243, 251, 306, 308, 314, 327,
334, 335, 354, 359, 360, 370,
378, 383, 388, 406, 410, 417,
432, 435, 439, 441, 454
Ле-цзы (1У-Ш вв. до н.э.)
91, 95, 140, 147, 388, 440
Ли Бо (701-762) 86, 88, 158,
174, 185, 193, 201, 279, 309,
310, 334, 366, 399, 408, 410,
426, 431, 432
Ли Гуан (?-119 до н.э.) 70,
430
Ли Гуан-ди 1642-1718)
399, 408
Ли Жу-чжэнь (1763-1830)
431
Ли Сы (?~2О8 до н.э.) 70,
430
Ли Сян ^^(1859-1931) 420
Ли Фу-цзю 425
Ли Хуа (715-766) 310
Ли Хун-чжан (1823-1901)
169, 328, 409, 437
Ли Цзи ^^ч(1896-?) 134
Ли Цзы-жаиь ^>^^,420
Ли Цзы-чэн (1606-1645)
131
Ли Цин-чжао 1084-1151?)
431
Лин-ди (Лю Хун )
(156-189), правил в 167-189 гг.
424
Лин Мэн-чу (1580-1644)
411
Линь Кай 430
Линь Юань 434
Линь Юй-тан (1895-?) 186
Ло Гуань-чжун w (1330-1400)
431
Ло Чэн-сяц 1865- ?) 279,
426
Лоу Цзи (ХП в.) 83
Лу И-тун (1805-1863) 430
Лу Си-сюн (1734-1792)
394
Лу Синь (1881-1936) 139,
405, 419
Лу Цзи ^^.(261-303) 55, 56,
156, 194, 302, 304, 310, 393,
410
Лу Шу-шэн 1^^1512-1608)
435 1 &
Лу Эр-куй 410
ЛУ 10 ^>^(1125-1210) 431
Лю Ань ^,] см. Хуайнань-цзы
Лю И-чжэн ^рЗ<И&(1379-?) 187
Лю Кэ (эпоха Сун) 437
Лю Се (466?-520?) 140,
175, 411
Лю Сюань-ин см* Лю Хай-
чжань
Лю Хай-чжань в«) 149,
311, 327, 434, 448
Лю Хар Лю Хай-чжань
Лю Цзун-юань (773-819)
410, 425, 432
Лю Ши-пэй (1884-1920)
440
Лю Шу-я ^<М^313
Лю Юн-чжэн 419
Лю Я-цзы (1887-1958)
405
Лю Янь см. Хуайнань-цзы
Люй Бу-вэй (?-235 до н.э.)
70, 80
Люй Ван см. Цзян Цзы-я
Люй Да-чжун (XI в.) 424,
425
Люй Дун-бинь ^^^1^ (798-?) 328
Люй-цзу см* Люй Дун-бинь
Люй Цзу-цянь (1137-1181)
135, 174, 176, 279, 314, 410,
426, 432
Лян Ци-чао (1873-1929)
509
177, 256, 381, 411, 420, 430,
432
Лянь Кунь 419
Ляо Чжай (Пу Сун-лин) (1640-
1715) 124, 138, 140, 163, 176,
196, 201, 204, 225, 253, 258,
278, 279, 304, 310, 312, 393,
403, 408, 409, 411, 421, 422,
426, 453
Ма Дуань-линь ,^$$££(1250-1325)
408
Ма Цзюнь (Ш в.) 208
Ма Цзюнь-у (1881-1940)
437
Ма Ци-чан (1854-1929)
420
Ма Чжи-юань (ХШ в.) 431
Мао Дунь (1896-1981) 405
Мао Кунь (1512-1601) 425
Ми Фэй (1051-1107) 432
Мин-хуан (Сюань-цзун ?
685-762) 430
Мо см. Мо Ди
Мо Ди (468-376 до н.э.) 81,
308, 356, 358, 381, 438
Мо-цзы см. Мо Ди
Моу-цзы & 185
Му-ван (?-946 До н.э.), пра¬
вил в 1001-946 гг. до н.э., 81
Му Хуа (Ш-1У вв.) 310
Мэй Лань-фан ^Й^ (1894-1961)
308, 329, 431, 435
Мэн Тянь (?-210 до н.э.) 70
Мэн Хао-жань ^^^"(689-740)
174, 185, 410, 432
Мэн-дзы (372-289 до н.э.) 70,
113, 169, 173, 189, 277, 355,
Нян-нян ^26, 434
Ока Масао 399
Оу-и (1599-1655) 378,385,
386, 441
Оу ян Сю ^^^(1007-1072) 174,
175, 386, 425, 430, 432
Пи Си-жуй (1850-1908)
376-378, 380, 383, 440, 441
Пинъюань Цзюнь -^5^ (Чжао Шэн^|^-
(?- 251 до н.э.) 70
Пу-гуан (УП в.) 351, 436
Пу Сун-лин Ляо Чжай
Пэн Ши-ди 437
Се Ань (320-385) 410
Се Лин-юнь (385-433) 185
Се Чжуан (421-466) 410
Сиванму 81, 417
Синьлин цзюнь (Вэй У-цзиД^.^,^
(?- 243 до н.э.) 70
Синь Ци-цзи (1140-1207)
431
Су /-ван/ (Шань-ци )
(1863-1921) 432
Су Дун-по см. Су Ши
Су Сюнь (1009-1066) 135,
146, 156, 173, 177, 209, 387,
416, 425, 430, 432, 442
Су Цинь (?-317 до н.э.) 70
Су Чэ 031112) 425’ 430
Су Ши ^^V1036»1101) 135, 145,
146, 175, 362, 366, 425,430-
432, 437, 439
Сун Лянь (1310-1381) 396,
425
Сун-цзы нян-нян 434
Сунь-цэы (Сунь У )
(У 1 в. до н.э.) 158
418
Мэнчан цзюнь (Тянь ВэньЙ^
(1У-Ш вв. до н.э.) 70
На /Тун/ 432
Не Чун-ци 402
Сунь Чо (314-371) 410
Сунь Ят-сен (Сунь И-сянь)
(1Н66-1925) 132, 437
Сыкун Ту (837-908) 29,
140, 156, 174, 201, 204, 279,
510
302, 303, 309, 368, 390, 410,
Тао Юань-мин см. Тао Цянь
426, 432, 439
Тая Кукицу 409
Сыма Гуан
XL&Tu (1019-1086)
Тзанг см. Чжан Пэн-юнь
162, 409, 417
Сыма Сян-жу (179-
ПТ до н.э.) 70, 177
Сыма Цянь (145?-86? до
н.э.) 26, 62, 69-76, 78-81, 83,
84, 176-179, 185, 209, 314,
Тотио Такэси 41$
Тянь-гуань 327, 434
Тянь Си-цзай (X в.) 437
Тянь-фэй 434
Тянь-хоу 327, 434
У-ван (1169-1116 до н.э.)
354, 396, 397, 411, 417, 429,
431, 432, 453
Сюань- цз ан (596-664) 61,
435, 441
У-ди (Лю Чэ .^ф.) (156-
87 до н.э.), правил в 141-87 гг.
353, 395, 397, 436
Сюй Бэй-хун (1895-1953)
141, 329, 405, 435
Сюй Ган (ХП в.) 430
Сюй Цянь-сюэ (1631-1694)
408
Сюй Чэн-сюань 208
Сюй Ши-чан (1855-1939)
132, 313, 429
Сюй Шэнь (30-124) 395, 442
Сюй Юань-гао 410
Сюн Кэ-у (1881-?) 437
Сюнь-цзы см. Сюнь Цин
Сюнь Цин (313-238 до н.э.)
70, 356 '
Сян-ван 80
Сяо Тун «st (501-531) 175, 368,
410, 430
Сяофанхучжай см. Ван
Си-ци
Сяо Хэ (?-193 до н.э.) 70
Тай-цэун (Ли Ши-МИНЬ }
(597-649), правил в 626-649 гг.
436
Тан Дэ-и (XIX в.) 426
Тао Цянь (365-427) 28, 88,
140, 174, 185, 201, 317, 318,
366, 391, 431, 445
Тао Чжэн-цзин (ХУШ в.)
437
до н.э. 79, 430
У Дяо-хоу (ХУП в.) 425
У Сяо-лин Д {^,1^449
У Цзин-цзы (1701-1754)
431
У-цзы %% (у Ди ДДг )(?-38i
до н.э.) 158
У Чу-цай (ХУП в.) 425
У Чэн (1249-1333) 378,
383, 441
У Чэн-энь (1500-1582?)
431
Фан Бао (1668-1749) 430
Фан И 410
Фан Фу 419
Фань Ван (1У в-) 417
Фань Е ^^(399-446) 430
Фань Суй -g,^. (Ш в» н.э.) 70
Фу ГУан см. Пу-гуан
Фу-си K# 442
Фу Шэн (260-170? до н.э.)
70, 380,
Фу Юнь-сэнь
Фэн Мэн-лун
411
441
410
(1574-1646)
Фэн Тай-сун ^^^-426
Фэн Чэн-цзюнь ^^^(1887-1946;
412
Хань Фэй-цзы ^^^-^(280-233 до
н.э.) 359, 418
511
Хань Чжу ^^(ХУП а.) 411, 440
Хань Юй ^^(768-824) 135, 173,
175, 177, 410, 425, 432
Хао И-син
437
1757-1825)
Хо Цюй-бин (140-117 до
н.э.) 70
Хонда Нариюки
377,
440
Ху Гуан (1370-1418) 436
Ху ГУань-сян 437
Ху Хуай-чэнь (1886—?) 420
Ху Цзе-жу 437
Ху Чжун-чи 406
Ху Чуань (1841-1895) 437
Ху Ши ^^( 1891-19G2) 132,
144, 176, 179, 186, 312, 313,
355-361, 363, 364, 381, 406,
437-439, 441
Ху Ши-чжи см. Ху Ши
Ху Юй-чжи (р. 1896) 435
Хуайнань-цзы 5" (179-122 до
н.э.) 81
Хуай-су (725-785) 425
Хуан-ди 80, 442
Хуан Тин-цзянь 1 045-1105)
425
Хуан Фань-чо (кон. ХУШ в.)
431
Хуан Цзун-си (1610-1695)
387, 442
Хуан Юэ (1750-1841) 141
Хун Е (William Нипф (р. 1893)
402
Хуэй-цзы (Р-31О до н.э.) 356
Хуэй Чжоу-ти (Р-1694) 437
Ху эй-юань (334- J 6) 146
Хэ-хэ 149, 311, 27, 434,
448
Хэ Цюй-фэй (X! !■..) 430
Хэ Чо (1661-1722? 415
Цай Чонь (1167-12 30) 436
Цай Шэн-юань (ХУП в.) 399
Цай-шэнь 149, 303, 434, 448
Цай Юань-дин (1135-1198)
436
Цай Юань-пэй (1868-1940)
132, 133, 313, 404, 411, 412,
415, 420
Най Юн (132-192) 424
Цао Сюэ-цинь (?- 1763) 431
Цао Цань (Р-190 до н.э.) 70
Цао Чжи ^^.(192-232) 431
Цзан Ли-хэ 411
Цзао-ван 327, 434
Цзао-шэнь см* Цзао-ван
Цзи Юнь ^0^(1724-1805) 394,
431
Цзинь Шэн-тань (1608-1661)
178, 370, 411, 440
Цзинь Ю-цзы (1368-1431)
436
Цзо i см. Цзо Цю-мин
Цзо Цю-мин (У1“У вв. До
н.э.) 441, 442
Цзоу Тао-фэнь (1895-1944)
40е?
Цзы-сы & см. Кун Цзи
Цзэн Гун (1019-1083) 425,
430
Цзэн Сянь-чжи (эпоха Юань)
409
Цзэн-цзы (505-437 до н.э.)
335
Цзя Хань-фу (1606-1677)
424
Цзян Тай-гун см. Цзян Цзы-я
Цзян Тин-си (1669-1732)
411
Цзян Тин-фу (1895-1965)
210
Цзян Фэнь-гун (ХУШ в.) 430
Цзян Цзы-я (ХП-Х1 вв. до
н.э.) 327, 435
512
Цзян Шао-юань
Цзяо-жань 140, 307
Ци Шан-пин 419
Ци Ши-си 419
Цинь Шихуан (259-210 до
н.э.), правил в 247-210 гг. до н.э.
70, 366, 400
Цуда Саюкити 400
Цуй Янь (ХП в.) 430
Цю Чу-нэи (1148-1227) 434
Цюй Цю-бо (Страхов) (1899-
1935) 404
Цюй Юань (340-278 до н.э.)
70, 157, 177, 365, 407, 431,
440
Цянь Ли-куй 419
Цянь-лун Хун-л и ^А^)
(1711-1799), правил в 1736-
1796 гг. 98, 243, 297, 400,
417, 429
Цянь Чжун-шу
Чан-чунь
Чжан Бин-линь
420
Чжан Го-сян
Чжан Да-лин
Чжан Дао-лин
328, 435
МШ449
см. Цю Чу-цзи
^4^(1869-1936)
393
430
(34-156)
Чжан И зм (1У в. до н.э.) 70
Чжан Лэй (1054-1114) 437
Чжан Пэн-юнь (O.Z. Tsang)
234, 439
Чжан Сюй (УШ в.) 425
Чжан Сюэ-чэн (1738-1801)
379, 441
Чжан Сян 410
Чжан Цзай (1020-1077) 385,
436
Чжан Цун-би 419
Чжан Ши-лу 412
Чжан Ши-чжай см. Чжан Сюэ-
чэн
Чжан Юй-чу 393
Чжан Юй-чуань 401
Чжан Юй-шу (1642-1711)
399, 415, 439
Чжань То-е 83
Чжао-мин см. Сяо Тун
Чжао Ши-юань (ХП в.) 409
Чжао Юань-жэнь (р* 1892)
407
Чжи-сюй см. Qy-и
Чжоу-гун (ХП в. до н.э.) 430
Чжоу Дунь-и ^<$^( 1017-1073)
144, 385, 400, 406, 425, 436
Чжоу Сун-юань (1909-1964)
417
Чжоу-цзы см. Чжоу Дунь-и
Чжоу Шу-жэнь см. Лу Синь
Чжоу Юн-нянь (1730-1791)
394
Чжу Си (1130-1200) 61, 145,
162, 163, 173, 201, 347-349,
352, 378, 379, 394, 405, 409,
427, 436, 441
Чжу Цзинь-фа 430
Чжу-цзы см. Чжу Си
Чжу Цюань-чжун (852-912)
424
Чжу Ю (1314-1376) 425
Чжуан Вэй-сы 415
Чжуан-цзы (369-286 до н.э.)
70, 91, 95, 147, 189, 335, 336,
354, 356, 360, 362, 388, 432,
441
Чжэ-цзун (Чжао Сюй $ )
(1076-1100), правил в 1085-
1100 гг. 424
hit 410
Чжэн
Чжэн
Чжэн
Ай-тан
Сюань
Чжэнь-до
(127-200) 436
(1898-1958)
187, 412, 449
Чжэнь Фэн (1 в.) 424
Чун Бинь 419
513
Чэн см. Чэн И
Чэн И 41^ (1033-1107) 144, 378,
379, 441
Чэн-тан Л'(1766-1753 до н.э.)
80
Чэн-хуан 148, 326, 434
Чэн Хун-лянь 419
Чэн-цзу (Чжу Ди )
(1360-1424), правил в 1402-
1424 гг. 430, 436
Чэн-цзы см. Чэи И
Чэнь Ван-дао (Р* 1890) 405
Чэнь ГУ 435
Чэнь Гун-фу 411
Чэнь И ЙМ см. Сюань-цзан
Чэнь Инь (Х1У в.) 409
Чэнь Мэн-лэй (1651-?) 411
Чэнь Най-нянь 420
Чэнь Тин-цзин (1639-1712)
439
Шан Ян (?-338 до н.э.) 70
Шао Цзинь-хань (1743-1796)
394
Шао Юн (1011-1077) 436
Ши Да-кай (1831-1863)
208
Ши Най-ань (1296-1370)
431
Ши Tao (1641-1718?) 431
Шу Синь-чэн ^£^'(1893-1960)
410
Шунь /Д 387, 442
Шэнь И 410
Шэнь Пэй (эпоха Хань) 437
Шэнь Сян-юнь 437
Шэнь Цзинь-сы (1671-1728)
430
Эндо Рюкити 384
Юань Мэй (1716-1798) 431
Юань Тун-ли ми (1895-1965)
210
Юань Хуан (ХУ1 в.) 55
Юань Чжэнь (779-831) 407
Юй ГУань-ин (р. 1906) 449
Юй Пин-бо (р. 1900) 449
Юй Син-у 440
Юй хуан шан ди 431
Юй Цзянь-хуа 412
Юй Чэн (ХУШ в.) 425
Юй Ю-жэнь (1878-1964)
437
Юн-чжэн fat (Инь-чжэн)
(1678-1735), правил в 1723-
1735 гг. 408
Юэ И ^(Ш в. до н.э.) 70
Ян 1уй-фэй 719-756) 431
Ян Жун (1371-1440) 436
Ян Сюн (53 до н.э. - 18 н.э.)
209, 365, 416
Ян Цзин-цзэн (XIX в.) 156
Ян Цэя-ло ^^393, 439
Ян Чао-гуань ;^|£(1712-
1791) 431
Ян Чжуан (ХУП в.) 430
Ян Шу-да ^^/^(1885-1956) 187
Янь Чжэнь-цин ^Д^(709-785)
425
Яо 434
Яо Най (1732-1815) 430
УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ КНИГ, ПРОИЗВЕДЕНИЙ,
ЖУРНАЛОВ, ИЗДАТЕЛЬСТВ
'А-бао" 169, 409
*Байнабэнь Эр ши сы ши*
> 4*1/9 Д 429
"Байхуа Тан ши* 410
"Бай шэ цзин цзи" 395
"Баопу-цзы" 93, 400
"Бэйцзин жибао" 432
"Бэйцзин юэкань"
438
*Гувэнь бифа бай пянь
278
*ГУвэнь гуань чжи*
393, 425
*ГУвэнь и*
*Гувэнь чжэнь бао*
*ГУвэнь ши и*
*ГУвэнь юань цзянь*
, 425
278,
278, 426
393
278, 425
162,
"Бэнь цао ган му"
439
"Ван мин лунь* 175, 410
"Васэда дайгаку фудзоку тосёкан даосе
мокуроку, Вакан-но бу*
421
*Вомэнь дуйюй туйсин синь вэньцзыды
ИЦЭЯНЬ-
404
"Вэнь сюань* Aiff, 175, 277, 278,
366, 393, 410, 430
408
"Гулян" см. *Гулян чжуань*
*ГУлян чжуань* 382, 383,
441
"ГУ фэн* & 174
*ГУ цзинь тушу цзичэн*
см. "Тушу цзичэн*
"ГУ цзинь тушу цзичэн инъё сёмоку ко*
415
*Гуань Лао Чжуан инсян лунь*
441
*Вэньсюэ
м
гайлян чу и*
468
*Вэньсюэ цзиньхуа гуаньнянь юй сицзюй
гайлян*
лЭДаЛ
438
*Вэнь сянь тун као*
162, 408
"Вэнь фу"
*Вэнь ши тун и*
*Вэнь янь чжуань*
175, 310, 410
i&iA' 441
382,442
*Го фэн* м 81
*ГУаньхуатан дилю цайцзы шу Си сян цзи*
411
*ГУань-цзы* 112, 215, 381,
402, 431
*Гуй-цзан* 387, 442
*ГУнъян* '£ см. "Гунъян чжуань*
*Гунъян чжуань* 382, 383,
424, 441
*Гэмин ши* см. *ЧжуНГО гэ-
МИН ши*
*Гэн-нян* 409
"Да Дай ли* АШ 80
Дадун шуцзюй 420
515
*Дасюэ' 179, 380, 436, 441
'Дасюэ чжанцзюй* 436
*Да хэ юэ фу' 329
'И чжо' 441
*И Чжоу шу* 81
*Ичуань И чжуань* 441
'Дандай минжэнь чиду
235, 420
'Даодэцзин* 83, 174, 349,
372, 378, 381, 382, 406, 427,
431, 438, 440
* Даодэцзин цзе* 441
*Дао-дэ чжэнь цзин чжу*
441
Кай мин шудянь
Кай-чэн ши цзин*
424
Кан-си цзыдянь*
387, 439
Кансэки кайдай"
439
Ц 429
362
363,
'Дао тун*
'Дао цзан
104, 393
Додзоку то дэнсэцу
399
*Кёто тосёкан вакан тосё бунруй мокуро-
ку'
0^ 4 21
*К«то фурицу тосёкан бунруй сёмоку. Ва-
Ду Гуан-тин дуйюй даоцзяо сянчжэн чжи
цзяньцзе
кан-но бу'
^0. 421
'Ду ши лунь люэ*
'Дун-лай бо и*
176, 279, 410
'Дун-по ЦЫ юнь*
437
91
409
174,
&ШЙ 354-
'Дунфан цзачжи* 435
'Дунчуйдао ли синши*
437
*Дянь чжу ши ба ши люэ цзяо бэнь*
Д + см-
"Шиба ши люэ"
*Жу ши лунь*
406
'И вэй’ 354, 436
'Или' iMt 184, 424
'И лунь' 442
Исэ-морогатари* 4j
422
И СЮЭ СЯН шу
442
лунь'
'Ицзин' 75, 80, 91, 96, 145,
174, 177, 184, 205, 208, 209,
297, 357, 358, 371-388, 416,
417, 424, 429, 440-442
*Ланьтин цзи сюй*
411
"Лань янь ши чао"
410,
279,
427
*Лао цзе лао" 313
*Ле-цзы* £ 90, 431
"Ли Гуан лунь* 430
*Лидай байхуа ши сюань*
М 410
*Ли Сы лунь* 430
*Лицзи* 81, 174, 184, 381
* Лиш иды вэньсюэ гуаньнянь лунь*
438
*Лоча хай ши* 169, 409
'Лу ши' 382, 441
'Луньюй' 65- 145, 162, 167,
168, 173, 189, 319, 335, 341,
349, 380-383, 385, 401, 406,
424, 432, 436, 441
*Луньюй цзи чжу* 436
'Лю цзин лунь* •Д»<^^'146
*ЛюЙ ЛИ ЧЖИ*
*Люй-ши Чуньцю* 80, 81
*Лянь-шань* 387, 442
516
*Ляо Чжай чжи и* 176,
204, 279, 310, 409, 426
*Миндзоку* 399
*Мин-хуан лунь* 0fl^J^43O
*Миньбао* 437
*Мо бянь синь гу ' 438
'Му тяньцзы чжуань' $ 81
Мэйдзи сёин 439
'Си-пин ши цзин* 424
*Си сян цзи* 157, 178,
279, 411, 426
*Си цы* см. *Си цы чжуань*
*Си цы чжуань* «и 379-383,
385, 440, 442
*Син ли да цюань /шу/*
352, 408, 436
*Син ли цзин и* 162, 167
МэйсЗдб
*Мэн да бэй лу*
*Мэн-цзы *
409
431
65, 169, 205, 385,
424, 436
*Мэн-цзы цзи чжу*
436
'Мяо фа'
ЦЗИН*
см. *Мяо фа лянь хуа
177, 408
*Синь циннянь*
*Синь Чжунго*
*Синь Юань ши*
'Суй шу'
*Сун лунь*
'Сун ши' •£.£.
356, 435
435
429
429
430
429
*Мяо фа лянь хуа цзин*
361, 438
*Пайань цзинци*
*Пипа /инь/*
411
*Сун Юань сицюй ши*
434
*Сы бу цун кань*
*Сы ку вэй шоу шуму
104
ТИЯО*
чча <40
*Пин лунь чу сян Шуй ху чжуань*
421
'Сы ку да цыдянь' '19 А
440
*Пин Шань Лэн Янь*
395
363, 439
* Пэйвэнь* ZJfLc см. *Пэйвэнь юньфу*
'Пэйвэнь юньфу* 86,
125, 171, 204, 363, 387, 399,
403
*Пэн Хай-цю*
426
*Пяньцзы*
бянь*
*Пяньцзы лэйбянь*
363, 415
см. *Пяньцзы лэй-
204,
*Сы ку цюань шу* 243,
394
*Сы ку цюань шу му бяо*
420
*Сы ку цюань шу цзун му соинь*
429
*Сы ку цюань шу цзун му тияо*
61,162,
211, 243, 394, 408, 420, 439
*Пяньцзы лэйбянь иньдэ*
415
*Сы ку цюань шу цзяньмин мулу*
61, 394
*Сы ку цюань шу чжэнь бэнь* <^7^.
^^^см* ГСы ку цюань шу
чжэнь бэнь чу цзи*
*Сы ку цюань шу чжэнь бэнь чу цзи*
*Сань янь*
411
*Си мэнь син* 691
21°.417
*Сы ку чжэнь бэнь* см.
'Сина кёгаку сирон
430
*Сы ку цюань шу чжэнь бэнь чу цзи*
*Сы шу*
436
517
*Сы шу цзи чжу* 394
*Сю эки кайёку цукай*
440, 441
*Сюй дао цзан* 393
*Сюнь-цзы* ^5" 431
*Ся сяо чжэн* 81
*Сянь Цинь МИНСЮЭ ШИ*
355, 361
*Тэйкоку тосёкан вакантосё бунруй моку¬
року*
-121
*Тэн ван гэ сюй* № 193,
411
*Тэн ван гэ ши сюй*
см. *Тэн ван гэ сюй*
*Сяофанхучжай юйди цунчао*
430
*Тай сюань цзин*
417
*Тай цзи ту шо*
406
2°9. 416,
!44>
*Тан вэнь*
436
*Тан лунь*
/&
430
*Тан Сун ба да цзя
вэнь чао*
425
*Тан ши байхуа цзе
410
*Тан ши сюань*
*Тбёгакухб* 95, 400
гТёкё тосёкан вакансё бунруй мокуроку*
421
*Тбкё тэйкоку дайгаку фудзоку тосёи^н
вакансё сёмэй мокуроку*
421
*Тушу* lSJ4r см. *Тушу цзичэн*
*ТУшу цзичэн* 175, 204,
237, 335, 363, 397, 411, 415,
435
*Тун цзянь* см. *Тун цзянь ган
му*
*Тун цзянь ган му* 163,
307, 405, 409
*Тун шу* 144, 406
*Тэйкоку дайгаку тосёкан вакансё бунруй
мокуроку*
*фэн шань шу*
зав
*Хафо Яньцзин сюэшэ иньдэ*
402
*Хай фу* 310
*Хань У-ди лунь* 430
*Хань шу* 429
*Хао цю чжуань* 163, 409
*Хо вэнь* 173
*Хоу Хань шу* 430
*Хуа пинь* рв 142
*Хуа сюэ бицзюэ* 329
*Хуайнань-цзы* £ 81, 185,
431
*Хуанхоу цзи лунь* 430
*Хуаньчжэ чжуань лунь*
430
*Хун лоу мэн* 163, 169,
409
*Хун фань* 380, 441
*Хуэйбао* 398
*Цзи гу цун юй* 7^^^^ 435
*Цзи чжу* см. *Чжу Си цзи чжу*
*Цзин бао* 163, 409
*Цзинъе сюньбао* 437
*Цзинсюэ тун лунь* 440
*Цзинь гу* см. гЦзинь гу ци
гуань*
*Цзинь гу ци гуань* 176,
236, 411
*Цзинь гуанмин цзин*
399
*Цзинь лунь* 430
518
Цзинь, Пин, Мэй
431
Цзинь тэн
Цзочжуань
81
80, 81, 146, 173,
279, 382-384,
425, 426, 432,
441
'Цзы чжи тун
'Цзэн Ю-юй'
'Цзюйшэ лунь
436
цзянь'
цзи'
409
'Цзяньмин мулу
см.
'Сы ку цюань шу цзяньмин мулу
'Цзяньшэды вэньсюэ гэмин лунь'
438
Ци лу' '
'Цин вэнь ЦИ МЭН
164,
409
Цин Мэй'
Циннянь цзачжи'
426
435
'Цинь дин Сы ку цюань шу цзунму'
'%' 0 см. 'Сы ку
цюань шу цзунму тияо'
Цинь лунь' 430
'Цинь фу инь' 361, 438
Цы хай' 172, 410
Цы юань
172, 225, 235,
362, 363, 379,
'Цы юань сюйбянь'
Цюань Тан вэнь
387, 409, 410
410
5С 354, 436
'Цюань шань вэнь
'Цюй Юаньды шэнпин
цзи ци чуанцзо чжи
яньцзю'
407
'Цянь Хань шу
80
Чанши цзи
'Чжоу бэньцзи'
Чжоу-гун лунь
Т /4^438
/Шо 81
'Чжоу
'Чжоу
'Чжоу
'Чжоу
и' м
и
И
И
бэнь и
иньдэ
иньдэ. Фу
442
441
387
бяо цзяо цзин вэнь1
'Чжоу И чань цзе1
'Чжоу И чжуань и
Чжоули'
Чжоу юэ'
Чжу Си цзи чжу'
173
■ и
112, 184
441
441
61,
Чжу ши Дун-лай бо
426
Чжу шу цзи нянь
80, 81
Чжуан-цзы'
431
и
185, 360, 361,
Чжунго вэньсюэ байкэцюаньшу'
393
Чжунго вэньхуа ши цуншу'
*ЧжуНГО гэмин ши
177, 411
Чжунго жэнь мин да цыдянь
177, 225, 235,
313, 386, 410
Чжунго лиши яньцзю фа'
Чжунго сюэшу'
Чжунго чжэсюэ
407
ши даган'
179, 406, 438
Чжун Су вэньхуа
405
Чжунхуа шуцзюй
429, 435
'Чжунъюань'
'Чжунъюн'
410,
407
328,
145, 173, 178,
347-349, 380, 381, 406, 432,
434-436, 441
Чжунъюн лунь' 145
Чжунъюн цзи люэ' 436
'Чжунъюн чжан цэюй ' гш
436
'Чжэнь жу дао' 437
Чун сю Кун-цзы мяо бэй'
432
Чуньцю' 81, 146, 173, 176,
519
377, 382, 383, 385, 406, 432,
441, 442
Чэнвэнь шуцзюй 402
*Чэн-цзу лунь*
*Чэнь шу* tU 429
Шанъу иныиугуань
393, 399, 410, 411; 412, 417,
429
*Шаншу* 441. 442
*Ши ба ши* см* ГШИ б® ши
люэ*
*Ши ба ши люэ* 163,
169, 409
*Ши линь* & 140, 279, 368, 426,
432, 439
'Шисаньдао Гэяхэ цзи люэ*
437
*Ши сань цзин' 383
*Ши сань цзин чжу шу'
442
'Ши сюнь' 81
'Ши цзи' 78-81, 177, 396,
411, 429, 432
'Шицзин' 59, 61, 81, 145,
165-167, 173, 174, 178, 189,
269, 358, 379, 380, 381, 406,
424, 427, 431, 432, 437
'Ши цзэ' 4*1 81
*Ши шо* 437
*Шовэнь* см. *Шовэнь цзецзы*
*Шовэнь цзецзы*
64, 79,
387, 395, 442
*Шо ши' ■ад 354, 437
*Шу линь* 142
*Шуцзин* 61, 80-82, 174, 184,
380, 383, 424, 441, 442
*Шуй ху* см. *Шуй ху чжуань*
*Шуй ху чжуань* 176, 369,
405, 440
*Шунь дянь*
*Шэн-у ЦЗИ*
387, 442
163> 409
*Шэн-у ЦИНЬ чжэн лу*
401
*Шэн юй* см.
*Шэн юй гуан сюнь*
408
*Шэн юй гуан сюнь
1ег'
*Эр ши ба цзян лунь*
430
*Эр ши сы ши* Ji. 429
*Эр ши у ши* 429
*Эръя* 80, 387, 442
'Юань чао би ши' 62’
294, 395, 428
'Юань ши' 70, 177, 308, 396
*Юй Цяо ли* 395
*Юн-лэ да дянь* 124
*Юэ лин* 80, 81
*Юэ фу* 410
*Юэфу ши цзи* 391
УКАЗАТЕЛЬ ТЕРМИНОВ, СЛОВ
И ВЫРАЖЕНИЙ
ай жэнь 3 41
ба би ти 279, 426
ба гу вэнь 426
ба да цзя /277, 425
бафэнь 424
байхуа 171, 172, 232, 236,
374, 411, 426, 438
байхуа ши 175
бай цзы й 185
бао 7^ 341
би ct 426
бо сюэ хун цы 3 64
бофыр 272
бу цзо 441
бу чжао и цзы, хуа дэ фэн лю
362
бунгакуси 423
Бэйхай тушугуань 415
бэйцзин гуаньхуа 437
Бэйцзин тушугуань 415
бэн 441
бэньцзи 429
бянь 341
бяо 429
вайго жэнь сюэ чжунго хуа
363
Васэда 421
во яо чи фань 233
вэнь 171» 333» 371
вэньли 180
вэньчжан 5^^ 171
Вэньюаньгэ 417
вэньянь J 171, 411, 438
X- ri
ЯА Вякая Х& ЯЧй
гань 80
Голи Бэйпин тушугуань
415
Го цзы цзянь тай сюэ
424
го юй 226
гу # 215
гувэнь 140, ] 62, 171, 175,
176, 314, 408, 410, 425, 432
гуа 82, 297, 378, 429
гуй 328
лао 27, 95, 147, 156, 174,
319, 349, 359, 366, 393, 406
дао дэ « 352, 436
дао тун 352, 436
ди цзи ф&д 429
ДУ 383
дэ 95, 340, 366
дэ дао 352
дяньшицэ 279
жу шоу /
426
жэнь
326
ЖЭНЬ
341, 344
жэнь
326
жэнь и ли
чжи 351, 436
и | 382
ивэнь
386, 442
и и гуань
чжи 352, 436
ихэтуань
ii® «7
ихэцюань 83
иньдэ 47 j 363
иньянцзя 417
521
кай шу м 425
синь чжэ шэнь мин чжи шэ, ин чжи
кэдоу &№ 59, 394
кэдоу ЦЗЫ
кэ цзи фу ли
394
ММ
352, 436
чжу цзай е, кэ бу сюй ху
лань янь ^27
лечжуань "78, 429
ли $ 387
ли 440
лидай Н* ЮЗ
ли шу
лусыкэ
х-м.
< 334
сюэ вэнь 352, 436
сян 356
сянь flfl 339
сяньшэн 61, 272, 325, 362,
минь
276
Мосыкэ
MIW ззз
Мэйси сюэтан ^37
мэн *£
384, 386
няньхао 98
по ти мм 426
374, 419, 424
сяо 326
ТОёгаку дзюцу кёкай
<4^^^ 400
тун 319
Тэйкоку тосёкан 1,1^ 421
У _Д 359
увэй 306
сань тань 373
сань тань эр и 376
саньцзан фаши ^-^>^^436
сехоуюй 406
261, 418
фа фэнь
ван ши
сигэр 149
*у М
365, 366
синь жо сы хуэй 93
фучжоу
0 7 1
/и 271
синь жу сы хуэй 335,
фэй
434
336
фэн
69, 396
Синь Чжунго Й 132
фэнлю J
362
су £ 306
сы 441
фэншуй
357
сы ку № 243, 421
хоу гу
426
сюй 432
ху J.
359
сюй синь 'м* 335
хуабэнь
411
сюй цзи и шоу ЖЭНЬ
хуа ли
*31 425
335
ХУН
441
сюй цзы 152
сюй ци ин шэн, ши чжи цзэ ань жань и,
кэн |
440
сюй ши шэн бай, чжи чжи цзэ ю жань
цай шэнь
434
и, гу юэ: дан ци у ю, ци чжи юн,
цекоуюр
149
300
522
цзе ин 425
цзи 163, 432
цзин $£
88, 167, 382, 383
ЦЗИН
ТЯНЬ
> № 329
Цзинши тушугуань 415
цзинь гуан 88
цзиньши
362
цзу
*
441
ЦЗЫ
93
ЦЗЫ
441
ЦЗЫ
цзу
335
ЦЗЫ
юэ
381
цзюань
% 429
цзюньцзы
29, 335, 341
цзюньцзы ... сюй цзи и шоу жэнь... ин у
эр бу цюн
335
цзюньцзы юэ
ЦЗЯ ЦЗО 4^^ 366
381
цзянь f/j 362
цзяоканьцзи
383, 442
ци гу 0JL 426
цилинь 425
цимэн 384
ци цзян 426
цинь дин 420
Цуншу 186, 202,
цы 356, 359
397, 417, 430
цюань шань вэнь
276
цяо жэ нао 363, 439
цяопихуар
149
чжун 435
Чжунго гунсюэ 437
чжун гу fit 426
чжун ну эр и 352, 436
Чжун Су вэньхуа сехуэй
405
чжун юн 349, 435
чжэн 440
чжэн да дЯЛч 425
чжэн мин 382, 441
чжэнтун лунь 308, 430
чжэн ши 307, 396, 429
Чжэньдань 398
чэн ти 426
Чэнчжун сюэтан 437
чэн дао 349
чань 441
чжи 80
чжи 429
чжи бу цзу 335
чжишэн
434
чжишэн сяньши
чжоу 271
434
чжуанъюань 146« 27 9, 426
чжуань 163, 441
чжуинь цзыму 153, 420
Шанхай чжунвэнь ладинхуа яньцзюхуэй
404
шань 326
шань 69, 396
ши и 441
ши лунь 135, 307, 429, 430
шо гуа 80
шу гу 426
шулайбао 149
шу эр бу цзо 383
шуйман 409
шуйцзянь ZKF/I 362
шэ fa 81
шэнжэнь 352
шэнсянь ^436
шэнь 327
ю жо у, ши жо сюй
335
юань 440
юй 29
юй жэнь £ 2 9
юэфу 391
яньвэнь дуйчжао 163
яньци 416
523
УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ
Амой (Сямэнь) 431
Аньси 7 0
Аньхуэй 437
Аньян 396
Байюньгуань 325, 434
Бэйлинь №. 402, 425
Бэйпин см. Пекин
Бэйхай 415
Бэй юэ 435
Кайфэн 275, 419, 431
Кайфэнфу ^0^)^ см. Кайфэн
Кангюй 70
Кантон (ГУанчжоу) 201, 223,
420, 431
Киото 243, 440
Кобдо 3 92
Кунмяо 432
Ланьтин 410
Вэй 80
Вэйсянь 275
Вэньмяо 424, 425 5L ЛЙ
Вэньцзиньцзе 415
Ганьсу 272
Гоби # 389
Гонконг (Сянган) 420, 431, 440
ГУчэн 433
Гуандун 328, 434
Гуаньдун 328
Гуйдэфу 275
ГУнсянь 275, 431
Гэяхэ 437
Давань 7 0
Даюэчжи Л 7 0
Дун юэ 43 4
Дуньхуан 73, 141, 210, 390,
438
Дэчжоу 275, 390, 431
Дэнфэнсянь 275, 431
Ланьчжоу 433
Лицюаньсянь 275
Лоян 276, 424, 431, 436
Лоянсянь см. Лоян
лу 12.
Лунмэнь 85
Лунхушань 435
Луншань 396
Мацзяяо 396
Мияко & 87, 399
ауЯ)
Нанкин (Наньцзин) 201, 328,
393, 439
Наньчжао 83
Нань юэ 434
Нинбо 431
Ноин-Ула 141, 3 90
Осака 86, 89, 371, 409
Отару 86
Пекин (Бэйпин) 27, 57, 58, 61,
68, 210, 230, 272-277, 296,
Зикавей см. Сюйцзяхуэй
311, 312, 316, 355, 394-396,
И J\f см. Ихэ
Ихэ 311, 432
Ичуань )t\ см. Ихэ
399, 401, 412, 417, 419, 420,
429, 431-434
Путошань 431
524
1 кжю 87, 399, 414
Сватоу (Шаньтоу) 431
Сиань 275-277, ЗОО, 311,
312, 402, 425, 431
Сианьфу см. Сиань
Сибяньмэнь 434
Си юэ 434
Синьцзян 137
Сучжоу 280, 431, 433
Сучжоу *Д| 433
Суншань 435
Сычуань »’| 426
Сюйцзяхуэй (Зикавей) 83,
334, 398, 435
Сюнъэршань 432
Сянсян 154
Сянтань 154
Тайань 275, 380, 431
Тайаньфу см. Тайань
Тайбэй 402, 415
Тайвань (Формоза) & 87, 328,
399, 437
Тайдун £ 437
Тайшань 73, 7®* 275, 380,
396, 434
Тайшимяо 432
Тайюань 275, 431
Тайюаньфу см. Тайюань
Токио 243, 263, 400, 414,
421, 439
Тоуто /сы/ 55
Турфан 141
Тэнри 399
Тяньцзинь 272, 275, 420, 431
Урумчи 236
Усунь 70
Уху 432
Учан g 280, 431
Фупинсянь $1^$^ 275, 431
Фуцзянь 272, 434
Фучжоу 296, 431
Фэньхэ 431
Хами 433
Ханчжоу 280, 296, 431
Ханькоу & 272, 280, 296, 419,
431, 433
Ханьчэн 275, 4$1
Ханьчэнсянь см. Ханьчэн
Хара-Хото 87, 109,
141, 157, 389, 408, 430
Харбин 118, 221, 333,
363, 424, 439
Хунань 154, 434
Хуаиньмяо 275, 431
Хуашань 434
Ху ай 81
Хуан см. Хуанхэ
Хуанхэ 311, 432
Хэнань 135, 432, 435
Хэнанрфу 275, 276
Хэнтэй 3 90
Хэншань 4^ 434
Хэншань Ж* 434
Цзинань ^<^7 275, 390, 431
Цзинаньфу см. Цзинань
Цзинин 275, 390, 431
Цзининчжоу см. Цзинин
Цзиси ^7^ 437
Цзинь 384
Цзиньсянсянь 275
Цзоусянь 275, 277, 390, 431
Цзясянсянь 275
Цзянчжоу 435
Цзянчжоу 275, 431
Цзяочжоу 328
Ци 72
Цинляньган 396
Цинь 81, 384
Цыэньсы 43 6
Цюйфу 275, 277, 390, 396,
431, 432
525
Цюйфусянь см. Цюйфу
Цойцзялин 396
Цяньчжоу 275, 431
Чанша 412
Чанъань ££ 424, 436
Чжичуань 275, 431, 432
Чжун юэ 435
Чжэцзян 410
Чжэнчжоу «м 396
Шанхай Л# 186, 201, 272, 280,
296, 312, 355, 398, 399, 406,
410-412, 417, 419, 420, 425,
431, 433-435, 437, 438, 440
Шань 83
Шаньдун 27, 72, 390, 426,
434
Шаньси 272, 311, 435
Шаосин 410
Шисаньдао 437
Шэньси 272, 432, 434
Эфан ft %. 425
Эрлиган 396
Юньнань » 71, 73, 76, 83
Янцзы 296, 311, 312, 411
431, 433
Яншао 396
Яньши 7||4 432
ДИНАСТИИ И ДЕВИЗЫ ГОДОВ ПРАВЛЕНИЯ,
УПОМИНАЕМЫЕ В КНИГЕ
Ся трад. 2205-1766 гг. до н.э.
Инь-Шан трад. 1766-1122 гг.
до н.э.
Чжоу трад. 1122-255 гг. до н.э.
Цинь 246-207 гг. до н.э.
Хань 206 г. до н.э. - 220 г. н.э.
Си-пин 172-177
Лян
502-556
Суй
589-618
Тан
it
618-907
Кай-чэн 836-840
Сун 960-1279
Цзинь (чжурчжэни) 1115-1264
Си Ся (тангуты) 1029-1127
Юань 1280-1367
Мин 1368-1644
Хун-у 1368-1398
Цзя-цзин 1522-1566
Цин (Дай Цин ) 1644-1911
Каи-0" 1662-1722
Юн-чжэн 1723-1735
Цянь-лун 1736-1795
СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии
5
РАЗДЕЛ I
ВОСТОКОВЕДЫ И КИТАИСТЫ
1.1. Сергей Федорович Ольденбург как организатор и руководитель наших
ориенталистов 6
Приложение 1. Выдержки из писем В. М. Алексеева к С. Ф. Оль¬
денбургу 26
Приложение 2. Речь о С. Ф. Ольденбурге как ценителе китайской
культуры 29
1.2. Н. Я. Марр. К характеристике ученого и университетского деятеля . . 30
1.3. Личные воспоминания о Н. Я. Марре . 37
1.4. Памяти академика Б. Я. Владимирцова 43
Приложение 1. Академик Борис Яковлевич Владимирцов .... 47
Приложение 2. Из письма к Ф. А. Розенбергу 47
1.5. Академик И. Ю. Крачковский. Предисловие и посвящение 48
Приложение 1. Выдержки из писем к И. Ю. Крачковскому ... 52
Приложение 2. О нашем мировом ученом 56
1.6. Академик В. П. Васильев. Замечания по поводу научного творчества и
наследия (К 50-летию со дня смерти) 56
Приложение, Профессор В. П. Васильев 68
1.7. Памяти профессора Эдуарда Шаванна 68
Приложение 1. Письмо В. А. Жуковскому 77
Приложение 2, Коллеж де Франс 78
1.8. Европейская синология у гроба Эдуарда Шаванна 82
1.9. Записка о предлагаемом нижеподписавшимися к избранию в действи¬
тельные члены АН СССР профессоре Николае Александровиче Невском 85
Приложение 1. Письмо Н. А. Невскому 88
Приложение 2, Отзыв о Н. А. Невском 88
1.10. Записка о научных трудах и научной деятельности профессора-китае¬
веда Юлиана Константиновича Щуцкого 89
Приложение 1. Замечания на перевод Ю. К. Щуцкого «Баопу цзы» 93
Приложение 2. В Научно-исследовательский институт им. А. Н. Ве¬
селовского 94
Приложение 3. Письмо Н. Я. Марру 94
Приложение 4. Докладная записка о научном сотруднике II раз¬
ряда Ю. К. Щуцком на предмет выдачи ему авторитетной науч¬
ной квалификации 94
Приложение 5. Приписка к заявлению Ю. К. Щуцкого о команди¬
ровке его в Китай и Японию за книгами для Азиатского музея 95
Приложение 6. Директору Азиатского музея АН СССР заявление
старшего научного хранителя Азиатского музея В. М. Алексеева 96
Приложение 7. Записка о Ю. К. Щуцком 96
1.11. Памяти советских китаистов, погибших при блокаде Ленинграда ... 97
1.11.1. Леонид Николаевич Рудов 97
Приложение, Из «Отзывов о членах Китайского кабинета. 3 ап¬
реля 1938 г.» 100
1.11.2. Константин Константинович Флуг 101
Приложение 1, Записка в дирекцию Института востоковедения
АН СССР 104
Приложение 2, Отзыв о статье тов. К. К. Флуга «Из истории ки¬
тайской книги» 104
Приложение 3. Из «Отзывов о членах Китайского кабинета.
3 апреля 1938 г.» 104
1.11.3. Константин Иванович Разумовский 105
528
Приложение 1. Заявление директору Государственного Эрмитажа 105
Приложение 2. Отзыв о работе тов. К. И. Разумовского «Китай¬
ская теория портрета» 106
Приложение 3. Замечания на работу-диссертацию К. И. Разумов¬
ского «Китайская теория портрета» 107
1.11.4. Всеволод Николаевич Казин 108
1.11.5. Юрий Владимирович Бунаков 110
1.11.6. Виктор Морицович Штейн 111
Дорогому юбиляру и всем Ш
Приложение 1. Из «Отзывов о членах Китайского кабинета. 3 ап¬
реля 1938 г.» 111
Приложение 2. Из «Заметок о советской синологии» 112
Приложение 3. Отзыв о труде профессора В. М. Штейна «„Гуань-
цзы“. Политико-экономический трактат древнего Китая. Исследо¬
вание и перевод. Ч. I—II. 1947» 112
РАЗДЕЛ II
ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
2.1. Советская синология 114
I. Научное исследование Китая до и после Великой Октябрьской социа¬
листической революции. II. Новая аудитория, новый читатель, новые
кадры, новые программы и задания. III. Наука и жизнь на новых эта¬
пах. Новые кадры. IV. Центр и периферия. V. Неровности синологии
в первые годы революции. VI. Печать и издательства. VII. Пересмотр
понятия «синология», ее платформы и установки. VIII. Сомнения и дис¬
куссии. Дифференциация типа китаиста. IX. Китаист-билингв. X. Про¬
паганда науки и научная организация синологического труда. XI. Фик¬
сация и использование научного наследства. XII. Борьба с экзотикой.
XIII. Библиографические исследования и информация. XIV. Словарное
дело и словарные теории. XV. Новые институты и ассоциации в Ленин¬
граде. XVI. Московские организации. XVII. Новые программы, новые
введения в науку, новые дифференциации. XVIII. Экономика нового
Китая. Новые задачи и кадры. Проблема синологической экономики и
подступы к ее решению. XIX. История китайских революционных дви¬
жений. XX. Новый послереволюционный Китай как предмет изучения.
Характер этой проблемы и пути к ее решению. XXI. Латинизация ки¬
тайской письменности. XXII. История Китая и ее проблемы в исследо¬
вании и преподавании. Китайские материалы и китайские теории.
XXIII. Историческая археология. XXIV. География. Путешествия.
XXV. Страноведческие исследования. Маньчжурия, Средняя Азия
в научных разысканиях китаистов. Страны, смежные с Китаем.
XXVI. Китайская культура в старом и послереволюционном Китае.
XXVII. Китайская литература и литературная революция. XXVIII. Ан¬
тичная литература. Поэзия. Поэтика. XXIX. Старинная проза (гувэнь).
Новеллы. XXX. Теория перевода. Опыты. XXXI. Искусство. Живопись.
Народная картина. XXXII. Китайский театр. XXXIII. Китайская му¬
зыка. XXXIV. Китайский быт. XXXV. Идеология Китая. Философия.
XXXVI. Конфуцианство. XXXVII. Конфуцианские классики в переводах,
кодификациях и исследованиях. XXXVIII. Буддологические исследова¬
ния. XXXIX. Даосские авторы и даосизм. XL. Народные религии Китая.
ХЫ. Фольклор. XLII. Этнография. XLIII. Право. XLIV. Китайские
науки помимо исторических, философских, филологических. Синологи¬
ческое обслуживание и проблема новых кадров. XLV. Китайский язык.
Вводные дисциплины, синтезы, новые теории и изыскания. XLVI. Грам¬
матика китайского языка и опыты ее новых построений. XLVII. Учеб¬
ники китайского языка. XLVIII. Фонетика экзегетическая, описатель¬
ная; фонетика в преподавании. XLIX. Диалектология Китая и совет¬
ского Дальнего Востока. L. Иероглифика. LI. Советская синология
в годы Великой Отечественной войны. LII. Заключение 158
2.2. Синология в университетском преподавании 160
I. Школы китаистов. Первая школа. Ее научная программа. И. Прак¬
тическая программа первой школы. III. Оценка достижений первой
школы. IV. Наследники школы Васильева. V. Роль основателя.
VI. Недостатки первой школы. VII. Новые времена. VIII. Новая (вто¬
рая) школа. IX. Новые программы. X. Новые методы преподавания.
XI. Программа чтения классиков. XII. Послеклассическая литература.
XIII. Литература «занимательная». XIV. Литература историческая.
XV. Литература философская и другие. XVI. Новый Китай в програм¬
мах новой школы. XVII. Новые аудитории. XVIII. Сравнение обеих
529
школ между собою. XIX. Основные недостатки второй школы. XX. По¬
собие и самоучитель. XXI. Перспективы и надежды. XXII. Заключение 188
Приложение 1. Китаеведная филология в Петроградском универ¬
ситете 188
Приложение 2. Китаистика в нашем университете 190
2.3. Восток и наука о Востоке 191
2.4. Статьи, записки, отчеты о востоковедной деятельности 201
2.4.1. Непременному секретарю Академии наук академику С. Ф. Ольденбургу 201
2.4.2. Заявление непременному секретарю Академии наук о моих проектах 203
2.4.3. Отчет по Китайскому кабинету ИВАН за 1931 г 206
2.4.4. Отчет по Китайскому кабинету ИВАН за 1934 г 208
2.4.5. Заявление директору ИВАН 210
2.4.6. Библиографические курсы в ИВАН 212
2.4.7. Коллектив и индивидуальная работа 212
2.4.8. Записка о составлении коллективом китаистов ИВ «Истории китайской
литературы» 213
2.4.9. Дорогу ориенталисту! 214
2.410. За объединение востоковедов (из наших первомайских лозунгов) . . . 214
2.411. Китаисты ИВАН к 1 Мая 215
2.4.12. Востоковеды нашего института 215
2.413. Китаисты ЛВИ за 10 лет 218
2.414. О методических достижениях Китайского отделения Ленинградского
восточного института за 11 лет 218
Приложение. Китайская кафедра на новых путях 242
2.415. Директору Российской публичной библиотеки академику Николаю
Яковлевичу Марру. Докладная записка консультанта библиотеки, члена-
корреспондента Российской Академии наук, профессора В. М. Алексеева 242
2.4.16. Материалы для записки об учреждении при Государственной публич¬
ной библиотеке Института литераторов-переводчиков и переводчиков-
специалистов вместе с курсами иностранных языков при институте 244
2.4.17. Годовой отчет о деятельности Коллегии экспертов Восточного отдела
«Всемирной литературы» (28 апреля 1919—28 апреля 1920 г.) . . . . 246
2.4.18. Об издании журнала «Восток» 255
2.4.19. Об издании альманаха художественной литературы народов Востока 256
2.4.20. «Художественный и литературный Восток» 257
2.4.21. Публичные лекции о Востоке в университете 258
2.4.22. Академическая наука в Ленинграде и ее аудитория 264
РАЗДЕЛ iii
КАК Я ИЗУЧАЛ И ИЗУЧАЮ КИТАЙ
3.1. Автобиография китаеведа, доцента Петроградского университета, млад¬
шего ученого хранителя Азиатского музея Академии наук Василия Ми¬
хайловича Алексеева 266
3.2. Три отчета о пребывании в Китае в 1906—1909 гг 271
3.3. Прежде и теперь в жизни русского и советского китаиста 280
3.4. Студент на рубеже столетий. Из моих студенческих воспоминаний
(1898-1902) 282
Приложение 1. Памяти Василия Петровича Софронова 293
Приложение 2. Памяти Д. А. Пещурова 293
Приложение 3. Владимир Людвигович Котвич 294
3.5. Русский аспирант-китаист в начале XX в. (1902—1909) ....... 295
3.6. Как я изучал и изучаю Китай 301
3.7. Из жизни старого русского китаиста 302
3.8. Перспективы китаиста 305
3.9. «Дао тун», сборник статей по синологии профессора В. М. Алексеева 317
3.10. Лекционная поездка русского китаиста в Англию 319
3.11. Китайская культура в России и в СССР 328
3.12. Экзотика в филологической науке 330
3.13. Эмоции востоковеда 335
3.14. Мои афоризмы 337
РАЗДЕЛ IV
ОТЗЫВЫ И РЕЦЕНЗИИ
4.1. Рецензия на медальное сочинение Л. Н. Лебедева «„Чжунъюн" в пе¬
реводе и толкованиях» 347
4.2. Возражения О. О. Розенбергу на его магистерском диспуте «Введение
в изучение буддизма по японским и китайским источникам. Ч. I. Лек¬
сикографический указатель. Ч. II. Проблемы буддийской философии» 350
530
4.3. Hu Shih (Suh Hu)... —The Development of the Logical Method
in Ancient China (Сянь Цинь минсюе ши). The Oriental Book C°. Shan¬
ghai, 1922. — Развитие логического метода в древнем Китае 355
Приложение. Кризис синологии (По поводу книги Ху Ши: Ни
Shih (Suh Ни). —The Development of the Logical Method in An¬
cient China (Сянь Цинь минсюе ши). The Oriental Book C°. Shan¬
ghai, 1922 361
4.4. Arthur Waley. The Temple and other poems, translated by... Lon¬
don, 1923, c. 151 364
Приложение. Спор английских синологов 367
4.5. Отзыв о квалификационной работе Б. А. Васильева «Конфуцианские
влияния в романе „Шуй ху“» 369
4.6. Замечания на книгу Б. А. Васильева «Очерки по новейшей китайской
литературе» 370
Приложение. Заметки к докладу Б. А. Васильева «Иностранные
влияния в китайской художественной литературе эпохи империа¬
лизма» 371
47. Замечания на книгу-диссертацию Ю. К. Щуцкого «Китайская класси¬
ческая „Книга перемен"» 371
Примечания 389
Л. 3. Эйдлин. Алексеев и наука о Востоке 442
Список сокращений 456
Библиография 459
Указатель имен 496
Указатель китайских и японских имен 507
Указатель названий книг, произведений, журналов, издательств 515
Указатель терминов, слов и выражений 521
Указатель географических названий 524
Династии и девизы годов правления, упоминаемые в книге 527
CONTENTS
Editors' notes
5
PART I
ORIENTALISTS AND SINOLOGISTS
1.1. Sergei Feodorovich Oldenburg as the leading authority of Russian orien¬
talists 6
Appendix 1. Extracts from the V. M. Alekseev’s letters to S. F. Ol¬
denburg 26
Appendix 2. Report on S. F. Oldenburg as an connoisseur on the
Chinese culture 29
1.2. N. Ya. Marr. On characteristic features of a scholar and university figure 30
1.3. N. Ya. Marr in my memoirs 39
1.4. In memoriam of Academician B. Ya. Vladimirtsov 43
Appendix 1. Academician Boris Yakovlevich Vladimirtsov .... 47
Appendix 2. Extracts from a letter to F. A. Rosenberg 47
1.5. Academician I. Yu. Krachkovsky. Preface and dedication 48
Appendix 1. Extracts from letters to I. Yu. Krachkovsky 52
Appendix 2. On our scientist of the wold renown 56
1.6. Academician V. P. Vasiliev. Notes on scientific work and heritage
(On the 50th anniversary of his death) 56
Appendix. Professor V. P. Vasiliev 68
1.7. In memoriam of Professor Edouard Chavann 68
Appendix 1. Letter to V. A. Zhukovsky 77
Appendix 2. College de France 78
1.8. European Sinology at Edouard Chavann’s grave-site 82
1.9. A note by the undersigned on Professor N. A. Nevsky’s proposed election
to the Academy of Sciences of the USSR 85
Appendix 1. Letter to N. A. Nevsky 88
Appendix 2. Comments on N. A. Nevsky’s works 88
1.10. A note on the scientific work of Professor-sinologist Yulian Konstantino¬
vich Schutsky 89
Appendix 1. Comments on Yu. К Schutsky’s translation of «Baopu» 93
Appendix 2. To the A. N. Veselovsky Scientific Research Institute 94
Appendix 3. Letter to N. Ya. Marr 94
Appendix 4. Memorandum on Yu. К Schutsky, scientific researcher
of the I Ind degree, proposing his candidacy for an authoritative
scientific qualification 94
Appendix 5. Postscript to the Yu. К Schutsky’s application con¬
cerning his mission to China and Japan for the purchase of books
for the Asiatic Museum 95
Appendix 6. Application addressed to the Director of the Asiatic
Museum of the Academy of Sciences of the USSR by V. M. Alek¬
seev, the senior scientific curator of the Asiatic Museum .... 96
Appendix 7. Note on Yu. K. Schutsky 96
1.11. In memoriam of the Soviet sinologists perished during the Leningrad
blocade 97
1.11.1. Leonid Nikolaevich Rudov 97
Appendix. From «The references on the members of the Chinese
cabinet. April 3, 1938» 100
1.11.2. Konstantin Konstantinovich Floog 101
Appendix 1. Note to the administration of the Institute of Oriental
Studies of the Academy of Sciences of the USSR 104
Appendix 2. Review of comrade К К. Floog’s article «From the Hi¬
story of the Chinese Book» 104
Appendix 3. From «The references on the members of Chinese cabi¬
net. April 3, 1938» 104
1.11.3. Konstantin Ivanovich Razumovsky 105
Appendix 1. An application addressed to the Director of the State
Hermitage 105
532
Appendix 2. Review of comrade К. I. Razumovsky's work «The Chi¬
nese Theory of Portrait» 106
Appendix 3. Notes on the К I. Razumovsky’s dissertation «The Chi¬
nese Theory of Portrait» 107
1.11.4. Vsevolod Nikolaevich Kazin 108
1.11.5. Yuri Vladimirovich Bunakov HO
1.11.6. Viktor Moritzevich Stein HI
To the dear hero of the day and to all others Hl
Appendix 1. From «The references on the members of the Chinese
cabinet. April 3, 1938» Hl
Appendix 2. From «The notes on the Soviet Sinology» 112
Appendix 3. Review of Professor V. M. Stein’s study «Guan-zi».
The Political and Economical Treatise of Ancient China. Analysis
and Translation. Part I—II. 1947» 113
part и
PROBLEMS AND TASKS OF THE ORIENTAL STUDIES
2.1. Soviet Sinology 114
I. The scientific research on China before and after the Great October
Socialist Revolution. II. New audience, new reader, new cadre, new pro¬
grammes and tasks. III. Science and life at new stages. New cadre.
IV. Centre and periphery. V. The problems facing sinology during the first
years after the revolution. VI. Press and publishing houses. VII. The re¬
vision of the concept of «Sinology», its platforms and attitude. VIII. Doubts
and debates. Sinologist type differentiation. IX. The sinologist-bilinguist.
X. The propagation of science and the scientific organization of the sino¬
logical work. XI. The recording and use of scientific heritage.
XII. Struggle against exotics. XIII. Bibliographical studies and informa¬
tion. XIV. Dictionaries and the theory of dictionary. XV. New Institutes
and associations in Leningrad. XVI. Moscow organizations. XVII. New
programmes, new introductions into science, new differentiations.
XVIII. Economics of new China. New aims and specialists. The problem
of sinological economics and approaches to its solution. XIX. The history
of Chinese revolutionary movements. XX. New postrevolutionary China
as an object of study. The character of the proolem and the ways to
its solution. XXL The latinization of the Chinese written language.
XXII. The history of China and its problems in studies and teaching. Chi¬
nese materials and Chinese theories. XXIII. Historical archeology.
XXIV. Geography. Travels. XXV. Studies of different countries. Manchu¬
ria, Middle Asia in the scientific studies of sinologists. Neighbouring
countries. XXVI. The Chinese culture in old and postrevolutionary China.
XXVII. Chinese revolution and literary revolution. XXVIII. Antique li¬
terature. Poetry. Poetics. XXIX. Old prose (guwen). Novelettes.
XXX. The theory of translation. Experiments. XXXI. Art. Painting. Folk
picture. XXXII. Chinese theatre. XXXIII. Chinese music. XXXIV. Chinese
mode of life. XXXIV. Ideology of China. Philosophy. XXXV. Confucia¬
nism. XXXVI. Confucianist classics in translations, codifications and stu¬
dies. XXXVIII. Studies in Buddhism. XXXIX. Daoist authors and Daoism.
XL. Folk religions of China. XLI. Folklore. XLII. Ethnography.
XLIII. Law. XLIV. Chinese sciences other than historical, philosophical,
and philological. Sinological service and the problem of the new spe¬
cialists. XLV. Chinese language. Introductory disciplines, syntheses, new
theories, and studies. XLVI. Chinese grammar and experiments in its new
structures. XLVII. Manuals of the Chinese language. XLVIII. Exegetical
f)h one tics and descriptive phonetics; phonetics in teaching. XLIX. Dia-
ectology of China and of the Soviet Far East. L. Hieroglyphic writing.
LI. Soviet sinology during the Great Patriotic War. LIL Summary.
2.2. Sinology in University courses 160
I. Schools of sinologists. The first school. Its scientific program.
II. The practical program of the first school. III. The evaluation of the
first school’s achievements. IQ. The successors of the Vasiliev’s school.
V. The role of the founder. VI. The faults of the first school. VII. New
times. VIII. New (the second) school. IX. New curricula. X. New methods
in teaching. XI. The program of study of classical literature. XII. Post-
classical literature. XIII. «Amusement» literature. XIV. Historical litera¬
ture. XV. Philosophical literature and other literatures. XVI. New China
in the programs of the new school. XVII. New audiences. XVIII. Com¬
parative studies of two schools. XIX. Main faults of the seconds school.
533
XX. Education guides and manuals of self-instruction. XXI. Perspectives
and hopes. XXI1. Summary.
Appendix 1. Sinological philology in the Petrograd University . . 188
Appendix 2. Sinology in our University 190
2.3. The Orient and oriental science 191
2.4. Articles, notes and reports on orientalistic activities 201
2.4.1. To Academician S. F. Oldenburg, Permanent Secretary of the Academy
of Sciences 201
2.4.2. An application addressed to the Permanent Secretary about my projects 203
2.43. A report on the work of . the Chinese cabinet of the Institute of Oriental
Studies (1931) 206
2.44. A report on the work of the Chinese cabinet of the Institute of Oriental
Studies (1934) 208
2.4.5. An application addressed to the Director of the Institute of Oriental Studies 210
2.4.6. Bibliographical courses at the Institute of Oriental Studies 212
2.47. The collective body and individual work 212
2.48. A note on compiling «The History of the Chinese Literature» by the si¬
nologists of the Institute of Oriental Studies 213
2.49. Yield the way to an orientalist! 214
2.410. For the union of orientalists (from our May 1 slogans) 214
2.411. The sinologists of the Institute of Oriental studies mark May 1 . . . . 215
2.4.12. The orientalists of our Institute 215
2.4.13. The sinologists of the Leningrad Institute of Oriental Studies for 10 year¬
period 218
2.4.14. On methodological achievements of the Chinese department of the Le¬
ningrad Oriental Studies Institute during 11 years 218
Appendix. New ways of the Chinese department 242
2.4.15. To the Director of the Russian Public Library Academician Nikolai
Yakovlevich Marr. Memorandum of a Library consultant corresponding
member of the Russian Academy of Sciences, Professor V. M. Alekseev 242
2.4.16. Background material to the Note on establishing the Institute of literary
translators and translators-experts with the affiliated Courses of foreign
languages at the State Public Library 244
2.4.17. Annual report on the activity of the expert College at the Oriental
Department of the «World Literature» (April 28, 1919—April 28, 1920) 246
2.4.18. On the publication of the «East» journal 255
2.4.19. On the publication of literary almanac of the peoples of the East . . . 256
2.4.20. «The Artistic and Literary East» 257
2.4.21. Public lectures on the East at the University 258
2.4.22. Academical science in Leningrad and its audience 264
part in
HOW I’VE STUDIED AND PRESENTLY STYDY CHINA
3.1. Authobiography of a sinologist, Vasili Mikchailovich Alekseev, lecturer
of the Petrograd University, a junior scientific curator of the Asiatic Mu¬
seum of the Academy of Sciences 266
3.2. Three reports on visits to China in 1906—1909 271
3.3. Before and now in the life of a Russian and Soviet sinologist .... 280
3.4 A student at the turn of two centuries. From my University recollections
(1898—1902) 282
Appendix 1. In memoriam of Vasili Petrovich Safronov 293
Appendix 2. In memoriam of D. A. Peschurov 293
Appendix 3. Vladimir Lyudvigovich Kotvich 294
3.5. Russian postgraduate student of sinology at the turn of the XX century
(1902—1909) 295
3.6. How I’ve studied and presently study China 301
3.7. From the life of an old Russian sinologist 302
3.8. Perspectives of a sinologist 305
3.9. «Dao tung», collected articles on Sinology by Professor V. M. Alekseev 317
3.10. Lecture tour of a Russian sinologist to England 319
3.11. Chinese culture in Russia and in the USSR 328
3.12. Exotics in the philological science 330
3.13. Emotions of an orientalist 335
3.14. Aphorisms of mine 337
PART IV
REFERENCES AND REVIEWS
4.1. Review of L. N. Lebedev’s medal-winning composition «'Zhungyung’ in
Translation and Interpretations» 347
42. Objections to О. O. Rozenberg at his Master's degree dispute «Introduc-
534
lion to the Studies of Buddhism after Japanese and Chinese Sources.
Part I. Lexicographical Guide. Part II. Problems of Buddhist Philosophy» 350
4.3. Hu Shih (Suh Hu)... —The Development of the Logical Method in An¬
cient China (Xian Qin ming xue shi). The Oriental Book C°. Shanghai,
1922 355
Appendix. Crisis in Sinology. (In connection with the book of Hu
Shih (Suh Hu). — The Development of the Logical Method in An¬
cient China (Xian Qin ming xue shi). The Oriental Book C°. Shan¬
ghai, 1922 361
44 Arthur Waley. The Temple and other poems, translated by. London, 1923,
p. 151 364
Appendix. The Dispute of English sinologists 367
45. Review of a qualification study by B. A. Vasiliev «Confucianist Influence
in the Novel Shui hu* 369
46. Comments on a book by B. A. Vasiliev «Essays on Modern Chinese Lite¬
rature» 370
Appendix. Notes on a report by B. A. Vasiliev «Foreign Influences
in the Chinese Fiction in the Age of Imperialism» 371
47. Comments on a book-dissertation by Yu. К Schutsky «The Chinese classi¬
cal 'Book of Changes’» 371
Comments 389
L. Z. Eidlin. Alekseev and Oriental science 443
List of Abbreviations 456
Bibliography 459
Index of Names 496
Index of Chinese and Japanese Names 507
Index of Books. Works, Magazines and Publishing Houses 515
Index of Terms, Words and Expressions 521
Index of Place-Names 524
Index of Houses and Mottoes of Years They Ruled 527
Василий Михайлович Алексеев
НАУКА О ВОСТОКЕ
Статьи и документы
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР
Редактор Р. Ф. Мажокина
Младший редактор Г. А. Бурова
Художник Л. С. Эрман
Художественный редактор Э. Л. Эрман
Технический редактор М. В. Погоскина
Корректоры Л. С. Кузнецова и Л. И. Письман
ИБ № 14266
Сдано в набор 26.10.81.
Подписано к печати 05.08.82.
А-11275. Формат 70х108‘/|в.
Бумага типографская Ml 1.
Гарнитура обыкновенная новая.
Печать высокая. Усл. п. л. 46,9.
Усл. кр.-отт. 46,9. Уч.-изд. л. 52,89.
Тираж 8400 вкз. Изд. Ml 4991.
Тип. зак. 836. Цена 3 р. 70 к.
Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука»
Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая типография издательства «Наука»
190034 Ленинград В-34, 9 линия, 12