Annotation
Яркий рассказ о борьбе за контроль над торговлей
пряностями в XVI веке, о времени, когда специи стоили дороже
золота и ради них люди готовы были рисковать жизнью.
Вы узнаете, как амбиции португальских и испанских
мореплавателей, в частности Васко да Гамы и Магеллана, а
также местных правителей, привели к масштабным конфликтам
между главными морскими державами – Испанией и
Португалией – и геополитическим сдвигам, и как это
противостояние способствовало становлению современной
мировой экономической и политической системы.
Воссоздавая атмосферу эпохи Великих географических
открытий, Роджер Кроули показывает не только человеческую
жажду наживы и стремление к новым завоеваниям, но и
беспредельное мужество первооткрывателей, их героизм и
готовность идти на многие жертвы.
Для кого
Живой язык, которым написана книга, и динамичность
повествования делают ее интересной самому широкому кругу
читателей.
Роджер Кроули

Столкновения
Часть I
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая

Глава шестая
Часть II
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Часть III
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Ущерб
От автора
Благодарности
Библиография
Источники иллюстраций
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17

18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53

54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89

90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125

126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161

162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197

198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233

234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269

270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305

306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341

342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377

378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413

414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449

450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463

Роджер Кроули
Битва за пряности: Как
противостояние XVI века
определило устройство
современного мира
Знак информационной
№ 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

продукции

(Федеральный

закон

Переводчик: Ольга Корчевская
Редактор: Ольга Нижельская
Издатель: Павел Подкосов
Руководитель проекта: Анна Тарасова
Арт-директор: Юрий Буга
Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая
Верстка и подготовка иллюстраций к печати: Андрей
Ларионов
© Roger Crowley, 2024
© Издание на русском языке,
ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

***

перевод,

оформление.

Все права защищены. Данная электронная книга
предназначена исключительно для частного использования в
личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части,
фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не
подлежат копированию и любому другому использованию без
разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое
использование, в результате которого электронная книга, ее
часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному
или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети
интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за
плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование
электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов,
выходящее за пределы частного использования в личных
(некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является
незаконным и влечет уголовную, административную и
гражданскую ответственность.
Джен, с любовью

Аромат гвоздики считается самым душистым в мире.
Мне довелось убедиться в этом по пути из Кочина в Гоа.
Ветер дул с берега, а ночью в лиге[1] от суши было тихо.
Благоухало настолько сильно и изысканно, что я
подумал: на берегу наверняка растут целые леса из
цветов. Однако выяснилось, что мы находимся рядом с
судном, груженным гвоздикой из Малуку.

Гарсия де Орта, португальский ботаник XVI в.
Мы называем их «Старый Свет» и «Новый Свет»
лишь потому, что последний открыли недавно, а вовсе
не потому, что света два; свет есть только один.

Инка Гарсиласо де ла Вега, 1609 г.

Карта 1. Малайский архипелаг,
путешествие Франсишку Серрано

побережье

Китая

и

Карта 2. Путешествие и кругосветное плавание Магеллана,
1519–1522 гг.

Карта 3. Прохождение через Магелланов пролив

Карта 4. Экспедиция Уиллоуби и Ченслера, 1553 г.

Карта 5. Молуккские острова (Малуку)

Карта 6. Филиппины

Столкновения
Из космоса Малайский архипелаг кажется россыпью
островов. Как будто великан с большой высоты вдребезги разбил
огромную фарфоровую тарелку и отступил на шаг полюбоваться,
что из этого вышло. Динамичные барьеры Суматры и Явы к юговостоку от Малайи тянут за собой шлейф из тысяч островов,
образующий дугу длиной в 6500 км – почти четверть окружности
Земли. Некоторые из них по форме напоминают пауков, другие
похожи на аккуратные круглые пятнышки, увенчанные
симметричными вулканами, как на детском рисунке. Большой,
чуть скругленный кусок по центру – Борнео, а за ним 7000
осколков, составляющих Филиппины. На востоке конечной
остановкой перед бескрайней тихоокеанской ширью служит
Новая Гвинея. А в самом центре цепи есть тысяча островов,
слишком маленьких, чтобы их заметили на любой карте мира.
Они составляют группу, известную в истории как Молуккские
острова, или Малуку. Это самое сердце тропиков, место, которое
линия экватора пронзает словно стрела, разделяя день и ночь на
две равные части одного целого.
Этот архипелаг – эпицентр одной из самых геологически
активных областей на Земле. Здесь со скрежетом наезжают друг
на друга четыре тектонические плиты, образуя новые
вулканические острова, подталкивая Австралию к северу и
приводя горы Новой Гвинеи в неослабное, безостановочное
движение. 450 вулканов, составляющих западную часть
огненного кольца – гигантского подковообразного пояса,
окаймляющего Тихий океан, – относятся к самым опасным на
Земле. Мир слышал отголоски их активности: при извержении
вулкана Кракатау в 1882 г. был зафиксирован самый громкий
звук, а уже в наше время подводное землетрясение 2004 г.
вызвало цунами с высотой волны до 30 м, пронесшееся по
Индийскому океану со скоростью 800 км/ч. На этой линии
тектонического движения люди живут в условиях постоянной

геодинамической нестабильности. Они ощущают дрожание
планеты, непрерывную перестройку континентальных массивов.
Натуралист XIX в. Альфред Рассел Уоллес писал, что
на многих островах годы сильных землетрясений
формируют для коренных жителей хронологические
эпохи, с помощью которых запоминается возраст детей
и устанавливаются даты многих важных событий[2], а
также что один из Молуккских островов, остров Макиан,
в результате сильного извержения в 1646 году был
расколот – на одной стороне образовалась глубокая
расселина, проникающая в самое сердце горы. Когда я
в последний раз посетил его в 1860 году, он был покрыт
растительностью до самой вершины и насчитывал 12
густонаселенных малайских деревень. 29 декабря
1862 года… внезапно произошло новое извержение,
полностью
изменившее
внешний
вид
горы,
уничтожившее большую часть жителей, при этом в
воздух было выброшено такое количество пепла, что
Тернате и местность в 40 милях от него погрузились во
мрак, а урожай на этом острове и на близлежащих
островах был уничтожен практически полностью[3].
Эти столкновения касаются не только геологии. Именно
здесь, на границе, ныне известной как линия Уоллеса,
встречаются две совокупности видов – те, что составляют
австралийскую и азиатскую флору и фауну. На богатой
вулканической почве островной цепи в условиях муссонных
дождей и тропических температур эволюция многочисленных
видов растений, насекомых и животных шла уникальными и
разнообразными путями. Жизнь здесь так изобильна, что один
голландский зоолог в XIX в. у берегов лишь одного острова
насчитал столько же видов рыб, сколько их обитает во всех
реках и морях Европы, вместе взятых, а тропический лес такой
густой, что последнему японскому солдату, сдавшемуся в плен

после Второй мировой войны, в течение тридцати лет удавалось
оставаться незамеченным на крошечном острове Моротай.
Архипелаг стал экспериментальной станцией эволюции.
Именно
поразительное
разнообразие
видов
позволило
Молуккским островам войти в историю. Пять крошечных
вулканических островов – Тернате, Тидоре, Моти, Макиан и
Бакан – оказались единственными на планете, где произрастали
гвоздичные деревья. В четырехстах милях к югу от них еще три
острова из группы островов Банда были уникальным источником
мускатного ореха. Благодаря плодам этих растений Молуккские
острова получили название «Острова пряностей» и прославились
во всем мире.
Пряности издревле привлекают людей: при раскопках на
берегах Евфрата найдены гвоздичные бутоны возрастом
4000 лет, на рельефах в Долине Царей изображены груженные
пряностями корабли. В эпоху правления династии Хань китайские
императоры требовали от придворных освежать дыхание
гвоздикой, а римляне относились к пряностям как к
благоухающим порталам в божественный мир – ими
ароматизировали жертвенные дары, их жгли в погребальных
кострах, чтобы помочь в вознесении душ умерших. Пряности
высоко ценились как антисептики, анальгетики и афродизиаки, а
вкус улучшенных специями еды и напитков считали райским. Их
перевозка способствовала развитию сухопутных и морских
торговых путей, росту городов и распространению религий.
Легковесные и нескоропортящиеся, они стали первым товаром,
доставляемым по всему миру; прибывая в Европу, специи
успевали пройти через множество рук, прибавляли в цене до
1000% и стоили дороже золота той же массы, а временами
становились и полноценной валютой.
В Средние века европейцев возмущало, что купить пряности
в основном можно только у мусульманских торговцев и
приходится платить высокую цену золотом и серебром. Секрет
происхождения гвоздики и мускатного ореха никто не знал.
Подогревали аппетит рассказы путешественников-одиночек.
Марко Поло считал родиной гвоздики Китай (должно быть, он

видел там целые веточки гвоздичного дерева, завезенные с
Молуккских островов), а родиной мускатного ореха – Яву.
Францисканский миссионер Одорико Порденоне, который в
начале XIV в. путешествовал по Яве, понимал, что родина этих
специй где-то на востоке, но определить точное место не смог.
Итальянский путешественник Лодовико Вартема утверждал, что
в 1505 г. посетил острова Банда и Молуккские острова, и описал,
как выращивают гвоздику и мускатный орех. Его сочинение
вскоре было опубликовано и обрело популярность.
Этот водоворот слухов и страстей подстегнул европейцев к
исследованиям. Чтобы добраться до «Индий» (к которым
относили также Китай, Японию и Острова пряностей), отследить
путь богатств Востока до места их происхождения и избавиться
от исламских посредников, Колумб предпринял путешествие на
запад. В заметках к принадлежавшему ему латинскому
экземпляру книги Марко Поло, сохранившемуся по сей день,
указано, что его интересовали пряности, золото и драгоценные
камни. Однако в путешествии он наткнулся на препятствие в
виде Америки. Васко да Гама плыл в Индию в восточном
направлении: к 1511 г. португальцы уже были на Малайском
полуострове, в Малакке, расположенной почти на расстоянии
видимости от Суматры.
О том, что за этим последовало, и пойдет речь в этой книге.
Молуккским островам суждено было стать эпицентром
захватывающей игры XVI в., которая в буквальном смысле
сформировала мир: сначала это была жесткая борьба между
Португалией и Испанией, последствия которой не заставили себя
ждать
и
которая
позднее
переросла
в
глобальное
противостояние. В результате было совершено множество
экспедиций, маршруты которых пролегли через Малайю,
Магелланов пролив, побережье Мексики и Северный полярный
круг. Из Севильи, Лиссабона и Лондона отправлялись суда с
кастильскими конкистадорами, португальскими и баскскими
лоцманами,
фламандскими
картографами,
английскими
мореплавателями, немецкими и итальянскими банкирами. Это
противостояние стало причиной жестоких схваток с Османской

империей и познакомило европейцев с древними цивилизациями
Китая и Японии.
В период с 1511 по 1571 г. голодная, амбициозная и
агрессивная Европа уверенно ушла с задворок мира, заняла в
нем центральное место и на короткое время превратила Испанию
из провинциальной окраины в мировую державу. За эти шесть
невероятно важных для истории десятилетий европейцы
доказали, что Земля – это шар, начали заполнять пробелы в
знаниях о Тихом океане, создали первые города всемирного
значения и соединили между собой океаны. Их морские империи
будут доминировать на океанских просторах планеты почти
полтысячелетия. Великие путешествия и эпические столкновения
народов и культур породили истории о необычайной стойкости,
мужестве и лишениях, а также об ужасающих актах жестокости и
геноцида в отношении коренных народов. Они положили начало
новой информационной эре благодаря развитию книгопечатания
и создали сети для всемирной торговой системы. В основу этой
системы легло повсеместное использование серебра как
универсального
средства
обмена,
а
стимулом
стала
притягательность торговли пряностями. Все это решительным
образом повлияло на формирование политического, торгового,
культурного и экологического облика современного мира.
В 1511 г. три португальских судна отправились из Малакки
на поиски мест, где родятся гвоздика и мускатный орех.
Мореплаватели не теряли надежды, что это предприятие
принесет грандиозные плоды.

Часть I
Новые берега:
Гонка на восток
1511–1522

Глава первая
Рай Франсишку Серрано
1511–1519
В первый день апреля 1512 г., из Кочина, на западном
побережье Индии. Письмо от Афонсу де Албукерки,
португальского генерал-губернатора в Индии, королю Мануэлу I.
К письму приложен фрагмент, скопированный с большой карты:
Сдается мне, Государь, это лучшее, что когда-либо
попадалось мне на глаза, и Вашему Величеству будет
весьма
приятно
взглянуть…
Посылаю
Вашему
Величеству этот фрагмент, который Франсишку
Родригеш переснял с другого и на котором Ваше
Величество увидит, откуда происходят китайцы и коре
[жители островов Рюкю], а также курс, который следует
взять вашим кораблям, чтобы добраться до Гвоздичных
островов, и где находятся золотые рудники, и Ява и
Банда, острова мускатного ореха и пряностей, и земля
сиамского короля, и где заканчивается судоходный путь
китайцев, в каком направлении он проложен и почему
он не длится дальше[4].
Исходная версия, о которой упоминается в письме, была
утеряна при кораблекрушении, едва не стоившем Албукерку
жизни, однако сохранившийся фрагмент имел огромную
ценность. В комплекте с «локсодромами и прямыми маршрутами,
которыми следуют корабли»[5], он представлял схему пути к
Островам пряностей – вожделенной цели европейских
исследований,
столетиями
строившихся
на
абстрактных
рассуждениях, и открывал головокружительную перспективу
прямого контакта с Китаем, который, благодаря описаниям
Марко Поло, в воображении европейцев представал сказочной
страной.

Восемью месяцами ранее португальцы захватили Малакку –
город, расположенный недалеко от оконечности Малайского
полуострова и имевший важное стратегическое значение: через
него пролегали торговые пути, связывавшие самые дальние
восточные страны с Индией и Ближним Востоком. Специи здесь
проходили через руки множества торговых посредников и
попадали на рынки Европы уже по весьма завышенным ценам, но
теперь у португальцев было все для последнего рывка к тому,
чтобы закупать гвоздику и мускатный орех непосредственно у
поставщиков. Продвигались они быстро. Захватив Малакку,
Албукерк в срочном порядке направил послов в Бирму, Таиланд
и на Суматру с объявлением о том, что город под контролем
португальцев, и предложением вести торговлю и установить
добрососедские отношения.
В письме королю Мануэлу не было ни слова о том, что на
Острова пряностей уже отправили экспедицию с Франсишку
Родригешем, «молодым человеком… обладающим очень
хорошими знаниями и незаурядным умением составлять
карты»[6], в качестве штурмана. Среди тех, кто принимал участие
во взятии Малакки, были два молодых представителя мелкого
португальского дворянства: Франсишку Серрано и Фернан де
Магельяеш – человек, который впоследствии станет известен как
Магеллан.
Предположительно в ноябре 1511 г. из Малакки «на
Молуккские острова за гвоздикой и на острова Банда за
мускатным орехом»[7] отправились три судна: «Санта Катарина»
под командованием Антониу д’Абреу, «Сабайя» с капитаном
Франсишку Серрано и легкая каравелла, штурманом на которой
был Родригеш. В команду экспедиции взяли 120 португальцев и
60 рабов для управления насосами. Командиры были закалены в
боях при взятии Малакки. Д’Абреу восстанавливался после
мушкетного выстрела в лицо, в результате которого у него были
выбиты зубы и частично поврежден язык, однако данную
экспедицию
позиционировали
как
«мирное
торговое
предприятие». В составе группы были также два малайца,
знакомых с маршрутом плавания. Албукерк понимал, что слух о

захвате португальцами Малакки мог пронестись по деревням
Малайского архипелага и поставить под угрозу успех будущей
торговли. Подготовить почву он отправил джонку под
командованием перса по имени Измаил, «чтобы, когда Антониу
д’Абреу будет заходить в порты, нам не оказали бы плохой прием
из-за страха, посеянного среди тех народов»[8]. Обогнув
оконечность Малаккского полуострова, португальцы взяли курс в
новое море и новый мир: к Малайскому архипелагу с его
тысячами островов, множеством языков, миниатюрными
разрозненными султанатами и неведомыми условиями навигации.
В процессе экспедиции они превращались из завоевателей в
купцов – уже на периферии Португальской империи.
Корабли шли вдоль северного побережья Явы, ориентируясь
на цепь вулканов, возвышавшихся над зеленью рисовых террас.
Зайдя для пополнения запасов в порт Гресик, Серрано обзавелся
яванской женой, «муссонной невестой», как это часто делали
сезонные торговцы. Когда в дальнейшем «Сабайя» села на риф и
потерпела крушение, корабль пришлось срочно покинуть. Два
оставшихся судна продолжали путь на север. Родригеш был
потрясен одиноко возвышавшимся в море вулканическим
островом Гунунг-Апи: «с самой высокой его точки непрерывно
стекают в воду огненные потоки, и это удивительное
зрелище»[9]. В пути он составлял карту этого нового мира и
зарисовывал берега, мимо которых они проплывали.
Однако для того, чтобы достичь гвоздичных Молуккских
островов, было выбрано неудачное время. Из-за встречных
ветров пришлось взять курс на восток, а затем отправиться на юг
искать мускатный орех на островах Банда, десяти крошечных
кусочках суши посреди моря, вокруг утопленной кальдеры
исчезнувшего вулкана. По словам португальского историка
Барруша, путешественники бросили якоря в бухте Лонтара,
самого большого из островов, «формой напоминающего
клювовидный нож»[10]. Прямо перед ними оживший вулкан
извергал серу из своего жерла. На склонах островов в зарослях
других растений ярко зеленел мускатник, который они и искали.
Для португальцев это было пределом фантазий: «казалось,

перед глазами предстал сад, в котором природа с помощью этого
плода создала нечто восхитительное». Цветы мускатника
источали «сложный аромат, ни на что для нас не похожий. После
цветов плоды зеленые… и едва они начинают созревать,
налетает тьма попугаев и прочих птиц… как же это необычно –
огромное разнообразие видов, песен и цветов, которыми
наделила их природа»[11]. Птицы играли непростую роль в
витиевато сплетенной экосистеме острова, разнося повсюду
семена муската. Любознательные португальцы также тщательно
описали людей и общественное устройство острова.

Рис. 1. Цепь вулканов вдоль побережья Явы на рисунке
Франсишку Родригеша. В центре – вулканический остров ГунунгАпи, извергающий огненную лаву
Португальцы наблюдали за происходящим, но и сами
находились под наблюдением. Согласно одному из рассказов,
жители островов испытывали благоговейный страх перед
флотилией д’Абреу и поражались размерам кораблей. Вновь

прибывшие быстро догадались использовать практический и
психологический потенциал своих величественных парусников.
Руи де Бриту Паталим, комендант крепости в Малакке,
докладывал, что «для Молуккских островов, островов Банда,
Тимора и Явы понадобятся большие корабли, хотя жители их и
пугаются». Он предложил отправить два 500-тонных naos
(больших парусных судна), «потому что это поможет нам не
только завоевать авторитет, но и загрузить специи в огромном
масштабе, что невозможно осуществить, имея суда меньшей
грузоподъемности. К тому же маршрут уже известен и удобен для
судоходства»[12].
У
банданцев
были
обширные
торговые
связи
с
близлежащими островами. С Молуккских островов они ввозили
гвоздику, совершали поездки на Яву и иногда в Малакку.
К прибывшим они отнеслись как к торговым партнерам и
приветствовали
особенно
радушно,
поскольку
система
коммерции уже была нарушена самими португальцами и
требовалось
налаживать
торговлю.
По
рекомендациям
малаккских купцов португальцы привезли с собой ходовые
товары: ткани, рис и китайский фарфор. Большой популярностью
пользовались яванские гонги (музыкальные инструменты), их
можно было обменять на большое количество специй: «С их
помощью и с помощью тазов из металла и олова они извлекают
свою музыку»[13].
Здесь они до отказа загрузили суда мускатным орехом и
мацисом (эта пряность с более утонченным ароматом
представляет собой внешнюю оболочку семени мускатника), а
также ввезенной с других островов гвоздикой и купили
банданскую джонку на замену «Сабайи». Состояние уцелевших
кораблей, равно как и новоприобретенной джонки, было не
безупречным. Эти суда, пусть и пригодные для того, чтобы
мотаться
между
островами,
не
отличались
высокими
мореходными качествами и были оснащены только деревянными
якорями, к тому же для такого объемного груза, как мускатный
орех, требовался просторный трюм. На обратном пути этим
судном командовал Франсишку Серрано. В открытом море

джонку стало заливать водой. Судно потерпело крушение,
наскочив на риф бесплодного острова, на котором компанию
морякам составляли только черепахи. Ни какой-либо другой
пищи, ни источника пресной воды не было. Однако отчаянное
положение команды не осталось незамеченным: острова
Лусипара, по всей видимости, были известным кладбищем
кораблей в море Банда и обеспечивали добычей морских
грабителей, так что вскоре на горизонте замаячило военное
каноэ, явившееся для сбора трофеев. По совету лоцмановмусульман, португальцы устроили засаду, застали разбойников
врасплох и захватили их судно. Ситуация поменялась,
незадачливые пираты сами оказались в незавидном положении:
их усадили за весла в их собственном каноэ, чтобы доставить
португальцев в поселение Хиту на близлежащем острове Амбон.
Небольшая группа португальцев – всего восемь или девять
человек – сошла на берег в своих стальных доспехах,
вооруженная
мушкетами,
и
произвела
ошеломляющее
впечатление на островитян. Хиту пребывал в состоянии войны с
поселением Луху на соседнем острове Серам. Межостровная
война включала атаки на каноэ, при которых «жители одного
острова совершали внезапные набеги на другой, вели бои, брали
в плен и убивали друг друга»[14]. С этой концепцией военных
действий, как и со сложностями местной политики,
новоприбывшие португальцы познакомились очень близко.
Влившийся в ряды бойцов Хиту небольшой отряд Серрано оказал
решающее влияние на исход войны. Новости о пришельцах и их
ратных подвигах быстро разлетелись по всему архипелагу, а
вскоре достигли и производящих гвоздику Молуккских островов,
расположенных на 300 миль севернее, и очень заинтересовали
их правителей.
Над двумя крошечными островами – Тернате и Тидоре –
возвышаются симметричные вулканы, склоны которых окаймляет
лес. Разделенные между собой всего несколькими сотнями
метров воды, эти острова в то время находились в состоянии
войны. Оба подверглись исламизации со стороны мусульманских
купцов, а их султаны были непримиримыми соперниками –

каждый возглавлял альянс, включающий другие острова и
поселения. Методы ведения войны Серрано и его товарищам уже
были знакомы по участию в боевых действиях на Амбоне. Здесь
атаки велись на больших, быстроходных военных каноэ под
названием «кора-кора» или «джоанга», вмещающих до сотни
гребцов. На Тернате был самый большой флот таких судов, и
именно одна из таких кора-кора прибыла к Серрано в Хиту с
приглашением на остров.

Рис. 2. Остров Тернате и его вулкан на голландской гравюре
XVIII в.
Султан Баян Сирулла тепло приветствовал португальских
наемников, «принял их в своей стране с великими
почестями»[15]. Он утверждал, что видел вещий сон о том, как на

остров прибыли одетые в железо люди, которые продлят его
правление. Они быстро зарекомендовали себя в качестве
ударного
отряда
наемников,
обеспечившего
Тернате
преимущество в борьбе против Тидоре, а Серрано стал
незаменимым советником и доверенным лицом султана. Когда в
1514 г. Баян Сирулла отправил португальскому королю письмо с
предложением вассалитета, сделал он это не только потому, что
контроль Португалии над Малаккой – центром торговли
специями – имел решающее значение для экспорта гвоздики из
Тернате. Султан понял, что португальцы обеспечат ему путь к
управлению близлежащими островными королевствами. В лице
Серрано он увидел человека, которому под силу этого добиться.
Португальцы смотрели на эти отношения совершенно иначе.
В сентябре 1515 г. Албукерк в письме докладывал королю
«новости о Серрано, который жив и находится у власти на
гвоздичных островах и управляет королем и всей землей»[16],
разумеется, от лица своего венценосного повелителя.
Малакка стала самым восточным оплотом португальской
власти. Ее ограниченные людские ресурсы были рассредоточены
на огромной территории, вдоль цепи фортов и баз,
растянувшейся от Африки до Персидского залива и западных
берегов Индии. Молуккские острова находились на расстоянии
двух сезонов дождей и 9000 миль от родной королевской власти,
и Серрано, по-видимому, чувствовал в себе все меньшую
преданность королю, находившемуся в далеком Лиссабоне. На
протяжении многих лет после прибытия Серрано в 1512 г. в эти
края португальские торговые суда грузились под завязку
гвоздикой и отчаливали. Серрано игнорировал все предписания
вернуться на родину. Почти забыв об узах, связывающих его с
Португалией, он занимался внутренней политикой островов и вел
жизнь, о которой грезили многие выходцы из Португалии,
движимые желанием не исполнять указы государевы, а
разбогатеть и купаться в воображаемой роскоши Востока
подобно иноземным раджам. Письмо Албукерка свидетельствует
о том, что с таким его поведением как минимум мирились.

Серрано остается загадочной фигурой, о которой известно
мало, однако имя его проходит тонкой линией сквозь хроники
эпохи. Ему суждено сыграть пусть небольшую, но весьма важную
роль в дальнейших событиях. Голос его негромок. Как и многие
документальные свидетельства португальцев, его письма, скорее
всего, были утеряны во время лиссабонского землетрясения
1755 г., в современных летописях от них остались лишь
отголоски. Известно, что Серрано писал письма и вместе с
ароматом гвоздики отправлял их на кораблях в Португалию
королю и своему другу Фернану де Магельяешу.

Рис. 3. Мускатный орех и его оболочка – мацис
Португальцы дотошно собирали сведения об Островах
пряностей. Что касается островов Банда, мореплаватели

отмечали уникальную политическую систему («у них нет короля,
ими правят старейшины»), внешний вид островитян, их рацион
питания, главным образом состоящий из саго («его делают из
сердцевины древесного ствола, высушивают до твердого
состояния… и используют как валюту»), численность населения,
географию островов и расположение подходов к берегу. Но в
первую очередь их волновали торговые сети и подробная
информация о стоимости и производстве специй. Они с
интересом изучали и описывали процесс выращивания и сбора
мускатного ореха и мациса: «деревья наподобие лавра, но с
плодом в виде ореха; его покрывает мацис, похожий на цветок,
поверх которого – еще одна толстая кожура. Один квинтал[17]
мациса стоит как семь квинталов мускатного ореха»[18]. «По
вкусу мацис напоминает персики или абрикосы. Созревая, плод
раскрывается, наружная мякоть опадает, а та, что внутри,
краснеет – эта обволакивающая часть мускатного ореха и есть
мацис, ее собирают и высушивают. Плоды созревают круглый
год, а урожай снимают каждый месяц»[19].
Производство гвоздики на Молуккских островах изучали не
менее тщательно:
В лесах этих островов есть много особых деревьев,
напоминающих лавр, листья их похожи на листья
земляничного дерева; на них пучками растут гвоздики,
подобно флердоранжу или цветам жимолости. Из яркозеленых они становятся белыми, но по мере созревания
приобретают чудесный красный цвет. Затем туземцы
собирают их руками и раскладывают сушиться на
солнце до черноты; если солнца нет, то сушат в
коптильнях. После сушки сбрызгивают солоноватой
водой, дабы предотвратить появление плесени и
сохранить все свойства. И с пяти островов собирают
урожай в таком количестве, что его невозможно весь
вывезти из страны… а если три года не собирать
урожай, то деревья дичают, и все, что они потом дадут,
окажется бесполезным[20].

Эти собираемые посредниками и торговцами сведения, по
сути, представляли собой коммерческие справочники, из которых
в национальный португальский проект поступал нескончаемый
поток данных по всем аспектам, касающимся географии,
экологии, торговли, властных структур и антропологии.
Европейцы добывали информацию о мире, и отнюдь не в
невинных целях.

Рис. 4. Плоды гвоздичного дерева
В 1519 г. король Мануэл заказал уникальный сборник карт,
известный сегодня под названием «Атлас Миллера». Это
удивительное и великолепное произведение искусства воздает
дань открытиям нации. Молуккские острова на нем выделены
золотым цветом и пришпилены к морю португальским флагом,
как редкая бабочка под стеклом у коллекционера. Таким образом
утверждалось право собственности, реальность которого
островитянам еще только предстояло осознать. На карте мира в
этом сборнике Молуккские острова окружены полукольцом из
подводных кос, что указывает на отсутствие подступов к ним.
Расположение самих островов передано довольно точно, однако
подводных кос в действительности не существует. Молуккские
острова, где произрастает гвоздика, дополнительно защищены
путаным лабиринтом из вымышленных островков, судоходство
среди которых представляется невероятно сложным. Еще
удивительнее отсутствие Тихого океана, открытого испанцами
четырьмя годами ранее и к тому времени широко известного.
Карта мира в этой книге устаревшая – таким представлял мир
античный географ Птолемей. Атлантический океан на ней
изображен в окружении континентального массива, без выхода
на запад. «Атлас Миллера» был не объективным отражением
известных португальцам сведений, а скорее геополитическим
инструментом,
нацеленным
на
укрепление
гегемонии
португальцев в торговле специями и сдерживание попыток
назойливых противников – в частности, испанцев – попасть на
Молуккские острова, прорвавшись в Тихий океан через Америку.
В том же году именно это и планировали предпринять
испанцы при активном участии португальца Фернана де
Магельяеша и с использованием знаний Франсишку Серрано.
Разумеется, король Мануэл об этом знал.

Глава вторая
Карты и предположения
1513–1519
Испанцы тоже не собирались упускать возможность первыми
добраться до Индий. Заявления Колумба о близости Японии
вызывали сомнения – пока что его экспедиции ничего особо
ценного не принесли. По ту сторону границы нескончаемые
успехи португальцев вызывали зависть и тревогу. Отношения
между Португалией и кастильской короной (последняя теперь
объединяла другие королевства Иберийского полуострова в
единую Испанию), связанными между собой брачными узами и
географической близостью, можно было назвать пассивноагрессивными: непримиримые соперники, чьи монархи именуют
друг друга лучшими друзьями. Мореходные навыки и знания
проникали из одной страны в другую. Обе стороны полагались не
только на иберийцев, но и на представителей других стран.
К ним относились венецианцы, генуэзцы и французы. Тем не
менее основной приток экспертных знаний в кастильский
информационный узел в Севилье шел в одном направлении – от
португальцев, безусловных лидеров в исследованиях.
Тордесильясский договор закрепил за сторонами районы, в
которых они могут вести разведку. После ожесточенных
столкновений в Атлантическом океане в 1494 г. Кастилия и
Португалия заключили соглашение о разделе сфер влияния
посредством воображаемой линии, пересекающей Атлантику от
одного полюса к другому и проходящей через точку,
расположенную на расстоянии 270 лиг к западу от островов
Зеленого Мыса. Предполагалось, что таким образом будут
определены границы разведки и территориальных претензий в
Атлантике, однако по мере продвижения португальцев на восток,
к Островам пряностей, стали очевидны все последствия.
Демаркационная линия делила мир надвое, как нож разрезает
апельсин пополам. Оставался один животрепещущий вопрос:

кому достаются столь желанные источники мускатного ореха и
гвоздики? Каковы бы ни были разногласия между иберийскими
первопроходцами, свое монопольное право первооткрывателей
на всю планету как на приватизированное политическое
пространство они отстаивали жестко. «Покажите мне завещание
Адама», – саркастически заметил на это французский король
Франциск I, непримиримый противник Испании. Решающую роль
в вопросе о том, в каком месте антимеридиан пройдет через
Малайский архипелаг, играл размер апельсина. Колумбу мир
представлялся меньше, чем он есть на самом деле. Мир меньших
размеров соответствовал интересам кастильцев. Это позволяло
им претендовать на большие восточные территории, которые
португальцы успели присвоить себе. Португальцы совершали
плавания на более дальние расстояния, нежели их соперники, и
их оценки были ближе к реальности, однако ни те ни другие пока
не осознавали, насколько необъятен Тихий океан.
Разделительная линия оказалась проклятием, наложенным
на
притязания
иберийских
первопроходцев.
Правильно
вычислить долготу, то есть положение точки на линии «восток –
запад» относительно островов Зеленого Мыса, было нереально,
поэтому и точно определить, где и как распределяются владения
в
глубоких
тропиках,
не
представлялось
возможным.
Всепоглощающему, как поиски неуловимой частицы в физике,
вопросу демаркационной линии было суждено вновь и вновь
возникать на протяжении всего XVI столетия и вылиться в массу
документов, претензий, встречных исков, дипломатических
противостояний и войн. Казалось, решить его можно, только
заполучив территории в собственность, – юридическая тонкость,
упущенная коренными народами.
В свете Тордесильясского договора путь к участию в
торговле пряностями для испанцев был один, на запад. Но чтобы
преодолеть барьер в виде Америк, требовался канал или же
мыс – подобно тому как мыс Доброй Надежды открыл
обогнувшим его португальцам путь на восток, в Индию, – он
вывел бы их дальше, в море. Идея о возможном существовании
соединительного пролива становится предметом повышенного

интереса. В первые два десятилетия XVI в. как португальцы, так
и испанцы предпринимают неоднократные попытки изучить
побережье Южной Америки в поисках прохода, прощупывают
реки и заливы вдоль береговой линии, сужающейся в югозападном направлении к более холодным широтам. В 1513 г.,
когда конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа пересек узкий
Панамский перешеек и вышел в воды нового океана, которому
дал название Mar del Sur («Южное море»), это событие было
воспринято с воодушевлением: оно указывало на возможность
сквозного прохода через континент. В том же году на своей
знаменитой карте Мартин Вальдземюллер (именно он впервые
обозначил континент словом «Америка») в этом районе
изображает канал. Фердинанд Арагонский уже поручил Хуану
Диасу
де
Солису,
мореплавателю
предположительно
португальского происхождения, отыскать такой канал. Вопреки
возражениям со стороны португальского короля, в 1514 г. Солис
отправляется на поиски западного пути к «Молуккским островам,
расположенным в наших границах, дабы вы ими завладели»[21].
В течение следующих десятилетий это утверждение повторялось
на испанском языке бессчетное количество раз. Пытаясь
отыскать трансконтинентальный канал, Солис поднялся вверх по
реке Ла-Плата, но был убит и съеден индейцами. Тем не менее
надежда найти канал не угасла, равно как в своих притязаниях
не успокоились и испанцы.
Европу терзало ненасытное интеллектуальное любопытство:
что за мир открывается за Лиссабоном и Севильей?
В предвкушении больших прибылей германские и испанские
банкиры финансировали экспедиции. Картографы спешно
рисовали новые схемы мира. Умозрительные карты и глобусы
отображали мир, каким исследователи желали его видеть – с
проливами, ведущими в новые моря. На карте, составленной по
данным экспедиций португальского мореплавателя Жуана де
Лишбоа в 1514 г., Южная Америка сужается к вершине.
В следующем году на глобусе, созданном другим картографом,
Иоганном Шёнером, уже изображены и центральный канал
Вальдземюллера, и пролив, огибающий Южную Америку и

отделяющий ее от уже обозначенной, но еще не открытой
Антарктиды. Сопроводительный комментарий Шёнера гласил:
Таким образом, португальцы обогнули этот район –
Brasilie Regio – и открыли канал, очень похожий на наш
в Европе (где мы живем) и расположенный сбоку между
востоком и западом. С одного берега виден другой; мыс
в этом районе приблизительно в 60 милях, как если
плыть на восток через Гибралтар, или между Севильей и
Варварией, или Марокко в Африке, как показано на
нашем глобусе в направлении Южного полюса. При
этом расстояние от этого района Бразилии до Малакки,
где святой Фома принял мученическую смерть, всего
лишь умеренное[22].
Шёнер давал европейцам надежду получить удобный аналог
пути через Средиземное море, который выйдет значительно
короче, ведь от узкого пролива между Америками до Малакки
рукой подать. Возможно, в своих выводах он основывался на
искаженных данных, полученных при исследовании Ла-Платы.

Рис. 5. Глобус Иоганна Шёнера, созданный в 1515 г.
Северная Америка практически отсутствует, однако у Южной
Америки уже достаточно приближенные к реальности очертания;
кроме того, обозначен пролив в Тихий океан. По всей видимости,
Шёнер ошибочно принял реку Ла-Плату за пролив. Бразилия
изображена ниже. Вероятно, этот его глобус оказался в числе
карт, которые убедили Магеллана в существовании пролива
На эту арену догадок и изысканий вступает Фернан де
Магельяеш, друг Франсишку Серрано. Магельяеш, выходец из

небогатой семьи португальских дворян, получил типичное для
своего сословия воспитание, основанное на идеалах рыцарства
эпохи позднего Средневековья с его стремлением к великим
подвигам и личной славе. В детстве он был пажом при дворе
короля Мануэла в Лиссабоне (чем обусловлены все карьерные
повышения), а в будущем его ждал бурлящий мир португальской
морской
экспансии,
открывающий
возможности
для
авантюристов, охотников за сокровищами, полный безумных
рисков и выдающихся свершений. Как и Луиш де Камоэнс,
известный
поэт
периода
португальских
географических
открытий, он был свидетелем осад, кораблекрушений, морских
боев, испытал на себе искушения богатством и внезапные
повороты судьбы. В 1505 г. Магельяеш отплыл в Индию на одном
из кораблей португальской императорской эскадры, участвовал в
разграблении восточноафриканского побережья, в 1509 г.
сражался в важнейшей битве при Диу, в 1511 г. присутствовал
при захвате Малакки, спас жизнь попавшему в засаду Серрано и
добрался с ним до Суматры. Впоследствии все богатства, которые
удалось накопить на Востоке, он потерял при крушении на
Мальдивах, во время которого, судя по всему, действовал храбро
и рассудительно. Назад в Гоа он прибыл практически нищим –
дело дошло до того, что Афонсу де Албукерк выдал ему
подержанные доспехи. Вернувшись наконец в Португалию,
Магельяеш отправился в военную экспедицию против мавров в
Марокко. Где-то в пути – на Востоке или в Марокко – получил
ранение в ногу и с той поры остался хромым. Магельяеш
познакомился с миром Востока и увидел его возможности, к тому
же у него были письма Серрано о богатствах Островов
пряностей; он увлеченно изучал карты и предположения
картографов.
Марокканские
похождения
1513–1514
гг.
оказались
пагубными для его карьеры в Португалии. Магельяеша обвинили
в том, что он незаконно продал часть добычи. Отстоять
достоинство удалось, однако кое-какие качества его характера –
упорство и колючая гордость – слишком сильно раздражали
короля Мануэла. На просьбу мореплавателя вернуть ему

жалованье был получен отказ. Магельяеш настойчиво повторяет
просьбу, но она вновь демонстративно отклонена. Оставшийся не
у дел и терзаемый ощущением попранной справедливости,
мореплаватель обращает взгляд на соседнюю Кастилию.
Возникновению неукротимого интереса к Молуккским
островам, возможно, способствовали письма Серрано, а также
знания, почерпнутые во время собственных путешествий. Изучая
карты и глобусы, Магельяеш пришел к убеждению: западный
путь к Островам пряностей должен существовать. И тогда, с
учетом Тордесильясского договора, шанс извлечь из них выгоду
получит не Португалия, а Испания. Отряхнув с сапог пыль
родной страны, лишившей его перспектив, осенью 1517 г. он
пересек границу, а к 20 октября прибыл в Севилью – центр
кастильских исследований и начинаний, – где принес клятву
верности Кастилии и взял себе новое имя – Фернандо де
Магеллан. С собой он прихватил письма Серрано, убедительные
карты и схемы, а также веру в собственные силы. Дабы повысить
доверие к его знаниям о Востоке, к этому портфолио
прилагались два невольника: мужчина по имени Энрике де
Малакка и суматранская женщина. Что ему было теперь
необходимо, так это связи.
В Севилье располагалось Каса-де-Контратасьон (Casa de
Contratación)
–
учреждение,
регулировавшее
всю
исследовательскую деятельность и торговлю между Испанией и
ее колониями, во главе которого стоял могущественный Хуан
Родригес де Фонсека, епископ Бургосский. В городе Магельяеш
также отыскал небольшую, но влиятельную группу выходцев из
Португалии. Среди них были Диогу Барбоза, видный
португальский эмигрант, с которым он сблизился по причине
состоявшейся через два месяца женитьбы на его дочери, а также
Хуан де Аранда, имевший связи в Каса-де-Контратасьон.
У Магельяеша также был партнер по предприятию, которое он
приехал продвигать, – человек по имени Руй де Фалейру,
несколько чудаковатый космограф и астролог, утверждавший,
что ему удалось решить проблему определения долготы.
Фалейру, разделявший мнение о том, что Молуккские острова

лежат с испанской стороны демаркационной линии, в декабре
последовал за ним в Кастилию.
По счастливому стечению обстоятельств Магельяеш
появился в Кастилии в весьма удобный момент. Спустя месяц
после его прибытия в страну приехал 18-летний Карл, герцог
Бургундский, чтобы вступить на престол как Карл I, король
Испании, – этот титул он унаследовал благодаря династическим
союзам. Почти все его советники были фламандцами,
уроженцами Северной Европы, а сам Карл кастильским языком
не владел, но его появление указывало на решительные
перемены в жизни его нового королевства. Кастилия через весь
мир тянула руки к Америке и жаждала большего; в то же время
под началом юного короля испанские королевства сливались в
единый блок. Вскоре Карл обосновал двор в Вальядолиде,
фактической столице Испании, именно там Хуан де Аранда и
предложил Магеллану свое посредничество. В январе 1518 г.
Магеллан и Фалейру, следуя распоряжениям Аранды,
отправились в столицу.
Аранда был опытным дельцом, которого интересовало
участие в ожидаемых прибылях, и разногласия с ним возникли
быстро, однако он действительно обладал связями. 17 марта он
организовал возможность для обоих партнеров представить свой
проект собранию государственных деятелей – трем фламандским
советникам Карла и грозному Хуану де Фонсеке. Магеллан
продемонстрировал
доказательства:
письма
Серрано,
«позволившие понять, что он открыл еще один мир, более
обширный и богатый, нежели тот, что обнаружил Васко да
Гама»[23], возможность взглянуть на этот экзотический мир в
лице Энрике и суматранки, а также убедительные карты и
глобусы. Фалейру привел доводы в пользу того, что Острова
пряностей расположены в зоне владычества Испании. Вдвоем
они нарисовали золотой мираж, расхваливая богатства,
сокровища, которые буквально лежат у порога Испании и
претендовать на которые у нее есть полное право. Важнейший
вопрос заключался в следующем: как добраться до Молуккских
островов, ведь через барьер, который представляют собой

Северная и Южная Америки, до сих пор не найден пролив или
проход? Уверенность Магеллана основывалась на всех его
знаниях и опыте предыдущих плаваний, подтверждаемых
глобусом, который он продемонстрировал совету.
На том совете присутствовал доминиканский священник по
имени Бартоломе де лас Кáсас. По его словам, Магеллан,
подобно иллюзионисту, отказывающемуся объяснить свой фокус,
«принес
с
собой
тщательно
прорисованный
глобус,
отображающий весь мир, проложил на нем курс, которому
намеревался следовать, умышленно не обозначив пролив, дабы
никто его не опередил»[24]. По сути, он отказался раскрыть свой
секрет, как предприниматель, представляющий запатентованный
продукт, содержание которого показывать нельзя, поскольку это
коммерческая тайна. Зрелище было потрясающее: невероятная
самоуверенность и бравада. Что бы ни знал Магеллан, о чем бы
ни догадывался, на что бы ни надеялся – план его основывался
на личном желании и воле. По крайней мере, этому человеку с
плохим испанским и сомнительным для добропорядочного
гражданина новой страны послужным списком следовало бы
отказать наотрез.
Уточняющий вопрос лас Касаса стал бы нокаутирующим
ударом для любого выступающего перед скептически
настроенными инвесторами. «Я спросил, каким маршрутом он
пойдет. Он ответил, что намерен идти к мысу Санта-Мария,
который мы называем Рио-де-ла-Плата, а затем плыть вдоль
береговой линии, пока не достигнет пролива. Я сказал: “А если
вы не найдете пролива, ведущего в другое море?” Он ответил,
что в таком случае последует тем же путем, что и португальцы
[поплывет на восток]»[25]. Если учесть натянутые отношения
между двумя королевствами и их чрезмерную озабоченность тем,
чтобы ненароком не вторгнуться во владения друг друга, то
такая затея была бы обречена на неудачу. К тому же это могло
служить завуалированным признанием Магеллана, что его
секретного маршрута вокруг Америки, скорее всего, вообще нет в
природе. В большинстве своем советники план не поддержали,
усомнившись в наличии пролива и не особо доверяя тому, кто

настаивал на его существовании. Лас Касас так описывал
стоявшего перед ними 37-летнего Магеллана: «Этот Эрнандо де
Магальянес, наверное, был храбрецом, доблестным в мыслях и
в великих делах, хотя не выглядел солидно, поскольку ростом не
вышел и внешность его не производила впечатления, так что
людям казалось, что его легко провести из-за недостатка
благоразумия и мужества»[26]. Его определенно недооценивали.
Возможно, Магеллан и казался нескромным, но храбрости ему
было не занимать. А в придачу к ней прилагались колючий
характер, скрытность, упрямство и высокое чувство собственной
значимости и силы: «Он думал о том, чтобы стать великим
владыкой»[27].
Как ни парадоксально, но королю предложение Магеллана
представили в выгодном свете. Возможно, соблазнились
неслыханными богатствами Молуккских островов и, закрыв глаза
на животрепещущий технический вопрос о том, как до них
добраться, решили, что стоит рискнуть: очень уж досаждали и
вызывали страх упустить шанс громогласные притязания
португальцев на торговлю специями. Все опасения Карл, судя по
всему, отверг. На удивление быстро – 22 марта 1518 г., менее
чем через пять месяцев после того, как Магеллан объявил себя
подданным Кастилии, – король выдает монаршее дозволение
«найти на принадлежащих нам территориях и в наших владениях
в Южном море в границах нашей демаркации острова, материки,
богатые специями»[28]. Проблема с зонами изысканий имела
особую
актуальность
и
неоднократно
подчеркивалась
напыщенными двусмысленными формулировками, если учесть
неопределенность местоположения разделительной линии по
Тордесильясскому договору: «Вы обязаны провести эту
исследовательскую экспедицию так, чтобы не нарушить
демаркационную линию и границы светлейшего короля
Португалии, моего дражайшего дяди и брата, и никаким иным
образом не нанести ущерба его интересам, кроме как в
отведенных нам пределах демаркации»[29]. Ровно через два
месяца Карл подпишет договор о браке своей сестры с королем

Португалии Мануэлом. Выданное Магеллану разрешение не
понравилось епископу Бургосскому.
В договор об экспедиции Магеллан попросил включить один
любопытный пункт: если число открытых островов превысит
шесть, то два из них он сможет оставить себе. В этом читался
намек на возможную цель основать собственное владение
наподобие того, что имел Серрано. Все знали, что пряности
произрастают на пяти из Молуккских островов. Также было
известно, что португальцы успели прочно там обосноваться.
Может, он вообще не собирается плыть к Молуккским островам?
Вернувшись в Севилью, Магеллан приступает к серьезным
приготовлениям. В самом начале возникла угроза срыва. Было
выделено пять судов, самое большое – водоизмещением в 130 т,
и из них ни одного нового. Даже при этих условиях затраты на
закупку, ремонт, продовольствие и вербовку личного состава
были огромными. Когда дело дошло до самого главного вопроса,
финансирования, Карл решил, что большая часть инвестиций –
примерно 80% – покроет корона. Проект должен был быть
государственным, оставшаяся доля обеспечивала возможность
участия частного капитала. Магеллана и Фалейру планировалось
назначить капитанами, а их экспедиция получила название
«Молуккская армада». Позднее Магеллана и Фалейру произвели
в рыцари ордена Сантьяго; эта честь, оказанная португальским
переселенцам, наделила их авторитетом и повысила статус.
Тем не менее в приказах Карла сквозит недоверие.
В кулуарах, в Каса-де-Контратасьон, авторитет Магеллана
вознамерился подорвать влиятельный Хуан де Фонсека. Один из
его ставленников, Хуан де Картахена, получает назначение на
должность
генерального
инспектора
(ревизора)
флота,
ограничивающую общие полномочия Магеллана. Без ведома
Магеллана Картахена также получает тайные приказы от короля:
Вы будете оповещать нас во всей полноте и ясности
о том, каким образом выполняются наши распоряжения
и предписания в указанных землях; о расправах, об
обращении с коренными жителями указанных земель…

[и] о том, как указанные капитаны и офицеры
выполняют наши распоряжения и решают прочие
вопросы, касающиеся нашей службы[30].
Присутствие Картахены косвенно указывало на опасения
относительно
португальцев.
Он
был
назначен,
чтобы
контролировать Магеллана и Фалейру. Не имея опыта
мореходства, он получает жалованье гораздо выше, чем
Магеллан. Картахена не был «никем». Фонсеке он приходился
«племянником» (условное обозначение незаконнорожденного
сына). Фонсека стремился укомплектовать своими протеже и
другие ключевые посты. Капитанами судов, за исключением тех,
которыми командуют Магеллан и Фалейру, становятся люди,
выбранные им по своему усмотрению. Таким образом, были
созданы все условия для грядущих неприятностей.
Беспокойство по поводу контингента португальцев бросалось
в глаза. Были отданы приказы ограничить их число до 12
человек. Сюда в основном входили опытные лоцманы. По сути,
почти все капитаны кораблей были испанцами, а штурманы –
португальцами. Общая численность флотилии должна была
составить 235 человек. Магеллан прилагал все усилия, чтобы не
превысить выделенной квоты, однако набрать в Кастилии
достаточное число моряков оказалось сложно. В итоге число
португальцев выросло до 37 человек. За день до отплытия его
заставили поклясться под присягой в том, что он предпринял все
разумные попытки завербовать испанцев: «Я объявлял в этом
городе, на площадях и рынках и в людных местах, и вдоль реки,
что все – матросы, юнги, конопатчики, плотники и представители
прочих профессий, – кто желает присоединиться к армаде,
должны обращаться ко мне… Никто из родившихся здесь
жителей присоединиться к армаде не пожелал»[31]. Одним из
записавшихся был Хуан Себастьян Элькано, опытный моряк,
выходец из Страны Басков.

Рис. 6. Автограф Хуана Себастьяна Элькано. Здесь он
подписывается как Дель Кано
Среди членов команды был один человек, заслуживающий
особого внимания. Итальянский дворянин и исследователь
Антонио де Пигафетта нанялся в экспедицию в качестве
внештатного работника. Эрудированный, образованный и
любознательный Пигафетта отправился в путь: «зная… из многих
прочитанных книг… о том, как велик и необуздан океан,
удостоившись благоволения императора [Карла], я решился…
провести эксперимент, поехать и увидеть это собственными
глазами»[32], и подробно описать экспедицию. Ему предстояло
стать агиографом Магеллана. В его многостраничных трудах едва
ли встретишь хотя бы одно критическое слово о командире. При
этом Пигафетта был обязан составлять самый полный и
увлекательный
отчет
о
путешествии,
он
проявлял
любознательность,
поочередно
выступая
в
роли
естествоиспытателя,
этнолога,
педантичного
собирателя
сведений о языках, астронома и климатолога… и выжившего.
Дитя своего времени, Пигафетта воспевал исследовательский дух
эпохи Возрождения.
В Лиссабоне разворачивающиеся события вызывали гнев и
тревогу. Множество португальцев пересекали границу в поисках
возможностей в Кастилии, однако опасения, что Магеллан
нанесет серьезный ущерб национальным интересам, привели к

тому, что его объявили предателем. Путем обещаний и угроз
португальский посол в Испании старался выманить их с Фалейру
обратно. Предложение вернуться в Лиссабон и представить свой
план на рассмотрение королю Мануэлу было оставлено без
внимания. Магеллан догадывался, что, вероятнее всего, на
родине его схватят и казнят, а возникшая угроза убийства
подвела Карла к решению приставить к ним телохранителей.
Магеллан вел борьбу одновременно на нескольких фронтах.
Невзирая на выданный королем мандат, антипортугальские
настроения были сильны, особенно в Каса-де-Контратасьон.
В октябре на севильской судоверфи на этой почве возник
инцидент: Магеллана уличили в том, что он поднял флаг, по
недоразумению
принятый
за
португальский.
Начались
беспорядки. Был убит один из лоцманов. Магеллан открыто
заявил королю, что узнал в толпе Себастьяна Алвариша и что тот
и был провокатором.
Даже 18 июля 1519 г., меньше чем за месяц до отплытия,
Алвариш вновь попытался сорвать экспедицию Магеллана.
В письме королю Мануэлу он сообщает, что застал
мореплавателя в редкий момент: тот собирался в путешествие.
«Я пришел в дом Магеллана и обнаружил, что он наполняет
корзины и сундук провиантом и разными вещами»[33]. Хотя
угрозы, попытки подкупа и эмоциональные призывы не
заставили Магеллана изменить решение, все же они, видимо, его
расстроили. «Он сильно сокрушался, сказал, что очень
переживает по этому поводу, но не представляет, что могло бы
послужить оправданием его ухода от короля, проявившего к
нему такую благосклонность»[34]. Были и другие способы
причинить перебежчику беспокойство: хорошо осведомленный
Алвариш намекнул, что мореплавателю следует проявлять
предельную осмотрительность. «Он, Магеллан, считал, что
отправляется в качестве адмирала; мне же было известно, что
для противодействия ему посылают других лиц, о коих он узнает,
когда уже будет поздно спасать его честь. И я посоветовал ему
не обращать внимания на мед, подносимый к его губам
епископом Бургосским»[35]. Алвариш дал точную оценку расколу

в команде и пагубному влиянию епископа. А упомянутый им
вскользь провиант впоследствии окажется критически важным
для выживания.
Помимо
прочего,
Алвариш
располагал
подробными
сведениями о предполагаемом маршруте экспедиции. Он писал
королю Мануэлу: «Как сообщается, они пойдут сначала до мыса
Фриу [у Рио-де-Жанейро] вдоль Бразилии, оставляя ее по
правому борту… а оттуда прямиком до Малуку, кои земли я видел
нанесенными на глобус и карту [которые они возьмут с
собой]»[36]. К этим словам он добавил проклятие: «Пусть Господь
Всемогущий сделает так, чтобы вояж их уподобился плаванию
Корте Реалов и чтобы Ваше Величество оставалось
спокойным»[37]. Гашпар и Мигель Корте Реал – португальские
мореплаватели, бесследно исчезнувшие в северных морях.
Знал Алвариш и о том, что с Фалейру творится неладное. «Я
разговаривал с Руем Фалейру дважды… мне представляется, что
он не вполне в себе и что его знакомец лишил его всякой
мудрости»[38]. Тревожные симптомы психического расстройства у
Фалейру замечали и другие. Этот человек, знаток астрономии и
астрологии, тронулся умом. Неделю спустя его сместили, посулив
участие во второй флотилии.
Уход Фалейру открыл перед епископом простор для
ужесточения
контроля
над
верховным
командованием
Магеллана. Фалейру нужна замена, и роль сокомандующего
перешла к Хуану де Картахене – теперь этот пост под полным
контролем Фонсеки. Как и ранее Фалейру, Картахена назначен
«ближайшим лицом» – двусмысленный титул, вносивший еще
больше путаницы в командную иерархию. Остался ли он
подчиненным Магеллану, или их положение сравнялось?
Несомненно, каждый трактовал эту должность по-своему. Это
стало дополнительным ингредиентом в рецепте будущих невзгод,
обрушившихся
на
флотилию
в
море.
Безусловно,
подразумевалось, что по всем важным вопросам Магеллан
должен советоваться с Картахеной.
8 мая 1519 г. Магеллан получил последние распоряжения
Карла. Как и во всех случаях, когда монархи предпринимают

попытки контролировать неконтролируемое, эти детальнейшим
образом
прописанные
распоряжения
были
абсолютно
невыполнимыми в суровых морских условиях. Будучи
генеральным инспектором, Картахена тоже получил копию
приказов, из чего, возможно, предположил, что по рангу он
равен
Магеллану.
Карл
усугубил
проблемы,
которые
впоследствии влияли на ход плавания. Многократно повторялось
требование о запрете вторжения на португальские территории,
хотя любому, кто об этом задумывался, было ясно, что армаде
как
минимум
придется
плыть
через
португальские
территориальные воды у побережья Бразилии. Что касается
Молуккских островов, вопрос границы оставался открытым.
Не исключено, что и сам Карл оставался в сомнениях
относительно
намерений
выбранного
им
капитана.
Неоднократные и настойчивые указания «плыть прямиком к
пряностям»[39] говорят о подозрениях, что Магеллан может взять
курс в иное место. На такую мысль наводила и оговорка о шести
островах. Алвариш доложил Мануэлу о серьезных конфликтах
между Магелланом и чиновниками Каса-де-Контратасьон: те его
терпеть не могли. Осложненная ситуация, в том числе распри
между Магелланом и Картахеной, между португальской и
испанской группировками в команде, равно как и причуды
упрямого Магеллана, – все это создавало условия для будущих
крупных неприятностей.
Самое главное, чего настойчиво требовали от Магеллана
приказы, это в обязательном порядке делиться информацией с
капитанами и офицерами всех кораблей армады; необходимо
было составить план и изложить его в письменном виде.
Капитаны были обязаны соблюдать общепринятую практику
мореходства, ежедневно после полудня лично приветствуя
флагманское судно, и следовать установленному порядку, если
корабль отобьется от флотилии. Проще говоря, подразумевалось,
что экспедиция будет основана на тесном взаимодействии.
В представлении Магеллана все должно было выглядеть
совершенно иначе. На вопрос Алвариша о субординации

Магеллан ответил, что «в море будет поступать по своему
усмотрению»[40].
К началу августа 1519 г. корабли были полностью загружены
запасом продовольствия на предстоящие два года и готовы к
отплытию. Двумя месяцами ранее, 28 июня, в результате
выборного процесса, сопровождавшегося масштабным подкупом,
Карла избирают императором Священной Римской империи.
Овладев обширными территориями в Европе и Америке, он
решил, что его судьба – стать монархом мира. Его личным
девизом были слова Plus Ultra («Всё дальше»). Помочь ему в
осуществлении этой миссии должен был Магеллан.

Глава третья
Молуккская флотилия
1519–1520
«Во имя Господа и счастливого спасения. Мы отбыли из
Севильи десятого августа 1519 года, чтобы открыть Молуккские
острова»[41]. Этими словами начинается анонимный доклад.
Судов было пять: флагманское судно «Тринидад» под
командованием
Магеллана,
«Сан-Антонио»,
на
которое
загружены запасы продовольствия, «Консепсьон», «Виктория»
и
самое
маленькое
–
судно-разведчик
«Сантьяго»
водоизмещением 75 т.
По словам Пигафетты, Молуккская армада отплывала под
торжественные залпы орудий, корабли плавно скользили вниз по
Гвадалквивиру, великой реке мусульманской Испании, между
плодородных долин и прибрежных болот. Провести суда большой
грузоподъемности по недостаточно глубокой реке оказалось
задачей сложной. На пути к портовому городу Санлукар-деБаррамеда приходилось лавировать между затонувшими
колоннами обрушившихся каменных мостов. В порту простояли
месяц, пополняя запасы провизии. «Каждый день мы сходили на
берег, чтобы послушать мессу в деревушке под названием
Ностра-Донна-де-Баррамеда, близ Санлукара. Перед отплытием
капитан-генерал пожелал всем исповедаться и сказал, что из
лучших соображений флотилия не возьмет с собой в плавание ни
одной женщины»[42]. Пигафетта, новичок в мореплавании,
который с неизменной симпатией относился к Магеллану как к
командиру, был в предвкушении встречи с чудесами света. Для
него и еще лишь для 17 членов команды Санлукар стал
начальной и конечной точкой невероятного человеческого
опыта.

Рис. 7. Оживленная гавань в Санлукар-де-Баррамеда
20 сентября они взяли курс на Санта-Крус-де-Тенерифе,
город на самом крупном из Канарских островов, чтобы пополнить
запасы и добыть смолу для конопачения судов. По словам
португальского летописца Гаспара Коррейры, на Тенерифе
впервые
возникло
ощущение
грядущих
неприятностей.
Быстроходная каравелла доставила Магеллану донесение от
Диогу Барбозы, его тестя, в котором говорилось, что ему следует
быть более бдительным, следить за личной безопасностью и
опасаться мятежа со стороны недовольных капитанов. Но,
вероятно, он уже принял во внимание этот момент.

Раздоры в команде вскоре дали о себе знать. Когда
3 октября они отчалили от Тенерифе, стало ясно, что Магеллан
не ведет флотилию изначально оговоренным курсом через
Атлантику прямиком к Бразилии и не придерживается четкого
распоряжения сообщать подробности маршрута капитанам и
старшим офицерам; в открытом море он ведет себя
исключительно своевластно. Стандартным решением было бы
взять от Африки курс на юго-запад, чтобы поймать пассатные
ветры и с их помощью быстро пересечь Атлантический океан.
Вместо этого Магеллан вел корабли в южном направлении, вдоль
африканского побережья. Португальцы обладали достаточными
знаниями об исследованиях Африки, чтобы понять: пройти этим
путем будет трудно. Картахена, роль которого в совместной
ответственности за плавание оставалась неопределенной,
потребовал разъяснений. Предоставить их Магеллан отказался,
приказав просто следовать за флагманом. Этого не
предусматривали инструкции, и происходящее ни в коей мере не
способствовало достижению согласия. Вероятно, таким образом
Магеллан намеревался продемонстрировать свои ничем не
ограниченные полномочия. Тем не менее причины, побудившие
его изменить курс, остаются неясными. Возможно, он сделал это,
чтобы избежать встречи с португальскими судами, которые, по
слухам, были отправлены на перехват, или это была стратегия,
необходимая для подавления раскола. С тактической точки
зрения такое решение оказалось провальным. Флотилия
страдала от нескончаемых изменений погоды. Пигафетта
вспоминал:
Много дней мы плыли вдоль побережья Гвинеи…
при встречных ветрах, в штиль и под дождем без ветра,
пока не достигли линии равноденствия, где шестьдесят
дней кряду шли дожди… прежде чем мы ее достигли, на
нас многажды обрушивались шквальные ветра и потоки
воды… чтобы предотвратить повреждение кораблей, все
паруса были убраны; и так мы дрейфовали в море,

ожидая, пока закончится буря… когда шел дождь, ветра
не было. Когда светило солнце, наступал штиль[43].
Во время одной из бурь Пигафетта наблюдал явление «огней
святого Эльма» – яркие электрические вспышки синего света,
потрескивавшие на верхушке мачты. Суеверные моряки
посчитали, что их посетили святые покровители. Люди с
рыданиями падали на палубу. «Когда этот благословенный свет
уже покидал нас, он был столь ослепительно ярок… что все мы
застыли в изумлении и взывали к милосердию. И действительно,
мы уже думали, что нам конец, но море внезапно
успокоилось»[44].
Противостояние с Картахеной продолжалось. Магеллан
никак не объяснял происходящее, не делал попыток делиться
информацией, не проявлял ни малейшего желания выполнять
приказания Карла. Внутри флотилии шла вялотекущая
партизанская война между более многочисленной испанской
группировкой и завербованными Магелланом португальцами.
Росло напряжение, вызванное тем, что неограниченная власть
сосредоточена в руках одного человека. Картахена пускал в ход
намеренные оскорбления. В рамках ритуала, призванного
сплачивать флотилию, в конце каждого дня корабли должны
были выстраиваться перед флагманским судном с формальным
приветствием: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал и
кормчий, и добрую команду»[45]. В эпоху Возрождения
представители высших классов весьма щепетильно относились к
титулам, и когда Картахена стал демонстративно называть
Магеллана просто «капитаном», это вызвало раздражение. Более
того, начало этому положил даже не сам Картахена, а помощник
боцмана. В ответ на выговор от Магеллана Картахена заявил, что
отправит произносить ежевечернее приветствие юнгу. В течение
следующих трех дней он вообще отказывается отдавать рапорт.
Тогда же разразился новый дисциплинарный скандал.
Капитан «Виктории», сицилиец по имени Антонио де Саломон,
был уличен в акте содомии с каютным юнгой. За такое
полагалась смерть, однако для этого необходимо было

обвиняемого официально предать морскому суду. Всем
капитанам приказали собраться на «Тринидаде» в капитанской
каюте. Настало время соперничающим группировкам встретиться
лицом к лицу.
Очевидно, что следующий шаг Магеллан продумал заранее.
Когда Картахена вновь поднял вопрос о руководстве и маршруте
плавания, Магеллан был во всеоружии. Он схватил противника
за горло и посадил в трюм под арест. Командовать «СанАнтонио», самым большим судном флотилии, он поручает своему
родственнику Алвару де Меските. Картахену он собирался
высадить в Бразилии, но его отговорили. В итоге надзор за
Картахеной поручили осуществлять Гаспару де Кесаде, тоже
кастильцу, под клятвенное обязательство держать его под
стражей. Магеллан нейтрализовал своего сокомандующего.
В записях Пигафетты об этом нет ни слова. Он проводил время
за ловлей акул и наблюдением за жизнью птиц на океанских
просторах.
Что бы ни заставило Магеллана изменить курс – возможно,
так и не появившаяся португальская флотилия, – одной цели он
точно добился. Он намеренно спровоцировал открытое
столкновение и укрепил свой авторитет единоличного
командующего перед вечно недовольными испанцами. Но цена
оказалась высока. На путешествие, которое можно было
совершить за шесть недель, ушло три месяца. Это вынудило
команду терпеть неоправданные лишения, израсходовать ценные
запасы, вдвое сократить рацион питания, к тому же доверие
оказалось подорвано. Разногласия все еще тлели, когда корабли
приблизились к побережью Бразилии, ведомые португальским
лоцманом Жуаном Лопешем Карвальо, который провел здесь
четыре года. Они сошли на берег на мысе Сан-Агустин, севернее
Рио-де-Жанейро, где планировали высадиться изначально.
Граница по Тордесильясскому договору была нарушена, но
поскольку португальцев там не оказалось, то и возражать было
некому.
Спустя несколько дней мореплаватели продолжили путь и
прибыли в место, которому дали название Гуанабара, залив Рио-

де-Жанейро. На этом участке побережья они столкнулись с
народом тупи, отношения с которым были дружественные.
Карвальо уже бывал здесь раньше. Он встретил своего сына,
рожденного местной женщиной, и взял его на борт. Им удалось
раздобыть припасы; как пишет Пигафетта, «обильное
пополнение включало птицу, картофель, множество сладких
ананасов – по правде говоря, вкуснейших фруктов из всех,
которые только можно найти, – мясо анта [тапира],
напоминающее говядину, сахарный тростник и много всего
прочего»[46]. Обмен был выгодным. Привезенные галантерейные
товары – рыболовные крючки, зеркала, ножницы и
колокольчики – пользовались огромным спросом. «За бубнового
короля, одну игральную карту, мне дали шесть гусей и еще
думали, что надули меня», – вспоминает Пигафетта.
Для моряков это была долгожданная передышка, они твердо
надеялись на воплощение в жизнь всех своих фантазий о
простодушии
племенных
народов,
которые
восприняли
европейцев как благословение. До их прибытия здесь был
длительный период засухи. «Едва мы добрались до порта, –
повествует Пигафетта, – начался дождь. Они сказали, что мы
пришли с неба и принесли дождь с собой»[47]. Для Пигафетты эти
племена «жили по велению природы», он собирал всю
возможную информацию о том, как они выглядят, об их
жизненном укладе и обычаях, беспристрастно писал о
распространенном среди них каннибализме: «они едят плоть
своих врагов не потому, что это хорошо, а потому, что таков
установленный обычай». Он даже набросал небольшой список
слов народа тупи. Как и у многих из встреченных племен, железа
у них не было, каноэ они строили при помощи каменных топоров,
поэтому жаждали заполучить себе металлические предметы.
Особый восторг у рядовых моряков вызывали сексуальные
услуги, которые можно было получить в обмен на что-то ценное:
«За один топор или большой нож мужчины давали одну или двух
своих молодых дочерей, но ни за что не соглашались уступить
своих жен»[48]. В запасе у Пигафетты было множество смачных
примеров, апеллирующих к представлениям европейцев о

сексуальности коренных народов: «Однажды на флагманское
судно, где находился я, пришла красивая молодая женщина с
единственной целью – посмотреть, не подвернется ли чего
полезного. Пока она ходила там и ждала… [она] увидела гвоздь
длиною больше пальца. С неподдельным восторгом она
подобрала его, аккуратно вставила между половых губ и, низко
пригнувшись, немедленно удалилась. Мы с капитан-генералом
были свидетелями этому действию».
Была у этой идиллии в Южных морях и темная сторона.
20 декабря смертный приговор Антонио де Саломону за содомию
был приведен в исполнение путем удушения.
Флотилия готовилась к отплытию 27 декабря, к большому
разочарованию обеих сторон. Среди верующих были упрощенные
представления о том, что эти народы легко обратить в
христианство. Дважды на берегу была отслужена месса, «в
течение которой эти люди с таким искренним раскаянием стояли
на коленях и воздевали к небу сомкнутые ладони, что наблюдать
эту картину было великим удовольствием». По словам
Пигафетты, тупи «построили нам дом, поскольку думали, что мы
на некоторое время останемся с ними»[49]. Моряков пришлось
оттуда выманивать. Несколько женщин обманным путем
пробрались на корабли. Дуарте Барбоза, близкий союзник
Магеллана, пытался дезертировать, чтобы остаться жить в этом
райском месте. Его силой притащили на корабль и посадили под
арест. С печалью в глазах наблюдали тупи, как моряки
отчаливают от берега в своих каноэ. Это был практически
последний приятный момент в экспедиции.
По мере продвижения кораблей на юг берег многообещающе
сужался к западу. С этого момента Магеллан занялся
фанатичным обследованием бухт и бухточек в поисках
вожделенного пролива. Идти становилось все труднее: мешали
встречные течения, ухудшалась погода. Сильнейшая буря сбила
их с курса; перестроившись, они обнаружили, что находятся в
широком устье Ла-Платы. Дальше этого зловещего места
португальцы еще не заходили. Именно здесь тремя годами ранее
Хуана де Солиса и его людей убили и съели аборигены. И все же

меньшее из судов, «Сантьяго», было отправлено на
рекогносцировку с целью обнаружить признаки заветного
сквозного пути. Однако выяснилось, что воды здесь пресные и
слишком мелкие для прохода. Туземцы, несмотря на репутацию
каннибалов, от них бежали:
Один из них, роста почти исполинского, поднялся
на флагманский корабль, дабы удостовериться [в
безопасности] для остальных своих друзей. Голос его
звучал как буйволиный. Пока он находился на корабле,
остальные уволокли пожитки подальше от берега,
потому что боялись нас. Заметив это, мы высадили
сотню человек, чтобы поговорить с ними и силой
захватить одного из них. Они стали убегать, и делали
это с такой прытью, что мы не смогли их догнать[50].
Эта была первая встреча с людьми, которых впоследствии
европейцы назвали «патагонцами» – гигантами.

Рис. 8. Карта Бразилии XVI в., испещренная текстом –
антропологической информацией и домыслами о жизни и
культуре коренных народов. Побережье до реки Ла-Плата
нанесено на карту тщательнейшим образом. Слово “CANIBALLES”
в левом верхнем углу отражает данные, зафиксированные
европейцами, вероятно исходя из сведений о судьбе Хуана Диаса
де Солиса и отчета Пигафетты
Всё более сильные штормы обрушивались на флотилию,
усиливались холода. С каждым градусом южной широты
температура падала все ниже. Заход в небольшие бухты и
заливы таил в себе опасности. 13 февраля «Виктория» ударилась
днищем об отмель и оказалась на грани крушения. Магеллан был
вынужден отвести корабли дальше от берега. Он продолжал
искать проход, по нескольку раз минуя части пути из страха чтонибудь упустить. 27 февраля они достигли места, которому дали
название Bahía de los Patos, Утиная бухта.
Двигаясь вдоль берега, мы бросили якорь у двух
островов, полных гусей и морских волков [сивучей].
Несметное число этих гусей не поддавалось счету; за
час мы загрузили [ими] пять кораблей. Гуси эти черного
цвета, все их перья одинаковые – на теле и на крыльях.
Они не летают, а питаются рыбой. Они такие жирные,
что ощипывать их не требуется, только снять кожу.
Клювы у них похожи на вороньи. Морские волки бывают
разных цветов, размером с теленка, и голова как у
теленка, уши маленькие и круглые и большие зубы[51].
Высадившийся на берег отряд забил несколько сивучей,
однако внезапный шквал сделал возвращение на корабль
невозможным, и морякам пришлось провести ужасную ночь на
холоде, в страхе перед дикими животными. На следующее утро
группа спасателей обнаружила моряков ищущими спасение от
холода под трупами своих жертв – грязными, жалкими,
отвратительно пахнущими, но живыми.

Рис. 9. Бухта Сан-Хулиан
На этом злоключения в Утиной бухте не закончились. На
обратном пути моряков к кораблям на флотилию в очередной раз
налетел шквалистый ветер. На «Тринидаде» один за другим
лопались канаты. Держался лишь один – якорь надежды.
Команде оставалось только молиться и давать обещания по
возвращении в Севилью совершить паломничество в церковь
Богоматери Победы. Канаты выдержали, буря улеглась. Но уже
следующей ночью новый шторм выворачивал баки и юты.
И вновь оставалось лишь молиться и давать обещания о
паломничестве. Шторм утих, на верхушках мачт засветились огни
святого Эльма. В сердца моряков это вселило надежду на
великое милосердие Божие, но перспективы только ухудшались.
Пришла пора искать укрытие, чтобы переждать зимние
холода. Спустя шесть дней, казалось, нашли подходящую бухту с
узким входом, однако штормы преследовали их и внутри этого
пристанища. Пережили шесть дней погодных катаклизмов.
Флотилию будто испытывали на прочность. Еще одна партия
моряков была вынуждена выживать в течение недели на
замерзшем берегу, где они питались сырыми моллюсками,
вскрывая раковины голыми руками.
Усиливающийся
холод,
непредсказуемость
штормов,
непрекращающиеся, бесплодные поиски пролива, риск разбить
корабли у враждебного берега, сокращение светлого времени
суток, страх и смертельная усталость – все это изматывало души

моряков. Здравомыслие командира вызывало сомнения – они
считали, что он не исполняет данные ему указания. Во время
допроса по возвращении в Испанию Хуан Себастьян Элькано
поведал о конфликте с Картахеной. По его словам, Магеллану
было велено принимать решения совместно, однако, когда ему
об этом напомнили, он заявил, что впервые слышит о таком
распоряжении. «Капитаны просили Магеллана советоваться с
офицерами и ставить их в известность о маршруте, которым идет
флотилия. Кроме того, его просили не становиться на якорь на
всю зиму, ведь тогда будут израсходованы все запасы
продовольствия. И настаивали, что следует отправиться в какойнибудь теплый край и переждать холода там»[52].
Как бы то ни было, Магеллан отказался принимать во
внимание представленные доводы. 31 марта он привел
флотилию в очередную закрытую бухту, которой дали название
Сан-Хулиан. Согласно одному из источников, Магеллан в
очередной раз попытался проверить, не обнаружится ли тут та
самая
волшебная
дверь.
Но
нет.
Первостепенной
необходимостью сейчас было найти надежное укрытие. На 49-м
градусе южной широты, замерзающие и потерянные, они
выживали на вдвое сокращенном рационе. Недовольство
действиями командира уже переливалось через край. Они видели
лишь «землю, бесконечно тянущуюся к югу, и не оставалось
надежды, что она когда-нибудь закончится или предстанет
взорам пролив. Надвигалась суровая зима, и многие умерли от
голода и лишений; и моряки заявили, что больше не вынесут
установленных им продовольственных ограничений, умоляли
увеличить паек и подумать о возвращении домой». Для пущей
убедительности было добавлено, что в намерения Карла никогда
не входило, «чтобы они слишком упорно пытались сделать то,
против чего возражает сама природа и другие препятствия»[53].
Командир остался непреклонен. «В ответ Магеллан, который
уже принял решение – умереть либо довести начатое до
победного конца, – заявил, что курс ему проложен самим
императором [Карлом] и что ни на градус он не может и не будет
отклоняться от него, а следовательно, будет плыть до тех пор,

пока не закончится земля или не обнаружится пролив (через эту
землю)»[54]. Не обошлось и без насмешек в адрес испанцев за
недостаток мужества: «Они не сделали ничего достойного
восторгов или чем можно было бы оправдать их возвращение,
тогда как португальцы, плывя на восток, заходили на 12 градусов
за тропик Козерога не только каждый год, но и почти каждый
день»[55]. Неудивительно, что низкий моральный дух команды и
принятый Магелланом безапелляционный стиль руководства,
который
требовал
исключительно
слепого
подчинения,
подготовили почву для конфронтации; насмешливые сравнения
трусливых испанцев с доблестными португальцами делу не
помогли. Просьба капитанов чем-то напоминала ультиматум.
Ответ Магеллана практически приглашал к столкновению.
1 апреля 1520 года, Вербное воскресенье. Магеллан
приглашает капитанов кораблей к себе в каюту на праздничную
трапезу после литургии. Почувствовав ловушку, двое из них –
Гаспар де Кесада и Хуан де Картахена, надзор за которым было
поручено
осуществлять
первому,
–
проигнорировали
богослужение. Отобедать на «Тринидад» явился лишь
родственник Магеллана Алвару де Мескита, после чего он
вернулся к себе на «Сан-Антонио».
Той ночью Мескиту ожидало жесткое пробуждение. «Я
находился в своей каюте на упомянутом судне, все отдыхали, и,
после того как сменилась первая вахта, появились Гаспар де
Кесада, капитан корабля “Консепсьон”, и Хуан де Картахена в
сопровождении
приблизительно
тридцати
человек,
все
вооруженные. Они пришли в мою каюту с обнаженными мечами,
обступили меня, схватили, приставили к груди оружие… и
бросили в каморку Херонимо Герры, писаря упомянутого судна,
заковав в цепи»[56].
Баск Хуан де Элорьяга, кормчий судна, вмешался в
происходящее: «Во имя Господа и короля Дона Карлоса требую,
чтобы вы вернулись на свой корабль. Сейчас не время бродить
по чужим кораблям с вооруженными людьми. Я также требую
освободить нашего капитана»[57], – и попытался призвать на

помощь команду. «Мы не позволим, чтобы этот глупец помешал
нам в нашем деле»[58], – крикнул Кесада и нанес ему несколько
ударов кинжалом, оставив умирать. За то время, пока судовой
капеллан исповедовал, казалось бы, находившегося на
последнем издыхании человека, команду разоружили. Однако
мучения Элорьяги тянулись долго: в таком состоянии он
пролежал еще три месяца.
Теперь в руках мятежников было два корабля – «СанАнтонио» и «Консепсьон». К ним присоединилась и «Виктория»,
капитан которой, Луис де Мендоса, также был решительно
настроен против Магеллана. Помимо «Тринидада», верным
Магеллану оставалось лишь маленькое судно-разведчик
«Сантьяго» под командованием Жуана Серрано. Сторонники
Магеллана значительно уступали по численности, и все же,
чтобы добиться успеха, оценивать характер командира
бунтовщикам следовало с той же проницательностью, с какой это
делал в Вальядолиде Бартоломе де лас Касас: «поскольку ростом
он не вышел и внешность его не производила впечатления…
людям казалось, что его легко провести из-за недостатка
благоразумия и мужества»[59].
Магеллан реагировал быстро и убедительно. Для начала он
решил разобраться с «Викторией» – там на борту было много
иностранцев, которые вполне могли ему симпатизировать. На
«Викторию» отправилась шлюпка с приглашением для Мендосы
явиться на встречу. Провести Мендосу было не так-то просто,
однако у пяти моряков, доставивших письмо, при себе оказалось
оружие. Получив отрицательный ответ, они достали кинжалы и
зарезали его прямо на палубе. Одновременно с другой шлюпки
на борт корабля высадились еще 15 человек под
предводительством
Дуарте
Барбозы.
Ошеломленная
внезапностью удара команда сдалась без боя. На топ мачты был
поднят штандарт Магеллана, судно поставили в узком входе в
бухту, борт о борт с «Тринидадом». Туда же переместили и
«Сантьяго». Три корабля перекрыли мятежникам путь. Магеллан
решительно перехватил инициативу. В бухте мятежники на «СанАнтонио» и «Консепсьон» раздумывали, что предпринять

дальше. Призывы сдаться были отвергнуты. Единственное, что
им оставалось, – это попытаться прорвать блокаду, чтобы выйти
в открытое море, и больший шанс на успех этого предприятия
давала ночь. Такой выбор времени был полностью предсказуем.
Магеллан подготовил людей к бою. Выдвинувшийся вперед «СанАнтонио» был атакован с обеих сторон, обстрелян из тяжелых
орудий с «Тринидада» и взят на абордаж. Все закончилось очень
быстро. Мескиту освободили; Кесаду и других бунтовщиков
схватили и заковали в кандалы. У «Консепсьон» выбора не было:
когда к кораблю подплыла шлюпка с требованием сдаваться,
Хуан де Картахена подчинился. За сутки мятеж был подавлен.
Месть Магеллана была незамедлительной и страшной. Для
видимости провели трибунал, приговоры выносили как в целях
наказания, так и для острастки. Мендосу подвесили на рее вниз
головой, затем вынесли на берег, публично объявили предателем
и казнили через повешение, потрошение и четвертование, а
останки насадили на штыки. Смерть Кесады была еще более
жуткой. Его слуге и соучастнику Луису дель Молино предложили
выбрать одно из двух: умереть самому или казнить своего
господина. При таком раскладе у Молино не оставалось иного
варианта, кроме как поработать мечом. Останки четвертованного
Кесады были насажены на штыки рядом с Мендосой. При допросе
остальных применялись методы инквизиции. Астролога Андреса
де Сан-Мартина подвергли пытке на дыбе: подвесили на веревке,
связывающей запястья, утяжелив ноги грузами. Каким-то
образом он выжил, а другой моряк, Эрнандо Моралес, чьи
конечности впоследствии описывали как «вывернутые», – нет.
Еще 40 бунтовщиков были осуждены на смерть, однако приговор
смягчили. Потеря такого числа людей стала бы препятствием для
продолжения экспедиции, несомненно, нанесла бы еще больший
удар по моральному духу оставшейся команды и грозила усилить
раскол
между
португальцами
и
испанцами.
Каждого
приговоренного вели к Магеллану, били по голове и закованным
в кандалы отправляли в порт на тяжелые работы. Среди них был
Хуан Себастьян Элькано. 27 апреля каютного юнгу, осужденного
за содомию с Антонио де Саломоном, выбросили за борт.

Впоследствии Магеллана, человека, провозгласившего, что в
море он действует исключительно по своему разумению, будут
критиковать за превышение полномочий: «ибо это слуги короля,
и никто, кроме императора [Карла] и его Совета, не вправе
выносить им смертный приговор»[60]. Возможно, поэтому с
Хуаном де Картахеной, который определенно был ставленником
короля, он осторожничал. Судьба Картахены должна была
решиться другим, более затейливым способом. Вместе с Педро
Санчесом де Рейной, причастным к мятежу священником, его
намеревались высадить на одном из островов в бухте. Неизменно
преданный Магеллану Пигафетта практически не упоминает о
неприятных событиях в бухте Сан-Хулиан, предпочитая
сосредоточиться на флоре и фауне.
Им было суждено простоять в бухте Сан-Хулиан всю зиму,
занимаясь ремонтом кораблей и живя на скудных запасах,
однако для Магеллана поиски пролива не заканчивались. В конце
апреля самое маленькое судно «Сантьяго» под управлением
капитана Жуана Серрано он посылает на разведку в южном
направлении. 3 мая судно достигло большой, изобилующей
рыбой и дичью реки, которую Серрано назвал Рио-Санта-Крус.
Вскоре после этого, когда корабль двинулся дальше на юг, его
постигла беда: попав в шторм, он потерпел крушение. Команда
выжила, но оказалась в студеную погоду на необитаемом берегу
в 70 милях от флотилии. Отчаянными усилиями двум матросам
удалось переправиться на досках с разбитого судна через реку
Санта-Крус шириной в три мили и сквозь бури и метели пройти
по мерзлой земле. Когда 11 дней спустя в бухте Сан-Хулиан
появились изможденные, продрогшие до костей и изнуренные
голодом люди и стали выкрикивать приветствия, узнать их было
невозможно. Магеллан отправляет сухопутную поисковую группу
к потерпевшей крушение команде, которая 35 дней просидела на
берегу без пищи.
24 августа, прихватив с собой двух пленных патагонцев в
качестве «этнографических образцов», флотилия покинула
злосчастную бухту Сан-Хулиан, стоянка в которой затянулась на
пять месяцев. Теперь корабли шли в направлении реки Санта-

Крус. Незадолго до отхода был вынесен приговор Картахене и
священнику. Их снабдили небольшим запасом сухарей, дали два
меча и высадили на острове. Оттуда им оставалось лишь
наблюдать, как тают вдали очертания кораблей, и дожидаться
собственной смерти. Те, кто заставил себя оглянуться назад с
отплывающих судов, наверняка содрогнулись от ужаса. Это
послужило
назидательным
примером
и
незабываемым
предупреждением, внушившим команде авторитет капитана: «С
тех пор никто не смел подвергать сомнению власть
командира»[61].
21 ноября лоцман Франсишку Альбо, который до сей поры
при ведении судового журнала проявлял предельную
лаконичность, фиксируя в нем исключительно данные о курсе и
наблюдения за солнцем, вдруг становится словоохотлив: «перед
нами открылся проем, напоминающий бухту, и в ней был вход, по
правую руку тянулась очень длинная песчаная коса… а от
песчаной косы до другого берега около пяти лиг, и в этой бухте
мы обнаружили пролив»[62]. Верный спутник Магеллана
Пигафетта позже утверждал, что вопреки всем сомневающимся и
после стольких ложных надежд Магеллан был уверен, что перед
ним вожделенный пролив: «Если бы не капитан-генерал, мы бы
не нашли пролив, потому что все мы высказывали мнение, что он
закрыт со всех сторон»[63]. Это был День святой мученицы
Урсулы, в честь которой песчаный мыс был назван мысом
Одиннадцати Тысяч Дев. Корабли вошли в бухту, которая
оказалась необычайно глубокой, «невозможно найти дна [чтобы
бросить якорь]», писал Пигафетта[64]. Узнать глубину они не
могли. Пролив представлял собой возникший под действием
геологических процессов разлом минимальной глубиной около
30 метров с резкими обрывами до 1000 метров.
При заходе в бухту два судна – «Консепсьон» и «СанАнтонио»
–
Магеллан
отправил
вперед,
провести
рекогносцировку. Тем временем в бухте разразился шторм, и
«Викторию» с «Тринидадом» вынесло в море. Из-за
разыгравшейся бури казалось, что впереди разведывательные

корабли ждет тупик. У внешнего края залива царило тревожное
ожидание. Прошло три дня. «Консепсьон» и «Сан-Антонио»
подавали лишь зловещие дымовые сигналы. «Мы думали, они
потерпели крушение, – вспоминал Пигафетта. – И вот в
состоянии крайнего напряжения мы увидели, как оба корабля с
наполненными ветром парусами и развевающимися флагами
идут к нам. Приблизившись, они вдруг дали несколько орудийных
залпов и разразились восторженными криками»[65]. В шторм они
чудом нашли узкий проток во второй залив, который, несколько
раз сужаясь, вел в широкий пролив. Путь был труден,
приходилось бороться с ветром и течением, приливная волна
достигала 7 метров, но первоначальные данные были
благоприятными; невозможность промерить глубину наводила на
мысль, что здесь не закрытая бухта, хотя это и затрудняло
постановку на якорь.
Место, в котором оказались корабли Магеллана, напоминало
край света. Замысловатый лабиринт из приливных дельт, узких
протоков, широких бухт, разветвляющихся каналов предлагал
множество путей, и каждый из них предстояло исследовать.
Справа высились покрытые снегом вершины, сверкали на свету
пронзительно-голубые ледники, низвергались водопады – это
был пейзаж, вызывающий ощущение неизбывного одиночества,
мрачная расщелина на поверхности земли.
Хотя был самый разгар лета и ночь длилась лишь несколько
часов, стояли холода; продвижению мешали неослабевающий
ветер и туманы. С осторожностью лавировали корабли по
сужающимся и вновь ширящимся протокам, обширным бухтам,
обследуя одну за другой, дабы проверить, тупик ли это, или есть
надежда на долгожданный выход.
Во второй по счету бухте, ближе к югу, были замечены
следы обитания. На берегу, где высадились вооруженные
матросы из посланной на разведку шлюпки, лежала
разлагающаяся китовая туша. «Деревня» оказалась кладбищем
туземцев. Никаких следов жизни они не обнаружили, не считая
полыхающих вдалеке огней, да и те, вероятно, возникли от

ударов молнии, а не в результате человеческой деятельности.
Этот край они назвали Огненная Земля.
По мере продвижения они прокладывали курс и наносили на
карту все, что видели, создавая маршрут для кораблей, которые,
возможно, пойдут здесь в будущем, и давали имена
встречающимся географическим объектам: бухта Виктория, бухта
Бесполезная, мыс Святой Анны. Тупиков удавалось избегать
путем неустанной рекогносцировки. Условия плавания неизменно
оставались суровыми: приливные течения, ветер, невозможность
прощупать дно, сложности с привязкой кораблей, каналы, на
первый взгляд судоходные, которые на поверку оказывались
непроходимыми, холод и скудный рацион, гулкое молчание
ледниковых морен. Пейзаж, лишенный любого утешительного
человеческого присутствия, – компанию морякам составляли
лишь тюлени, киты да пингвины.
Терпение команды заканчивалось, поэтому задача найти
путь через пролив – не единственное, что сейчас волновало
Магеллана. Несомненно, его терзали и опасения относительно
дальнейшего раскола. По словам Хинеса де Мафры, настроение у
капитана часто менялось: «теперь он был то радостен, то
печален»[66]. Его авторитет, его будущее, его мечты зависели от
того, найдется ли выход из лабиринта. Однако кропотливая
разведка, исследования и отказ от потенциально неприемлемых
вариантов принесли свои плоды. Примерно 1 ноября «Тринидад»
и «Виктория» завернули под прямым углом за мыс, названный
ими мысом Фроуард, и направились в узкий канал.
В сохранившихся свидетельствах приводятся разноречивые
описания последовательности событий, но, судя по всему,
приблизительно в это время по приливам и течениям, а также по
постоянной солености воды моряки поняли, что здесь может
быть выход в другое море.
Где-то в это же время Магеллан созвал капитанов и старших
офицеров – формально для того, чтобы спросить, следует ли
продолжать путь. Даже если это и было представлено как
открытый обмен мнениями, цели такой не стояло. После событий

в бухте Сан-Хулиан несогласные остерегались высказывать свои
суждения.
И все же один человек высказался. Португалец Эштеван
Гомеш озвучил несогласие следовать дальше. Реалист Гомеш,
будучи штурманом «Сан-Антонио», играл важную роль при
обследовании пролива и хорошо понимал, насколько трудна эта
задача. У людей, по словам одного из членов команды, лоцмана
Васко Гальего, «это долгое и сомнительное плавание вызывало
стойкое отвращение»[67], дальнейший путь был неясен, корабли
обветшали, продовольствие заканчивалось, а путешествие и без
того было слишком утомительным. Распростершееся впереди
неизвестное море он назвал «великим заливом». Теперь, когда
пролив открыт, с этим достижением было бы разумнее
отправиться назад, на родину, и, получше снарядив экспедицию,
вернуться. Резкий ответ Магеллана не допускал возражений:
«Даже если придется есть воловью кожу, которой обмотаны
мачты, мы обязаны идти [вперед] и открыть то, что обещано
императору»[68]. Если доводы Гомеша звучали резонно, то ответ
Магеллана был выдержан в стилистике, соответствующей той
героической роли, которую он себе выбрал. Не свобода слова
была у него на уме. По его приказу смертная казнь теперь ждала
любого, кто усомнится в целесообразности продолжения пути
или позволит себе обсуждать ограниченные запасы провианта.
Слова о воловьей коже оказались страшным пророчеством.
Вскоре «Сан-Антонио» бесследно исчез – судно, которое в
очередной раз отрядили на разведку, не вернулось. Были
предприняты энергичные попытки найти корабль или его
обломки, обследовать пролив в обратном направлении до устья,
на двух приметных холмах оставлены помеченные крестами
сообщения. Однако следов обнаружить не удалось. Гомеш
организовал мятеж, одержал победу в поединке на ножах над
номинальным капитаном Мескитой и далее управлял кораблем по
своему разумению. На борту был один из двух патагонцев; он
умер, пока они пересекали Атлантический океан. По
возвращении в Севилью дезертиров ждал тяжелый допрос и
тюрьма.

Потеря «Сан-Антонио» грозила экспедиции серьезными
последствиями. Этот корабль – самый крупный из всех – вез
существенную часть провианта. Продвигаясь вперед по новому
каналу, три оставшихся судна – «Виктория», «Тринидад» и
«Консепсьон» – бросили якоря в месте, которому дали название
«река Сардин». Пролив здесь сужался, образуя каньон, ширина
которого местами не превышала 4 км, что таило потенциальную
опасность. При шквальном ветре спрятаться было негде, но зато
берега были покрыты зеленью, а вода изобиловала рыбой.
Суровые пейзажи первых этапов плавания сменили густые леса.
Неунывающий Пигафетта восторженно писал об этой новой
акватории: «Через каждые пол-лиги здесь можно найти
безопаснейший порт, воду, лучшую древесину, рыбу, сардины и
missiglioni [моллюсков], а вокруг родников растет сельдерей,
сладкая трава. Им мы питались много дней, поскольку ничего
другого у нас не было. Полагаю, в мире нет более красивого и
лучшего пролива, чем этот»[69]. Они и не подозревали о
ценности такого источника витамина С.
Четверо суток провели они на реке Сардин. «За это время
мы отправили хорошо оснащенную шлюпку на разведку – искать
мыс другого моря». Через три дня люди вернулись и доложили,
что видели мыс и бескрайнее море. «Капитан-генерал заплакал
от радости и назвал этот мыс Dezeado [Желанный]», – пишет
Пигафетта[70]. Казалось, путь свободен.
Тем не менее Магеллана не отпускала тревога – о моральном
духе экипажа после происшествия в проливе, о запасах
продовольствия, о потере «Сан-Антонио», о потенциальной
распре между испанцами и португальцами, о возможности
повторного бунта. Он оставался замкнут, полагался только на
себя и сильно рисковал. Хинес де Мафра отмечал у капитангенерала признаки маниакально-депрессивного расстройства и
ранее, когда он занимался поисками входа в пролив вдоль
побережья Южной Америки. Хотя настроение у него резко
менялось
на
противоположное,
решимость
его
была
безграничной. Он был «озабочен, временами полон радости,
временами подавлен. Когда ему казалось, что это тот самый

обещанный им пролив, он приходил в неописуемый восторг, а
затем погружался в уныние, если по какой-то причине
оказывалось, что это не так». Главным его качеством была сила
воли: «Все-таки он был полон решимости довести это начинание
до конца, чего бы это ни стоило»[71]. Именно это пугало людей.
Кто он: азартный игрок, ведущий их к гибели на краю земли, или
озаренный вдохновением энтузиаст? Можно ли ему доверять?
Следует ли идти за ним? У людей, находящихся в изоляции, у
дальней оконечности Южной Америки, была масса причин
испытывать страх.
Решающий момент наступил, когда пришло осознание, что
выход в Южное море существует. Теперь перед ними встал
вопрос: продолжать путь или вернуться? Магеллан знал, чего
хочет лично он, и, по всей видимости, был твердо настроен
заручиться поддержкой офицеров, однако чувствовал негласное
сопротивление: «Для всех вас моя решимость идти дальше –
вопрос серьезный, поскольку благоприятный период для
совершения такого плавания короток»[72]. Он опросил их снова,
на этот раз письменно, дабы избежать неприятной личной
встречи. Это была сложная манипуляция, посредством которой
он планировал добиться согласия и обеспечить документальное
свидетельство в свою защиту на случай, если по возвращении в
Севилью начнется официальное расследование.
Вместо открытых угроз Магеллан испробовал новый способ,
начав с вопиющей лжи, замаскированной под благоразумие.
«Будучи человеком, который никогда не пренебрегал советом и
мнением других людей, а напротив, все мои решения
принимаются коллегиально и доводятся до сведения каждого,
без нанесения обид кому бы то ни было… прошу от имени Его
Величества и от себя лично… каждого из вас в отдельности
изложить письменно свои соображения по поводу того, следует
ли идти дальше или вернуться, невзирая ни на какие
обстоятельства, мешающие вам говорить правду». Якобы
пытаясь развеять их сомнения относительно того, безопасно ли
открыто высказывать мнения, он упоминает бухту Сан-Хулиан:
«Помня события в порту Сан-Хулиан, смерть Луиса де Мендосы и

Гаспара де Кесады, высадку Хуана де Картахены и священника
Педро Санчеса де Рейны, вы боитесь говорить откровенно и
давать советы, которые пошли бы на пользу Его Величеству и
благополучию флотилии»[73]. Сказано это было отнюдь не для
того, чтобы подбодрить людей, а чтобы напомнить, пригрозить и
поддеть. Казнь в Сан-Хулиане, обреченные на медленную смерть
изгнанники – эти образы остались в их памяти навсегда.
Одним из тех, кто столкнулся с неприятной задачей
изложить свое мнение в письменном виде, был главный штурман
Андрес де Сан-Мартин. В бухте Сан-Хулиан его подвергали
истязаниям путем подвешивания за руки, так что вполне
понятно, почему он осторожничает в своем ответе, датированном
22 ноября. И все же там содержится завуалированное согласие с
мятежником Гомешем. Сан-Мартин тщательно подбирает слова:
«По всей видимости, сейчас, когда нам благоприятствует лето,
вашей светлости следует продолжить путь; и в зависимости от
того, что мы найдем или откроем к середине января 1522 года, у
вашей светлости могут возникнуть причины вернуться в
Испанию, поскольку дни станут короче, а погода ухудшится».
Между строк читается, что он против дальнейшего плавания, но
не может высказать это напрямую: шторма-де будут
свирепствовать, а «люди обессилены и изнурены и недостаточно
провианта, чтобы пройти по упомянутому выше маршруту до
Малуку и вернуться оттуда назад, в Испанию». Под конец он
уклоняется от того, чтобы выразить категорическое несогласие:
«Пусть ваша светлость действует так, как сочтет правильным, и
да наставит его Господь на путь истинный»[74].
Подчинив капитанов своей воле и собрав ценные
письменные свидетельства их поддержки, его светлость поступил
так, как посчитал нужным. На следующий день, 23 ноября,
«Виктория», «Тринидад» и «Консепсьон» начинают пробираться
по теснинам к океану. Патагонский пролив, как они именовали
его в то время, испытал их на прочность. На путь в 350 миль
ушло 36 дней. Для Магеллана это было торжество воли. Но уже
тогда, судя по тому, с каким трудом продвигались здесь суда,

было совершенно очевидно: проливу
регулярным морским маршрутом.

никогда

не

стать

Рис. 10. Ориентированная на юг зарисовка Пигафетты,
первое изображение Магелланова пролива (здесь – Патагонский
пролив). Он выделил Ла-Плату (реку Хуана Солиса), порт в бухте
Сан-Хулиан, мыс Одиннадцати Тысяч Дев и мыс Желанный.
Новое море он уже называет Тихим океаном
«В среду, 28 ноября 1520 года, мы вышли из пролива и
растворились
в
просторах
Тихого
моря»[75].
Слова
«растворились» и «Тихое», вероятно, отражают последующее
редактирование
записей
Пигафеттой
после
завершения
экспедиции. Судна ощутили удар, когда приливная волна
пролива схлестнулась с наступающим океаном. На кораблях
провели тщательно продуманную церемонию: были подняты
флаги, исполнен церковный гимн Te Deum, дан приветственный
орудийный залп. «Каждый почитал за счастье оказаться там, где
еще никто не бывал[76], – вспоминал Хинес де Мафра. – Мы
отправились в путь с великой радостью». Магеллан плакал.
Оглянувшись назад, Мафра увидел, что пролив исчез в тумане:
«отойдя на три лиги в море, его уже было невозможно
разглядеть»[77]. Казалось, челюсти пролива выпустили их и
захлопнулись.
Магеллан не представлял, насколько огромен мир и
безбрежен океан. Подобно Колумбу и оптимистам-картографам,
он считал, что теперь уже до Молуккских островов осталось
совсем немного. Все оказалось иначе. Тихий океан площадью 60
миллионов квадратных миль – самый большой водный объект
планеты. Цифры просто ошеломляют. Он занимает почти целое
полушарие, покрывает 30% земной поверхности, превосходя по
площади все континенты, вместе взятые. Его котловины уходят
вниз на глубину до 7 миль – Эверест в них остался бы под водой.
Расстояние от Магелланова пролива до Молуккских островов
составляет 9500 миль. Ничего этого не знали моряки,
торжественно отправлявшиеся в путь.

Глава четвертая
К Островам пряностей
1520–1521
Поначалу море было бурным. Течением их несло к северу
параллельно побережью Америки. 17 декабря они повернули на
северо-запад и вышли в океанские просторы. На следующий день
земля исчезнет из виду, и в течение следующих трех месяцев
они ее больше не увидят. Подхваченные устойчивыми
пассатными ветрами, корабли без усилий шли вперед. Мореходы,
привыкшие в Атлантике к необходимости совершать внезапные
маневры, испытывали суеверный страх: «Несколько дней кряду
морякам не требовалось ни поправлять, ни регулировать паруса,
как будто бескрайний океан, по которому они плыли, был
каналом или спокойной рекой»[78].
Они шли так быстро, что было сложно вычислить
расстояние. Дилетант в морском деле, Пигафетта полагал, что за
день им удавалось преодолевать 50, 60 или 70 лиг. Размеры
океана, «более масштабного, чем способен постичь человеческий
разум»[79], поражали воображение и сбивали с толку. «За те три
месяца и двадцать дней мы прошли около четырех тысяч лиг в
открытом пространстве этого Тихого моря. Оно и вправду было
очень тихим – за это время мы ни разу не попали в шторм»[80].
Морякам практически нечем было себя занять. Пигафетта
проводил дни за рыбалкой, ночью наблюдал за звездами: «На
западе мы увидели крест из пяти чрезвычайно ярких звезд»[81].
С помощью выжившего патагонца он расширял словарный запас
в новом для себя языке.
Наверное, океан действительно был тихим, но все же и
опасным.
Зловещее
затишье
скрывало
постепенно
надвигающуюся беду. Дни и недели тянулись без происшествий,
тем временем экипаж слабел. Описанное в хрониках Пигафетты
напоминает нисхождение в ад: «Три месяца и двадцать дней мы
провели совершенно без свежей пищи. Мы ели сухари, которые

давно уже были не сухарями, а превратились в кишащую
червями труху и невыносимо воняли крысиной мочой. Мы пили
пожелтевшую, давно протухшую воду». При этом им приходилось
зажимать носы. И наконец сбывается мрачное пророчество
Магеллана, дерзко заявившего о готовности ради победы глодать
воловью кожу:
Мы также съели часть воловьих шкур, которыми
были обмотаны реи, дабы предохранить канаты от
перетирания, и которые от солнца, дождя и ветра стали
необычайно
жесткими.
Четыре-пять
дней
мы
вымачивали каждый кусок в морской воде, затем на
несколько секунд бросали на тлеющие угли и ели. Часто
же нам приходилось питаться древесными опилками.
Крысы шли по полдуката за штуку, но даже за эти
деньги их невозможно было достать. Однако самым
страшным бедствием было вот что: у некоторых из
наших людей верхние и нижние десны распухали так,
что они начисто лишались возможности принимать пищу
и умирали. От этого недуга погибли девятнадцать
человек, среди них великан, а также индеец, уроженец
земли Верзин [Бразилии]. Еще двадцать пять или
тридцать человек слегли с болезнями рук, ног или иных
членов, так что здоровых среди нас почти не осталось.
Лишь я один по милости Господней избежал хвори[82].
Людей убивала цинга. Без витамина C они слабели и один за
другим умирали от голода. Пигафетту спас вовсе не Бог, а
консервы, которые Магеллан припас еще у себя дома, в
Севилье – теперь казалось, что это было в другой жизни.
Пятьдесят горшков айвового желе, лакомства, предназначенного
исключительно для офицеров, возможно, и спасли корабль от
безжизненного дрейфа по морю смерти. Для Пигафетты это был
ошеломляющий опыт. «Если бы не Господь и Пресвятая Дева,
даровавшие нам столь благоприятную погоду, мы все умерли бы

от голода в этом безбрежном море. Воистину, я верю, что
подобное плавание никогда [более] не повторится»[83].
Их первая встреча с сушей обернулась горьким
разочарованием: безжизненный атолл без единой возможности
поставить судно на якорь, «опоясанный рифами, будто природа
вооружила его против морской стихии»[84]. Мореплаватели дали
ему название Несчастливый остров, а вскоре обнаружили и
второй подобный атолл – остров Акул. Вскоре после этого
корабли пересекли экватор. Магеллан прекрасно знал, что эта
воображаемая линия пролегает через Молуккские острова –
казалось бы, самое время лечь на западный курс и следовать
вдоль экватора. Однако флотилия продолжила путь на северозапад – к архипелагу, известному испанцам как «Западные
острова» (позже названному Las Filipinas, Филиппины). Неужели
это и было его тайным замыслом, когда он вписал в договор
пункт о праве оставить за собой два острова, если откроет более
шести?
6 марта раздался возглас: «Земля! Земля!»[85] Матрос на
марсовой площадке наконец-то разглядел два острова более
многообещающего вида: зеленые холмы, кокосовые пальмы,
соломенные хижины – все это были признаки жизни. Измотанные
до предела моряки «при этих неожиданных словах обрадовались
так, что тех, кто не проявил восторга, сочли безумными»[86].
Появилась надежда найти еду, шанс пополнить запасы. Якорь
бросили в бухте Гуама – одного из Марианских островов.
Навстречу вышли на лодках островитяне, но их «приветствие»
повергло моряков в шок. Едва корабли стали на якорь, как
туземцы бросились штурмовать палубы, присваивая все, что
попадалось под руку. Несколько человек срезали с каната
личную шлюпку Магеллана и утащили ее. Ошеломленные
моряки, обессиленные до предела, едва ли могли противостоять
грабежу. Ситуация выходила из-под контроля. Завязалась драка.
Непрошеных гостей сбросили за борт, а затем дали залп из
артиллерийских орудий, убив нескольких мародеров.

Магеллан был вне себя от ярости. На следующий день он
отправил на берег карательный отряд: матросы сожгли
ближайшую деревню, убили нескольких туземцев, захватили
продовольствие и отобрали шлюпку. Реакция раненых и
умирающих была одновременно необычной и жалкой:
Когда мы ранили этих людей из арбалетов, стрелы
которых насквозь пронзали их тела в области поясницы,
они глядели на стрелы с великим изумлением, тянули за
древко то в одну сторону, то в другую, выдергивали и
умирали. Раненные в грудь проделывали то же самое,
что вызывало в нас великое сострадание[87].
Будучи этнологом, Пигафетта не упустил возможности
описать этих людей: их внешность («высокие и хорошо
сложенные»[88]), одежду и оружие, состоявшее только из копий с
наконечниками из рыбьих костей. Он пришел к выводу, что эти
люди, «судя по всему, считали, что в мире нет других людей,
кроме них». Удивительно, но в перерывах между боями местные
пытались с ними торговать. В коммуникации между европейцами
и народом чаморро явно присутствовал некий барьер
взаимопонимания.
Особенно поразили Пигафетту их каноэ с балансирами –
настолько быстрые и маневренные, что это казалось чудом. Это
было их первое знакомство с традиционными для западной части
Тихого океана и Малайского архипелага судами – проа:
Эти
лодки
по
виду
напоминают
fucelere
[венецианские гребные суда], только ýже, а цвет у них
разный: одни черные, [некоторые] белые, другие –
красные. На противоположной стороне от паруса
прикреплен большой деревянный брус с заостренной
верхушкой и поперечными шестами, лежащими на воде,
чтобы придать лодкам устойчивости. Парус сшит из
пальмовых листьев и формой похож на латинский.
Вместо руля они используют некую лопатку,

напоминающую совок для угля с деревянным
наконечником. По желанию они могут менять местами
нос и корму [в буквальном смысле: сделать корму
носом, а нос – кормой], а в движении эти лодки
подобны скачущим по волнам дельфинам[89].
Когда мореплаватели покидали острова, их преследовали
полчища этих лодок, а женщины рыдали и рвали на себе волосы,
оплакивая погибших.
К этой высадке относится один вселяющий ужас эпизод:
«Некоторые из наших больных умоляли, если мы убьем мужчину
или женщину, приносить им внутренности – они верили, что это
моментально вернет им здоровье»[90]. Однако куда более
действенным средством, чем каннибализм, были свежие фрукты
и овощи, которые удавалось раздобыть. Изначально Магеллан
назвал это место островами Латинских Парусов, но после
отплытия дал им другое название – Las Islas de los Ladrones –
Разбойничьи острова. Для единственного англичанина в
экспедиции свежие припасы прибыли слишком поздно. Мастер
артиллерии по имени Эндрю, уроженец Бристоля, скончался в
день отплытия – 9 марта. Корабли двинулись дальше. Самому
Магеллану оставалось жить менее трех недель.
16 марта взорам мореплавателей вновь открылась земля:
зеленые берега и горные цепи острова Самар. Это было их
первое знакомство с Западными островами. В соответствии с
церковным календарем Магеллан нарек остров именем Святого
Лазаря. Случайно, а может, и преднамеренно, достигнув этого
лабиринта из тысяч островов, они оказались в самом его
центре – среди россыпи разрозненных клочков суши, зажатых
между двумя крупными массивами: Лусоном на севере и
Минданао на юге. Обогнув Самар, они ненадолго высадились на
маленьком островке. А когда на следующий день бросили якорь у
острова Хомонхон, им показалось, что они очутились в
совершенно другом мире. После мрачных ужасов пролива,
необитаемых атоллов и Разбойничьих островов в этом месте,
казалось, можно было отдохнуть. Для больных поставили навес,

закололи привезенную с Гуама свинью; здесь же нашлась и
пресная вода. 18 марта к берегу причалила проа с девятью
мужчинами на борту. В ожидании очередной стычки Магеллан
приказал команде оставаться на местах и не издавать ни звука.
«Когда эти люди вышли на берег, – пишет Пигафетта, – их вождь
направился прямиком к капитан-генералу, жестами выражая
радость по поводу нашей встречи»[91]. Стало ясно – перед ними
другой мир. Аборигены были доброжелательны и не выказывали
тревоги. Европейцы преподнесли традиционные дары, чтобы
расположить туземцев к себе: колокольчики, шапки, зеркала.
Языком жестов местные жители сообщили, что взамен снабдят их
едой.

Рис. 11. Типичная проа – лодка австрало-азиатских
народов. Исполнение и размеры проа могли быть разными, при
этом особенность их заключалась в том, что плыть на них можно
было любым концом вперед, а для остойчивости судна
использовались балансиры.
На этом рисунке парус убран. Проа народа чаморро
отличались быстроходностью

В последующие дни общение складывалось исключительно
мирно. По всему было заметно – чужеземцы прибыли сюда не
впервые. «Мы очень быстро установили контакт с этими людьми.
Они вели себя дружелюбно, называли свои имена и окрестные
острова… Их общество доставляло нам истинное удовольствие,
поскольку они были славными и весьма приятными в
разговоре»[92]. Моральный дух команды был на высоте. «Капитан
ежедневно сходил на берег, чтобы навестить больных, и каждое
утро собственноручно поил их кокосовым соком, что в высшей
степени их подбадривало». Пигафетта с восхищением описывал
разнообразные способы применения основного продукта питания
островитян – кокоса. У него появилось время детально изучить
внешний вид аборигенов – покрытого татуировками вождя с
золотыми серьгами и браслетами; мужчин с такими большими
отверстиями в мочках ушей, что в них можно было просунуть
руку; обычай натирать маслами тела для защиты от воздействия
стихии. Магеллан устроил демонстрацию пушечного залпа, «от
которого они пришли в неописуемый ужас и попытались
выпрыгнуть с корабля»[93]. Подобные представления никогда не
были совершенно невинными – Магеллан намеренно «поигрывал
мускулами».
25 марта, незадолго до Пасхи, когда команда готовилась к
отплытию, Пигафетта едва не погиб: «Я подошел к борту судна,
чтобы порыбачить, стал на леер… нога соскользнула, потому что
шел дождь, и я упал в море, при этом никто меня не видел». Не
умея плавать, он оказался на волосок от гибели. «В последний
момент, когда вода уже захлестнула меня, я нащупал гротагитов… крепко ухватился за него и отчаянно кричал, пока
подоспевшая шлюпка меня не спасла. В тот самый день мы взяли
курс на юго-запад, пройдя между четырьмя островками»[94].
По мере продвижения вглубь Филиппинского архипелага
встречи становились более плодотворными. 28 марта в
подошедшей к ним лодке оказались люди, с которыми Энрике,
слуга Магеллана, сумел пообщаться на малайском языке. Это был
переломный момент. Для Магеллана, ходившего в восточном

направлении до говорящей на малайском Суматры, это служило
доказательством связи между мирами и свидетельством
обширных
контактов
филиппинцев.
Языковая
общность
расширила возможности для контактов. Когда осторожным
туземцам были доставлены на плавучем щите первые дары, те
отправились доложить об этом своему вождю. «Примерно два
часа спустя мы увидели два балангая [местные парусные лодки].
Так [здешние жители] называют большие парусники. Они были
переполнены людьми, а на большей из лодок под навесом из
циновок восседал вождь»[95]. При языковом посредничестве
Энрике был установлен дружественный контакт. Туземцы
поднялись на борт – все, кроме вождя, раджи Коламбу, который
остался в своей лодке. На прощание вождь преподнес Магеллану
золотой слиток, однако тот, как ни странно, отверг подарок.
Расчет был на то, что демонстративное равнодушие к золоту
впоследствии поможет сбить на него цену.
Следующий день был Страстной пятницей. Для Магеллана
этот религиозный праздник, судя по всему, имел особую
значимость. На этот раз вождь все-таки поднялся на борт
корабля, и обмен дарами состоялся. Магеллан наладил контакты
с местными альянсами, объявив, что хочет установить кровное
братство с Коламбу, правителем острова Лимасава.
Не ограничившись презентацией имевшихся на корабле
богатых товаров, Магеллан устроил показательные выступления
с европейским оружием: сначала прогремел залп «всех
корабельных пушек, вызвавший у аборигенов неописуемый ужас.
Затем капитан-генерал приказал одному из матросов облачиться
в доспехи и окружил его тремя воинами, вооруженными мечами
и кинжалами, которые осыпали его ударами по всему телу. Это
зрелище едва не лишило вождя дара речи». Увлекшись,
Магеллан заявил, что один его вооруженный воин стоит сотни
солдат вождя. «Он показал вождю кирасы, щиты и мечи и провел
для него настоящий строевой смотр»[96].
Пусть от увиденного вождь и испытал благоговейный страх,
однако подтверждающие военное превосходство расчеты
Магеллана внушили ему опасное чувство неуязвимости. Чтобы

установить более тесные контакты, Пигафетта в компании еще
одного члена команды был отправлен на пиршество к вождю, у
которого они остались на ночь. Внимательный к деталям
Пигафетта фиксирует все подробности церемоний, устройство
жилищ и даже внешность вождя:
Одет он был с царственной пышностью и выделялся
среди соплеменников благородной осанкой. Иссинячерные волосы ниспадали на плечи, на голове
красовалось шелковое покрывало, а в ушах – две
массивные золотые серьги… Хлопчатобумажная ткань с
изысканной шелковой вышивкой закрывала тело от
пояса до колен, у бедра в искусно вырезанных из дерева
ножнах висел кинжал с длинной золотой рукоятью.
Каждый зуб его был украшен тремя золотыми точками,
отчего казалось, что все зубы скованы золотом. От него
исходил аромат ладана, а смуглое тело сплошь
покрывали рисунки [татуировки][97].
31 марта 1522 года, Пасха. От ужасных событий в бухте СанХулиан их отделяет ровно год – теперь они будто в другом мире.
Настроение приподнятое. В своем недавнем счастливом
избавлении от смерти Пигафетта углядел заступничество
Богородицы. На Лимасаве все складывается удачно: всплеск
религиозных чувств, легкость, с которой туземцы поддаются
внушению, открытие тропического рая после всех лишений,
пережитых во время похода через пролив, – все это
воодушевляет команду. И Магеллан будто поверил, что отныне
для него не существует преград. Риск оказался оправданным.
Вероятно, он вытеснил из головы мысли о том, что «СанАнтонио» возвращается в Испанию с собственной версией смерти
Хуана де Картахены и что эта история еще может дорого ему
обойтись.
В день Пасхи в нем разгорелся религиозный пыл. Вот как это
описывает Пигафетта:

Когда настало время мессы, мы высадились на
берег – около пятидесяти человек, без доспехов, но с
оружием, облаченные в лучшие одежды. Еще до того,
как шлюпки достигли суши, прогремели шесть залпов –
в знак мирных намерений… Ступив на землю, мы стали
свидетелями, как два вождя заключили капитангенерала в объятия и стали по обеим сторонам от него.
Затем торжественной процессией мы двинулись к
освященному месту, недалеко от берега. Перед началом
мессы капитан окропил мускусной водой обоих
вождей[98].
Туземные властители, подражая священным обрядам, тоже
приняли участие в службе. После мессы состоялось
показательное сражение на шпагах, за ним – торжественный
вынос креста. Позднее крест водрузили на вершину одной из
близлежащих гор, формально – в качестве духовного щита, но в
действительности – как тайный символ присвоения земель.
Планы Магеллана на этом не заканчивались. Он обратился к
вождю: «Назови своих врагов, и я отправлю корабли, чтобы
уничтожить их и подчинить тебе»[99]. Ответ был уклончив:
дескать, сейчас не время. На острове не хватало запасов еды, и
когда спросили, где можно добыть продовольствие, туземцы
указали на соседний остров Себу. Затем последовала
двухдневная проволочка с предоставлением лоцманов, что
свидетельствовало о наличии сомнений. Когда корабли, наконец,
отправились в путь, вождь присоединился к ним на собственной
лодке.
В полдень 7 апреля флотилия приблизилась к порту Себу,
вновь ошеломив туземцев грохотом пушечных залпов. Хумабон,
вождь острова, радушно встретил гостей, не забыв, впрочем,
упомянуть о местном обычае: приезжие должны заплатить порту
дань. Однако Магеллан больше не был настроен делать
примирительные жесты и велел переводчику передать свой
бескомпромиссный ответ: «ни одному властителю в мире он не
будет платить дань, и если вождь хочет – будет мир, но если

изберет войну – будет война»[100]. Купец из Сиама, уже знакомый
с нравом португальцев, отвел вождя в сторону и шепнул, что эти
люди опасны: «Обходись с ними по-доброму – и они ответят
тем же. Но стоит причинить им зло – воздадут вдвойне, как они
поступали в Каликуте и Малакке»[101]. Снабдив гостей едой,
Хумабон в течение суток обдумывал услышанное, а потом
отменил дань.
Затем последовали мудреные церемонии братания: обмен
дарами, пиршества, клятва на крови, показательные сражения
испанцев. Цель у всех этих действий была двойная: произвести
впечатление и внушить страх. В речах сквозили как угрозы, так и
посулы: «Наше оружие ласково к друзьям и беспощадно к
врагам; как платки стирают пот с лица, так наше оружие
ниспровергает и уничтожает всех противников»[102]. Магеллан
повысил ставки: объявил эти земли испанскими и стал искать
покорных союзников. Кончилось тем, что Хумабон сам принес
дань самому могущественному в мире владыке. Пигафетта тем
временем в подробностях описывал жизнь и быт островитян, их
верования и экзотические сексуальные практики. Моряки (и сам
Пигафетта) с энтузиазмом пользовались услугами местных
женщин.
Магеллана же обуяло религиозное рвение и чувство
всесилия, выходящие за рамки разумного. Он лично
проповедовал Хумабону могущество христианской веры и
склонил его принять крещение. Обряд, назначенный на
14 апреля, Магеллан обыграл как настоящее театральное
действо. На увешанном хоругвями церемониальном помосте в
красных бархатных креслах восседали вождь и облаченный в
белые одежды капитан-генерал, который лично руководил
таинством, сопровождавшимся пушечными залпами. Согласно
записям Пигафетты, в одном месте приняли крещение сотни
туземцев. «Не прошло и недели, как все жители острова и коекто с окрестных островов были обращены в христианство»[103].
Вождю и его супруге дали христианские имена – Карлос и Хуана.
Последней вручили деревянную статуэтку младенца Иисуса,

вновь грянули пушки, из глаз растроганной владычицы текли
слезы умиления. И вот внезапный удар: «Мы сожгли деревню на
соседнем острове за их непокорность вождю и нам, а на
пепелище водрузили крест, ибо те люди жили в неверии»[104].
За показным благочестием христианских хроник не
разобрать, поняли ли правитель острова Себу и его подданные
смысл произошедшего. Они не уничтожили своих деревянных
идолов и продолжали приносить им жертвы. В духе свойственной
Магеллану безрассудной смелости он предложил исцелить
смертельно больного человека. После совершенного над ним
обряда
крещения
больной
действительно
выздоровел.
Произошедшее потрясло людей. Пигафетта пишет, что «люди
сами стали кричать “Кастилия! Кастилия!” и разрушили те
святилища»[105].
На волне полной уверенности в собственных силах Магеллан
вынашивает планы через Хумабона установить личную
верховную власть над соседними островами. Намерение основать
собственное государство, проскользнувшее в странном пункте
договора с королем Карлом о праве оставить за собой острова,
стало очевидным. Сейчас между ним и монаршими приказами
пролегли океаны, а «в море он поступает по своему
усмотрению». Но на Мактане, крошечном соседнем острове, где
власть делили между собой два вождя, его ждало
сопротивление. 26 апреля один из вождей, Сула, прислал с
подношениями своего сына; второй – Лапу-Лапу – отказался
подчиниться Хумабону, не видя для этого причин. Услышав
просьбу Сулы предоставить ему лодку с воинами для расправы
над соперником, Магеллан поддался искушению лично подавить
мятеж.
План атаки был разработан в тот же день. Хумабон
предложил военную поддержку, но гордыня не позволила
Магеллану ее принять. Он поблагодарил Хумабона и посоветовал
тому смотреть и учиться, «как дерутся испанские львы»[106].
Более трезвомыслящие соратники уговаривали его не делать
этого. «Он был скорее бесстрашен, нежели мудр, – писал спустя
годы Хинес де Мафра. – Человеку, несущему такой груз, незачем

испытывать свою силу… да и победа принесет мало пользы –
скорее поставит под угрозу флотилию, а она куда важнее»[107].
«Мы умоляли его не делать этого», – вспоминал преданный ему
Пигафетта[108]. Против бессмысленной битвы выступал и Жуан
Серрано. Впервые команда открыто выразила недовольство его
решением, «что привело к значительной утрате авторитета»[109].
Магеллан решил обойтись без помощи местных. Безграничная
самоуверенность толкала его на неоправданный риск. Он
предпочел верить, что пугающая сила пороха и латные доспехи
перевесят в бою сотню воинов.
Пигафетта в подробностях описал, как начиналась атака: «В
полночь мы выступили – шестьдесят человек в латах и
шлемах»[110]. Их сопровождал Хумабон со своими воинами на 20–
30 лодках. За три часа до рассвета они достигли Мактанской
гавани, расположенной в 5 милях от Себу. Магеллан открыто
заявил о своих намерениях, отправив Лапу-Лапу ультиматум:
подчиниться Хумабону и платить дань, «иначе они узнают, как
жалят наши копья. Они ответили, что на наши копья у них
найдутся бамбуковые пики и колья, закаленные в огне»[111].
Лапу-Лапу просил не атаковать до рассвета – мол, у него не все
воины еще собрались. В этой просьбе Магеллан не углядел
подвоха – замаскированного приглашения к схватке в темноте –
и угодил в искусно расставленные ловушки.
Рассвело. Отлив обнажил коралловые рифы, мешавшие
лодкам приблизиться к берегу. 49 моряков спрыгнули в море и
побрели по пояс в воде, расстояние до берега составляло около
полумили. Еще 11 человек на лодках под предводительством
Хумабона ждали в море, в отдалении стояли «Тринидад»,
«Консепсьон» и «Виктория». Ни один аспект этой операции не
был продуман. С самого начала они лишили себя возможности
провести внезапную атаку. Лодки находились слишком далеко,
чтобы обеспечивать поддержку, а корабли – еще дальше,
поэтому были не в состоянии эффективно вести огонь.
Выбранное время нападения – период отлива – подразумевало
изнурительную высадку в тяжелых доспехах. Союзникам

досталась роль пассивных наблюдателей. Единственным козырем
Магеллана была показная удаль.
Верный Пигафетта был среди тех, кто в лучах тропического
рассвета прошел по воде к берегу «расстояние вдвое больше
того, что может пролететь арбалетная стрела» – около мили.
Враг во много раз превосходил численностью: против горстки
испанцев стояла целая армия Лапу-Лапу – «более полутора
тысяч человек». Каждый из воинов Магеллана должен был
одолеть сотню соперников. «Увидев нас, они с оглушительными
криками ринулись в атаку, две толпы с флангов, а третья – с
фронта». В ответ Магеллан разделил своих людей на две группы,
«так и началась битва»[112]. Добрых полчаса мушкетеры и
арбалетчики палили с лодок, но почти безрезультатно.
С дальнего расстояния их пули и стрелы редко пробивали
деревянные щиты островитян. Магеллан потребовал прекратить
огонь, но в хаосе битвы его приказ остался без внимания.
Перезарядка
оружия
отнимала
драгоценные
секунды,
«островитяне же тем временем не стояли на месте, а
уворачивались от выстрелов, прыгая из стороны в сторону и
прикрываясь щитами». В испанцев летели стрелы, бамбуковые
копья, дротики, комья грязи и камни. «Мы с трудом
оборонялись». Чтобы нагнать на туземцев страху и отвлечь
внимание, Магеллан решил поджечь несколько хижин в деревне,
но это лишь еще сильнее разъярило защитников острова. Двое
поджигателей были окружены и убиты. Ситуация становилась
критической. Сам Магеллан получил ранение – стрела пробила
ему ногу.
Теперь оставалось только одно – отступать, сохраняя
порядок. Однако, как пишет Пигафетта, некоторые бросились
бежать, с капитаном осталась лишь горстка верных. «Дикари
целились нам в не прикрытые броней ноги; и так много сыпалось
в нас копий и камней, что мы уже не могли сопротивляться.
Лодки с мортирами стояли слишком далеко и были не в
состоянии поддержать огнем»[113]. Они отступали все дальше и
уже были на расстоянии полета стрелы от берега, вода доходила
им до колен, но противники в ярости преследовали их,

«подбирая одно и то же копье четыре или шесть раз и снова и
снова метали его». Узнав Магеллана, они стали целиться
преимущественно в него и дважды сбили шлем с его головы.
На мелководье они в последний раз приняли бой,
продержавшись около часа. Гибель Магеллана описывают поразному; вот как видит Пигафетта последние мгновения жизни
своего героя:
Один из туземцев метнул бамбуковое копье в лицо
капитана, но тот мгновенно поразил его ответным
ударом пики… Ухватившись за меч, он извлек его лишь
наполовину – рука, пробитая бамбуковым копьем,
слушалась плохо. Заметив это, туземцы толпой
бросились на него. Один из них большим тесаком ранил
его в ногу… Капитан рухнул лицом вниз, и в тот же миг
они окружили его и стали колоть железными и
бамбуковыми копьями, тесаками, пока не убили наше
зерцало, наш свет, утешение наше и нашего истинного
предводителя[114].
Когда наконец себуанцы пришли на помощь, было уже
поздно.
Пигафетта описывает смерть Магеллана как мученическую:
прежде чем позаботиться о себе, он убедился, что все остальные
добрались до лодок. «Когда мы поняли, что он мертв, мы,
раненые, кое-как отступили к лодкам, которые уже начали
отплывать… Не погибни наш бедный капитан, никто из нас не
добрался бы до кораблей»[115].
Все просьбы отдать тело Магеллана Лапу-Лапу отверг.
Взамен ему предлагали любые товары, но он «не отдал бы его за
все богатства мира, желая сохранить как памятный трофей»[116].
По возвращении на корабли нужно было немедленно
выбрать нового командира. В результате установилось
совместное командование – португалец Дуарте Барбоза (шурин
Магеллана) и кастилец Жуан Серрано. Оба занимали эти
привилегированные должности всего два дня.

Поражение имело и другие последствия. Хумабон, несмотря
на видимую скорбь по Магеллану, оценил обстановку и
пересмотрел свое отношение к испанцам, которые показали свою
уязвимость и после битвы при Мактане не могли защитить его от
мести Лапу-Лапу. Договор с чужеземцами больше ничего не
значил. Первого мая Хумабон пригласил предводителей испанцев
на пиршество, чтобы вручить им обещанные Магеллану
драгоценности.
На берег сошли 30 человек – почти четверть всей команды.
Пигафетте вновь повезло: с воспаленной от отравленной стрелы
щекой он остался лежать в каюте. Его удивило, когда двое людей
внезапно вернулись на корабль. «Оказалось, они увидели, как
тот самый чудесным образом исцеленный туземец повел
священника в свой дом. Поэтому, заподозрив недоброе, они
оттуда ушли. Едва они закончили свой рассказ, как мы услышали
громкие крики и причитания»[117]. На берегу развернулась
кровавая бойня. Корабли подняли якоря и приблизились к
берегу, обстреливая дома из мортир. У кромки воды появился
раненый человек со связанными руками. Это был Жуан Серрано,
умолявший о спасении, – он кричал, что все остальные погибли,
кроме переводчика Энрике. Серрано послали договориться: его
жизнь в обмен на товары. В этом месте источники расходятся.
Согласно свидетельству Пигафетты, Серрано хладнокровно
предал его друг Жуан Карвальо, который бросил его на произвол
судьбы, отдав приказ отчаливать, не обращая внимания на
сыпавшиеся ему в спину проклятья Серрано, взывавшего к
отмщению Божьему. Но есть и другая версия событий. За жизнь
Серрано туземцы запросили две мортиры. Карвальо доставил
выкуп на берег, но те, нарушив договор, потребовали больше.
Серрано, раскусив их намерение захватить корабли, прокричал
«уходить, ведь лучше погибнуть ему одному, чем пропасть
всем»[118]. Корабли отплыли под его предсмертные крики, а тем
временем на вершине холма снесли недавно установленный
христианский крест.
Потери оказались страшными: погибли оба новых капитана
флотилии – Барбоза и Серрано, – астроном Андрес де Сан-

Мартин, священник и еще множество моряков. Часть выживших,
возможно, была обращена в рабство. Ходили слухи, что
единственным, кому удалось уцелеть, был толмач Энрике. Якобы
это он организовал резню в отместку Барбозе за дурное к нему
отношение после смерти Магеллана. На этом следы его
теряются.
Магелланом двигала ненасытная жажда славы и, возможно,
желание обзавестись собственными владениями, как это удалось
его другу Франсишку Серрано. Он вторгся в сложный мир
племенных союзов и систем власти, которых не понимал, – и
поплатился за это.
2 мая 1521 г. корабли снялись с якоря. Новоиспеченный
капитан-генерал
Карвальо
быстро
доказал
свою
несостоятельность. Плавание длилось уже 632 дня, суда были
изношены, численность команды сократилась до 110 человек,
укомплектовать ими три корабля было невозможно. Потому было
решено оставить изъеденный червями «Консепсьон»: все, что
могло пригодиться, перенесли оттуда на «Тринидад» и
«Викторию», а само судно предали огню. «Тринидад» теперь вел
Гонсало Гомес де Эспиноса, а «Викторию» вскоре принял под
свое начало Хуан Себастьян Элькано. Они попытались плыть на
юг к своей цели – Молуккским островам. Следующий месяц стал
чередой хаотичных блужданий: корабли зигзагами ходили у
берегов Борнео, натыкались на Минданао, причаливали к
крошечным островам. Отчаянно нуждаясь в провизии, но
опасаясь новых столкновений, моряки пополняли запасы с
помощью запугиваний и грабежа. Месяц они провели на острове
Палаван – в раю бирюзовых лагун и слепящего тропического
света. Правитель Брунея поразил их утонченностью своего
двора. Для Пигафетты этот мир оставался экзотичным и
достойным подробного описания. Моряки плохо представляли
свое местоположение и прибегали к похищению местных
проводников в надежде найти путь на юг. И вот, 6 ноября
1521 г., благодаря одному такому пленнику, перед ними
открылись четыре острова, увенчанные величественными
вулканами.

Глава пятая
Обогнувшие земной шар
1521–1522
Пигафетта записал свои первые впечатления об Островах
пряностей: «В четырнадцати лигах к востоку мы увидели четыре
гористых острова. Проводник, все еще остававшийся с нами,
сказал, что это Молукку… Мы возблагодарили Всевышнего и
в ознаменование радости дали залп из всех орудий. Наше
ликование неудивительно, ведь в поисках Молуккских островов
мы провели без двух дней двадцать семь месяцев»[119]. Это был
волнующий момент. Они достигли земли пряностей.
Понимая,
что
португальцы
ведут
кампанию
по
дезинформации (например, издав «Атлас Миллера»), Пигафетта
писал, что не стоит доверять утверждениям португальцев,
«будто эти воды невозможно пройти из-за множества отмелей и
темного неба – все это их фантазии». Корабли легко прошли к
этим островам, на первый взгляд представлявшимся очередным
тропическим раем: ослепительный свет, аромат гвоздичных
деревьев над водой, бирюзовая гладь лагун и изумрудные
склоны вулканических островов, щебетание и крики птиц в
кронах деревьев, островитяне, сновавшие туда-сюда на уже
привычных проа… и изобилие еды: «Ежедневно к кораблям
подходили многочисленные лодки с таким количеством коз,
птицы, фиг [бананов], кокосов и прочей провизии, что мы не
переставали удивляться». Еще одной диковиной стали
термальные источники: «Мы запаслись прекрасной водой,
которая льется горячей [из-под земли]»[120].

Рис. 12. «Молуккские острова, где произрастает гвоздика»
на старинном португальском рисунке. Наиболее известные из
них – Тернате (изображен с огненным шлейфом и крепостью) и
Тидоре
8 ноября под очередной артиллерийский салют они бросили
якорь у Тидоре. К счастью, в это время португальских кораблей
на островах не было. Местный правитель оказал им радушный
прием, заявив, что предвидел их прибытие во сне – судя по
всему,
такова
была
традиционная
часть
церемонии
гостеприимства. Пигафетта описывал его как «хорошо
сложенного человека с царственной осанкой… На нем была
рубашка из тончайшей белой ткани с золотой вышивкой по
отворотам рукавов и длинная, до земли, набедренная повязка.
Он был бос, а на голове красовался шелковый тюрбан с
цветочной гирляндой. Имя его Раджа Султан Манзор»[121].
Последовал обмен дарами, и властитель острова выразил
горячее желание заключить союз с Испанией против
поддерживаемого португальцами Тернате. Для Альманзора
появление испанцев означало защиту в межостровных распрях.
Новоприбывшие, вновь столкнувшись с клубком межплеменных

конфликтов и союзов вокруг противостояния Тидоре и Тернате, с
нетерпением ждали встречи с другом Магеллана Франсишку
Серрано, чьи письма положили начало их суровому, но
невероятному плаванию. Они опоздали на девять месяцев.
Магеллан – не единственный, кто недооценивал политику
местных племен. Серрано погиб: приняв сторону Тернате, он был
отравлен в конфликте с Тидоре. Усвоив горький опыт прошлого,
теперь моряки настороженно относились к приглашениям на
пиршества. Под внешней идиллией тропиков скрывался мрачный
мир, полный суеверий и опасностей. В этом мире обычным делом
были отравления, в зарослях джунглей обитали охотники за
головами и призраки. Властитель Тидоре предостерег их не
выходить после наступления темноты, «потому что некоторые из
его людей натираются особой мазью и бродят по ночам. Со
стороны при этом они кажутся безголовыми существами.
Встретив человека, они касаются его руки и наносят ему на кожу
немного мази. Вскоре этот человек заболевает и в течение трех
или четырех суток гибнет»[122].
При этом на Тидоре устраивали множество совместных
пиршеств и обменов подарками – видимо, настолько щедрых со
стороны испанцев, что «вождь попросил нас остановиться. Затем
он заявил, что ему нечего больше предложить нашему королю,
разве что собственную жизнь»[123]. Среди местных жителей
оказался
португальский
торговец
Педро
де
Лороса,
обосновавшийся на островах десять лет назад. Он предупредил,
что португальцы намерены отправить сюда новый флот, при этом
сам присягнул на верность Испании. Пигафетта, как обычно,
занялся сбором сведений о культуре островов и их природе.
Особенно его интересовало выращивание гвоздичного дерева, а
также производство имбиря и мускатного ореха.
Дружеские отношения с вождем Тидоре крепли, и вскоре
стороны перешли к активной торговле. Трюмы «Виктории» и
«Тринидада» наполнились гвоздикой, полученной в обмен на
ткани, металлические изделия, стеклянные безделушки, а также
на все, что было награблено с проходящих мимо судов по пути с
острова Себу. К середине декабря корабли были готовы к

отплытию. Утром в день отхода на «Тринидаде», изрядно
потрепанном флагманском корабле Магеллана, обнаружилась
пробоина. Выбора не было – «Тринидад» должен был остаться в
гавани до исправления повреждений, а «Виктории» предстояло
отправляться в обратный путь. Перед частью команды встала
дилемма: продолжить плавание на ненамного менее изношенной
«Виктории», рискуя, что судно либо потонет, либо будет
захвачено на португальской территории, или дожидаться
ремонта «Тринидада» в надежде уйти до прибытия
португальского флота. От этого решения зависели человеческие
судьбы. Многие считали «Викторию» плавучей ловушкой и
наотрез отказались плыть на ней. Хинес де Мафра был среди тех,
кто выбрал остаться на «Тринидаде». Теперь предстояло
определить маршрут: идти на запад через португальские воды
или вернуться через бескрайние просторы Тихого океана в НьюМексико. В итоге корабли выбрали разные пути: «Виктория»
отправилась на запад, через контролируемую Португалией
акваторию. Судно было перегружено специями, но капитан
«Виктории» Хуан Себастьян Элькано, помня о течи на
«Тринидаде», приказал сбросить часть груза. Среди прочего,
команда везла подарки для короля Испании, в том числе,
согласно записям Пигафетты, двух райских птиц: «невероятно
красивых… размером с дрозда, с маленькой головой и длинным
клювом. Их ноги длиной с ладонь и тонкие, как тростинки.
Крыльев и вовсе нет [так в тексте], вместо них – длинные
разноцветные перья, напоминающие опахала. Хвост напоминает
хвост дрозда»[124].
1 декабря «Виктория» приготовилась к отплытию.
Отправление немного задержалось, так как оставшиеся на берегу
спешно писали весточки домой. С палубы Пигафетта наблюдал
за прощаниями.
Когда
настал
час
расставания,
корабли
попрощались друг с другом орудийными залпами;
казалось, будто они плачут, понимая, что расстаются
навсегда. Наши люди [те, кто должен был остаться]

недолго сопровождали нас на лодках, а затем со
слезами и объятиями мы расстались… и сразу же взяли
курс на юго-запад. На острове с Жуаном Карвальо
остались пятьдесят три человека, а нас было сорок семь
и тринадцать индейцев[125].
На Тидоре сначала рассчитывали, что «Тринидад» будет
готов к плаванию через 50 дней. Однако на починку судна ушло
100 дней, и это при том, что работы велись в спешке.
Поторапливаться заставлял страх перед португальцами. Ветер
теперь дул с запада, поэтому было принято решение попытаться
провести «Тринидад» через Тихий океан к Новой Испании
(Мексике). 6 апреля корабль, нагруженный 50 т гвоздики, вышел
в море под командованием Гонсало Гомеса де Эспиносы –
опытного солдата, но не моряка. Они успели отчалить в
последний момент: месяц спустя прибыла эскадра из семи
кораблей под командованием нового португальского генералгубернатора
Молуккских
островов
Антониу
де
Бриту,
получившего приказ изгнать испанцев и взять в плен Магеллана.
Последнее плавание «Тринидада» предсказуемо закончилось
плохо. Под началом неискушенного Эспиносы они взяли курс на
северо-восток, пытаясь поймать ветры, которые помогли бы им
пересечь Тихий океан, бескрайние просторы которого моряки
сильно недооценивали. Они зашли в слишком высокие широты,
где столкнулись с холодом и жестокими штормами. Экипаж вновь
начала косить цинга. Трое дезертировали на Марианских
островах. В итоге корабль повернул назад. После семи месяцев
блужданий корабль вернулся на Молукки.
Добравшись до островов, изможденные моряки уже не могли
справиться с кораблем. В отчаянии они послали весть с мольбой
о помощи командиру португальцев Бриту. Ступив на палубу,
прибывшая для захвата поврежденного судна абордажная
команда содрогнулась от зловония. Их крики, обращенные в
трюм, остались без ответа. Летописи расходятся в описании
дальнейшей судьбы моряков, однако португальский историк
Жуан де Барруш запечатлел первоначальную реакцию

захватчиков так: «Когда они наконец поднялись на корабль,
Дуарте де Резенде испытал глубокую жалость к этим людям.
Большинство из них были настолько слабы, что едва могли
передвигаться без поддержки. Тридцать семь человек погибли,
судно было заражено болезнями, в глазах живых читались голод
и безысходность». Выжило всего 20 моряков[126].
Отношение
Бриту
к
выжившим
было
откровенно
реваншистским.
«Тринидад»
поставили
в
гавань
и
демонтировали все, что еще могло пригодиться. Карты,
документы и астролябии изъяли. Довершил расправу шторм – он
полностью разбил судно. Уцелевшие доски пошли на
строительство форта в Тернате. Четверых мужчин, оставленных
управлять складом специй, Бриту заключил под стражу,
португальского перебежчика Лоросу казнил, а выживших с
«Тринидада» отправил на принудительные работы. Не могло
быть более символичного акта утверждения господства, чем
использование деревянных элементов флагманского корабля
Магеллана в конструкции португальского форта на Тернате.
Бриту направил королю Мануэлу подробное донесение о
случившемся. В нем содержалось краткое изложение экспедиции
Магеллана, составленное на основе допросов испанских моряков,
описание наказания, постигшего раджу Тидоре за переход на
сторону Испании, а также предположения о возможном
местонахождении «Виктории»:
Команда другого кастильского судна, того, что
отчалило первым, решила следовать из Малуку
прямиком
до
Тимора
с
проводниками,
предоставленными вождем Тидоре. Оттуда, если
удастся, они намерены выйти в открытое море,
ненадолго зайти на Мадагаскар и далее следовать тем
же курсом, каким следуют корабли Вашего Величества.
По моему мнению, Государь, если они доберутся из
Малуку в Кастилию, это будет так же невероятно, как их
поход из Кастилии до Малуку, поскольку судно весьма
старое, а запасы на нем ничтожны. Более того, люди

едва подчиняются своему командиру – и я уже не
говорю о различных патрулях Вашего Величества в
Индийском океане… Если кто-нибудь встретит этот
корабль [«Викторию»], пусть поступит с ним так же, как
я поступил с захваченным [«Тринидадом»]![127]
Казалось
немыслимым,
чтобы
избитая
бурями
и
испытывавшая нехватку запасов «Виктория» смогла вернуться в
Европу.
Бриту был прав относительно перехода до Тимора.
«Виктория» осторожно лавировала между островами Малайского
архипелага, по возможности пополняя запасы, а Пигафетта тем
временем продолжал свои этнографические исследования и
записывал необычные истории:
Наш старый молуккский проводник поведал нам,
что на острове Аручето живут мужчины и женщины
ростом с локоть [около полуметра], и при этом имеют
уши такой же длины. На одном ухе они спят, а другим
укрываются. Голые, гладковыбритые, они проворно
бегают и обладают писклявыми голосами. А живут они в
подземных пещерах[128].
Элькано же оказался хитрее Бриту. Он не пошел очевидным
маршрутом к Мадагаскару через контролируемые португальцами
моря. Покинув Яванское море 11 февраля, «Виктория» взяла курс
на юго-запад. План был чрезвычайно амбициозен: описать
большую дугу через южную часть океана, вне зоны досягаемости
португальцев, и обогнуть мыс Доброй Надежды, не приставая к
берегу.
Каждый день плавания был суровым испытанием: яростные
встречные ветры, пронизывающий холод, скудный паек,
измученный экипаж. «Пять месяцев мы выживали на кукурузе,
рисе и воде, не приближаясь к суше из страха перед королем
Португалии», – позднее писал Элькано[129]. 18 марта они
миновали изолированный остров Амстердам (названный так

позднее голландцами), после чего попали в неистовые,
изматывающие штормы. На 35-й параллели «Виктория»
лишилась фок-мачты. 8 мая они увидели Африку. «По нашим
расчетам мы уже должны были обогнуть мыс»[130]. На самом деле
они еще до него не дошли. «Наконец, с помощью Всевышнего мы
обогнули этот мыс… на расстоянии пяти лиг»[131].
К этому моменту жизнь мореплавателей висела на волоске.
7 июля они пересекли экватор. После того как прошли мыс, от
голода умерли 22 человека. 148 дней провели они без
пополнения запасов. Чтобы не погибнуть всем до единого, нужно
было срочно найти еду. Единственным решением был
рискованный заход на острова Зеленого Мыса – португальскую
территорию, где их могли арестовать. Эти острова стали для
экспедиции роковым местом в нескольких смыслах. Они служили
исходной точкой для всех расчетов, связанных с неосязаемой
Тордесильясской демаркационной линией – своего рода
«иберийским Гринвичем» – эпицентром всех споров между
португальскими и испанскими первооткрывателями. Команда
высадилась на острове Сантьяго, где моряки рассказали
выдуманную историю о том, что их испанский корабль, идущий
из Америки, сбился с курса. Им удалось обменять гвоздику на
провизию, однако обман раскрылся. Несколько человек
задержали на берегу, а «Виктории» пришлось спешно уходить от
португальских каравелл.
Последний рывок на пути домой Элькано описывал так: «Я и
мои люди предпочли бы смерть португальскому плену. Нас ждало
невероятное испытание – беспрерывная работа у насосов днем и
ночью, предельное истощение сил. Но с Божьей помощью и
заступничеством Пресвятой Девы Марии мы продолжили путь и
после трех лет плавания вошли в гавань Санлукар»[132].
Пигафетта добавил собственный заключительный пассаж:
В субботу, 6 сентября 1522 года мы вошли в бухту
Санлукар. Из шестидесяти человек, покинувших Малуку,
нас осталось всего восемнадцать, большинство –
больные. Кто-то умер от голода, кто-то дезертировал на

острове Тимор, а кто-то был казнен за совершенные
преступления. С того времени, как мы покинули эту
бухту [Санлукар], до настоящего дня [нашего
возвращения] мы проплыли четырнадцать тысяч
четыреста шестьдесят лиг и, более того, завершили
кругосветное плавание с востока на запад[133].
Санлукар-де-Баррамеда стал для них и началом, и концом.
Из 265 человек, отправившихся в плавание, вернулись только 18.
Даже на последнем отрезке пути им пришлось бороться с
течью – непрерывно откачивая воду, они провели «Викторию»
вверх по Гвадалквивиру до Севильи. Это был величайший
подвиг.
8 сентября «Виктория» бросила якорь у Трианы, севильского
пирса. Над гаванью прогремел победный пушечный салют. На
следующий день горожане стали свидетелями удивительного
зрелища: процессия угрюмых, изможденных, босых людей,
больше похожих на призраков, чем на живых, с зажженными
свечами в руках направлялась к церкви Санта-Мария-де-лаВиктория. Так они исполнили обет, данный во время шторма у
берегов Бразилии. Три года и целый мир отделяли их сейчас от
того дня, когда команда в полном составе стояла в этой церкви
на церемонии освящения флага. По стечению обстоятельств и
воле судьбы жалкие остатки экспедиции вернулись сюда в
церковный праздник. Чтобы исполнить и другие обеты, они
двинулись дальше, к городскому кафедральному собору,
крупнейшему христианскому сооружению в мире, чтобы вознести
благодарность у алтаря Санта-Мария-де-Антигуа.
Круг
замкнулся.
«Мы
предоставили
практическое
доказательство, – писал Элькано королю в день прибытия в
Санлукар, – что Земля имеет форму шара: отплыв на запад и
вернувшись с востока, мы совершили плавание вокруг нее»[134].
Это также показало, что мир обширнее, чем о нем думают.
Необъятный Тихий океан оказался на тысячи миль больше, чем
предполагали мореплаватели.

Те немногие, кому посчастливилось вернуться, были
участниками удивительных событий. Они падали на колени при
виде огней святого Эльма, наслаждались общением с
беззаботным народом тупи, пережили кораблекрушение,
выдержали ужасные холода и преодолели бескрайние просторы
Тихого океана. Они страдали от невыносимого голода и
наблюдали, как собственная кожа покрывается язвами, как
кровоточат и опухают десны, предвещая смерть, которую им
чудом удалось избежать, хотя множество тел своих товарищей
они опустили в морскую пучину под тихий всплеск воды. Они
содрогались от зловещего безмолвия пролива, встречали
великанов и дивились чудесам природы: видели китов и акул,
пингвинов и гревших бока по берегам великих рек морских
львов, райских птиц в тропических лесах.
Но главное, они познали, насколько необъятны и капризны
океаны этой планеты – стихия, которая давала и отнимала, была
поочередно то милостивой, то угрюмой, смертоносной в своем
спокойствии и ужасающей в ярости. Против этой безжалостной
мощи возносили они сотни молитв христианскому богу. Именно
море перемещало их в пространстве, давало еду и доводило до
исступления. Они могли подтвердить справедливость баскской
поговорки: «Широко море, и дна не видно»[135].
Еще одно поразительное открытие ждало их у островов
Зеленого Мыса. Франсишку Альбо, который педантично вел
записи, был уверен, что прибыли они в среду. Однако на берегу
им сообщили, что сегодня четверг. «И я понял, что мы ошиблись
на день»[136]. Обогнув Землю с запада, они «выиграли» целый
календарный день.
Подвиг Элькано стал главным событием эпохи. Неустанно
работали печатные станки. Создавались новые карты. Выживших
участников экспедиции тщательно допрашивали, стремясь
восстановить все детали путешествия. Спустя годы в Испанию
вернулись еще четверо моряков с «Тринидада» – те, кто выжил в
португальских тюрьмах. Хинес де Мафра вернулся только в
1527 г. через Лиссабон и обнаружил, что жена успела не только
мысленно его похоронить, но и вместе с новым мужем спустить

все его состояние. А что же с привезенными на «Виктории»
пряностями, ради которых и затевалось эта плавание? Несмотря
на высокую ценность груза, он не окупил затрат на экспедицию.
В последние дни сентября Элькано прибыл в Вальядолид к
королю. С собой он привез экзотические свидетельства
существования чудес света: чучела райских птиц, образцы
специй и «один из видов туземного хлеба, изготовленного из
мякоти пальмовых деревьев с добавлением гвоздики и имеющего
форму кирпича»[137]. На аудиенции присутствовал и Пигафетта,
который представил королю свой отчет. Вскоре копии его
рукописи разошлись по королевским дворам Европы. Между тем
для обычных людей выжившие члены команды Элькано стали
объектами всеобщего восхищения. Когда мореплаватели
возвращались в родные города, люди толпами сходились, чтобы
на них посмотреть с благоговением, как на астронавтов,
летавших на Луну.
Год спустя Элькано было даровано право обзавестись
собственным гербом. На нем были изображены палочки корицы,
мускатные орехи и гвоздика, а также земной шар и девиз Primus
circumdedisti me – «Ты первый меня обогнул». Планета стала
самостоятельным персонажем. И обрела голос. Человек сковал
ее цепью.
Пигафетта был уверен: этим страшным маршрутом больше
никто не рискнет пройти. Однако всего через месяц после
аудиенции Элькано Карл писал своей тетке, Маргарите
Австрийской: «Мои капитаны доказали, что обогнули мир. И дабы
не упустить пользу от этого достижения, не забывая, разумеется,
и об укреплении христианской веры, я намерен снарядить
вторую экспедицию на Молуккские острова»[138].

Рис. 13. Герб Элькано
Карл, легкомысленно планируя пожертвовать океану
очередные человеческие жизни, упустил одну деталь: дорога
домой для испанцев лежала через чужие владения. Амбиции
неизбежно влекли за собой последствия. Триумфальное
возвращение
Элькано
грозило
обернуться
большим
дипломатическим скандалом.

Глава шестая
Пушечный залп на Жемчужной реке
1514–1524
Пока в Европе спорили о правах на Молуккские острова,
португальцы продолжали продвигаться на восток. Если Карл V
украшал свои паруса девизом Plus Ultra, то король Мануэл
склонялся к мысли о божественной миссии «открытий». «Из всех
европейских монархов Господь выбрал именно Вас, Ваше
Величество»[139], – писал мореплаватель Дуарте Пашеку
Перейра. Португальская экспансия развивалась стремительно.
Каждый открытый берег указывал путь к следующему. Мир
разворачивался перед ними подобно уходящему за горизонт
свитку с начертанной на нем картой. Они с жадностью собирали
информацию и с самого начала живо интересовались Китаем.
Еще в 1508 г., до того как первые португальские корабли
достигли Малакки, король Мануэл I издал подробные инструкции
для своих капитанов с требованием изучить живущие на востоке
народы: «Приказ: расспрашивать у китайцев, откуда они
прибыли и как издалека, и в какое время они приплыли в
Малакку или в места, из которых ведут торговлю… выведать все
прочие сведения о них… и велика ли их страна… какие обычаи
они соблюдают и куда простираются их земли»[140].
За всем этим стояло непреходящее влияние Марко Поло.
Первый перевод на португальский язык книги о его путешествиях
появился только в 1502 г., но его блистательные описания
богатства и величия страны, которую он называл «Катай»,
находили отклик повсюду. Китай был целью Колумба, когда тот
высадился на Карибах, и оставался предметом большого
интереса других путешественников. Но что в «Книге чудес света»
было правдой, а что выдумкой о Катае – месте, которое даже сам
автор называл «невероятным»? Город Сучжоу с «шестью
тысячами каменных мостов»? Окрестности Пекина с «множеством
прекрасных городов, великолепных замков, где идет оживленная

торговля и работают искусные ремесленники, где раскинулись
прекрасные поля, виноградники и где живут культурные люди»?
Гуанчжоу (Кантон), куда доставляют перца в сотни раз больше,
чем в Александрию? Страна, где в ходу бумажные деньги?
«Богатства этого царства не описать словами. Во всем свете не
сыскать королевства, которое стоило бы половину его»[141].
Естественно, португальцы не могли остаться равнодушными.
Добравшись до Малакки, они повстречали китайских купцов на
торговых джонках и засыпали их вопросами. Интерес Мануэла
был далеко не бескорыстным. Его волновало не только, «богаты
ли эти купцы», но и «воины ли они или слабаки, есть ли у них
пушки, во что они одеты и крепкого ли сложения»[142]. Торговля
и завоевания неразделимы – и эта двойственность мышления
впоследствии
обернется
для
португальцев
серьезными
проблемами.
Человеком, который взялся искать ответы на эти вопросы с
большей проницательностью, чем кто-либо другой, оказался
фармацевт Томе Пиреш – человек хоть и незнатного
происхождения, но образованный и умный. Его познания
открыли ему дорогу ко двору короля в Лиссабоне. По
рекомендации Мануэла Пиреш отправился из Португалии
служить «писцом и казначеем фактории [торгового поселения] и
осуществлять контроль за лекарствами» в только что
завоеванной Малакке[143]. По словам Албукерка, он был
«человеком добросовестным». К тому же обладал бесценными
знаниями о травах, специях и снадобьях, о том, сколько они
стоят и как ими торговать. Будучи проницательным и пытливым,
Пиреш жаждал узнать как можно больше о Востоке, от Красного
моря до Малакки и дальше – о странах, открывающих
португальцам новые горизонты: о Малайских островах, Борнео,
Филиппинах, Китае и Японии. Его Suma Oriental – сборник общих
сведений о Востоке, – вероятно, предназначался Мануэлу и
кратко описывал мир, открывавшийся перед португальцами.
У Пиреша была возможность расспросить китайских купцов в
Малакке и представить королю обзор сведений, которые ему
удалось собрать об их стране. Всего на нескольких страницах

уместилась информация о торговых путях Китая, его культуре,
политическом устройстве, военной мощи и коммерческом
потенциале. Пиреш первым из европейцев зафиксировал, как
китайцы «едят – поднеся глиняную или фарфоровую чашку
левой рукой ко рту и ловко подхватывая пищу двумя
палочками»[144]. Наверняка он видел это своими глазами в
Малакке. Он разделял убеждение Марко Поло, что «величие
Китая – его богатства, пышность и могущество как земли, так и
народа – часто преувеличивают», но затем – с опасной ноткой
западного высокомерия – добавлял: «Куда правдоподобнее это
звучало бы, будь оно сказано о нашей Португалии, а не о
Китае»[145]. Особое внимание Пиреш уделял Гуанчжоу
(Кантону) – «городу, куда стекаются все товары Китайского
царства, доставляемые как по суше, так и по морю»[146]. Он
подробно описал местные торговые обычаи и указал, что «купцы,
вывозящие товары из Кантона… имеют прибыль по три, четыре,
а то и пять лишних единиц на каждые десять вложенных»[147].
Есть в тексте и характерная для португальцев попытка оценить
перспективы завоевания: «Китай – важная, благодатная и весьма
богатая страна, губернатору Малакки понадобится куда меньше
сил, чем он утверждает, чтобы привести ее к нашему
правлению… имея десять кораблей, на которых была завоевана
Малакка, губернатор Индии мог бы завладеть с моря всем
Китаем. Тем более что наши суда достигают Китая всего за
двадцать дней»[148]. Это было опасное заблуждение.
Интерес португальцев к Китаю проснулся в потенциально
удобный для них момент. Измученная набегами монголов и
разгулом японского пиратства, династия Мин обратилась к
политике изоляции. В 1371 г. правительство наложило запрет на
всю заморскую торговлю, подданным не разрешали выходить в
море и контактировать с иностранцами. Это нанесло серьезный
ущерб прибрежным городам вроде Кантона, где сохранялась тяга
к торговле и продолжалась нелегальная частная торговля.
В коммерции образовался вакуум, требовавший заполнения. В то
же время в Поднебесной действовала сложная система

централизованных бюрократических процедур, о которой
португальцы и не догадывались, при этом доминирующее
положение этой страны в Восточной Азии не подвергалось
сомнению. Разрешение на торговлю имели лишь несколько
официальных даннических государств – таких как Малакка, –
признавших свое подчиненное положение. Португальцы
посягнули на сюзеренитет Китая над Малаккой. Кроме того, они
считали, что могут говорить с китайским императором на
равных – как монарх говорит с монархом. Предстоящее
взаимодействие с Китаем обещало стать столкновением двух
несовместимых мировоззрений.
Лишь в 1513 г. португальцы предприняли первую робкую
попытку проникнуть в китайские владения и оценить торговый
потенциал этой страны. На малайских или китайских джонках
они отправились к Кантону, но высадились на острове Тхюньмунь
в дельте Жемчужной реки, где водрузили каменный столб с
королевским гербом Мануэла. Подобные памятные знаки были
визитными карточками португальских первопроходцев. Ими
отмечали «открытие» новых земель и одновременно намекали на
их присвоение. Хотя европейцам не разрешили высадиться на
материке, они выгодно сбыли свой товар на острове Тхюньмунь,
известном португальцам как «Остров торговли». В своих отчетах
итальянские купцы на португальской службе восторженно
живописали перспективы торговли с Катаем. «Они открыли
Китай, – писал один из них, Джованни да Эмполи, – величайшее
богатство, какое только может быть в мире… Оттуда происходят
диковинные товары». Он упомянул о баснословных (30-кратных)
прибылях и о спросе на индийский перец. Его поразило изобилие
других товаров, доставляемых к Жемчужной реке: «имбирь,
мацис, мускатный орех, ладан, алоэ, бархат, золотые нити,
кораллы, шерстяные ткани, одеяния… Великое множество
удивительных вещей прибывает оттуда; если я не умру, то
надеюсь успеть до отплытия домой съездить туда и увидеть
Великого Хана, их короля, которого называют правителем
Катая»[149].

Год спустя еще один итальянец, Рафаэль Перестрелло
(дальний родственник Колумба), получил от Албукерка приказ
«открыть Китай». На малайской джонке он поднялся на 30 миль
вверх по Жемчужной реке до самого Кантона, сбыл товары с
неслыханной 20-кратной прибылью и вернулся с убеждением,
что «китайцы желают мира и дружбы с португальцами и что
народ
они
самый
доброжелательный»[150].
Обе
разведывательные миссии проводились в обход китайских
властей.
В Лиссабоне король все сильнее горел мечтой об «открытии
Китая». Воодушевленный успехом экспедиции Перестрелло, он
дал добро на официальную дипломатическую миссию под
командованием Фернана Переша де Андраде. В июне 1517 г. из
Малакки вышли восемь кораблей с китайскими проводниками.
Также на борту находились Джованни да Эмполи в качестве
торгового агента и Томе Пиреш. К тому времени Пиреш уже пять
лет жил на Востоке, разбогател на торговле специями и
готовился к возвращению домой. Но неодолимая тяга увидеть
своими глазами загадочную страну, о которой он так скрупулезно
собирал сведения, заставила его принять неожиданное
предложение – отправиться в качестве португальского
посланника к китайскому императору. Это крайне необычное
назначение красноречиво говорит о его способностях: «будучи
человеком невысокого происхождения [не аристократом], всего
лишь фармацевтом… он оказался наиболее подходящим для этой
миссии. Образованный и начитанный, насколько позволяли его
возможности, искусный и тактичный в переговорах, он обладал
ненасытной жаждой познания и живым умом, схватывающим
самую суть вещей»[151].

Рис. 14. Старинная карта дельты Жемчужной реки и
созданное Франсишку Родригешем фантазийное изображение
Кантона – места первой высадки португальцев в Китае
15 августа португальские каравеллы с китайскими
лоцманами на борту вновь приблизились к острову Тхюньмунь,
где были встречены пушечными залпами с китайских кораблей.
Высаживаться на берег разрешалось только официально
утвержденным иностранным миссиям, все прочие чужеземцы
объявлялись пиратами. Европейцы, которых китайцы называли
«фоланцзи» («франки»), такого разрешения не имели. Не
получив повреждений, корабли причалили к берегу, и Андраде
отправил сообщение местным властям, что «основная причина
захода – доставить посланника, которого король Португалии
(чьим капитаном он является) направил к китайскому императору
с письмами о мире и дружбе, и попросил предоставить лоцманов,
которые провели бы флотилию к Кантону»[152]. Бюрократическая
машина была неповоротлива: вопрос следовало согласовать с
начальством. Так португальцы впервые столкнулись с китайской
чиновничьей волокитой. Ожидание было частью процедуры.
Андраде ждал. К концу сентября терпение его иссякло: он
пригрозил, что поплывет без всякого разрешения. Это заставило
местных чиновников дрогнуть, и лоцманы моментально нашлись.
Попав в шторм, корабли потратили три дня на путь в 30 миль до
Кантона. Они шли «в полной готовности как к миру, так и
к войне»[153].
Когда португальцы бросили якорь, они совершили еще одну
оплошность: подняли флаг и дали артиллерийский салют в честь
прибытия. У городских чиновников это вызвало недовольство
(пушки полагалось использовать только в бою) и крайнюю
обеспокоенность. Наместник императора Чэнь Сисянь в это время
отсутствовал в городе. Что же делать с этими настойчивыми и
непрошеными гостями, не знающими правил и их не
соблюдающими? Пиреш, будучи человеком осмотрительным и
тактичным, принес извинения за орудийный залп: дескать,
португальцы намеревались выразить уважение, решив, что таков

местный обычай, ведь такими салютами их встречали суда
китайских купцов в Малакке. Смягчившись, чиновники отправили
донесение наместнику. Пиреш тем временем запретил экипажу
сходить на берег.
В хрониках португальцев сохранилась запись о прибытии
наместника:
Река кишела лодками, украшенными флагами и
шелковыми пологами… На просторной площади у
украшенного изысканной резьбой каменного причала,
на который наместник сошел с судна, открывалось
поразительное зрелище: пестреющие красками наряды
официальных лиц различных ведомств – финансового,
военного, судебного и административного. Некоторые
шли пешком, другие – верхом на лошадях. Их затейливо
украшенная орнаментом и бахромой поклажа затмевала
даже португальские церемониальные убранства. В этот
день городские стены были увешаны шелковыми
стягами,
на
башнях
высились
флагштоки
с
развевающимися
шелковыми
знаменами,
такими
огромными, что их можно было использовать на судне с
закругленным носом. Эта страна до того богата, до того
неисчерпаемы ее запасы, что на флаги они тратят
сусальное золото и шелк, тогда как мы используем для
этой цели дешевые краски и холстину[154].
Это зрелище заставило португальцев взглянуть на ситуацию
более трезвым взглядом. По прибытии наместника им разъяснили
все церемониальные тонкости предстоящей встречи. Они
старались изо всех сил. В назначенный день Эмполи «в
сопровождении богато одетых людей и под фанфары, с
величайшей торжественностью»[155] прибыл на встречу с
наместником
и
объявил,
что
португальцы
«желают
познакомиться и установить дружеские отношения с таким
великим монархом, как император Китая»[156]. Свод законов
династии Мин не предусматривал возможности ни для допуска

фоланцзи в Поднебесную, ни для ответа на послание, тон
которого подразумевал равенство между чужеземным монархом
и правителем Поднебесной. И все же было решено доложить об
этом императору, а португальцам позволили временно
высадиться и даже отвели дом недалеко от воды, чтобы вести
торговлю.
Пиреш, как и подобает послу, под звонкие фанфары сошел
на берег и поселился в доме вместе со свитой из восьми человек.
Пока шла торговля, Андраде воспользовался возможностью
провести стратегическую разведку и отправил в город
лазутчиков. Один из них, Антониу Фернандеш, в суете праздника
фонарей незаметно взобрался на городскую стену, обежал ее по
периметру и, насчитав 90 сторожевых башен, добыл ценные
сведения об обороне города.
Желание Эмполи исполнилось – он увидел Китай, однако
судьба отпустила ему слишком мало времени. В сентябре–
октябре холера выкосила часть команды: он оказался одной из
девяти жертв.
Андраде решил, что пришла пора отчаливать, оставив
горстку соотечественников дожидаться ответа императора.
Перед отплытием он отправил глашатая объявить, что «всякий
обиженный или обманутый португальцем может явиться за
справедливым возмещением; местные жители высоко оценили
этот поступок – ничего подобного здесь прежде не бывало»[157].
Возможно, в этом жесте и присутствовала доля самолюбования,
однако дипломатичный Андраде, несмотря на начальные
промахи, сумел оставить китайскую миссию в обнадеживающем
состоянии. Португальцы не подозревали, в насколько удачное
время они прибыли в Китай: император Чжэндэ больше
благоволил
чужеземцам
и
относился
спокойнее
к
международным контактам, нежели его предшественники.
Андраде вернулся в Малакку «в богатстве и славе, что редко
удавалось прежде»[158]. Оттуда он отплыл в Лиссабон и
представил доклад королю. Интерес к Китаю был огромен,
вскоре пришли указания снаряжать новые экспедиции. Однако

все достижения Андраде были уничтожены следующей миссией,
которую возглавил его собственный брат.
В сознании португальской знати исследования и завоевания
были неотделимы друг от друга, и Симау де Андраде в этом
отношении не был исключением. В Китае он вел себя с той же
агрессией, какую португальцы проявляли на африканских и
индийских берегах. Вспыльчивый, неуравновешенный, истинный
конкистадор,
«чванливый,
надменный
и
высокомерный
транжира», как писал о нем современник[159], он не обладал ни
терпением, ни чуткостью, чтобы относиться с уважением к
китайской культуре и традициям. Достигнув устья Жемчужной
реки, он рассчитывал, что Пиреш уже вернулся от императора,
выполнив дипломатическое поручение, однако дело еще не
сдвинулось с мертвой точки. Многоступенчатые церемониалы,
принятые в китайской централизованной бюрократии, протекали
в своем неспешном темпе. Становилось очевидным, что «величие
[императора] столь непререкаемо, а дела подобного рода
решаются так медленно – особенно когда речь идет об
иностранцах, ибо все зиждется на предосторожностях и
условностях, – что требуется немалое терпение, чтобы смириться
с этой нерасторопностью»[160]. Весь 1519 год Пиреш со своей
немногочисленной свитой провел в Кантоне в ожидании
разрешения действовать дальше. Между тем импульсивный
Андраде занялся самоуправством. Озабоченный проблемой
пиратства, он распорядился возвести на острове Тхюньмунь
форт, чтобы создать португальцам безопасную базу для
торговли. Подобный самовольный захват китайской территории
был попросту неприемлемым. Впоследствии Андраде усугубил
ситуацию: в стране, где выносить смертный приговор имели
право только китайцы, он приказал соорудить виселицу и казнил
одного из своих матросов. А когда местный чиновник прибыл за
пошлиной, набросился на него и сбил с головы шапку. Более
того, он запретил другим азиатским купцам выгружать свои
товары до тех пор, пока португальцы не распродадут свои –
монополия в торговле оставалась их навязчивой идеей.

Слухи о деяниях португальцев множились, обрастая
подробностями: поговаривали, что они то ли похищают, то ли
скупают детей, а в более диких версиях – даже питаются ими.
В «Мин ши» – официальной летописи эпохи династии Мин – со
всей определенностью утверждается, что они «крали детей и
употребляли их в пищу»[161]. Также их обвиняли в том, что они
жарили и ели собак. Своими действиями Андраде перечеркнул
все добрые начинания брата: «в считаные дни из-за гнусного
поведения они заслужили репутацию не друзей и союзников, а
подлых пиратов и врагов»[162]. Теперь вместо «фоланцзи» их
стали называть «фаньгуй» – «проклятыми дьяволами», а
иллюзии Андраде о превосходстве европейцев потерпели крах.
Начался 1520 год, а Пиреш продолжал томиться в ожидании.
Наконец ему позволили явиться в императорский дворец в
Нанкине. «23 января 1520 года мы отправились к китайскому
государю»[163], – писал член посольской свиты Криштован
Виейра в самом начале длинного письма, в котором в
подробностях описаны злоключения и провал дипломатической
миссии Пиреша. Они шли вверх по реке на китайских галерах под
шелковыми балдахинами и гордо реющими флагами Португалии,
преодолевали горные перевалы. Один человек не вынес тягот
пути и скончался. Лишь в мае они достигли Нанкина. К этому
времени слухи о злодеяниях фоланцзи успели их опередить –
жалобы на бесчинства Симау де Андраде поступали и от бывшего
султана Малакки, и от кантонских сановников. Португальской
делегации сообщили, что в Нанкине император их не примет, а
посему им надлежит отправиться в Пекин. Двигаясь на север,
они преодолели 1200 миль верхом на лошадях и пешком и далее
по Великому каналу – по этой удивительной рукотворной водной
артерии длиной в тысячу миль, оснащенной системой шлюзов,
изобретенной китайскими инженерами для подъема судов при
перепадах высот. Лишь в сентябре они прибыли на место и стали
ждать Чжэндэ, который появился в городе только в феврале
1521 г.
Еще до официальной встречи между сторонами стало
усиливаться недопонимание. Все началось с верительной

грамоты. Пиреш привез с собой запечатанное послание от
короля Мануэла, а к нему – сопроводительное письмо,
составленное Фернаном Перешем де Андраде. Содержание
переводчики
изложили
на
китайском
в
выражениях,
подразумевающих зависимые отношения: «как установлено
порядками сей страны… просим согласно обычаю дозволения у
владыки мира, Сына Неба, дабы воздать ему должное
поклонение»[164]. Но когда письмо Мануэла вскрыли, оказалось,
что оно не только не совпадает по стилю с сопроводительным
документом, но и ставит португальского короля на одну ступень с
Сыном Неба. В глазах педантичных придворных чиновников это
выглядело подозрительным. «Они решили, что мы проникли в
Китай обманным путем, как шпионы, – вспоминал Виейра, – и что
расхождение между письмом короля и другими письмами было
частью этого коварного замысла. Кончилось тем, что император
повелел запретить нам доступ во дворец для церемонии и
приставил к нам вооруженную стражу»[165]. Виейра отметил, что
толмачи пытались оправдать себя и иностранцев: «мы-де
прибыли из далекой страны и не знаем великих китайских
законов, однако впредь образумимся»[166].
Сам
Чжэндэ
склонялся
к
тому,
чтобы
простить
невежественных варваров: «эти люди не ведают наших
установлений, со временем они их освоят»[167]. Но тут два
высокопоставленных судебных чиновника выдвинули ряд
обвинений: дескать, португальцы захватили подчиненный город
Малакку и обязаны его вернуть, их помыслы нечисты, они
«жестоки и коварны»[168] и прибыли как шпионы с грозным
оружием, бесконтрольная торговля противоречит заповедям
предков, а «из-за пренебрежения запретами и мерами
предосторожности фоланцзи стали слишком хорошо знакомы с
нашими судоходными каналами [портами и гаванями]… посему
[надлежит] изгнать все чужеземные джонки из наших вод и
выдворить тайно поселившихся иноземцев… дабы воцарился мир
на нашей земле»[169]. Чтобы поддержать эти обвинения, в Пекин
прибыл посланник свергнутого португальцами султана Малакки:

«посол короля Португалии, находящийся ныне на землях Китая,
лжец. Он явился не с честными намерениями, а с тем, чтобы
обмануть Китай»[170]. Пирешу отказали даже в праве совершить
обязательный для послов ритуал – «пять раз пасть на колени
перед стеной императорского дворца, прижав лицо к земле»[171].
Последним ударом стала смерть Чжэндэ. Он скончался 21 мая –
по слухам, упав пьяным с лодки в Желтую реку.
Кончина императора требовала установления траурного
периода и выдворения из страны всех чужестранцев. На
следующий день Пиреш со свитой, так и не успев преподнести
дары, отправился в долгий обратный путь в Кантон. Толмачам
отрубили головы. 22 сентября измученный Пиреш вернулся к
исходной точке. Он дважды пересек Южный Китай, преодолев в
общей сложности около 2600 миль. На обратном пути погиб еще
один член его свиты. Остальных приказали держать под стражей,
пока Малакка не будет возвращена султану. Четыре года Пиреш
потратил в Китае впустую. За время его отсутствия в Кантоне
отношение к португальцам стало еще хуже. А в Малакке весть о
посольстве Фернана Переша де Андраде вызвала настоящий
торговый ажиотаж весной и летом 1521 г., когда после смерти
императора был издан указ запретить иностранцам находиться
на территории Поднебесной. Из-за задержек в передаче
сообщений у португальцев создалось ложное впечатление, будто
экспедиция Фернана проходит успешно и в Китае их ждет теплый
прием. Однако прибывшую весной к острову Тхюньмунь
флотилию под командованием Диогу Калву плотно окружили
китайские джонки. Тех, кто явился в Кантон вести торговлю,
взяли под стражу, в их числе – брата Диогу, Васко. Сорок дней
португальцы провели в плену на Тхюньмуне. 7 сентября трем
судам удалось прорвать блокаду. А через две недели в Кантон из
Пекина вернулся Пиреш и угодил прямо в лапы разъяренных
городских чиновников. Среди пленных, помимо членов его свиты,
были Криштован Виейра и Васко Калву, которые прожили
достаточно долго и впоследствии в воспоминаниях описывали,
как ухудшалась ситуация.

Хотя захваченных в этих стычках и взяли под стражу, к
членам свиты Пиреша все же относились с некоторой долей
уважения. «С нами обращались как со свободными людьми, –
вспоминал Виейра, – содержали хоть и под неусыпным надзором,
но отдельно от других заключенных»[172]. За ними все еще
признавали некоторые права и привилегии, положенные членам
дипломатической миссии. Пиреша, очевидно, держали в качестве
заложника, беспрестанно понуждая написать королю Мануэлу
письмо с требованием вернуть Малакку. Он решительно
отказывался, заявляя, что «прибыл не для того и решение этого
вопроса не в его компетенции»[173]. Дознаватель стоял на своем.
Сколько
человек
находятся
в
Малакке?
Численность
португальского гарнизона в Кочине? Почему он отказывается
отвечать? «Задавая эти вопросы, – вспоминал Виейра, – он
продержал нас на коленях четыре часа, а когда утомился сам,
отправил назад под стражу»[174].
Ничего не подозревая о происходящем, король Мануэл уже
готовил новые экспедиции. В основе его планов лежала модель
экспансии, успешно опробованная португальцами в Индийском
океане: установить торговые отношения и закрепиться на
побережье, создав базы для ведения прибыльной торговли – с
согласия местных властей или вопреки их воле. Со временем
португальцы уже просто не видели для себя иных путей к
действию. Между тем китайцы, получив донесения посланников
свергнутого султана Малакки, поняли, что такая стратегия
потенциально вела к захвату и что ключевым фактором для
фоланцзи был сбор сведений. Противостояние между
централизованной Поднебесной, признававшей чужеземцев
исключительно в роли просителей, и европейским видением
мира становилось все напряженнее.
Пиреш с остатками свиты томился под домашним арестом,
условия содержания с каждым днем становились все строже, а
к китайским берегам уже шла очередная португальская
флотилия. В апреле 1522 г. четыре корабля под командованием
Мартина де Мело Коутиньо вышли из Кочина на западном
побережье Индии. Королевские распоряжения из далекого

Лиссабона вновь предписывали заключить договор о дружбе и
получить разрешение на строительство форта на Тхюньмуне.
Чтобы укрепить отношения с императором, экспедиция везла с
собой еще одного посла. Только прибыв в Малакку, Коутиньо
узнал о реальном положении дел от тех, кому удалось вырваться
из блокадного кольца при морском столкновении годом ранее.
Это его не остановило. В июле четыре корабля и две груженные
перцем джонки, на борту которых в общей сложности было 300
человек – целый гарнизон для форта, – отправились дальше.
Когда в августе они появились в устье Жемчужной реки, их уже
поджидала китайская дозорная эскадра.
Португальцы не поняли истинной сущности империи Мин.
Они наивно верили, что смогут договориться и основать торговое
поселение. Но у берегов Тхюньмуня их ждало ожесточенное
морское противостояние, в котором несли потери обе стороны.
Лишившись двух судов, португальцы были вынуждены отступить
в Малакку. В плену у китайцев оказалось 42 человека. Также к
ним в руки попало и несколько превосходных бронзовых
европейских пушек – изготовив орудие по их образцу, китайцы
быстро укрепили свою береговую оборону. Но какими бы ни
были материальные потери, после сражения у Острова торговли
(как окрестили это место португальцы) все надежды на
дружественные отношения с империей Мин рухнули. Это
положило конец перспективам легальной торговли с Китаем на
долгие годы.
Для Томе Пиреша последствия наступили незамедлительно.
14 августа, как писал Виейра, «руки Томе Пиреша и его людей
заковали в цепи, заклепав наручники на запястьях, ноги – в
кандалы, а все наше имущество отобрали». С цепями на шеях их
провели по улицам до здания тюрьмы.
Там наши первые оковы сбили, заменив их на
новые, еще тяжелее: ноги сковали заклепанными
кандалами, на шеи надели цепи. Оттуда повели нас в
темницу. У самых тюремных ворот под непосильной
тяжестью скончался Антониу д’Алмейда; наши руки

распухли, в ноги впились тугие цепи… Еще до того, как
наступила ночь, Томе Пиреша вновь заковали и под
улюлюканье мальчишек повели одного, босого и
с непокрытой головой, в кантонскую тюрьму.
В донесении мандарину говорилось, «что мы-де явились
шпионить и грабить и должны немедленно умереть». Объявили,
что жить им осталось два дня, но уже завтра их ждал сюрприз.
«С нас сбили оковы, которые убили бы всех нас, проноси мы их
еще сутки; а Томе Пиреша вновь привели в нашу тюрьму»[175].
Мандарин распорядился их отпустить: казнь послов требовала
санкции императора. Чуть не поплатившись жизнью, они были
спасены.
Участь захваченных в морском сражении оказалась иной.
Некоторым, как Васко Калву, удалось выдать себя за членов
официального посольства. «Остальных без разбора кинули в
темницы. Часть умерла от голода, других удушили. Толмача
Симау и представителя народности баланте по имени Алли
посадили в тюрьму; Алли погиб в заточении: ему размозжили
молотом голову; Симау, находившийся в кантонской тюрьме,
умер от побоев»[176]. Остальные погибли от голода и холода.
6 декабря некоторых провели по улицам с табличками,
гласившими:
«Мелкие
морские
разбойники,
вероломно
подосланные главным разбойником; пришли шпионить на нашу
землю; да будут обезглавлены как грабители»[177]. К этому
времени из 42 пленников, захваченных в морском бою, в живых
оставалось лишь 23 человека, ожидавших официального
вынесения смертного приговора городскими властями.
23 сентября 1523 г. их казнили, устроив зрелище для толпы
в разных концах города.
Казни совершались на улицах, у крепостных стен, в
предместьях… на расстоянии полета арбалетной стрелы,
чтобы все – как в самом Кантоне, так и в его
окрестностях – могли за ними наблюдать. Это должно
было показать, сколь ничтожны португальцы, и убить у

народа даже желание их обсуждать… Тела рубили на
части – головы, ноги, руки; гениталии засовывали в рот,
а туловище рассекали пополам по животу… и головы с
гениталиями
проносили
на
спинах
выживших
португальцев перед кантонскими мандаринами под
музыку и ликующие возгласы, после чего сбрасывали в
отхожие ямы. С того дня было решено более не
допускать португальцев и прочих иноземцев в
страну[178].
Кровавое зрелище было устроено специально для местных
жителей, дабы отбить у них желание вести всякую торговлю с
фоланцзи. Задержанных членов посольства не тронули, однако в
тюрьме они гибли один за другим. Виейра фиксировал, как таяло
их число.
Всего нас было тринадцать человек. Кто-то не
выдержал тягот пути в Пекин и обратно. Также трое или
четверо парней погибли из-за тяжелых оков в тюрьме…
португальцы Криштован д’Алмейда и Жоржи Алварес
(пьяный тюремный писарь избил его плетьми, и через
шесть дней он скончался)… Перу ди Фрейташ [умер] в
этой тюрьме, а Томе Пиреш умер здесь от болезни в мае
1524 года… так что всего из этой компании сейчас
остались только двое[179].
Двое выживших – Криштован Виейра и Васко Калву –
написали длинные письма, которые были тайно вывезены в
Малакку (вероятно, малайскими купцами) и предназначались
португальскому королю. В них не только описывалась судьба их
соотечественников, но и приводились пространные сведения о
стране, ее обычаях, стратегических преимуществах и уязвимых
местах. В письме Калву подробнейшим образом был разработан
план захвата Кантона и прибрежных районов Китая. Возможно, в
этом таилась надежда, что король снарядит спасательную
экспедицию. На этом голос Калву обрывается навеки:

Эти мандарины боятся нас, Государь, потому что мы
изучили их страну – вот почему они не освобождают нас
и держат в этой тюрьме… Я не могу, Государь, писать
подробнее,
поскольку
рука
моя
изъязвлена
незаживающими ранами, да и Криштован Виейра уже
описал все остальное достаточно полно.
Составлено в сей тюрьме… в десятый месяц и
в такой-то день октября. Да хранит Вас Господь и да
сопутствует удача во всех путях, что изволите избрать.
Ваш нижайший слуга, Васко Калву[180]
Официально оба считаются умершими в заключении где-то в
1530-х гг. Ни одного письма Томе Пиреша из Китая не
сохранилось, однако его исчезновение обросло таинственными
подробностями. Вопреки утверждениям Калву, есть вероятность,
что Пиреш не умер в кантонской тюрьме – как, возможно, и сам
Калву. В 1543 г. в Китай прибыл писатель и путешественник
Фернан Мендеш Пинту, чем-то напоминавший Марко Поло. В его
живописных воспоминаниях правда, слухи и вымысел
переплелись настолько тесно, что сами португальцы обыгрывали
его фамилию Mendes как Mentes – «лжец». Тем не менее многие
из рассказов Лжеца со временем подтвердились. Достоверно
установлено, что где-то в Китае он встретил христианку
китайско-португальского происхождения по имени Инеш де
Лейрия с татуировкой на руке в виде креста. Она немного
говорила по-португальски и рассказала невероятную историю.
Своим отцом она называла Томе Пиреша. И он, и Калву были
сосланы вглубь Китая. Пиреш женился на ее матери много лет
назад и прожил в изгнании до своей смерти в 1540 г. А Калву на
момент этой встречи все еще был жив.
Судьбы предприимчивых европейских первопроходцев
складывались по-разному. Они гибли в кораблекрушениях,
попадали в рабство на островах в Тихом океане, жили по
местным обычаям на Молукках, вступали в смешанные браки в
Гоа, становились пиратами в дельте Меконга и наемниками при
дворах сиамских королей, оставили следы своей ДНК в

Полинезии. Тишина веков хранит удивительные истории об
открытиях, превратностях судьбы и приключениях. Португальцы
по крупицам собирали всевозможные сведения о Китае. Историк
Жуан де Барруш стал первым европейцем, упомянувшим
Великую Китайскую стену. Разведка в Кантоне имела четкую
цель. В письме Калву высказывалась мысль об осуществимости
завоевания южного Китая – идея, которая будет будоражить умы
португальцев и испанцев до конца столетия.

Часть II
Соперники:
Битва за Молукки
1522–1546

Глава седьмая
Ответ испанцев
1522–1526
Весть о возвращении «Виктории» в Севилью 6 сентября
1522 г. вызвала в Лиссабоне бурную реакцию. Уже 28 сентября
недавно взошедший на престол Жуан III направил своему послу
резкое письмо с категорическим требованием:
…заявите императору Карлу V протест в связи с
прибытием в Санлукар судна Фернана Магеллана с
грузом гвоздики, собранной на Молуккских островах, а
значит, заходившего на принадлежащую Португалии
территорию, и требуйте наказания капитана и
конфискации гвоздики… а если император не даст
определенного и утвердительного ответа, вздумает
оправдывать своеволие своих капитанов… воздержитесь
от дальнейших обсуждений сего вопроса[181].
4 февраля 1523 г. от императора пришел пространный и
тщательно продуманный ответ – дипломатический ход,
призванный блокировать решение. За елейными речами («Вы
знаете о любви, которую я питал и питаю к светлейшему из
королей» и т. д.)[182] скрывалась уловка: он предлагал отправить
на Молукки комиссию из ученых мужей – «астрологов,
космографов, нотариусов и лоцманов»[183], – дабы установить,
где пролегает демаркационная линия между сферами влияния.
В течение этого расследования ни одна из сторон не должна
была снаряжать суда на Молуккские острова. Более того, в
ответе содержалось дерзкое возражение: «Мы утверждаем, что
Малакка и многие другие острова, на которые он претендует,
находятся на нашей территории и в наших границах демаркации,
и ему следует воздерживаться от отправки судов и флотилий в
эти регионы, пока вопрос не решен. Со своей стороны, я

поступлю так же в отношении островов Малуку и других
территорий, открытых мною в тех землях, которые он считает
своими»[184]. Единственная цель этого грубо сработанного и
несостоятельного предложения заключалась в том, чтобы
затормозить продвижение португальцев. Карл V ловко
подстраховался, заявив еще до вердикта комиссии, что данные
территории и так относятся к его сфере влияния, при этом его
претензии на открытие этих земель были абсурдны. Тем
временем сам он, вопреки собственному запрету, уже готовил к
отплытию новую армаду – преемницу флотилии Магеллана, –
чтобы оказать давление на португальцев.
Ласковые нотки в письме показывают, насколько тесно
переплелись судьбы двух иберийских держав. Однако
дипломатические отношения оставались сложными. Карл
готовился свататься к сестре Жуана III Изабелле. В 1525 г.
младшая сестра Карла V, Екатерина Австрийская, вышла замуж за
Жуана. Год спустя состоялся брак самого Карла и Изабеллы. Тем
не менее Португалия яростно отвергла притязания Карла. На
кону стояло слишком многое, и Португалия не собиралась
позволять Испании присваивать плоды своих многолетних усилий
по достижению Островов пряностей. Молуккские острова
потенциально могли стать очагом войны между империями.
Португальцы настаивали на переговорах, а император тем
временем снаряжал корабли.
Дабы снизить накал противостояния, стороны договорились
создать
совместную
комиссию,
которая
определит
демаркационную линию на другой стороне земного шара.
11 апреля 1524 г. посланники встретились на символически
нейтральной территории – на мосту через реку Гвадиана,
протекающую между Португалией и Испанией на равном
расстоянии между городами Элваш и Бадахос. Каждая сторона
прибыла со своей «олимпийской командой» вооруженных
глобусами и картами экспертов в космографии, картографии и
мореплавании. Их задачей было доказать, что согласно
антимеридиану (по которому проходит Тордесильясская
демаркационная линия) Молуккские острова лежат в законной

зоне влияния этой стороны. Заседания комиссии поочередно шли
в городах по обе стороны границы.
Португальцы оказались в невыгодном положении: на
некоторых из созданных ранее карт они намеренно наносили
Острова пряностей подальше к востоку, дабы убедить чужаков в
том, что путь к ним чрезвычайно сложен. Тогда они еще не
знали, что Магеллан доберется туда с востока. С переходом
квалифицированных лоцманов на сторону Испании также
участились случаи передачи карт и утечки ценной информации.
Теперь испанцы могли с пафосом обвинять оппонентов в
фальсификации доказательств, а сами тем временем дерзко
заявляли, будто антимеридиан проходит «через самое устье
Ганга, а значит, Суматра, Малакка и Молуккские острова лежат
на нашей стороне от демаркационной линии»[185]. Их
утверждение основывалось на ошибочном представлении о том,
что окружность Земли достаточно мала. Среди членов комиссии
были сын Христофора Колумба Фернандо и Хуан Себастьян
Элькано, которые на глобусе демонстрировали, каким образом
Молукки оказались в зоне влияния испанцев. Все их доводы
португальцы отвергли. Три заседания комиссии прошли в апреле
и одиннадцать в мае. В итоге решение так и не было найдено,
дело зашло в тупик.
Эта заведомо абсурдная затея – ровно, как по линейке,
поделить мир – стала предметом насмешек. В Бадахосе ходила
история о том, как некие португальские члены комиссии
прогуливались по берегу Гвадианы и встретили мальчика,
сторожившего развешенное после стирки белье. «Он спросил, не
те ли они господа, что делят мир с императором. Получив
утвердительный ответ, ребенок задрал рубашку, показал голый
зад и предложил: вот так проведите свою линию, прямо
посередине»[186]. Этот анекдот несколько месяцев веселил
жителей города.
В долгосрочной исторической перспективе утверждения
португальцев о том, что Острова пряностей и Филиппины
находятся по их сторону от условной демаркационной линии,
оказались верными. Однако весной 1524 г. отсутствие

возможности точно определить долготу лишало все эти споры
смысла. 31 мая переговоры были приостановлены. Решить
вопрос могло только фактическое владение территориями. Два
месяца спустя флот Карла V был готов к отплытию. На кону
стояли колоссальные прибыли от торговли пряностями.
«В понедельник, семнадцатого числа июля месяца 1525 года
мы отчалили от города А-Корунья к островам Малуку, где
произрастает гвоздика. На семи кораблях находилось около
четырехсот пятидесяти человек. Корабли были хорошо оснащены
артиллерийскими орудиями и боеприпасами, а также и
множеством другого оружия»[187] – так начинается описание
подготовленной Карлом V экспедиции, составленное 17-летним
баскским юношей Андресом де Урданетой.
Намерения
были
очевидны:
поставить
точку
в
картографическом споре могло только фактическое владение
территорией. Снаряженная Карлом армада значительно
превосходила флотилию Магеллана. Флагманский корабль
«Санта-Мария-де-ла-Виктория» представлял собой внушительных
размеров судно водоизмещением 300 т. Далее следовал «СанктиЭспиритус» (250 т), за ним по убывающей – «Анунсиада», «СанГабриэль»,
«Санта-Мария-де-Парраль»,
«Сан-Лесмес»
и,
наконец, крошечный пинас «Сантьяго» (50 т) – легкое парусное
судно, использовавшееся для десантирования и разведки.
Масштаб этой флотилии недвусмысленно говорил о намерениях
испанцев.
Экспедицию возглавил опытный мореплаватель Гарсия
Хофре де Лоайса. Его старший помощник Хуан Себастьян
Элькано, вызвавшийся во второй раз пройти Магелланов пролив,
был принят в команду благодаря своим обширным знаниям и
отточенным навыкам лоцманской проводки и назначен
капитаном «Санкти-Эспиритуса». Среди экипажа флотилии,
состоявшей суммарно из 450 человек, было множество баскских
моряков – земляков и родственников Элькано, – в том числе и
юный
паж
Андрес
де
Урданета,
грамотный,
умный,
наблюдательный и чрезвычайно находчивый молодой человек.
Его дневник стал наиболее полным свидетельством экспедиции –

приключения, изменившего его жизнь. Примечательно, что в это
новое опасное путешествие добровольно отправились и трое
других участников первого кругосветного плавания. А среди тех,
чьего мнения не спрашивали, а отправили силой, оказались
несколько
туземцев,
захваченных
во
время
первого
путешествия, – их планировали использовать в качестве
переводчиков.
Лоайсу снабдили перечнем из 53 строго прописанных
инструкций, составленных с учетом опыта экспедиции Магеллана
и охватывающих все аспекты принятия решений, поддержания
дисциплины, порядка плавания, маршрутов, обращения с
аборигенами, стратегий ведения торговли и порядка передачи
командования в случае гибели капитана. На этот раз на кораблях
не было португальцев, способных посеять раздор, но опыт
показывал, что в суровых условиях западного маршрута
моральный дух людей неизбежно подвергнется испытаниям на
прочность и будут возникать распри. Кроме того, из-за
нерешенного
вопроса
о
демаркационной
линии
в
предоставленных Лоайсе инструкциях содержалась масса
противоречий. Так, предписывалось «ни под каким предлогом не
приближаться к землям, находящимся в [неопределенных]
пределах владений короля Португалии, и не ступать на такие
земли». Следовало избегать вооруженных конфликтов, за
исключением случаев гарантированной победы без риска для
флотилии. При этом в инструкциях особо оговаривалось, что
взаимодействие с португальцами на Молукках необходимо свести
к минимуму: «высадку производить на северной стороне
островов, чтобы избежать встречи с португальцами, чей пост
расположен на юге. Однако, если окажется, что португальцы уже
прибыли, это не должно становиться причиной отказа от
высадки».
Экипажу
также
предписывалось
разыскать
«Тринидад», судьба которого оставалась неизвестной. Все
нерешенные в Бадахосе вопросы оставались актуальными.
Основной целью документа было закрепление владения: среди
титулов Лоайсы значилось «губернатор Молуккских островов и
зависимых территорий»[188]. В случае достижения Островов

пряностей конфликт становился неизбежным. Таким образом,
иберийские противоречия переносились на другую сторону
земного шара.
Опираясь на знания Элькано, отплытие запланировали на
июль, дабы избежать тех свирепых атлантических штормов,
которые изрядно потрепали корабли Магеллана у берегов
Патагонии. Проблема этого расчета заключалась в том, что к
проливу они подошли бы в самый разгар зимы в Южном
полушарии. Первой передышкой стал скалистый остров Гомера
(Канары) для пополнения запасов. Здесь несколько солдат
дезертировали: перспектива предстоящего плавания уже начала
вызывать сомнения. Поначалу «при попутном ветре»[189]
флотилия двигалась легко, но уже 18 августа океан показал свой
характер. Море стало неспокойным. От удара стихии на
флагманском корабле рухнула грот-мачта. На поврежденное
судно Элькано отправил двух плотников на утлой лодчонке. При
бушующем море и проливном дожде это было крайне
рискованное предприятие. Измученные и промокшие до костей,
плотники все же добрались до судна. Флотилия продолжила путь
под одними фоковыми парусами. После починки корабль Лоайсы
стал заметно менее маневренным. В условиях свирепого шторма
он столкнулся с «Парралем», повредив ему корму и бизаньмачту.
6 сентября у побережья Сьерра-Леоне на горизонте
показалось судно, предположительно французское. Война между
Испанией и Францией была в разгаре, поэтому «Сан-Габриэль» и
«Сантьяго» начали преследование. Когда «Сантьяго» настиг
корабль, выяснилось, что он португальский. Капитан «Сантьяго»
Гевара приказал португальцам следовать к флагману. И тут
командир «Сан-Габриэля» Акунья произвел выстрел в сторону
португальского
судна,
находившегося
сейчас
под
покровительством Гевары. Между капитанами вспыхнула такая
яростная перепалка, что корабли уже едва не наводили друг на
друга пушки. Лоайса обращался с португальцами почтительно и
в итоге отпустил восвояси, однако напряжение между
испанскими командирами уже стало очевидным.

Плыть становилось все сложнее. «Все эти дни ветер был
встречным, затем мы стояли на месте при полном штиле, так что
за полтора месяца продвинулись не более чем на 150 лиг»[190], –
записал Урданета. После шторма наступал штиль, паруса
беспомощно обвисали, недовольство среди команды росло. На
корабле Элькано зрел бунт: группа офицеров, вероятно
напуганная ухудшающимися условиями, потребовала не
пересекать Атлантику и направиться на восток, мимо мыса
Доброй Надежды, вопреки инструкциям.
Кульминация наступила, когда флотилия достигла острова
Аннобон (испанцы называли его Сан-Матео) в Гвинейском
заливе. Здесь нашелся хороший источник пресной воды,
появилась возможность отремонтировать поврежденные суда.
Урданета отмечал в записях, что там была «очень хорошая
рыбалка и много пальм. Мы также нашли несколько кур и следы
свиней, а также множество доверчивых птиц. Мы добыли
большое количество этих птиц при помощи палок, а в гнездах
нашли множество яиц». Однако местная пища таила опасности.
«С флагманского корабля выловили очень красивую рыбу с
клювовидным ртом». Лоайса пригласил всех офицеров разделить
трапезу. «Все, кто отведал эту рыбу, так сильно отравились, что
от диареи теряли сознание, и мы думали, что они умрут, но
волею Творца все выжили»[191].
После выздоровления Лоайса наказал Акунью и Гевару –
повздоривших капитанов – и приступил к расследованию
потенциального мятежа на корабле Элькано. Он уже готовился
применить к заговорщикам пытки, чтобы выяснить правду, когда
кто-то заметил, что «Санкти-Эспиритус» дрейфует, сорвавшись с
якоря, и расследование пришлось срочно свернуть. Остров,
несмотря на тропическую красоту, казался зловещим. «Мы нашли
два черепа, а на дереве – вырезанные по-португальски слова:
“Здесь закончилась никчемная жизнь Хуана Руиса, как он того и
заслуживает”»[192]. Нетрудно представить, с каким облегчением
моряки покинули этот берег.
Попытка изменить маршрут была пресечена, однако
серьезное недовольство среди экипажа сохранялось. Тем не

менее, как отмечал Урданета, поворот на запад, в сторону
Америки,
«обеспечил
щедрый
попутный
ветер,
[193]
благоприятствующий плаванию»
. Юноша был поражен
богатством и активностью морской фауны: летучие рыбы,
«красивейшие из всех, что я видел», пролетали по воздуху на
расстоянии ружейного выстрела от борта, расправив плавники,
как «летучие мыши – крылья»; другие крупные рыбы размером с
тунца, преследуя добычу, выпрыгивали из воды на половину
длины судна, а с неба пикировали птицы и хватали рыб прямо в
воздухе. Спасаясь от преследователей, «рыбы шлепались на
палубу и, оказавшись на сухой поверхности, уже не могли
взлететь – нам оставалось их только подбирать»[194].
5 декабря они заметили на горизонте Бразилию
(португальскую территорию) и, не высаживаясь, проследовали
дальше не юг. В Рождество флотилия остановилась в безветрии,
однако уже ночью погода поменялась. В Южной Атлантике
эскадре Лоайсы предстояло пройти те же мучительные
испытания, что выпали на долю Магеллана, только теперь стояла
зима и условия были еще суровее. На 40-й параллели южной
широты на них обрушились сильные встречные ветры. Вскоре
стало ясно: дальше идти невозможно. 29 декабря разыгрались
новые штормы, еще свирепее прежних. Флагман исчез. Два дня
спустя, так и не обнаружив пропавший корабль, флотилия
двинулась дальше на юг, к реке Санта-Крус, где некогда семь
недель зимовал Магеллан. По уговору в подобных случаях в этом
месте надлежало дожидаться отставших. Однако судно Лоайсы
так и не появилось. На «Санкти-Эспиритусе» состоялось
совещание, где было решено оставить сообщение в бутылке под
крестом и продолжить путь через пролив. Спустя двое суток
Элькано, решив, что вход в пролив обнаружен, дал флотилии
сигнал следовать за ним. Однако вскоре возникли сомнения, и на
разведку отправили корабельную шлюпку. Двое участников
экспедиции – Бустаманте и Рольдан, ранее ходившие с
Магелланом, – уверенно опознали пролив; остальные
сомневались: слишком уж это место напоминало обычную реку.
Решающим
доказательством
стала
приливная
волна,

подтвердившая, что это не море. В своих записях Урданета
язвительно заметил: «Честное слово, слепота тех, кто прежде
видел Пролив, – особенно Хуана Себастьяна дель Кано – просто
поражает»[195]. Флотилия продолжила путь.
К закату они достигли мыса Одиннадцати Тысяч Дев –
изогнутого выступа у входа в пролив, – и «Санкти-Эспиритус»
бросил якоря. Около десяти вечера налетел яростный прижимной
ветер. «Утром мы попытались выйти в море, но не смогли. Ветер
был очень сильный. Все четыре установленных нами якоря
начало срывать с места – море так бушевало, что волны
многократно поднимались выше середины мачты. Все словно
застыли.
Моряков
охватил
ужас,
положение
казалось
безнадежным. Солдаты не могли удержаться на ногах»[196].
Ситуация ухудшалась ежеминутно. Элькано дал команду
обрубить канаты, спустить паруса и направить судно к берегу.
«Санкти-Эспиритус» крепко сел на мель. Высокие волны бились о
берег, и кое-кто из солдат и матросов стал спрыгивать за борт.
Чтобы выбраться на сушу, они пытались подловить момент, когда
волна уходила назад в море. «Из десяти человек… уцелел лишь
один. Остальных волны подхватывали и швыряли под днище.
Одни разбились о борт корабля, других затянуло в пучину»[197].
Тот, кому удалось добраться до берега, стал спасителем для
всего экипажа:
Привязав веревку к рею латинского паруса, мы
бросили ее единственному спасшемуся. С ее помощью
нам удалось перебраться по рею на сушу, и – с Божьей
помощью, хотя и ценой невероятных усилий и
огромного риска – все мы выбрались, промокшие до
нитки. Место, где мы оказались, было поистине
гиблым – лишь голые камни кругом. Стоял лютый холод,
и мы неминуемо погибли бы, если бы не бегали без
остановки, чтобы согреться[198].
Шторм ненадолго утих, и моряки успели вытащить на берег с
потерпевшего крушение судна несколько ящиков с припасами.

Однако ночью буря разыгралась с новой силой, сметая на пути
все, что они сумели спасти.
В суровых зимних условиях Южной Атлантики экспедиция
разваливалась на части. Разбившийся «Санкти-Экспиритус»
ремонту не подлежал, оставив Элькано в безвыходном
положении на берегу. Флагманское судно исчезло. Остальные
корабли пережили шторм в открытом море и теперь искали
укрытия в проливе, но для этого им требовался опытный лоцман
Элькано, а он был в другом месте – на берегу вместе с
уцелевшими моряками.
Когда шторм стих, за Элькано отправили шлюпку. Все
пережившие кораблекрушение отчаянно надеялись на спасение,
но лодка могла вместить не более двух человек. Урданета
записал: «Вместе с капитаном в лодку сел только я, и мы
направились к “Анунсиаде”»[199]. Очевидно, юношу уже тогда
выделяли среди прочих. У входа в пролив они встретили
пропавшее флагманское судно и «Сан-Габриэль». Вновь
поднялся шторм, смыв в море все корабельные шлюпки.
«Анунсиаду» начало сносить, невзирая на якорь. «Нас понесло
на скалистый берег, с которого никому не удалось бы выбраться
живым»[200]. Люди обреченно закричали. Элькано приказал
капитану заставить команду вернуться к работе. Судно удалось
спасти – его вывели в открытое море и вновь направили в
пролив. Там обнаружились и оба пропавших корабля. «Трудно
описать, какое это было счастье – увидеть их, ведь мы считали
их погибшими»[201].
Когда Магеллан пересекал пролив, берега его были
безлюдны. Теперь же все оказалось иначе. «Мы заметили на
берегу людей, будто одетых в красное. Чтобы выяснить, кто они,
мы отправили к берегу шлюпку и обнаружили, что это индейцы.
Среди них был один мужчина необычайно высокого роста – на
локоть выше любого из нашей команды. На нем была шкура
“зебры” [гуанако – животного, напоминающего ламу] и сандалии
из того же меха. Когда его доставили на борт, он казался крайне
изумленным». Ему предложили вина, «которое ему очень
понравилось», и зеркало, которое вызвало у него недоумение:

«он, видимо, решил, что за зеркалом находится другой индеец…
был очень рад, долго танцевал и жестами просил отвезти его
обратно на берег»[202].
Теперь было крайне важно спасти людей с потерпевшего
крушение корабля, оставшихся на берегу. Урданета и еще
несколько человек высадились на берег, чтобы добраться до них
пешком. Как только они ступили на землю, стало очевидно, что
щедрое гостеприимство, с которым патагонца встретили на
палубе, вызвало интерес у его сородичей. Когда моряки
двинулись в путь, около трех десятков местных жителей – и
мужчин, и женщин необычайно высокого роста – последовали за
ними.
Вскоре они начали тянуть руки и просить еду и
питье. Мы поделились скудными припасами из походных
мешков, после чего нас пригласили на их стоянку. Там
были лачуги из зебровых шкур, в которых сидели их
жены и дети. Когда возникает необходимость перейти
на другое место, они сворачивают свои лачуги,
навьючивают их на спины женщин, а сами несут лишь
луки и стрелы. Около десятка шли за нами полтора дня,
но, заметив, что наши мешки почти опустели, повернули
обратно[203].
Моряки продолжали путь. Солнце нещадно палило. Без
капли воды жажда становилась невыносимой. Урданета был
вынужден пить собственную мочу: «Я сделал семь или восемь
глотков и почувствовал себя лучше, будто поел и напился».
В конце концов они нашли лужу с застоялой водой, но поход уже
превращался в кошмар. Двигаясь вдоль берега у подножия
отвесных скал, из-за прилива они оказались в ловушке. «Мы не
могли ни продвинуться вперед, ни вернуться назад, уйти вглубь
суши мешали отвесные скалы. А когда вода дошла до колен, нам
не оставалось ничего иного, кроме как взбираться на утес»[204].
Подъем дался тяжело, но они справились. «Мы благодарили
Господа за оказанную милость». Ночью, когда они развели

костер, чтобы поджарить нескольких уток и кролика, загорелась
пороховница. Урданета получил серьезные ожоги: «это
заставило меня забыть все предыдущие тяготы и опасности»[205].
Из-за пронизывающего холода они были вынуждены зарыться в
песок, однако покоя это не принесло: уснуть не давал лай
неизвестных животных и страх перед нападением патагонцев.
«Так мы и провели ночь – в тревоге и без сна. На следующий
день вновь двинулись вдоль берега»[206]. Лишь на четвертый
день они добрались до потерпевших кораблекрушение моряков,
которые встретили их с огромным облегчением и радостью.
Пока они были на берегу, ситуация улучшилась: вдали
появился исчезнувший флагманский корабль, а потом и «СанГабриэль» с маломерным пинасом «Сантьяго». Чтобы привлечь
внимание, они разожгли костры, и к ним отправили «Сантьяго»
сообщить, что помощь близка.
После первых штормов Лоайса попытался собрать
потрепанную флотилию, спасти оставшихся на берегу людей и
увезти все возможное с разбитого «Санкти-Эспиритуса». Это был
каторжный труд. 5 февраля флотилия вновь попала в
сильнейший шторм. Нескольким судам удалось найти укрытие в
Магеллановом проливе. «Сан-Лесмес» унесло к 50-й параллели
южной широты – к островам у южной оконечности Америки,
дальше, чем когда-либо заплывали европейцы. Флагманское
судно село на мель и получило серьезные повреждения.
С большим трудом его удалось поднять на воду – но лишь
сбросив за борт добрую часть груза.
Моральный дух команды падал. Капитан «Сан-Габриэля»
Акунья погрузился в такое уныние, что уже был готов сдаться.
Согласно записям Урданеты, 9 февраля капитан «Анунсиады»
Педро де Вера подал сигнал, что «не желает следовать вместе с
нами. В итоге корабль исчез из виду, покинув пролив, и больше
его никто не видел»[207]. «Анунсиада» ушла навсегда – без
шлюпки, без канатов, без лоцмана, но с решимостью достичь
Молуккских островов через мыс Доброй Надежды. Просто
пропала. Элькано уговорил Лоайсу собрать оставшиеся суда на
реке Санта-Крус и починить флагманский корабль, но Акунья,

похоже, не выдержал. «Сан-Габриэль» исчез – возможно, не по
причине дезертирства, а будучи увлеченным к северу
штормовыми волнами. Впрочем, это судно впереди ждало
удивительное спасение.
Провести поврежденное флагманское судно в реку оказалось
непосильной задачей. Выбора не оставалось – латать дыры
нужно было любой ценой. «Мы принялись разгружать корабль,
чтобы откачать воду… Воды было столько, что для удержания
его на плаву потребовалось два насоса… Зимняя починка
флагмана требовала неимоверных усилий. Мы работали стоя в
воде и обнаружили пробоину в киле длиной в три морских
сажени[208]. Заделали ее сначала досками, а сверху –
свинцовыми пластинами»[209].
На ремонт ушло несколько недель. У Урданеты, страстного
натуралиста, появилось время для изучения окрестностей. Между
бескрайних солончаков, посреди моря с сильными приливами
обнаружился маленький остров, населенный нелетающими
утками (пингвинами) и сивучами. «Однажды сорок матросов
решили сплавать на лодке и попытаться убить хотя бы одного…
там была добрая сотня сивучей… их рев был слышен более чем
за пол-лиги». Пробираться к добыче пришлось через пингвинов.
«Поскольку они не умеют летать, мы просто шли по ним… чтобы
подойти к сивучам». Вблизи их ждало яростное сопротивление.
«Сивучи настолько сильны, что бесполезно было хватать их
крючьями или бить другим оружием. Зацепившись за копье
зубами, они ломали его в щепки. Удалось убить лишь одного. Мы
вспороли ему брюхо и обнаружили в желудке много гальки –
видимо, она нужна им, чтобы перемалывать пищу. Вечером мы
съели печень и селезенку»[210]. Гигантскую тушу поднимали на
борт лебедкой 20 человек. По словам Урданеты, головы и шеи
хватило на 140 человек. После трапезы многим стало плохо.
Река изобиловала рыбой: один раз забросив невод, они
набили свежей рыбой 13 бочек, обеспечив всю флотилию свежей
пищей. Вдоль берега охотились на страусов и обнаружили
животное, «похожее на черепаху… которое в своем панцире

напоминало лошадь в попоне»[211]. А еще они собирали
полудрагоценные камни: «…и я нашел топаз, за который получил
сорок дукатов… За все время пребывания на этой реке мы не
встретили ни одного патагонца. Прилив здесь очень
высокий»[212].
К концу марта они были готовы к отплытию. Три месяца
мучений на патагонском побережье закончились. 22 или
29 марта 1526 года (данные в источниках расходятся) четыре
оставшихся корабля снялись с якоря. Ветер оставался сильным,
хотя и попутным, а море было неспокойным. «На восьмой день
апреля мы вошли в пролив»[213]. С начала экспедиции минуло
восемь месяцев. Теперь им предстояло пробираться по 350мильному лабиринту пролива с его узкими каналами, бухтами и
извилистыми протоками, который когда-то поставил в тупик
Магеллана. На этот раз у них были карты и судовые журналы
предшественников, а также опыт Элькано, но дело шло к зиме.
Дни становились короче, дули сильные ветры, холод пробирал до
костей. Юркий пинас «Сантьяго» отправился на разведку.
В первом широком канале Лоайса отправил на берег
десант – собрать съедобные растения, а заодно попытаться
захватить патагонца. Но такая попытка была встречена градом
стрел, и отряду пришлось отступить. Флотилию продолжали
преследовать неудачи. На флагманском судне вспыхнул котел со
смолой. «Мы оказались в крайне опасном положении. Пока одни
пытались потушить пламя, другие в панике штурмовали
корабельную шлюпку. Матросы были готовы убить друг друга.
Если бы все так вели себя, мы бы точно погибли». К счастью,
пожар потушили. «Всем, кто полез в шлюпку, капитан-генерал
устроил разнос»[214]. Поддерживать связь между кораблями попрежнему было сложно: «Сантьяго» на время исчез из виду, но
затем появился снова.

Рис. 15. Вход в Магелланов пролив: детальная панорама
XVII в., тоже ориентированная на юг, с изображением
диковинного пингвина неправдоподобно крупного размера.
Миновав мыс Дев, корабли проходят тесный участок в виде двух
сужений и выходят в широкий пролив. Решающий поворот под
прямым углом происходит у мыса Фроуард. Далее лежит
Огненная Земля
Во время экспедиции Магеллана были даны названия мысам,
бухтам и узким каналам пролива, и теперь они служили Элькано
ориентирами. Урданета тщательно фиксировал каждый изгиб и
поворот этого лабиринта, штурман Фернандо де ла Торре вел
подробный судовой журнал. 12 апреля корабли встали на якорь в
бухте Ла-Консепсьон – «здесь мы задержались на четыре дня изза встречного ветра»[215]. Двумя днями позже они оказались у
мыса Санта-Ана, который окрестили проливом Снегов. Путь

постоянно осложняли аномальные сезонные ветра. «Горы здесь
были высоки: создавалось впечатление, что они упираются в
самое небо. Солнечный свет почти не проникал в эти места
практически круглый год. Ночь длилась больше 24 часов. Снег
выпадал регулярно и казался голубым – из-за того что
скапливался очень долго и не таял. Холод стоял
невыносимый»[216]. «Восемнадцатого числа мы вошли в гавань
Сан-Хорхе, где запаслись дровами, водой и древесиной для
постройки двух динги»[217].

Рис. 16. Голландская экспедиция покидает пролив через
длинный узкий канал, ведущий к мысу Желанный и в Тихий
океан («Чилийское море»). Ее участники пополняют запасы,
охотясь на птиц, и, похоже, установили дружественные
отношения с аборигенами

Не обошлось без потерь («здесь скончался уполномоченный
Диего де Коваррубиас») и кратковременных контактов с
аборигенами. В темноте к кораблям подошли два каноэ, с
которых доносились крики. «Не сумев понять их, мы увидели, как
каноэ развернулись прочь»[218]. Моряки, заподозрив неладное,
взялись за оружие. На рассвете к берегу послали шлюпку, но
следов туземцев так и нашли. К ночи они заметили отблески
костров на воде и обнаружили каноэ со шпангоутами из китовой
кости, однако сами туземцы будто испарились.
Новой стоянкой стала гавань Буэн-Пуэрто, вполне
оправдывавшая свое название. Здесь в изобилии имелись дрова
и «красные плоды, похожие на кислую вишню, но без косточек, и
мы их ели». Среди находок оказались и моллюски с
жемчужинами внутри, и дерево с корой, напоминающей по вкусу
корицу, – «все члены экипажа употребляли ее в пищу»[219].
Содержащийся в плодах «вишни» витамин C стал ценной, но
недостаточной поддержкой здоровья команды.
Корабли успешно преодолели крутой поворот на северозапад у мыса Фроуард и достигли очередной защищенной бухты,
получившей название Сан-Жоан-де-Порталина. Это был
пустынный регион, «очень снежный и холодный», вспоминал
Урданета, «никакая одежда не могла нас согреть»[220].
У подножия высоких гор бушевали ветры, море неистово
штормило. Жизнь на борту превратилась в испытание. На палубе
люди страдали от пронизывающего холода, в трюмах – от
невыносимой вони и нашествия вшей: «от них не было
спасения». Согласно свидетельствам, больной галисийский моряк
задохнулся от вшей. Товарищи обмыли его и в чистой одежде
уложили в открытую емкость. «Взглянув на него на третий день,
я не увидел ни его, ни емкости – все было полностью покрыто
огромными вшами. Так он и умер»[221]. Попытка выйти в море
сорвалась – штормовой ветер отогнал корабли назад. Лишь
13 мая им удалось продолжить плавание, когда юго-западный
ветер наконец вынес суда из этого страшного места. Теперь море
изобиловало морской фауной: киты, тунец, акулы-мако, налим,

косяки сардин и анчоусов, устрицы и мидии. Наконец, они
достигли крайней точки пролива – мыса Желанного. «Утром в
субботу, 26 мая, флагманский корабль, две каравеллы и пинас
вышли из пролива»[222], – лаконично подвел Урданета итог
адского перехода, ставшего очередным испытанием на
выносливость. Несмотря на все знания, извлеченные из плавания
Магеллана, переход занял 48 дней – на 10 дней дольше, чем
потребовалось Магеллану в весенний период. И вот они в Тихом
океане – «Спокойном море». Только никакого покоя здесь не
было.
Едва выйдя из пролива, флотилия попала в сильнейший
шторм. Корабль Лоайсы дрейфовал по ветру со спущенными
парусами. Когда буря утихла, остальные три судна исчезли из
виду – как выяснилось, навсегда. «Санта-Мария-де-Парраль»,
«Сан-Лесмес» и «Сантьяго» впоследствии пережили невероятные
приключения, каждое по отдельности. «Санта-Мария-де-лаВиктория» осталась одна в безбрежном океане. Несмотря на
проведенный ремонт, судно было в аварийном состоянии и попрежнему пропускало воду. Команде приходилось непрерывно
работать двумя насосами, чтобы удержать корабль на плаву.
Северо-западный ветер отрезал путь к Молуккским островам.
«Изо дня в день мы ждали смерти», – вспоминал Урданета. «И
без того скудный паек пришлось урезать из-за того, что мы взяли
на борт людей с потерпевшего крушение судна. Мы работали до
изнеможения, а питались плохо. Влачили жалкое существование,
в итоге некоторые погибли»[223].
Долгие дни без земли на горизонте сломили моральный дух
команды. Из-за многомесячного недоедания и недостатка
витамина C вновь появились тяжелые симптомы цинги. «Все
умершие погибли от отека десен – они совсем не могли есть.
Я видел человека, у которого десны распухли настолько, что он
вырывал изо рта куски плоти толщиной в палец»[224]. Экипаж изо
всех сил пытался удерживать курс, и в начале июля они наконец
добрались зоны северо-восточных пассатов. Но смерть не
отступала.
В
судовом
журнале
сохранились
записи:
«Воскресенье, 24 июня: скончался Родриго Бермехо, штурман

флагманского судна. Это невосполнимая потеря, он был одним из
лучших навигаторов… Пятница, 13 июля: скончался Альваро де
Техада, казначей… 30 июля скончался капитан-генерал»[225].
Каждая
смерть
влекла
за
собой
перераспределение
обязанностей, однако кончина Лоайсы имела особое значение.
Один из выживших впоследствии предположил, что капитан
утратил волю к жизни. Острый психологический кризис,
вызванный потерей флотилии, привел к резкому ухудшению его
состояния: он «постепенно ослабел и скончался»[226].
Согласно распоряжениям Карла, в случае смерти капитангенерала надлежало вскрыть секретные инструкции. В них новым
командующим экспедицией назначался Элькано. Он пробыл в
этой должности всего неделю – этого хватило, чтобы успеть
продиктовать
завещание.
6
августа
тело
морехода,
совершившего кругосветное плавание и повидавшего больше,
чем любой из его современников, погрузилось в пучину Тихого
океана. «В тот же день скончался и казначей»[227]. Следующим
капитан-генералом стал Торибио Алонсо де Саласар, жить
которому тоже оставалось недолго.
Записи Урданеты не оставляют сомнений: Элькано
планировал провести экспедицию к Молуккским островам через
Сипангу (Японию), вопреки строгим императорским инструкциям.
Очевидно, своеволие было присуще не только Магеллану. При
этом Урданета отмечал: «В тот период мы, находясь примерно на
четырнадцатой или пятнадцатой параллели северной широты в
поисках Сипангу, были крайне переутомлены и измождены.
Совершенно выбившись из сил из-за непрерывной работы с
насосами, яростных штормов, недостатка продовольствия и
болезней, люди гибли каждый день. Поэтому мы приняли
решение следовать прямиком к Малуку»[228]. Они миновали
остров, которому дали название Сан-Бартоломе, но высадиться
на нем так и не смогли. Через 12 дней судно достигло Гуама,
известного как «Разбойничий остров». Из подплывших к кораблю
каноэ с туземцами неожиданно раздалось приветствие на
испанском языке. Обратившийся к ним человек представлял

необычное зрелище: «он был полностью обнажен, если не
считать прикрывавшего гениталии куска циновки, а грива
жестких волос доставала до ягодиц»[229]. Им оказался Гонсало де
Виго – галисиец, оставшийся здесь после экспедиции Магеллана.
Один из трех дезертиров, бежавших с гибнущего «Тринидада».
Двое других были убиты на острове. Де Виго прожил здесь три
года. «Он поднялся на борт и оказал нам неоценимую помощь,
поскольку знал местный язык»[230]. Урданета составил подробное
этнографическое описание Разбойничьих островов: «Местные
жители ходят полностью обнаженными, без какой-либо одежды.
Физически хорошо сложены, носят длинные волосы и бороды.
Железных инструментов у них нет, пользуются каменными
орудиями. Вооружение ограничивается пращами, закаленными
огнем дубинками и своеобразными ножами, выточенными из
человеческих большеберцовых костей и рыбьих костей»[231].
«Понедельник, 10 сентября. Мы оставили эти берега в
поисках Молуккских островов»[232]. Галисиец присоединился к
ним. Испытывая катастрофическую нехватку рабочей силы, они
завербовали или забрали силой 11 островитян, чтобы те
работали с насосами. Тем временем численность экипажа
продолжала убывать. Новый капитан-генерал Алонсо де Саласар
погиб в море 15 сентября, затем скончался капитан корабля Хуан
де Уэльва, вслед за ним боцман Химиго де Лориага. Начались
споры о том, кому теперь вести судно. После опасного раскола у
руля встал баскский моряк Мартин Иньигес де Саркисано, и все
члены экипажа присягнули ему на верность.
6 октября на горизонте показались берега Минданао –
крупнейшего из южных Филиппинских островов. Гонсало де Виго,
мало-мальски изъяснявшийся на малайском, помог общаться с
местными
жителями.
Сначала
им
удалось
выменять
продовольствие, однако отношения быстро испортились.
Аборигены «считали, что мы faranguis (португальцы) – воры и
грабители, куда бы мы ни пришли»[233]. Это было первое
упоминание об их иберийских соперниках. Урданета, как обычно,
составил детальное описание местного населения, отметив

особенности одежды, религиозные и сексуальные практики, а
также мастерство в судостроении. Жители этого острова, судя по
всему, оказались более воинственными, чем гуамцы: их арсенал
включал «луки и стрелы, тесаки и ассегаи, кинжалы и щиты»[234].
Шли разговоры о золоте и корице; нашлись свидетели, что на
эти острова приезжают торговать китайцы – две джонки в год.
Однако взаимное недоверие росло: стоило испанцам совершить
вылазку за провиантом, как деревня мгновенно пустела – люди
скрывались в лесу. Урданета утверждал, что «это хитрый народ,
который только и ждет момента, чтобы захватить наш корабль.
Но мы были начеку, и их коварный замысел не осуществился.
Они часто подплывали ночью на своих легких весельных лодках,
чтобы перерубить нам канаты, только благодаря нашим
бдительным дозорным у них ничего не вышло. Мы простояли в
этой гавани десять дней, однако все попытки купить свежей
провизии оказались безуспешными»[235]. Чтобы избавиться от
изнурительного труда с насосами, захваченные гуамцы скрылись
на каноэ, а когда высадились на берег, были убиты местными.
15 октября «Санта-Мария-де-ла-Виктория» покинула остров.
Они намеревались добраться до острова Себу – туда, где
погиб Магеллан и во время пиршества были вероломно убиты его
офицеры, – в надежде отыскать выживших, но уже начался сезон
муссонных дождей и преобладали северные ветры. Поэтому
экспедиция взяла курс на юг, прямиком к Молуккским островам.
22 октября судно причалило к острову Талаут – одному из
россыпи островов рядом с Минданао. Там, к облегчению
команды, их встретили дружелюбно. 29 октября на горизонте
показался остров Джилоло, крупнейший остров Молуккского
архипелага, а 2 ноября корабль подошел к его берегам.
Жители небольшого соседнего острова Рабо подплыли на
каноэ и «заговорили с нами по-португальски, что нас
чрезвычайно обрадовало»[236]. После всех тягот плавания даже
язык противника вызвал ностальгию. «В воскресенье, 4 ноября,
мы вошли в порт Замафо… пропетляв между небольшими
островками, покрытыми низкорослыми деревьями»[237]. Команда

ликовала, цель была достигнута – ценой 440 дней борьбы со
штормами и штилями, лютым холодом и голодом. Из семи
кораблей, отчаливших из А-Коруньи, уцелел лишь один.
Человеческие потери оказались катастрофическими: из 450 душ
«в живых осталось сто пять, причем сорок мы потеряли уже
после выхода из пролива»[238]. Они были совершенно
измождены.
Теперь им предстояло столкнуться с португальцами.

Глава восьмая
Микровойны
1526–1528
Впервые ступив на Острова пряностей, португальцы
следовали строгим королевским инструкциям, обозначавшим
мирные намерения. Если в Индийском океане они стремились
монополизировать торговлю пряностями, то здесь, на краю
света, поняли, что попали в совершенно иной мир, где
централизованная власть теряла силу. И тогда возобладала доля
благоразумия: теперь у них не осталось ни политических, ни
военных амбиций. К Островам пряностей регулярно подходили
королевские суда, чтобы загрузить трюмы мускатным орехом и
гвоздикой, однако не возбранялась и частная торговля, которая,
впрочем, шла не без трений. Капитанам кораблей торгового и
военного флота запретили нападать на другие суда и
препятствовать их погрузке – будь те хоть иноземными, хоть
иноверными. Предписывалось внимательно изучать и перенимать
опыт туземных торговцев, интегрироваться в их торговые
системы и неукоснительно соблюдать местные обычаи.
Португальцы приспосабливались. Не исключено, что таким
образом были сделаны выводы из горького опыта, полученного
на Жемчужной реке. И эту примирительную позицию они
наверняка сохраняли бы еще долго, но тут возникли «Виктория»
и «Тринидад». Внезапное появление испанцев со стороны Тихого
океана полностью изменило ситуацию. После признания
властями Тидоре сюзеренитета Карла V местные распри на
Молуккских островах вспыхнули с новой силой. А с появлением
европейского конкурента цены на пряности для португальцев
резко выросли. С начала 1520-х гг. Лиссабон меняет тактику: на
Молукки отправлены дополнительные корабли с солдатами, там
назначен губернатор, на Тернате вырастает крепость, разрушен
город Тидоре вместе с испанской факторией, а также
предпринимается попытка установить монополию на торговлю

молуккскими пряностями. Молуккские острова становятся
имперским проектом, вот только эффективно управлять им не
позволяет слишком большое расстояние. Султан Тидоре, увидев
в испанцах союзников против португальцев, разжигает давнюю
вражду с Тернате. Отныне за каждым из соперников стоит
европейский покровитель.
Все это проявилось, когда «Санта-Мария» причалила в порт
Замафо на острове Джилоло. Здесь – во многом благодаря
неоценимой помощи переводчика Гонсало де Виго – испанцы
увидели реальную картину происходящего и в какой-то мере
разобрались в сложных межплеменных отношениях на Молукках.
Португальцы успели сравнять с землей город Тидоре, его султан
погиб, а уцелевшие члены правящей семьи скрывались где-то в
непроходимых районах вулканической горы. Крепость на Тернате
держала под прицелом пролив между островами; у португальцев
были корабли, солдаты и пушки. Для правителя Джилоло
появление испанцев стало подарком судьбы. Предстояло
возродить формальный союз с Кастилией, заключенный в 1521 г.
Прибывших встретили с распростертыми объятиями, однако
действовать следовало осмотрительно. «Как только о вас
узнают, – предупредили Андреса де Урданету, – дон Гарсия
Энрикес, ныне командующий их крепостью с крупной флотилией
короля Португалии, тут же примчится и возьмет вас в плен»[239].
Чтобы не попасться на глаза португальцам, под покровом ночи
на каноэ было тайно отправлено сообщение на Тидоре с
известием о прибытии «Санта-Марии». Вскоре пришел ответ:
нынешний султан Тидоре – восьмилетний мальчик, правящий под
опекой матери, – готов оказать испанцам самый теплый прием.
На Джилоло изголодавшимся морякам устроили пир: «нам
прислали столько еды и питья, что хватило бы на сотню
человек». Острова встретили их тропическим изобилием:
«свиньи и козы, рис и куры, кокосы, бананы и множество других
фруктов»[240].
Несмотря на все меры предосторожности, долго скрывать
присутствие «Санта-Марии» не получилось. 30 ноября, в Андреев
день (набожный Урданета не забывал сверять даты с церковным

календарем), к ним приблизилось судно с посланием испанскому
капитану от его португальского коллеги Гарсии Энрикеса.
Главный судебный пристав Тернате Франсиско де Кастро
доставил письмо, где утверждалось, что испанцы вторглись в
чужие владения: «Все эти острова находятся в границах
владений короля Португалии». От них требовали немедленно
проследовать на Тернате, где им «окажут подобающие
почести»[241]. В противном случае им надлежит покинуть острова
и вернуться в Испанию тем же путем, которым они прибыли.
Саркисано ответил резко и однозначно: «Пишите сколько
угодно – мы сюда пришли и никуда не уйдем»[242]. И тут же
предъявил встречную претензию: дескать, Молуккские острова
принадлежат императору Карлу V, да еще и 400 лиг вокруг. «Так
что пусть сам [Энрикес] собирает вещи и едет прочь с указанных
островов и земель, пока не выберется за границы владений Его
Величества»[243]. Уже 32 года минуло с тех пор, как иберийские
державы впервые поделили мир по Тордесильясскому договору,
и вот они вновь бросают друг другу пустые аргументы, уже
звучавшие в Бадахосе. Решить спор могла только реальная
оккупация территорий. На кону стояло не только имперское
почетное владение, но и мечты о несметных богатствах – тех
самых пряностях, что приносили тысячу процентов прибыли.
Сложилась
нелепая
ситуация
вокруг
заковыристого
аристократического протокола: Саркисано демонстративно не
стал подписывать свой ответ, ведь присланное ему письмо тоже
было без подписи. Энрикес, который попросту в спешке забыл
подписать свое послание, воспринял это как оскорбление чести.
Спустя несколько дней еще один посланник с Тернате –
Фернандо де Балдайа, мелкий чиновник торговой фактории, –
прибыл с тем же требованием и получил идентичный ответ.
Португальцы
надеялись
вытеснить
противника
без
кровопролития.
23 декабря Саркисано высадился с командой на необитаемом
острове на мессу. Здесь они обсудили сложившуюся ситуацию.
Положение было отчаянным: они оказались в ловушке, под
угрозой столкнуться с превосходящими силами противника. Как

им следовало поступить после всех перенесенных испытаний?
Высказаться мог каждый. «Мы все как один заявили капитану,
что готовы служить Его Величеству до конца и, если потребуется,
положим за него жизнь, но от Молуккских островов не
отступим»[244]. Бодрость духа вернулась: на борту много пушек и
боеприпасов, команда хорошо вооружена и не уступает
противнику по численности. «Нас было сто пять человек, из
которых более девяноста боеспособные солдаты – пушкари и
арбалетчики, причем все [как это ни удивительно] сохранили
такую же силу и выносливость, как в день отплытия из
Испании»[245]. Главное, они верили, что открывать новые земли
им велел сам Господь, и вспомнили герб императора – два
столба, обвитые лентой с девизом Plus Ultra, которые
прикрывают
с
флангов
средиземноморский
мир.
Воодушевленный таким ответом, Саркисано, «увидев боевой
настрой, поднялся на борт, распределил команду по группам,
приказал подготовить корабль к сражению – и мы вступили в
войну»[246].
На экваторе – нулевой линии широты, пересекающей
цепочку крошечных тропических островов с гвоздичными
деревьями, – двум миниатюрным колониальным армиям
предстояло сразиться в беспощадной и грязной войне, с обеих
сторон в которую были втянуты островитяне с их
межплеменными союзами и давними распрями. Тернате и
Тидоре – два вулканических исполина, извергающих клубы
пара, – смотрели друг на друга через узкий пролив шириной чуть
меньше километра. Впрочем, коварные течения и переменчивые
ветры превращали эти воды в ловушку. Россыпь покрытых
джунглями островов с лагунами и бухточками с прозрачной
морской водой стала идеальным полем для партизанских
вылазок, засад и внезапных нападений. Это была война
современная и в то же время первобытная: европейская
артиллерия и порох (которым обе стороны располагали в
неожиданно
больших
количествах)
соседствовали
с
традиционным оружием жителей Молукк – деревянными

метательными копьями с закаленными огнем наконечниками и
железными боевыми орудиями.

Рис. 17. Молуккская кора-кора – лодка с корпусом и двумя
выносными
балансирами,
приводимая
в
движение
многочисленными гребцами. Использовалась султанами для
церемониальных процессий, торговли и ведения боевых действий
Урданета замер от изумления, впервые увидев боевую проа
местного правителя. Лодка, искусно изготовленная без единого
гвоздя, имела стабилизирующие балансиры, многочисленную
команду гребцов и платформу для 50–60 воинов. Триста лет
спустя британский натуралист Альфред Рассел Уоллес тоже

восхищался талантами молуккских мастеров: самыми простыми
инструментами, без железа и гвоздей, они создавали
превосходные суда – «настолько безупречные, что даже лучшие
европейские корабелы не добились бы более крепких и плотно
подогнанных стыков»[247].
Несмотря
на
видимое
превосходство,
положение
португальцев не было таким уж прочным. Но и солидарность,
проявленная испанцами во время мессы, тоже оказалась
недолговечной. В их лагере царили страх и неуверенность.
Вскоре Саркисано узнал о попытке корабельного казначея
Франсиско де Сото посеять смуту. Решение обезглавить
мятежника было отменено лишь благодаря мольбам о
милосердии со стороны многих членов команды.
28 декабря «Санта-Мария» отправилась от острова Рабо к
Тидоре в сопровождении проа местного вождя. Португальцы не
дремали: «Два португальских галеона, фуста [легкая галера] и
другие суда, а также восемьдесят проа отплыли от Тернате,
чтобы сразиться с нами». Но маневр оказался ложным,
столкновения
не
произошло.
«Они
нас
пропустили…
В понедельник, 31 декабря, мы проснулись и увидели на
горизонте Тернате и Тидоре»[248], – записал Урданета в своем
дневнике. В первый день 1527 г., обогнув южную оконечность
Тидоре, они бросили якорь в бухте разрушенного поселения.
Юный правитель и его подданные встретили их с искренней
радостью. «Завидев нас, туземцы плакали от счастья, будто мы
им родные»[249]. Испанцы взяли на себя обязательства защищать
население и их остров, построить форты на Тидоре и Джилоло и
наладить торговлю пряностями. Под фанфары и орудийные
залпы обе стороны принесли клятву верности – на Коране и
Библии соответственно. И закипела работа: люди Саркисано
приступили к строительству деревянных бастионов, а местные
жители начали возводить стены и хижины, чтобы вернуть жизнь
в заброшенный город. Для защиты от нападений были
предприняты меры. Спустя несколько дней под гарантии
неприкосновенности вновь явился Фернандо де Балдайа с тем же
требованием: испанцы должны убраться восвояси. Вежливые

увещевания эффекта не возымели. Стало очевидно, что власти
Тернате считают силу единственным способом выдворить
упрямых пришельцев. Испанцы приготовили орудия к бою и
расставили солдат по позициям.
После Нового года грянула настоящая война. 17 января с
Тернате была совершена ночная атака на каноэ и фустах с целью
застать испанцев врасплох и захватить или уничтожить «СантаМарию». «Решив, что у нас слабый караул, они ринулись на
корабль, – вспоминал Урданета. – Завязался яростный бой, мы
обменивались пушечными залпами. Сражение закончилось
только к полудню пятницы»[250]. Попытка внезапной высадки
была отражена. Артиллерийская дуэль продолжилась и после
полудня. Намерения португальцев как будто не были достаточно
ясны: фуста приблизилась, вывесив, подобно красной тряпке для
быка, красный флаг, «символизирующий войну огня и
крови»[251]. На следующий день обстрел возобновился. По
«Санта-Марии» открыли шквальный огонь с выступа фусты, «…
после чего противник вернулся на Тернате, полагая, что судно
более не способно к плаванию. По правде говоря, досталось нам
крепко», – записал Урданета[252]. На самом деле повреждения
«Санта-Марии» нанесли сами испанцы. Отдача корабельной
пушки оказалась слишком сильной для изношенного судна,
пересекшего за полтора года плавания два океана. От
сотрясения стыки разошлись, корабль дал течь и начал тонуть.
Все попытки откачать воду оказались безуспешными. «СантаМарию» признали непригодной к ремонту и сожгли. В результате
испанцы оказались в крайне затруднительном положении: у них
осталась всего одна небольшая лодка.

Рис. 18. Тидоре против Тернате: театр военных действий в
узком проливе
Война разгоралась. В ответном ударе каноэ с острова
Джилоло, на которых находились и испанские пушкари, была
перехвачена большая проа, принадлежавшая Гарсии Энрикесу.
С 23 островитянами и одним португальцем на борту, груженное
гвоздикой, оно направлялось на Тернате. Воины острова
Джилоло бросились в воду с оружием и вплавь добрались до
судна. «Португалец поднял руки, умоляя о пощаде», – вспоминал
Фернандо де ла Торре, штурман «Санта-Марии». Кастильцы
попытались его спасти, но к тому времени атакующие уже
взобрались на борт и сбросили его в воду. В своих доспехах он
быстро пошел ко дну, «что очень огорчило наших людей,
поскольку они не смогли спасти этого христианина»[253].
Двадцать один человек был обезглавлен. Один из них,
обращенный в христианство, успел убить кинжалом шестерых
нападавших, прежде чем прикончили его самого. Под бой
барабанов и звуки рожков индейцы с триумфом вернулись на
проа.

Чувство жалости к утонувшему португальцу говорило о том,
что иберийцы видели в нем родственную душу, такого же
христианина, как они сами, тогда как жители Молуккских
островов, которых испанцы обобщенно называли «индейцами»,
вели себя совершенно иначе. Урданета с отвращением
вспоминал увиденное: «Эти индейцы – настоящие мясники,
беспощадные на войне. Убитым они отрубают головы,
выставляют их на шестах на своих проа и привозят в свои
поселения, где устраивают большие празднества, прославляя
воинов за их храбрость. Добывший в бою голову получает
награду от вождя»[254].
Война докатилась до Джилоло. На этом острове и на Тидоре
лишенные крупных кораблей испанцы взялись строить фусты с
помощью местных мастеров. Однако на Джилоло работы
продвигались крайне медленно: стоило султанскому астрологу
объявить день неблагоприятным, плотники тотчас бросали
инструмент. Участились набеги на каноэ и захват рабов, 20
испанцев и 300 туземных воинов атаковали остров Моти. Позже
Урданета, исследуя другой остров, напал на деревню,
отказавшую им в провизии, предал ее огню и увел сотню
пленников – мужчин и женщин, – которых они потом продали в
рабство. Набеги и убийства носили взаимный характер.
В Прощенный вторник Урданета и его воины с Джилоло попали в
устроенную противниками засаду: «в результате около сорока
наших индейцев были ранены, шестеро убиты, один наш
товарищ также получил ранение». А потом в проливе между
Тернате и Джилоло грянул настоящий бой. «Мы сражались до тех
пор, пока у обеих сторон не закончились боеприпасы… С обеих
сторон было множество убитых и раненых индейцев»[255].
Подобные столкновения были сопряжены с риском, однако
Урданете неизменно везло. 27 марта у берегов Тидоре появились
две португальских проа, угрожавшие острову, что требовало
немедленного реагирования. Саркисано приказал Урданете
обратить неприятеля в бегство. Во время ближнего боя в его
каноэ загорелась бочка с порохом.

Пламя серьезно опалило многих из наших.
Оказавшись рядом с горящей бочкой пороха, я прыгнул
в воду без оружия, а когда вынырнул, наша лодка уже
отступала – португальцы, заметив взрыв, ринулись в
атаку. Я кричал, кастильцы били гребцов, но ничто не
могло заставить перепуганных островитян развернуться,
меня бросили в воде. Тогда я ринулся к проа вплавь,
время от времени поднимал голову над водой и хлопал
в ладони, призывая на помощь кастильцев в каноэ. Тем
временем приближались каноэ с Тернате, стреляя по
мне из берзазо и мушкетов. По милости Божией люди с
Джилоло подоспели вовремя. В тот день я выжил лишь
потому, что умел плавать. Ожоги оказались настолько
сильными, что я провел добрых двадцать суток в
хижине у индейцев Джилоло[256].
Десять дней он не мог говорить. Еще 17 человек получили
ожоги, из них большая часть кастильцев погибли. Шрамы на
лице Урданеты остались на всю жизнь.
Война шла рывками – то яростные схватки, то затишье.
Спустя несколько дней португальский капитан-генерал Гарсия
Энрикес запросил перемирия, которое продлилось месяц – за это
время в португальском лагере сменилось командование.
Теоретически португальцы могли рассчитывать на ресурсы
Малакки, однако гарнизон на Тернате всегда снабжался плохо.
Слишком развращающе действовала торговля пряностями на
представителей
короны.
Назначенные
командовать
на
Молуккских островах, как правило, больше думали о личной
выгоде, чем о защите королевской монополии. Процветали
коррупция и беззаконие, повсеместным явлением стали
внутренние раздоры. Каждая смена командования неизменно
проходила в напряженной обстановке. Новый командир рисковал
оказаться в заложниках, лишившись всего имущества, а прежний
дрожал при мысли, что преемник инициирует против него
судебное разбирательство, обвинив в махинациях, бросит в
тюрьму и приберет к рукам его добро.

Именно такая обстановка сложилась в мае 1527 г. в связи с
неожиданным прибытием на Тернате Жоржи де Менезиша,
назначенного командующим вместо Энрикеса. Это событие
немедленно спровоцировало раскол – старый начальник Энрикес
и не думал уходить. Испанцы получили драгоценную передышку
и успели закрепиться на Джилоло. Вскоре начался новый круг
переговоров: Менезиш требовал от испанцев покинуть остров,
предлагая доставить их на родину, а испанская делегация, в
которую входил и Урданета, настаивала на своих правах на
остров и выдвигала симметричные требования. В самый разгар
этого противостояния два испанца – казначей Франсиско де Сото
и еще один офицер – перешли на сторону португальцев, решив
воспользоваться предложением о безопасном отбытии. Менезиш
тем временем выжидал момент для решающего удара. Стороны
обвиняли друг друга в нарушении перемирия, однако, как
отмечал Урданета, «мирное соглашение с португальцами так и не
было заключено»[257].
Конфликт развивался по нарастающей и повлек за собой
большие
сопутствующие
потери.
Европейцы
уже
не
контролировали ситуацию, а островные народы сводили между
собой старые счеты. В мае, в период действия перемирия,
португальцы на двух проа напали на безоружных рыбаков у
Джилоло, перебив всех до единого. Взбешенный Урданета лично
отправился в каноэ под белым флагом обсудить инцидент,
запросив безопасный проход. Однако гребцы-островитяне,
опасаясь расправы, отказались приближаться к агрессорам.
Получив гарантии безопасности, Урданета вплавь добрался до
португальцев, чтобы их расспросить. Те заявили, что
направлялись за провизией, но местные вожди, сводя между
собой личные счеты, развернули их лодки. Деятельный Урданета
выяснил имена причастных, вернулся к своему каноэ и записал
их на пальмовом листе.
Нападение на Джилоло привело к гибели множества местных
жителей, которым по условиям перемирия была гарантирована
возможность заниматься обыденными делами. В результате
султан
Джилоло,
возмущенный
бездействием
испанцев,

обязавшихся обеспечить защиту его подданных, но допустивших
массовую резню, потребовал ответных мер. Жаждущий мести
султан лично (при поддержке испанцев) возглавил карательную
операцию. Добычей стали тернатские проа с припасами,
следовавшие с других островов архипелага. «Мы перехватили их,
убили и пленили множество индейцев, отомстив таким образом
за прошлые обиды», – вспоминал позднее Урданета[258]. Сам
Урданета едва избежал казни: капитан Саркисано обвинил его в
нарушении перемирия и грозился обезглавить, однако ему
удалось оправдаться. Развиваясь, конфликт принимал все более
кровавые и изощренные формы.
С появлением Менезиша ситуация усугубилась. По
изложенной Урданетой испанской версии событий, именно
португальцы систематически нарушали перемирие. Новый
губернатор пытался подкупить местных султанов, чтобы те
расправились с испанцами. Когда португальцы задумали
отравить колодец, их капеллан, мучимый угрызениями совести,
рассказал обо всем своему испанскому коллеге, «так что мы
вовремя приняли меры, закрыли колодец и избежали
опасности»[259]. Тем не менее взаимные обвинения в
отравлениях продолжались, хотя подтвердить их достоверность
никто не мог. «Именно тогда капитан Мартин Иньигес (де
Саркисано) отправил меня на Джилоло командовать тамошним
гарнизоном и ускорить постройку судна. Пока я был там, на
Тидоре появились португальцы, якобы для заключения мира.
Они подсыпали Иньигесу в вино какой-то яд, и капитан вскоре
скончался»[260]. Впрочем, по другим сведениям, все это были
слухи. Как бы то ни было, его смерть была мучительной: агония
длилась около месяца.
В периоды шаткого перемирия стороны активно подсылали
друг к другу лазутчиков и вели переговоры. Менезиш
пользовался разными стратегиями. В июле на Тидоре появился
португальский шпион, выдававший себя за перебежчика. «Его
хорошо приняли, обеспечили одеждой и жалованьем, как и
других членов нашей команды»[261]. Через 15 дней Менезиш

направил на Тидоре делегацию для переговоров. Под этим
прикрытием они доставили пороховые гранаты, которые
передали «перебежчику», – почти завершенная фуста, с
большим трудом построенная испанцами, должна была взлететь
на воздух. В условленную ночь он заложил взрывчатку,
спустился к морю и дал сигнальный выстрел. Шпион скрылся на
поджидавшей его лодке, а вскоре грянул взрыв. Однако, по
свидетельству Урданеты, на грохочущие звуки быстро сбежались
люди и потушили огонь, что предотвратило серьезные
повреждения. Впоследствии выяснилось, что судно в любом
случае непригодно для плавания: испанцы не учли особенностей
местной древесины. Доски, выбранные для обшивки, пропускали
воду, в результате судно не держалось на плаву. «Все наши
труды оказались тщетными», – печально констатировал
Урданета[262]. Тем не менее эта атака оставила горький осадок:
«…Так поступали с нами португальцы во время перемирий, когда
не могли добиться своего войной; мы же предпочитали честную
войну лицемерному миру. В результате обе стороны продолжали
нарушать перемирие»[263]. Но это лишь испанская версия
событий. В свою очередь португальцы обоснованно полагали, что
нарушители – их соседи, преступившие линию раздела по
Тордесильясскому договору.
Командные иерархии начали рушиться. Смерть Саркисано,
независимо от ее обстоятельств, была серьезной потерей. «Мы
похоронили его в нашей церкви, и Бог свидетель, как сильно мы
нуждались в его профессиональных навыках и личном мужестве
на посту, который он занимал»[264], – писал Урданета. Ситуация
усугубилась борьбой за власть между двумя претендентами:
братом покойного Саркисано и выжившим в экспедиции
Магеллана Фернандо де Бустаманте, который не погнушался
прибегнуть к подкупу. Споры стали более ожесточенными.
В конце концов большинство потребовало назначения
нейтрального кандидата – Фернандо де ла Торре, штурмана
«Санта-Марии», несмотря на его нежелание принимать пост.
В результате вся команда на Тидоре и Джилоло присягнули ему в
верности.

Европейцы, которых ранее так тепло встречали султаны
Молуккских островов, все чаще становились зачинщиками
раздора, усугубляя племенные и межостровные конфликты и
обостряя
существовавшие
между
коренными
народами
противоречия. Во время атак на каноэ, в которых участвовали
лишь
несколько
хорошо
вооруженных
испанцев
или
португальцев, коренное население несло значительные потери.
В течение 15 месяцев иберийцы вели боевые действия друг
против друга. На каждый акт агрессии неизбежно следовал
ответ. Мелким осадам, наступлениям и контрнаступлениям,
казалось, не будет конца. Записи в дневнике Урданеты
становятся
отрывочными:
«Многие
стычки
остались
незаписанными. Мы теряли людей – и кастильцев, и
португальцев, – а еще больше гибло индейцев. Если бы мне
пришлось описывать все наши схватки с португальцами и их
союзниками-индейцами, все их разоренные поселения – этому не
было
бы
конца»[265].
Перестрелки,
кровопролитие
и
предательства. Боевые действия охватили все острова, на
которых росла гвоздика, включая поселения на Джилоло и
другие отдаленные общины, чьи обитатели могли отдать
предпочтение и одной, и другой стороне. Урданета активно
перемещался между островами, организуя атаки на каноэ и
оборонительные
операции.
Иногда
вспыхивали
полномасштабные сражения, в которых в его дневниках победу
неизменно одерживают испанцы.
Особенно ожесточенные бои развернулись за гвоздичный
остров Макиан, плативший дань правителю Тидоре. Португальцы
разграбили этот остров, после чего его вождь Кичил Унар
обратился за помощью к Тидоре. Зная о намерениях
португальцев вновь атаковать остров, кастильцы организовали
оборону. Две небольшие флотилии каноэ сошлись в бою у
побережья Джилоло.
Поскольку
распространились
слухи,
что
португальцы
собрали
большую
флотилию
для
уничтожения Кичила Унара, мы, кастильцы, оказались

вовлечены в жестокое морское сражение вместе с
воинами Джилоло против португальцев и жителей
Тернате. В нашем распоряжении было девятнадцать
проа, тогда как противник располагал тридцатью семью.
Бой начался в двух лигах от берегов Джилоло…
Взаимный обстрел продолжался более четырех часов.
Дым от пушек и аркебуз полностью скрывал поле боя.
Индейцы тем временем не прекращали метать тяжелые
снаряды – в таком количестве, что они сыпались
подобно ливню… Среди прочих выделялась одна проа с
сорока метателями – каждый имел с собой по сотне
таких снарядов, и бой продолжался, пока обе стороны
не израсходовали свои боеприпасы. Мы рвались пойти
врукопашную, однако противник бежал, и мы его еще
долго преследовали. Затем мы повернули назад,
собирая метательные снаряды – и свои, и вражеские, –
после чего с триумфом возвратились на Джилоло. Среди
индейцев с обеих сторон было множество убитых и
раненых; не избежали боевых ранений и кастильцы с
португальцами. В той схватке получил ранения Кичил де
Робес, правитель Тернате, самый храбрый и грозный
среди всех туземных воинов. Он получил три раны: от
огнестрельного оружия, от стрелы и от удара по
голове[266].
Хотя Урданета и твердил об успехах испанцев, война зашла в
тупик. Португальцы не могли вытеснить своих соперников, а
испанцы так и не добились победы.
Примерно 20 марта 1528 г. их ждал новый поворот событий.
Когда испанцы и воины союзных племен атаковали мятежное
поселение на Джилоло, они заметили приближающийся с севера
европейский корабль. «Мы произвели два мушкетных выстрела,
чтобы проверить реакцию, но из-за наступающих сумерек судно
развернулось обратно в море»[267]. По такому поведению стало
ясно, что корабль был испанский: португальцы продолжили бы
путь, ведь ветер дул в сторону Тернате. На следующий день

предположение
подтвердилось.
Судном
под
названием
«Флорида» командовал Альваро де Сааведра Серон. Оно
прибыло не через пролив, а из Мексики по приказу губернатора
Эрнана Кортеса. Этому предшествовала цепь удивительных
событий, начавшихся двумя годами ранее.

Глава девятая
Экспедиция «Флориды»
1526–1536
Испания, лето 1526 года. Пока испанцы и португальцы на
другом конце света пытаются перебороть друг друга, а океан
разметывает в разные стороны флотилию Лоайсы, Карл V,
император Священной Римской империи и король Испании,
наслаждается долгим и упоительным медовым месяцем во
дворце Альгамбра в Гранаде. В ажурных, исламского вида
павильонах
с
их
чарующей
абстрактной
геометрией,
отражающихся
в
зеркальной
глади
водоемов,
среди
благоухающих цветов и журчащих фонтанов он знакомится со
своей молодой супругой. Он только что женился на
португальской принцессе Изабелле, сестре короля Португалии
Жуана III. Это политический союз. Она приходится ему кузиной.
Династии обменялись невестами: его сестра Екатерина вышла
замуж за брата Изабеллы Жуана III. Однако для Карла и
Изабеллы этот брак вскоре станет союзом по любви. Со
временем в одном из этих павильонов установят кессонный
потолок: квадратные вставки из кедра с повторяющимся девизом
Plus Ultra, а между ними – соединенные цветком инициалы K
(Karolus – Карл) и Y (Ysabel – Изабелла).
Тем не менее Карлу по-прежнему не давали покоя мысли о
расширении империи, и он жаждал узнать, что случилось с
флотилией Лоайсы и с «Тринидадом». Однако, породнившись с
португальским двором, отправлять новую флотилию из Испании
было неловко. Выход нашелся: можно снарядить корабли с
берегов Мексики – Новой Испании – под началом генералкапитана Эрнана Кортеса, покорителя империи ацтеков. Еще в
1521 г. люди Кортеса вышли к побережью Тихого океана. Идея
добраться к Островам пряностей из Америки уже витала в
воздухе, Кортес успел развернуть на западном побережье
кораблестроительные работы. И вот 20 июня 1526 г. Карл

отправил ему высочайшее повеление организовать экспедицию,
вновь подчеркивая задачу добраться до «Молуккских и иных
земель, где родятся пряности, в границах закрепленных за нами
территорий»[268].
В те дни, когда императорский приказ достиг Кортеса,
неожиданно пришла ободряющая весть. Во время шторма,
обрушившегося на экспедицию Лоайсы при выходе в Тихий
океан, три корабля пропали и считались погибшими. Но
четвертый – маленький пинас «Сантьяго» – чудом уцелел, хотя
его положение было отчаянным. На борту почти не осталось
провизии: запасы хранились на флагманском судне Лоайсы.
У «Сантьяго» было лишь 8 бочек воды, 400 фунтов
превратившихся в труху сухарей – все это на 50 человек
экипажа. Шансов пересечь Тихий океан не было никаких:
скудный дневной паек сократили до жалких двух с половиной
унций[269] сухарей. Тогда капитан пошел на отчаянный шаг:
попытаться пройти вдоль западного побережья Америки в
надежде достичь Новой Испании. Он рассчитывал спасти команду
от голода, добывая в пути рыбу. Продвигаясь вдоль берега,
моряки замечали признаки человеческого жилья. 12 июля они
увидели людей и дым костров, но выйти на контакт не удалось.
К 25 июля – спустя 55 дней одиночного плавания – экипаж
оказался на грани голодной смерти. Единственным выходом было
рискнуть: отправить кого-то за провизией к неведомому племени
туземцев, понимая, что это могло стоить жизни. «Доброволец
должен был взять с собой ножницы, зеркала и прочие предметы
для торговли с индейцами, чтобы те его не убили и не
съели»[270]. Поскольку на корабле не было шлюпки,
единственным выходом стала попытка доставить человека к
берегу в привязанном к канату большом ящике – если ящик
перевернется, оставался шанс вытянуть несчастного живым.
Выполнить задачу вызвался капеллан Хуан де Арейсага. «Вверив
свою жизнь Богу, в рубахе и штанах он забрался в ящик,
прихватив с собой меч»[271]. Не доплыв половины пути до берега,

ящик опрокинулся. Пятеро индейцев вытащили из воды
полумертвого священника.
Их реакция оказалась совершенно неожиданной. Они
подобрали его вещи, положили их рядом с ним и пали ниц. «Он
совал им безделушки, но они отказались их брать, а жестами
попросили идти за ними». С мечом наготове он пошел за
индейцами, в то время как один из них нес на голове корзину с
товарами для обмена.
Случившееся далее с Арейсагой было похоже на сон. Он
проследовал за индейцами через мыс к «большому поселению со
множеством башен»[272]. Посмотреть на него высыпала огромная
толпа – «все вооруженные копьями, луками и стрелами, а
впереди, расчищая им дорогу, шли десять тысяч человек».
Касик – вождь – встретил Арейсагу как дорогого гостя. По пути
капеллан увидел деревянный крест и разрыдался. «Он пал перед
ним на колени, читая молитву, под внимательными взглядами
окружающих»[273]. Это было невероятное чудо: он оказался в
Новой Испании.
Касик пообещал снабдить корабль провизией, и «Сантьяго»
приветственными возгласами зазвали в порт. Моряки сошли на
берег на плотах, разбили на берегу лагерь и были щедро
обеспечены пропитанием, местные жители гостеприимно их
встретили. Спустя несколько дней прибыл испанский губернатор
региона – его несли в гамаке 12 индейцев. 31 июля Арейсага
отправился на встречу с Кортесом в Мехико, где был принят с
почестями.
Буквально в те же дни доставили королевский указ. Эти два
события Кортес воспринял как знак свыше и немедленно взялся
организовывать экспедицию на Молуккские острова – на этот раз
от Америки. Он снарядил три небольших судна, построенных на
побережье, и подготовил их к плаванию. «Сантьяго», к тому
времени сильно потрепанный и изъеденный червями, отправлять
в путь было рискованно, но его именем – в качестве талисмана –
назвали один из новых кораблей. Командование экспедицией
было поручено Альваро де Сааведре Серону, родственнику
губернатора.

Флотилия Сааведры должна была предпринять первую в
истории попытку пересечь «Южное море» от американского
побережья. Сама способность испанцев строить океанские суда
на западном побережье Мексики свидетельствовала о растущих
амбициях и экспансии европейцев по всему миру. И все же
корабли были совсем крохотные: флагманское судно «Флорида»,
новый «Сантьяго» и «Эспириту-Санту» все вместе по тоннажу
недотягивали до 350-тонного флагмана Лоайсы «Санта-Марияде-ла-Виктория». Общая численность экипажей составляла всего
110 человек. Однако Кортес рассматривал эту смелую операцию
в борьбе за Молукки как шанс превратить Тихий океан во
внутреннюю акваторию Новой Испании – «испанское озеро».
По традиции Сааведре вручили подробнейшие инструкции:
документ в 5000 слов – 37 самым тщательным образом
прописанных пунктов, которые ему надлежало исполнять, в том
числе приказ отправляться на Молуккские острова. Документ
представлял собой директивные указания, выданные в
расплывчатых и общих формулировках: вначале дотошно
перечислялись все запасы и оборудование, затем шел
исчерпывающий
список
требований.
Экипажу
строго
воспрещалось богохульствовать, а поскольку игры в кости и
карты считались основным источником хулы против «Господа
нашего Бога, Пречистой Девы и всех святых»[274], то и они
оказались под запретом. Тем не менее командир должен был
позволять какие-либо виды досуга при условии надлежащего
контроля. Дисциплина имела решающее значение: чем дольше и
сложнее было плавание, чем скуднее становились пайки, чем
больше гибло людей, тем громче звучали голоса недовольных.
Угроза дезертирства или мятежа сохранялась постоянно. Кроме
прочего, в обязанность капитану вменялись поиски пропавших
флотилий и их экипажей – в том числе сведений об экспедиции
Лоайсы и спасенных моряках. Сааведре предписывалось
исследовать новые земли и собирать данные о португальцах и их
фортах на Молуккских островах. Со всем местным населением
следовало обращаться хорошо и устанавливать дружеские связи
с вождями. С этой целью Сааведре вручили письма к вождям,

составленные на латыни, самом распространенном языке в
мире – по крайней мере, так считалось в Европе. Дубликаты
писем были подготовлены на арабском. Мало того, в обычную
практику уже вошло составление пространных и подробных
отчетов. Как и португальцы, испанцы создавали обширные
архивы – постоянно растущий массив информации, который
передавался от одной экспедиции к другой.
Инструкции Кортеса содержали и второй способ обойти
португальцев в борьбе за пряности: «Постарайтесь тайно
переправить на кораблях несколько растений (пряных) в бочках
с землей или иным образом, который сочтете возможным, дабы
по прибытии высадить их здесь. Поручите кому-нибудь
ухаживать за растениями, чтобы они были доставлены в
состоянии, пригодном к посадке»[275].
31 октября 1527 г. корабли покинули защищенную со всех
сторон бухту Сиуатанехо на западном побережье Мексики.
Нельзя сказать, что маршрут был совсем незнакомым:
в распоряжении Сааведры находились копии карт Магеллана и
экспедиции Лоайсы – их предоставили лоцману «Сантьяго»,
португальцу Ортуньо де Аланго. Путь лежал строго на запад, к
филиппинскому острову Минданао, а оттуда экспедиции
предстояло повернуть на юг, к Островам пряностей. Среди
членов команды был некий Висенте из Неаполя, искатель
приключений, который, по-видимому вдохновившись примером
Пигафетты, вел записи обо всех тяготах плавания.
Уже на восьмой день плавания новопостроенное судно
настигла беда: «Флорида» дала течь. Команде пришлось
вручную откачивать воду в трюме, однако место протечки
обнаружить не удалось. На созванном совете капитаны ломали
головы: следует ли возвращаться? Лоцман Аланго высказался за
продолжение пути. На «Флориду» перевели самых выносливых
матросов для изнурительной работы с ручными насосами.
Капитаны уговаривали Сааведру перебраться на другой корабль.
«Он ответил, что на этом корабле он вышел в море, на нем ему и
погибать или спасаться. И продолжил плавание»[276].

На 29-й день плавания «Флорида» перестала слушаться
руля. В носовой части флагманского судна вновь обнаружилась
пробоина, «из-за которой в один из отсеков трюма попала вода,
испортив 60 квинталов хлеба, все запасы масла и уксуса и
прочие продукты»[277]. Приближалась ночь, а шкипер судна
отказался выполнить приказ Сааведры спуститься в трюм и
произвести осмотр – заявил, что сделает это утром. Штурвал попрежнему не функционировал, «а поскольку мы находились
между двумя другими судами, то ни мы не могли уступить им
дорогу, ни они нам, так что мы отстали, а потом налетел шквал.
Рулевой допустил небрежность, в результате судно попало под
встречный ветер и едва не опрокинулось. В конце концов нам
все-таки удалось спустить паруса. Другие корабли, подхваченные
сильным ветром, ушли вперед и вскоре скрылись из виду. Как мы
ни сигналили огнями, ответа не последовало, и мы их
потеряли»[278]. Эти суда также больше никто никогда не видел.
«Флорида» шла по безбрежным просторам Тихого океана.
Только через 60 дней плавания моряки впервые увидели землю –
уже известные им Ладронские (Разбойничьи) острова. Сааведра
назвал их «Островами королей», поскольку в этот день был
праздник Богоявления. Встречать корабль вышли жители Гуама:
«рослые, довольно смуглые, с длинными волосами, почти без
одежды, если не считать накидок из тростника… настолько
искусно сплетенных, что издали они выглядят как золото… у
мужчин бороды, похожие на испанские. Оружием им служат
закаленные
огнем
дубинки»[279].
Туземцы
держались
настороженно и на расстоянии. Тем не менее команде удалось
высадиться на берег и пополнить запасы воды.
С течением времени в дневнике Висенте стали множиться
уже знакомые скорбные записи: «Лоцман заболел, на следующий
день ему стало совсем плохо. Мы снесли его вниз. Там он
написал завещание, а едва закончив, скончался… За день мы
прошли 15 лиг, после чего опустили в море и кузнеца. На
следующий день заболел бондарь, который умер спустя двадцать
дней. Вот уже два дня штиль»[280]. Особенно тяжелой утратой

стала смерть лоцмана Аранго: «мы остались без лоцмана, без
человека, который умеет определять высоту»[281]. Плавание
сопровождалось трудностями. Высадившись на необитаемом
острове, чтобы предать земле матроса, они задержались там на
целых 28 дней из-за плохой погоды. «Ищем пропитание, но
ничего не находим, кроме моллюсков»[282].
К концу февраля они достигли побережья Минданао.
«Кастилия! Кастилия!» – кричали со сновавших вокруг корабля
каноэ местные жители. Произошел обмен визитами. На берегу
собралась большая толпа зевак, среди них три пленных испанца.
Несмотря на изначально дружелюбный прием, туземцы вели себя
вызывающе. Была предпринята попытка незаметно повредить
корабль. Одному из троих пленных удалось бежать и взобраться
на борт. Его звали Себастьян, португалец из Порту, спасшийся с
«Санта-Мария-де-Парраль» – судна из экспедиции Лоайсы,
пропавшего во время шторма. У этих берегов оно потерпело
крушение. За время пребывания среди туземцев Себастьян
частично освоил местный язык. Большая часть его команды была
убита; лишь он и двое других моряков остались в живых, но
попали в рабство. Кроме того, Себастьян утверждал: ему
известно о восьми выживших участниках экспедиции Магеллана,
которых после резни продали в рабство китайским купцам.
Руководствуясь полученными инструкциями и христианским
долгом, Сааведра решил попытаться выкупить других уцелевших
с «Санта-Мария-де-Парраль», содержавшихся на соседнем
острове. За переговорами наблюдал Висенте:
В полдень мы прибыли в гавань и не успели встать
на якорь, как в нашу сторону вышла большая лодка, в
ней сидели двадцать человек. С собой они везли двух
испанцев. Те были со связанными за спиной руками и
абсолютно голые, если не считать некое подобие обуви
на
ногах.
Лодка
приблизилась,
и
испанцы
приветствовали нас на нашем языке. Сказали, что они
из флотилии Командора [Лоайсы] и находятся в плену

уже пять месяцев. Они умоляли Капитана – ради всего
святого – выкупить их и не оставить в рабстве[283].
Выкуп состоялся и включал подношение в виде золота и
обмен «материи и богатых одеяний из Новой Испании» на
«провиант, птицу, рис, местное вино, гвоздику и корицу»[284].
Сааведра откликнулся на душераздирающие мольбы двух изгоев,
однако рассказанная ими история о собственных злоключениях и
судьбе «Санта-Марии» оказалась вымыслом. Со временем ложь
раскроется.
«Мы взяли курс на юг при северном ветре, – продолжал
Висенте, – и шли так четыре дня, все время мимо обитаемых
островов, пока не достигли острова Тернате, на котором
португальцы возвели крепость»[285]. Именно этот корабль видели
испанцы: он приближался под кастильским флагом к Джилоло.
Был конец марта 1528 г. Плавание из Новой Испании заняло пять
месяцев и привело к обычным для таких экспедиций потерям: из
110 человек, отправившихся в путь, в живых осталось лишь 30–
40.
У самых берегов они встретили испанцев с Тидоре и взяли их
на борт. Вскоре появилось португальское судно для допроса
экипажа «Флориды». Его капитан уверял Сааведру, что испанцев
на Молукках не осталось – дескать, они уже вернулись домой.
Появление на палубе двух испанцев сразу разоблачило обман.
Несмотря на орудийные залпы португальцев, «Флорида»
продолжила путь. Ее прибытие на Тидоре вновь разожгло
конфликт. «С этого времени, – записал Урданета, – война
разгорелась с новой силой»[286]. Услышав о прибытии
«Флориды», возликовали и Фернандо де ла Торре, и местный
раджа, но радость оказалась недолгой. Вскоре стало ясно, что
судно с его истощенным экипажем и скудными запасами не
сможет оказать сколь-нибудь значимую помощь находящимся в
отчаянном положении испанцам или изменить соотношение сил.
Было принято решение отправить корабль обратно за
подкреплением. В июне 1528 г. Сааведра вышел в море, взяв на
борт партию пряностей, нескольких португальских пленных для

допроса, а также двух добровольцев, переметнувшихся на
сторону испанцев. Он вез письмо императору, в котором
подробно описывалось бедственное положение испанцев и
содержалась просьба о помощи.
Выбранное для отплытия время, совпавшее с началом
западного муссона, оказалось крайне неудачным, равно как и
маршрут. Двигаясь на юг и восток, они достигли Новой Гвинеи.
Там португальские перебежчики дезертировали, похитив
корабельную шлюпку и заставив взбешенного Сааведру какое-то
время провести на берегу. Неблагоприятные ветра вынудили
«Флориду» повернуть на север, мимо отдельных островов,
жители
которых
относились
к
ним
враждебно.
На
Адмиралтейских островах их осыпали стрелами из луков; далее к
северу, вероятно у Каролинских островов, забросали камнями из
пращей. Без шлюпки добывать провизию становилось все
сложнее, ветра оставались неблагоприятными. Экипаж был
вынужден повернуть назад. 19 ноября потрепанная ветрами и
течениями «Флорида» вновь появилась у Тидоре, где
обнаружилось, что португальские дезертиры прибыли туда
раньше и уже понесли заслуженное наказание – были
немедленно казнены. На Тидоре раскрылся еще один обман.
Выяснилось, что два испанца, выкупленные Сааведрой по пути,
не невинные жертвы кораблекрушения, за которых себя
выдавали, а мятежники: они выбросили за борт капитана и
старших офицеров «Санта-Мария-де-Парраль» и захватили
судно, которое затем разбилось у берегов Минданао.
Впоследствии их повесили и четвертовали.
Испанцы оказались в отчаянном положении. Что они могли
предпринять? У них не хватало свинца, пушек, лекарств… и
людей. «Флорида» еле держалась на плаву. «Сам корабль
протекал и к тому же был изъеден червями, – вспоминал
Урданета. – Мы обшили борта досками и промазали дегтем,
который здесь используют для судов»[287]. Де ла Торре
настаивал: единственный выход – плыть на запад через
португальские воды, поскольку вернуться в Мексику не позволят
встречные ветры. Но Сааведра был непреклонен. Человек, ранее

отказавшийся переходить с тонущего корабля, отступать не
собирался. Он решил повторить попытку пройти тем же
маршрутом. Прохудившуюся «Флориду» кое-как подлатали, и
в мае 1529 г. она снова вышла в море.
Моральный дух испанцев на Молукках продолжал падать.
Они провели вдали от дома уже пять лет, и пока Сааведра во
второй раз пытался пересечь океан и прорваться назад,
португальцы решительно перехватили инициативу. В ходе боев
испанский контингент допустил стратегическую ошибку:
половина солдат пошла в атаку на другой остров, и об их уходе
стало известно на Тернате – скорее всего, благодаря Фернандо
де Бустаманте, выжившему участнику экспедиции Магеллана,
который, видимо, решил, что с него хватит. Португальцы
воспользовались моментом, совершив стремительный налет, в
результате Тидоре был захвачен и разорен. Часть испанцев
сдалась, остальные отступили на Джилоло, закрепились там и
готовились продолжать сопротивление. В декабре 1529 г.
«Флорида» вновь вернулась, побежденная ветрами. Сааведра
погиб – его тело, как и многих до него, предали океану. Число
испанцев неуклонно сокращалось, многие переходили на сторону
португальцев. Тем не менее Урданета с маленьким отрядом
продолжали удерживать позиции в непролазных джунглях
Джилоло. «В результате мы пережили много страданий и
тревог», – позже писал Урданета в своем отчете императору:
…все ради служения Вашему Величеству, ибо,
перейди мы к португальцам, наша участь была бы
гораздо легче. Но мы верили, что Ваше Величество
непременно отправит флот к Молуккским островам и что
наше присутствие там может быть полезным для этого
флота и для службы Вашему Величеству. Мы и не
помышляли
о
том,
чтобы
присоединиться
к
португальцам, а решили ждать, невзирая на все
опасности и лишения, ведь наш долг – быть готовыми
умереть, если того потребует служба Вашему
Величеству[288].

Однако эта преданность осталась безответной. В конце
1530 г. от нового португальского командующего Гонсалу де
Перейры они с изумлением узнали, что император уступил свои
права на Молукки португальскому королю за 350 000 дукатов.
Правда, по условиям Сарагосского договора это была всего лишь
закладная и Острова пряностей можно было вернуть, уплатив ту
же сумму. Вот только казна у Карла была пуста: он готовился к
войне против своего соперника, короля Франции Франциска I.
К тому же удерживать позиции на Молуккских островах казалось
делом практически неосуществимым. По сути, Карл вынудил
португальцев заплатить за то, что и так по праву им
принадлежало. Новая демаркационная линия теперь проходила
намного восточнее Молуккских островов и Филиппин, разрезая
пополам Новую Гвинею. После всех перенесенных лишений и
страданий испанцы на островах были потрясены этой вестью и
не верили своим ушам. Поначалу де ла Торре отказывался
признавать факт сделки. Лишь прибытие нового португальского
губернатора с официальными документами убедило его в том,
что все кончено.
Тем временем терпение местных жителей как Тернате, так и
Тидоре было на исходе. Последней каплей стал случай, когда
португальский капитан-генерал Жоржи де Менезиш в наказание
за кражу свиньи приказал накормить местного мусульманина
свининой. Островитяне сговорились уничтожить португальцев.
Узнав об этом, Менезиш обезглавил местного правителя и еще
нескольких раджей. После этого среди островитян укрепилась
решимость истребить уже обе группировки европейцев. Какое-то
время португальцев держали в осаде в тернатском форте, «так
что те не могли отойти от него дальше, чем на расстояние
выстрела из аркебузы». Испанцы теперь тоже боялись за
собственную жизнь. Зажатые со всех сторон, европейцы вдруг
осознали необходимость сотрудничества – они подписали
мирный договор и создали альянс. Португальцы могли
удерживать позиции благодаря поддержке из Малакки, испанцы
же такой возможности не имели. Все попытки дождаться
подкрепления из Новой Испании оказались тщетными, а

император предал их, продав права на Молукки. Выход оставался
один – просить о репатриации на португальских кораблях.
К 1533 г. в живых оставалось всего 17 испанцев. На родину их
отправляли небольшими группами – португальцы намеренно их
разделили, опасаясь возможных беспорядков. Путь лежал через
мыс Доброй Надежды: они высадились в Лиссабоне, а затем по
суше вернулись в Испанию.
Урданета уезжал в числе последних. Он задержался, пытаясь
организовать отправку гвоздики, и прибыл в Лиссабон только в
июне 1536 г. вместе с дочерью от женщины с Молуккских
островов. Странствия Урданеты продлились одиннадцать лет:
ему было 17, когда он покинул Испанию, и 28, когда вернулся,
приобретя обширный опыт и знания. Он увидел мир, участвовал
в сражениях, изучал местные языки, вел переговоры с вождями
племен и португальскими губернаторами от имени своих
командиров, исследовал архипелаг и побывал на островах Банда
и на Яве, где растет мускатный орех. За время странствий
Урданета собрал бесценные сведения – о культуре, торговле и
климатических особенностях региона. На каноэ он исходил вдоль
и поперек все Молукки, наблюдая красоту тропиков. Несмотря на
невзгоды, он до конца оставался верен империи, хотя она того
не заслуживала. Однако его опыт не пропал даром.
По прибытии в Лиссабон у Урданеты отобрали все его карты
и тщательнейшим образом составленные отчеты. По совету
испанского посла он спешно покинул город, на взятой внаем
лошади пересек границу и направился в Вальядолид, чтобы
португальцы не успели его задержать, однако дочь был
вынужден оставить в Лиссабоне. В Вальядолиде он по памяти
восстановил для императора свой отчет. Несмотря на продажу
прав на Молукки – которые теоретически еще можно было
выкупить, – Урданета настойчиво убеждал Карла V не
отказываться от островов окончательно и предлагал заключить
договор, который позволил бы Испании монополизировать
торговлю гвоздикой, мацисом и мускатным орехом. «Ваше
Величество должны знать, что таких пряностей нет ни в какой
другой части изведанной вселенной – только на этих островах.

Таким образом, Ваше Величество могли бы извлечь
значительную прибыль из Малуку и Банда – только от торговли
пряностями доход составил бы более 600 тысяч дукатов, и это не
считая имбиря и корицы. Договор с Явой о закупке перца также
гарантировал
бы
большую
прибыль»[289].
Сохранение
присутствия на этих землях сулило еще одно важное
геостратегическое преимущество: «Вблизи Малуку можно
осуществить множество богатых и ценных завоеваний. Здесь
находятся страны с развитой торговлей, в том числе Китай, связи
с которым можно установить через Малуку»[290]. Как добираться
до островов, было понятно, но оставался ключевой вопрос: как
оттуда возвращаться? Для испанцев Тихий океан стал тупиком:
они могли плыть на запад из Новой Испании, однако выбраться
обратно, не попав в плен к португальцам, возможности не было.
На долгие десятилетия это будет препятствием к реализации
испанской мечты о расширении владений, а для Урданеты –
проблемой, требующей решения. Вознаграждением же за десять
лет верной службы империи стали жалкие 60 дукатов.

Глава десятая
«Положите конец страданиям»
1542–1546
Насколько велик Тихий океан? Какие возможности скрывает?
В своем подробном отчете Урданета писал об открытиях и
покорении новых земель. Девиз Карла Plus Ultra испанцы
успешно воплощали в жизнь. На волне легких побед в Северной
и Южной Америке складывалось впечатление, что мир будет
бесконечно подбрасывать им новые территории. Новый океан
стал пространством, на которое они проецировали свои мечты и
амбиции. Он манил конкистадоров, искателей приключений,
охотников
за
богатствами,
мистиков
и
миссионеров,
представляясь золотым ключом к Островам пряностей и
к загадочному Китаю Марко Поло. На бескрайних океанских
просторах острова обнаруживались и пропадали из виду –
невозможно было отыскать их снова, чтобы убедиться в их
существовании. Ходили мистические слухи, что где-то в этих
водах скрываются упоминаемые в Библии страны Фарсис и Офир,
где царь Соломон добывал свои сокровища. Однако Кортес,
безжалостный расхититель богатств империи ацтеков, смотрел
на это море более прагматичным взглядом – как на
потенциальное феодальное владение.
Тихий океан стал для испанцев препятствием. Они покорили
Атлантику, проложив надежный путь туда и обратно благодаря
постоянным ветрам, – что же мешало им сделать то же самое
здесь? За первые десять лет после плавания Магеллана десять
кораблей отправились из Новой Испании на запад, вернулся
обратно лишь один – и то через португальские воды. Только
небольшой горстке тех мореплавателей суждено было вновь
увидеть берега Испании или Новой Испании. Погибших было не
сосчитать. Три предпринятые к тому времени экспедиции
исследовали множество путей через океан, которому, казалось,
было нечего им предложить. Восточная его часть была пустынна.

Когда испанцы высаживались на островах ближе к западу,
реакция местных жителей оказывалась непредсказуемой: иногда
дружелюбной, но гораздо чаще прибывших осыпали градом
стрел и камней. На островах по всему океану встречались
дезертиры и изгнанники, корабли исчезали – об их судьбе
оставались лишь легенды и домыслы.
Плыть на запад через океан не составляло сложности,
однако с учетом тогдашней скорости судов никто не брался
предсказать, как долго продлится плавание. Проблемы с
определением долготы лишали расчеты точности, при этом путь
всегда был суровым испытанием. Попытки вернуться обратно – el
tornaviaje – раз за разом заканчивались провалом. Тихий океан
был как ловушка для омаров: войти легко, а выбраться почти
невозможно. Знания о господствующих ветрах и течениях
оставались отрывочными. Сааведра, который чудесным образом
поймал пассаты, отплыв в конце октября, проложил лучший
маршрут к цели в обход опасных атоллов, способных разорвать
корабль на части. Однако его попытка возвратиться через низкие
широты обернулась очередной неудачей. В дальнейшем
возобладала мудрость: больше ни одна флотилия не пошла из
Испании через Магелланов пролив – слишком дорогой ценой
давался этот путь. Две попытки, предпринятые в 1530 г.,
завершились катастрофой. С тех пор все экспедиции через
«Южное море» стартовали исключительно с побережья Новой
Испании.
Для европейской картографии Тихий океан оставался самым
большим белым пятном, последним невзятым рубежом. Испания
восприняла Сарагосский договор с недовольством, многие
отнеслись к нему как к политическому предательству. Карл V и
множество его подданных по-прежнему убеждали себя, что
Молукки принадлежат им. Даже уступив острова на бумаге, они
не теряли веру в законность своих прав на них и не сомневались,
что бесконечная экспансия продолжится. Важную роль сыграли
представленные Урданетой рациональные, основанные на
фактах данные. Для Испании Тихий океан оставался ключом к
богатствам Востока, нужно было лишь разгадать секрет

обратного пути. Надежда на его успешную разработку зависела
от того, удастся ли создать надежную базу с хорошим
снабжением, где можно починить поврежденные корабли и
поставить на ноги обессиленных моряков. Урданета решил, что
идеальным местом для этой цели будет архипелаг к северу от
Молуккских островов, который Магеллан окрестил «Западными
островами» (Филиппины). Португальцы здесь не закрепились,
однако – пусть это и не было прямо указано в Сарагосском
договоре – эти земли определенно относились к португальской
территории. На эту неудобную деталь решено было закрыть
глаза. Именно на Филиппины испанцы возлагали теперь все
надежды.
В Вальядолиде, отчитываясь перед Советом по делам Индий,
Урданета столкнулся с аристократом Педро де Альварадо –
конкистадором, побывавшим во многих местах Южной Америки,
и губернатором Гватемалы. Имя этого человека стало синонимом
беспощадности. Альварадо планировал новую экспедицию к
Западным островам и берегам Китая. Он уже потратил
баснословные средства, собрав флот из 13 кораблей с экипажем
в 550 человек, причем материалы для строительства судов
тащили из Веракруса на побережье Атлантики через перешеек.
Альварадо предложил Урданете должность старшего лоцмана.
Тот вернулся в Америку, однако экспедиция так и не состоялась.
При подавлении мятежа индейцев, в котором участвовал и
Урданета, Альварадо был насмерть затоптан испуганной
лошадью. В то плавание Урданете отправиться не довелось.
В 1552 г. он вступил в орден августинцев и ушел в монастырь.
Тем временем конкистадоры и представители высшего
дворянства боролись за влияние и богатства, и по указу первого
вице-короля Новой Испании Антонио де Мендосы была
организована еще одна тщательно спланированная экспедиция.
Семейные связи всегда играли важную роль, и командовать
новым заморским плаванием он доверил своему шурину Рую
Лопесу де Вильялобосу. Цели были определены весьма четко:
создать надежную базу на Западных островах и – после трех
неудачных попыток – раз и навсегда решить проблему обратного

пути. Параллельно снаряжали другую экспедицию – вдоль
побережья Америки на север, к Китаю, поскольку испанцы
верили, что где-то на северо-западе эти два берега сходятся. Эта
экспедиция под командованием Хуана Родригеса Кабрильо
достигла побережья Калифорнии, но была вынуждена повернуть
назад из-за неблагоприятных ветров. Кабрильо погиб при
столкновении с индейцами, и миссия сорвалась.
Экспедиция Вильялобоса замышлялась как предприятие
масштаба «Мэйфлауэра» – амбициозный проект с четко заданной
целью. Вильялобос был назначен губернатором укрепленного
поселения, которое предстояло основать на Западных островах.
Среди припасов имелись семена пшеницы для будущей колонии.
Как обычно, командир получил подробнейшие инструкции,
содержавшие невыполнимые для простых смертных советы по
всем аспектам снабжения и управления кораблями, а также
теперь уже обязательное указание обращаться с туземцами подоброму и не соваться в португальские владения. Все члены
экипажа были обязаны дать клятву верности (угрозу мятежа
никогда не упускали из виду). Уснувших во время вахты
полагалось наказывать протаскиванием под килем, а при
повторном нарушении – выбрасывать за борт. Миссия имела
выраженную религиозную составляющую: местное население
предписывалось обращать в христианскую веру, но с величайшей
деликатностью. На борту находились четыре монаха-августинца
и четыре других церковнослужителя. Вильялобосу объяснили,
что главная цель экспедиции – распространение христианской
веры. Прежде чем взойти на корабль, каждый член экипажа
обязан был предоставить свидетельство об исповеди и
причастии. Богохульство грозило тюремным заключением и
сокращением пайка. Главным двигателем европейской экспансии
оставался ненасытный спрос на знания – отсюда и повеление
команде
сохранять
неугасающую
любознательность.
Вернувшимся в Новую Испанию предписываемым маршрутом
вменялось в обязанность предоставить детальный отчет обо всех
аспектах путешествия. Они должны были привезти с собой
образцы находок, подробно описать, во что одеваются

аборигены, каковы их обычаи, религиозные практики и
общественно-политические отношения. Уровень детализации
инструкций демонстрировал беспрецедентный дистанционный
микроменеджмент.
К отплытию готовились семь кораблей из первоначальной
флотилии Альварадо под командованием Вильялобоса на
флагмане – очередном судне с названием «Сантьяго». В состав
экспедиции вошли 400 солдат и моряков, а также группа знатных
особ – «рыцарей, сыновей важных персон»[291], – которые везли
с собой из Новой Испании личных слуг. В команде было
несколько участников предыдущих тихоокеанских плаваний, в
том числе вернувшихся из давних экспедиций: Хинес де Мафра и
немецкий артиллерист Анес, участвовавшие в кругосветном
плавании Магеллана два десятилетия назад.
На рассвете 1 ноября 1542 г. – в День всех святых – корабли
снялись с якоря у мексиканских берегов. Изначально
планировалось задержаться у богатого рыбой калифорнийского
побережья и пополнить запасы, однако встречные ветра
вынудили экспедицию продолжить путь. Это оказалось первым
опрометчивым решением в целой череде ошибок. Вскоре
проблема снабжения продовольствием станет неизменным
спутником экспедиции.
Плавание шло по уже привычному сценарию. По пути
открывали или вновь обнаруживали небольшие острова, которым
давали названия в честь святых или с учетом природных
особенностей местности. Подхваченные течениями корабли шли
быстрее, чем рассчитывали лоцманы, из-за чего расстояние до
Филиппин казалось намного меньше и крепла убежденность, что
эти острова действительно лежат в границах испанских
владений.
Экспедиция
сопровождалась
серией
опасных
происшествий: несколько раз корабли едва не садились на мель,
что неизменно вызывало среди команды панику; суда
сталкивались друг с другом; одно из них с такой силой атаковал
кит, что нос судна практически взмыл в воздух, после чего
раненый исполин скрылся, оставив в воде густой кровавый след.
Во время штормов моряки взывали к божьей милости. Некоторые

корабли внезапно терялись из виду, а недели спустя чудесным
образом появлялись вновь. Проплывая мимо цепочек островов,
участники экспедиции разговаривали с туземцами, пытаясь
разыскать пропавших членов предыдущих экспедиций. И когда у
острова Фаис (Каролинские острова) их встретили словами
Buenos días, matalotes[292], стало ясно – они близки к цели.
1 февраля 1543 г. корабли подошли к Минданао в районе
Банганга. Стремительный 93-дневный переход через океан
завершился. По плану они должны были пристать к крошечному
острову Лимасава в проливе между Минданао и лежащим
севернее от него островом Лейте, но ошибки в расчетах сбили их
с курса.
Аборигены встретили прибывшие суда неприветливо, однако
Вильялобоса это не остановило: он сошел на берег, провозгласил
остров собственностью Испании и присвоил ему название
«Цезария Кароли» в честь императора Карла V. Течения и
сезонные ветры препятствовали продвижению на север, к
Лимасаве.
Вскоре
остро
встала
проблема
снабжения
продовольствием многочисленных участников этой амбициозной
экспедиции. На кораблях начался голод. По свидетельству
одного из очевидцев, среди людей «распространилась
невиданная хворь: опухали десны, отекали ноги, на коже
проступали большие багровые пятна»[293].
На первый план вышла задача найти надежный источник
пропитания.
По
совету
одного
из
членов
экипажа,
участвовавшего в предыдущей экспедиции, Вильялобос направил
флот к небольшому острову Сарангани. Однако местные жители
отказались продавать испанцам провизию. В отчаянии
Вильялобос
добился
от
сопровождавших
экспедицию
священнослужителей разрешения отступить от императорского
указа о добром обращении с туземцами. Испанцы напали на
поселение и изгнали аборигенов с острова. Этот эпизод стал
первым в череде кровавых колониальных столкновений и
положил
начало
медленно
наступающей
катастрофе.
Собираемых по крупицам продуктов на всех не хватало. Члены
экипажа не проявляли интереса к возделыванию кукурузы: они

приехали
завоевывать
территории,
а
не
заниматься
земледелием. Люди перешли на подножный корм, употребляли в
пищу незрелые кокосы и еще менее съедобные вещи. «Наконец
мы стали есть все подряд – собак, кошек и крыс, мерзких
насекомых и какие-то непонятные растения. Для многих это
закончилось смертью, для других – тяжелыми болезнями.
Особенно много людей погибло, поев больших ящериц – крупных
блестящих тварей, – после этого выжили лишь единицы. А те,
кто набил живот сухопутными крабами, на сутки теряли
рассудок – особенно если глотали их внутренности»[294].
Экспедиция стремительно катилась под откос.
Все же продукты нужно было как-то добывать. Вильялобос
узнал о больших посевах риса на Минданао. И вновь экспедиция
столкнулась с ожесточенным сопротивлением, которое привело к
значительным потерям с обеих сторон. Новый отказ туземцев
продавать европейцам еду и яростная оборона частично
объяснялись присутствием среди них людей, изгнанных с
Сарангани. В разгар кризиса неожиданно появилось ранее
пропавшее судно – «Сан-Кристобаль» – с полными трюмами
провианта, что ненадолго облегчило положение. Однако
Вильялобос не переставал принимать ошибочные решения: на
этот раз, когда сезонное изменение ветров давало возможность
достичь Лимасавы, он упустил шанс и лишь ухудшил положение,
приказав судну «Сан-Хуан-де-Летран» вернуться в Новую
Испанию за помощью и подкреплением, что было очень
рискованным шагом.
Между тем попытка добыть провизию на другом небольшом
острове,
Сангихе,
встретила
еще
более
жесткое
противодействие. Хуже того, на обратном пути несколько
кораблей потерпели крушение или получили повреждения, были
потеряны ценные боеприпасы. Поиски продовольствия на
архипелаге становились все более рискованными. К этому
времени все предписания о гуманном обращении с местным
населением были полностью забыты. Предпринятые в отчаянии
новые кровавые нападения на рисовые поля Минданао лишь
усугубили катастрофу. На обратном пути в шторме потеряли

галеон «Сан-Хорхе». Погибли 56 человек, а вождь Минданао
захватил его пушки и оружие. «Потеря была невосполнимая, –
записал безымянный свидетель. – Мало того, что этот корабль
был лучшим во всей флотилии, а теперь у нас оставался только
флагман, так еще и груз… Я уже упоминал об экипировке солдат,
но там были еще и пушки, боеприпасы, оружие – мощнее
корабля не видели в тех землях. Рис, может, они и добыли, но
какой ценой! Не только корабль и пушки отдали – еще и
пятьдесят шесть душ в придачу»[295].
Вскоре Вильялобос ощутил давление с другой стороны.
В разгар всех неурядиц явились португальцы с Тернате,
потребовав от испанцев в письменной форме немедленно
убираться с их земель. Вильялобос стоял на своем: остров
находится по испанскую сторону от демаркационной линии.
Португальцы вернулись, чтобы повторить требование. И без того
шаткое положение ухудшалось с каждым днем.
Нужно было срочно искать более надежную базу и
обеспечить качественное снабжение продовольствием. Командор
решил перевести поселение ближе к северу. Испанцы
опустошили Сарангани, вырубив 30 000 кокосовых пальм, лишь
бы добраться до плодов. В 1543 г., в День всех святых, то есть
ровно через год после начала экспедиции, Вильялобос покинул
разоренный остров. В его распоряжении остался только один
корабль и две бригантины – небольшие парусные суда. И вновь
он упустил время. Ветры вынудили его повернуть вспять.
Экспедиция находилась на грани срыва, а местное население
больше не желало терпеть чужестранцев. Люди были
разбросаны по разным островам. Испанцам пришлось с боем
вырываться из засады, замаскированной под пиршество.
Измученные, обессилевшие от голода, они понимали: теперь
единственный путь – на юг, во владения португальцев, к
Молуккам, где, возможно, их ждало спасение. В первых числах
января 1544 г. они добрались до порта Замафо на Джилоло.
И сразу же вновь оказались втянутыми в царившие на
Молукках
межостровные
политические
интриги.
Когда
португальцы в очередной раз приказали им немедленно покинуть

территорию, Вильялобос отказался, заявив, что его люди
умирают от голода и им нужны провизия и время на починку
судов. В ответ прозвучало требование сдаться на Тернате.
Вильялобос резко парировал: «Казалось бы, долг христиан…
предоставлять страждущим помощь, а не выдвигать требования,
не обеспечив средств для их выполнения»[296]. «Мы были
потрясены этой жестокостью», – вспоминал позже один из
участников экспедиции[297].
Вскоре чаша терпения жителей Джилоло переполнилась,
кормить испанцев они больше не желали. Тем пришлось
перебраться на Тидоре. В мае 1544 г. судно «Сан-Хуан-деЛетран» вернулось, так и не достигнув берегов Мексики. Были
предприняты отчаянные попытки подлатать корабль для нового
рывка. По неведомой причине Вильялобос продал флагманское
судно «Сантьяго» португальскому купцу, посчитав, что оно более
непригодно для дальнего плавания. Подобно игроку, в припадке
азарта теряющему осмотрительность, командор возложил
последние надежды на очередную попытку достичь Новой
Испании на «Сан-Хуане» – на этот раз взяв курс южнее.
Добравшись до крупного острова, Вильялобос назвал его Новой
Гвинеей и объявил владением Испании. Однако встречные ветры
заставили судно вернуться на Тидоре.
Когда из Малакки прибыла новая португальская флотилия,
все было кончено. Хотя часть уцелевших моряков поначалу
отказалась подчиниться приказу Вильялобоса сдаться и
возвращаться на португальских кораблях, выбора не оставалось.
Еще горше было оттого, что выживших должны были перевозить
на «Сан-Хуане» – их собственном корабле, который Вильялобос к
тому времени тоже успел продать. 18 февраля 1546 г., спустя три
года после начала экспедиции, Вильялобос поднялся на борт.
Как и многие члены экипажа, он был тяжело болен, его тело
сотрясала лихорадка, а дух был сломлен. Собрав выживших, он
принес извинения за провал предприятия. Даже те, кто прежде
противостоял ему, не могли сдержать слез. Он скончался в порту
на острове Амбон 16 апреля 1546 г. и был похоронен в
облачении монаха-августинца. Португальцы говорили, что он

умер от горя. Единичные уцелевшие участники экспедиции
вернулись домой на португальских кораблях. Из 550 человек,
отправившихся в плавание, к моменту прибытия в Малакку в
живых оставалось около 117. О том, сколько обессилевших
людей в конечном итоге высадились в Лиссабоне, история
умалчивает.
Многострадальная экспедиция Вильялобоса все же принесла
кое-какие плоды. Мореплаватели составили карты многих
островов, в результате неудачных попыток «Сан-Хуана»
вернуться к родным берегам были собраны дополнительные
сведения о тихоокеанских ветрах. На карте закрепились новые
названия: Новая Гвинея и архипелаг, который с тех пор зовется
Филиппинами. Этот регион надолго остался в фокусе испанских
колониальных устремлений.
Судя по всему, в последние дни жизни Вильялобоса опекал
миссионер Франциск Ксаверий. Ксаверий – один из священников,
посланных в Азию по требованию португальского короля Жуана
III для обращения туземцев в христианскую веру, – активно
участвовал в португальских и испанских исследованиях Островов
пряностей, Японии и Китая. На Молукках он стал свидетелем
множества бессмысленных смертей и через португальцев
передал императору Карлу V послание: положите конец
страданиям, не отправляйте больше корабли. К тому моменту
уже шесть экспедиций потерпели неудачу. И действительно, в
правление Карла больше кораблей не отправляли. А в Мексике
за этими событиями с особым вниманием следил один человек –
Андрес де Урданета.

Глава одиннадцатая
«Адский лабиринт»
1536–1540
Даже без испанского вмешательства Молуккские острова
были для португальцев далеко не тропическим раем. Антониу
Гальвана, ступившего на эти берега в 1536 г., терзали дурные
предчувствия:
Формой эти острова напоминают сахарную голову,
уходящую основанием под воду и окруженную рифами,
до которых рукой подать – в отлив можно дойти
пешком. Лишь несколько узких проходов в гребне рифа,
с виду очень высокого, ведут к берегу. Бросить якорь
можно разве что в крохотных песчаных бухточках, что
крайне опасно! Угрюмый, зловещий вид этих островов
наводит тоску. Такими они впервые предстают перед
наблюдателем: их вершины всегда или почти всегда
скрыты под плотным слоем тумана. Практически
круглый год небо здесь затянуто облаками, поэтому
дожди льют часто, а когда прекращаются, вся
растительность гибнет, лишь гвоздичные деревья
продолжают буйный рост. Временами с неба сыплет
унылая морось, от которой слабнут и нередко гибнут
козы… Некоторые из этих островов извергают огонь, из
их недр бьют горячие источники. Острова так густо
покрыты лесами, что сливаются в сплошную зеленую
массу – идеальное укрытие для лиходеев[298].
Экваториальный тропический лес – густой, буйный и
опасный – место, где подстерегает смерть, где без передышки
хлещет дождь. Обитатели этого мира – охотники за головами,
крокодилы и гигантские змеи, способные проглотить человека.
Здесь, «никакую фантазию нельзя считать невероятной, хотя нас

на примерах учили: не стоит пересказывать шокирующие
вещи»[299].
Прибывший несколькими годами позднее миссионер-иезуит
Франциск Ксаверий был поражен чрезвычайной геологической
активностью Молуккских островов:
Один
из
островов
практически
постоянно
содрогается от подземных толчков, изрыгая пламя и
пепел. Местные жители рассказывают: подземный жар
настолько велик, что пласты породы под одним из
поселений полностью охвачены огнем. И тому есть
подтверждение: то и дело в воздух взлетают
раскаленные валуны размером с самые крупные из
деревьев. При сильном ветре из кратеров поднимается
столько пепла, что возвращающиеся с полей работники
оказываются полностью им покрытыми – под серым
налетом едва угадываются очертания лиц. Их скорее
примешь за демонов, нежели за людей. Так мне
рассказывали аборигены – сам я подобного не видел,
ибо за все мое пребывание здесь не случилось ни
одного торнадо. От них же я узнал, что во время этих
сильных ветров пепел поднимается в воздух в таких
количествах, что дикие кабаны слепнут и задыхаются, а
после бури их находят в полях мертвыми. Говорят
также, что после таких ураганов берега усыпаны дохлой
рыбой, погибшей от того же, ведь рыба, хлебнувшая
воды с примесью пепла, обычно не выживает. Они меня
спросили, что это означает. Я ответил, что это место –
преддверие ада[300].
Ксаверий составил мрачный портрет островитян: он
описывал их как «крайне жестоких, склонных к предательству…
людей, которые травят тех, кто им не нравится, и таким образом
массово
истребляют
друг
друга»[301].
Миссионерская
деятельность здесь представлялась опасной и неблагодарной.

Антониу
Гальван
стал
седьмым
капитан-генералом
Молуккских островов, назначенным королем Жуаном III на
четырехлетний срок охранять монополию португальской короны
на экспорт гвоздики. В отличие от более позднего поселения в
Макао, созданного силами независимых торговцев, Острова
пряностей стали жертвой прямого завоевания – формально они
вошли в португальские владения, но находились так далеко, что
королевские законы здесь просто не работали. Ксаверий
подсчитал: трех лет едва хватало, чтобы получить ответ из
Европы. Даже вести из Гоа приходили лишь раз в год.
Гальвана тревожило отсутствие этнического, расового,
политического и языкового единства. «Эти народы, – писал он, –
используют множество различных языков, что превращает
архипелаг в настоящий Вавилон… причем не только каждый
остров имеет свой язык, но даже отдельные поселения говорят
на разных наречиях»[302]. Такая раздробленность островов,
языков, племенных групп и торговых интересов изначально
ставила крест на планах португальцев по установлению торговой
монополии. Гальван, образованный, умный и принципиальный
человек, оказался в центре межостровных распрей и
португальской коррупции – того, что он сам называл «адским
лабиринтом»[303], где ситуацию дополнительно осложняли
испанские экспедиции. Тернате предстал перед ним «в более
плачевном состоянии, чем ему описывали: остров обезлюдел,
город сожжен, все уничтожено»[304]. «Здесь вечный бунт»[305], а
что касается местных жителей, они «мастера интриг,
вероломные, коварные, лживые и неблагодарные»[306].
Суровые
тропики
действовали
на
португальцев
развращающе. Еще поколением ранее Афонсу де Албукерк очень
метко охарактеризовал колониальные устремления своей страны:
«Португалия крайне бедна, а одержимые жаждой богатств
бедняки превращаются в угнетателей. Индийские соблазны
сильны – боюсь, настанет время, когда вместо нынешней славы
воинов у нас останется лишь слава алчных тиранов»[307].
Соблазны Тернате и Тидоре были особенно сильны. Лишь

единицы из капитанов, которым поручили обеспечивать стране
монополию на торговлю пряностями, действительно выполняли
королевскую волю. Остальные приехали сюда лишь для того,
чтобы обогатиться самим и помочь обогатиться своим
родственникам. В донесении португальскому королю прямо
указывалось, что Молуккские острова фактически вышли из-под
контроля: «Находясь вдали от центра власти, капитаны
руководствуются собственными интересами, а не указаниями
Вашего Величества. Здесь полно тех, кто не исполняет приказы
ни полностью, ни частично и, более того, мешает исполнять их
другим чиновникам – даже магистраты не следят за соблюдением
предписаний»[308].
Гальван описал жуткую картину колониального мира, где
ситуацию осложняла война между иберийскими державами,
которую они вели чужими руками. Молуккские острова
превратились в подобие австралийского Ботани-Бей для
криминализированных отбросов португальского имперского
проекта. Это был конец: «убийц отправляют в Индию, оттуда
ссылают в Малакку, а самых отъявленных негодяев переселяют
на Малуку – рассадник всех зол этого мира»[309]. Коррупция
начиналась на самом верху. Честный капитан Гонсалу де
Перейра был убит собственными подчиненными за попытку
пресечь контрабанду гвоздики. За шестьдесят лет португальского
правления на Тернате некоторые капитаны вели себя так, что по
их действиям теперь можно смело составлять каталог грубых,
жестоких и деспотичных поступков. Менезиш приказывал
натравливать на местных жителей собак. Триштан де Атайди,
предшественник Гальвана, отрезал им руки, носы и уши. Он же
прославился
уникальным
«достижением»
–
объединил
враждующих султанов Тернате и Тидоре в союз против
колонизаторов. Дуарте де Дека организовал убийство
благожелательно настроенного к колонизаторам султана
Тернате – его зарезали, тело расчленили и выбросили в море,
лишив возможности достойного погребения.
«Эти острова, – писал португальский историк Жуан де
Барруш, анализируя развращающее влияние пряностей, –

представляют собой рассадник всяческого зла и не имеют ничего
хорошего, кроме гвоздики. Поскольку она создана Богом, мы
можем назвать ее благом, однако, будучи главной причиной
присутствия там наших людей, она становится яблоком раздора.
И проклинать ее следует пуще золота»[310].
В череде сменяющих друг друга колониальных чиновников
Гальван был исключением. Ему удалось не только укрепить
позиции португальцев, но и частично вернуть доверие
островитян. Он обеспечил защиту форта на Тернате, убедил всех
проживавших там португальских купцов присоединиться к
активной обороне, повел войну против Тидоре и его союзников,
разбив враждебную португальцам коалицию. Гальван был
человеком непоколебимой решимости, но при этом уважал
местные обычаи и правил по совести: не допускал жестоких
расправ и запрещал своим людям разорять поля и плантации.
К тому же он занимался строительством. Форт на Тернате
реконструировали. Опасный канал, через который корабли
подходили к острову, очистили от рифов, устроив безопасную
гавань – «великое утешение и португальцам, и туземцам»[311].
В своем «Трактате о Молукках» (A Treatise on the Moluccas),
написанном от третьего лица, Гальван рисует себя образцом
добродетели; однако он и впрямь был единственным, кому
удалось вернуть на острова хрупкий мир. Даже выжившие после
кораблекрушений
кастильцы,
не
являясь
подданными
португальского короля, благодарили его за то, что он
утихомирил мятежные воды.
В конечном счете Гальван стал жертвой обстоятельств.
Португальское купечество не интересовало ни колониальное
управление, ни монополия короны на специи. Аромат гвоздики
оказался слишком соблазнительным. «Стоило португальцам
вдохнуть запах гвоздики и мира – и уже было невозможно с ними
совладать»[312], – сетовал он. Позиция Гальвана была
окончательно подорвана приказом из Гоа, восстановившим право
на частную торговлю. Лишившись власти, Гальван покинул
острова и вернулся в Лиссабон. За все свои заслуги он не
получил ни благодарности, ни наград и умер в нищете,

оклеветанный недругами. Жившие вдали от островов монархи –
будь то португальские или испанские – неизменно оказывались
не способны ценить и поддерживать вернейших и усерднейших
из своих слуг.
До нас дошел лишь черновик «Трактата о Молукках»
Гальвана. Отчасти это речь в защиту самого себя, написанная в
бедности, под огнем нападок – и, возможно, в надежде на
королевскую пенсию. Хотя эти записи не свободны от
европейских предрассудков, они все же представляют собой
глубоко детализированный труд по антропологии и естественной
истории, описывающий все грани жизни Островов пряностей и их
обитателей: флору и фауну, племенные иерархии, религиозные
верования, мифы о сотворении мира, сексуальные практики,
методы ведения войн, празднеств, сельского хозяйства и многое
другое.
Гальван тщательно запечатлел культурное многообразие и
богатство природного мира островов: моря, поражающие
обилием рыбы и не только («треска, барракуды, тюрбо,
скумбрия, барабуля, камбала, сельдь, сардины, черепахи»[313]),
бесчисленные виды растений, в том числе деревьев. Но
главное – то, ради чего туда прибыли португальцы: гвоздичное
дерево («напоминает лавр») и «дерево, дающее мускатный орех
и мацис… [наподобие] груши»[314]. Ради этих растений они
бороздили океаны, чтобы добраться туда, откуда они родом, и
поведать о них миру:
Едва гвоздика начинает созревать, ее собирают:
если упустить момент, она затвердеет, опадет и станет
ни на что не годной. Сборщики ловко взбираются на
деревья, вооружившись веревкой и длинным шестом.
Один конец веревки бросают стоящему внизу, тот
привязывает корзину, которую затем поднимают вверх.
С помощью веревки корзину крепят на плечах, так что
она остается за спиной. Гвоздику срывают вручную,
обламывая концы веток, на которых она растет, и
бросают в салой [корзину]. Если до ветки не дотянуться,

используют шест; когда корзина наполняется, ее
осторожно спускают вниз на веревке… Затем урожай
рассыпают для просушки на циновках под солнцем или
на тростниковых поддонах над дымом, как [у нас
обычно] поступают с каштанами[315].
Хотя Гальван и предрекал Молуккам мрачное будущее, здесь
было много удивительного и достойного восхищения. Во время
праздника Рамадан обращенные в ислам местные жители
зажигали свечи и пускали их «плыть по морю, где они горели
всю ночь, поскольку были сделаны из смолы и масла, и вода
казалась полностью усеянной огнями»[316]. Гальван, как до него
Урданета, а много позже – Альфред Уоллес, не мог не
восхищаться оригинальной конструкцией местных лодок:
собранные без единого гвоздя, без конопачения, они имели
способность двигаться «и вперед, и назад»[317]. Особенно он
отмечал качество весел («искусно сработанные и легкие»[318]) и
причудливые носы некоторых лодок – «высокие, как змеиные
шеи, с головами змей и оленьими рогами»[319]. Огромные
королевские галеры приводились в движение двумя сотнями
гребцов. «На борту галер барабаны, гонги и систры – эта честь
дарована лишь королевским судам, – под их аккомпанемент
гребцы слаженно поют, совсем как жители Галисии. [В песнях]
они рассказывают о своих подвигах – как о тех, что уже
свершили, так и о тех, что еще надеются совершить в мирные
дни и в военную пору»[320]. Гальван также отмечал их лодочные
гонки и показательные сражения:
На эти состязания они являются, сверкая мечами с
искусной инкрустацией… Их щиты выкрашены в красный
цвет, декорированы желтой резьбой и раковинами
каури. На головах – шлемы с зелеными, красными и
желтыми гребнями из персидских нитей; на лбу
закреплены широкие плюмажи из разноцветных перьев,
напоминающие шутовские колпаки, которыми они
энергично трясут, подражая движениям какаду. С дикой

энергией мечутся они по полю, прыгая из стороны в
сторону[321].
Их развлечения были разнообразны: шахматы, катание
шаров, кости, метание дротиков… а еще игра, которая была
распространена уже в те времена: «Они гоняют мяч ногами.
Руками его касаться запрещено… [Мячи] изготовлены из ротанга;
они совершенно круглые – наподобие тех, что надувают
воздухом»[322].
Свой трактат Гальван писал для португальского монарха,
исполняя его волю: «Мне стало известно, что Ваше Величество
повелели Вашему губернатору и капитанам разузнать о нравах
здешних народов, их товарах, о широтах и климате их земель, а
также об обычаях, одеяниях и наречиях туземцев»[323].
Сведения, добываемые в беседах с местными жителями,
ценились на вес золота – они питали европейскую экспансию,
распространявшуюся на весь мир, и положили начало новой
эпохе систематизации знаний и сбора данных. Как португальцы,
так и испанцы жадно собирали знания – в виде карт, лоций,
навигационных схем, сведений о ценах на товары, особенностях
климата, языках, географии и этнографии. И здесь португальцы,
благодаря своему длительному опыту исследований пути в
Индию, задавали тон. Капитанам судов вменялось в обязанность
чертить карты, фиксировать географические широты и
описывать
земли
и
населяющие
их
народы.
Для
централизованного управления потоком товаров и знаний,
полученных в ходе этих экспедиций, учреждались специальные
ведомства. С конца XV в. в агентстве Casa da Guiné da Mina (Дом
Гвинеи и Мины, после 1500 г. переименован в Casa da Índia –
Дом Индии) хранился Padrão Real (Королевский регистр) –
главная карта мира, куда непрерывно вносились данные со всех
прибывающих флотилий. Содержание этой карты власти
стремились хранить в тайне.
Испания, включившаяся в гонку чуть позже, переняла
португальский подход, учредив в 1503 г. в Севилье
конкурирующее ведомство – Каса-де-Контратасьон – с

собственным Королевским регистром, регулярно обновлявшимся
для обеспечения лоцманов в экспедициях последними
навигационными данными. Эти иберийские первопроходцы в
эпоху Возрождения стали настоящими накопителями знаний,
создававшими эффективные круги обмена знаниями – мощные
системы обратной связи. Именно эти выдающиеся навыки,
выработанные во время плаваний вдоль африканского
побережья, позволили португальцам – несмотря на весьма
ограниченную видимость с корабельной мачты – всего за
несколько лет выработать коммерческую и стратегическую
логистику плавания по Индийскому океану.
С накоплением информации появилась необходимость
обеспечить ее тайну. Данные, хранившиеся в архивных
ведомствах,
считались
секретными
государственными
документами,
бдительно
охраняемыми
королевскими
чиновниками. Уже в 1505 г. король Португалии Мануэл I
запретил изготавливать глобусы и копировать навигационные
карты. Иберийские монархи-соперники скрывали и искажали
любые сведения, способные помочь конкурентам. Даже карты
вроде «Атласа Миллера» стали пропагандистским оружием –
особенно если дело касалось расположения Островов пряностей
и
Тордесильясской
демаркационной
линии,
которую
бесцеремонно сдвигали то в одну, то в другую сторону, чтобы
обосновать права на земли. Слухи о новых географических
открытиях будоражили Европу, вызывая живой интерес у купцов,
монархов и мыслителей. Португальцы, знавшие о пряностях
больше всех, в первой половине XVI в. практически ничего на эту
тему не издали. Они сознательно придерживались политики
молчания, даже если некоторые отчеты и циркулировали в
рукописном виде. Исчерпывающий труд Гальвана о Молуккских
островах так и не увидел свет. В его единственной
опубликованной работе об истории открытий Острова пряностей
даже не упоминаются. Первый том труда португальского
историка Фернана Лопеша де Каштаньеды, написанный в
середине века, отозвали для «исправлений», а последние два и
вовсе по королевскому указу были запрещены к публикации.

Отчет Suma Oriental Томе Пиреша (к тому времени уже
скончавшегося в Китае), представлявший собой обстоятельное
описание торговых путей на Востоке, лишился глав,
посвященных торговле пряностями. Лишь в 1944 г. они там
появились вновь.
Но несмотря на все усилия португальцев, равно как и их
испанских соперников, корабль знаний давал течь. Тайны
просачивались наружу. Португальцы активно привлекали
иноземцев к своим предприятиям; знания были ходовым
товаром, а интеллектуальный капитал самой Португалии высоко
ценился по другую сторону границы с Испанией. Вернувшихся
моряков можно было подкупить, карты и лоции – купить или
скопировать. Лоцманы и картографы иногда бежали в Севилью, а
в Лиссабон проникали шпионы. Среди тех, кто перешел на
службу Испании, были космограф Руй Фалейру – один из главных
организаторов экспедиции Магеллана, Дуарте Барбоза – знаток
Востока и автор книги о нем (погибший на Филиппинах),
картографы Педру Рейнел и Луиш Тейшейра, а также
португальские лоцманы, чьи знания и опыт высоко ценились.
В 1504 г. венецианский шпион Ка’Массер под видом купца
рыскал по лиссабонскому побережью, выведывая секреты. «Я
видел навигационные карты пути в Индию, на которых отмечены
все места, где португальцы ведут торговлю, и земли, которые
они открыли»[324], – сообщал он в своем донесении. Примерно в
то же время в Ферраре оказалась роскошная копия планисферы
Кантино – португальской карты мира. А единственный экземпляр
трактата Гальвана о Молуккских островах попал к испанскому
королевскому космографу Алонсо де Санта-Крусу и был
обнаружен в севильских архивах лишь много лет спустя.
Донесения на родину Ка’Массер отправлял в зашифрованном
виде. XVI век стал золотым веком криптографии. Между
европейскими дворами активно циркулировали шифрованные
сообщения. В затейливом мире международной дипломатии
секреты, планы и заговоры передавали с помощью цифр и
загадочных символов.

В
европейском
обществе
эпохи
Возрождения
распространению интереса к великим географическим открытиям
способствовало активное развитие книгопечатания. Становясь
все грамотнее, публика жаждала знаний о мире. Активно
переводились и издавались «Путешествия» Марко Поло.
Иллюстрированное издание переписки Америго Веспуччи,
выпущенное в 1505 г., всего за несколько лет выдержало 25
переизданий – преимущественно в немецкоязычных странах, где
купцы раздумывали над возможной выгодой. Центры торговли
стали центрами книгопечатания: Венеция, Лиссабон, Севилья,
Антверпен, Лион, Лондон. Огромным спросом пользовались
рассказы очевидцев о дальних странах, и издатели, дабы не
упустить шанс заработать, начали выпускать их на местных
языках. В середине века итальянский географ Джованни Рамузио
выпустил серию книг со свидетельствами первых исследователей
под названием «Плавания и путешествия» (Navigationi et Viaggi).
Туда попал и отчет Томе Пиреша Suma Oriental, хотя Рамузио не
имел представления о его авторе, а в тексте отсутствовало самое
ценное – описание Островов пряностей. Спрос на карты был
огромным, а создание глобусов позволило европейцам впервые
осознать планету как единое целое – это коренным образом
изменило представления о месте человека в мире. В 1548 г.
Джакомо Гастальди выпустил первый «карманный» атлас. Теперь
мир можно было держать в руках, вращать в виде глобуса и
воспринимать как единое пространство. На картах появились
самые отдаленные уголки мира: описанный Марко Поло Китай и
Острова пряностей. Гастальди впервые вместо «Сипангу» –
названия, которое использовал Марко Поло, – обозначил Японию
как
«Гайтам».
Картографы
в
буквальном
смысле
переформатировали мир: в 1569 г. вышла карта Меркатора, а год
спустя – «Зрелище шара земного» (Thetrum Orbis Terrarum)
Ортелия, первый современный атлас. Оба издания отражали
истинные масштабы Тихого океана.
Информационная революция, начавшаяся в первой половине
XVI в., привела к тому, что было напечатано около 10 млн книг.
Во второй половине столетия темпы этого роста были и вовсе

головокружительными: за весь век было издано 150–200 млн
томов – это больше, чем количество письменных источников,
созданных человечеством за всю предыдущую историю.
Постоянно расширяющийся мир новых знаний, открытый
португальцами и испанцами, значительно углубил понимание
европейцами нашей планеты и расширил возможности для
исследований и завоеваний.
Португальцы не зря боялись шпионов и печатного станка.
В конечном итоге их монополию на торговлю пряностями
разрушил написавший книгу шпион. Коммерческие секреты
португальцев стали известны голландцу Яну Хейгену ван
Линсхотену, служившему в 1580-х гг. секретарем у епископа в
Гоа. Он тайком перерисовал морские карты и схемы, выведал
маршруты и записал все тонкости восточной торговли. Его книга
«Итинерарий» (Itinerario), изданная сначала на голландском, а
вскоре и на английском языке, стала оружием, обеспечившим
голландцам путь к торговле пряностями. Одной книги оказалось
достаточно, чтобы подорвать положение португальской империи
на Молукках и островах Банда.
Впрочем, попытки переиграть иберийцев в борьбе за
мировое господство начались гораздо раньше. Уже к 1530-м гг.
представители Северной Европы в Севилье вовсю высматривали
добычу.

Часть III
Связи:
Объединяя мир
1553–1571

Глава двенадцатая
Гавань смерти
1553–1556
К 1520-м гг. Севилья превратилась в один из самых
динамичных городов Европы – столицу молодой испанской
империи, простирающейся за океан, и врата в Новый Свет.
Именно отсюда отправился в экспедицию Магеллан, и сюда же
вернулись выжившие члены экипажа «Виктории», ошеломив
Европу. И все же у Севильи был недостаток. Город,
расположенный в 60 милях вверх по реке Гвадалквивир (что
защищало его от нападений с моря), притягивал к себе людей
самых разных – амбициозных, склонных к авантюрам,
обездоленных: искателей приключений, безумцев, нищих,
моряков и картографов, купцов и монахов, проходимцев, воров и
проституток. В этом городе роскошь соседствовала с насилием и
нищетой. Город оглашался периодическими пушечными залпами,
возвещавшими об отправлении в Америку кораблей. На причалах
разгружали пряности, драгоценные металлы, древесину и взятых
в рабство людей. С Хиральды – башни, некогда служившей
минаретом городской мечети, – звонили колокола грандиозного
готического собора. Воздух был пропитан ароматом апельсинов и
смолы, в нем все еще витал дух мусульманской Андалусии. «Ты
не просто город, ты – целый мир», – писал севильский поэт
Фернандо де Эррера[325].
Центром торговой деятельности города было агентство Касаде-Контратасьон – управление по делам Индий, которое
регулировало коммерческую и морскую деятельность новой
испанской
империи.
Оно
также
выполняло
функции
навигационной школы под руководством назначаемого королем
главного штурмана (piloto mayor), эксперта по планированию и
организации морских экспедиций. В его обязанности входили
подготовка лоцманов и ведение Королевского регистра (Padrón
Real).

Королевский регистр составлял государственную тайну,
однако в стремительно меняющемся мире открытий хранить
секреты было все сложнее. Вести о подвигах иберийских
первопроходцев и потенциальных богатствах Америки и
Островов пряностей быстро разносились по Европе. Соперники
Испании и Португалии волновались, что останутся не у дел.
Венеция чувствовала, что приходит конец ее монополии на
торговлю специями, а генуэзцы жаловались, что португальцы
«прибрали к рукам все торговые пути, чтобы везти пряности в
Испанию и продавать остальным европейцам по ценам
грабительским и неслыханным когда-либо прежде»[326]. Как и
португальцы, испанцы неустанно трудились над тем, чтобы
предотвратить утечку коммерческой и картографической
информации, однако это оказалось невозможно. Их экспедиции
по своей сути были общеевропейскими, зависели от участия
опытных моряков, технического персонала и торговых
представителей других государств. Среди членов экипажей
кораблей, участвовавших в экспедиции Магеллана (который и
сам был португальцем по происхождению), были греки,
венецианцы, генуэзцы, немецкий пушкарь и моряк из Бристоля.
Примечательно, что в течение тридцати лет ключевой пост
главного штурмана, отвечавшего за испанские морские
предприятия, занимал венецианец Себастьян Кабот. Знания
очень ценились, и опытные мореплаватели в любой момент
могли уйти к конкурентам. Семья Каботов стала самым ярким
тому примером. Себастьян и его отец Джон были искателями
приключений – людьми своей эпохи, готовыми менять
покровителей и хвататься за любую возможность в этом
захватывающем мире путешествий и открытий. В 1480-е гг. Джон
Кабот перебрался с семьей в Англию, обосновался в шумном
Бристоле и ходил в море под английским королевским флагом.
Он водрузил знамя Тюдоров у северных берегов Америки, назвав
эти земли Ньюфаундлендом и объявив их владением Англии.
Отправляясь из Бристоля, те же воды бороздил и Себастьян,
снискавший славу умелого картографа и морехода. Именно

плавания Каботов позволили Англии претендовать на эти
северные земли.
В 1527 г. Роберт Торн, англичанин, осевший в Севилье,
написал письмо послу Генриха VIII, находившемуся в то время в
городе. Торн, бристольский торговец, прочно обосновался в
Севилье и имел право вести торговые дела совместно с
испанскими купцами. Он хорошо знал Кабота еще по Бристолю и
даже финансировал его экспедиции. С берегов Гвадалквивира
Торн наблюдал, как меняется мир. Он находился в Севилье,
когда вернулся Элькано, и видел, как началась лихорадочная
борьба за американские земли. Он внимательно следил за
испано-португальским противостоянием на Молукках. В письме к
послу, доктору Ли, он писал: «Ваша светлость, речь идет о новой
торговле пряностями императора. Острова те, без сомнения,
богаты гвоздикой, мускатом, мацисом и корицей, а также
золотом,
рубинами,
алмазами…
прочими
камнями
и
жемчугом»[327]. К письму он приложил «карту» – изображение
мира. Вместе с Роджером Барлоу, еще одним английским купцом
в Севилье, Торн мечтал, чтобы Англия нарушила иберийскую
монополию, вышла на мировую арену и приняла участие в
освоении Востока. Приложенная карта должна была показать,
что существует маршрут, который по праву принадлежит
англичанам, – более короткий и позволяющий обойти
иберийских «привратников». На карте были обрезаны северные
части Америки и Азии, точные очертания которых еще не были
известны, зато оставался многообещающий морской путь,
ведущий строго на север. Фактически Торн предлагал три
возможных маршрута в Индию в этом направлении: первый –
восточный, «к Ориенту», в обход северного побережья Азии;
второй – на запад, «к Оксиденту», в обход северного побережья
Америки; третий – строго на север, «прямо к Антарктическому
полюсу»[328]. Разумеется, Торн не мог просто отмахнуться от
приводимых возражений о том, что на севере «море сковано
льдом, а холод невыносим для человека»[329]. Однако он
отвергал эти доводы витиеватыми логическими рассуждениями и
непоколебимой уверенностью: «Я полагаю, нет земли, где нельзя

жить, и нет моря, по которому нельзя плыть»[330]. Более того, он
настаивал, что, пойдя по одному из предлагаемых им маршрутов,
можно оказаться «почти на две тысячи лиг ближе к упомянутым
пряностям, чем император или король Португалии»[331].
Неполные карты порой бывают так соблазнительны. Это было
зеркальное отображение пути, что десятилетием ранее с тем же
самым безосновательным оптимизмом предлагал Магеллан.

Рис. 19. Карта Роберта Торна, вероятно похищенная
Каботом в Каса-де-Контратасьон.
Весьма кстати обрезанная сверху, она позволяла уклониться
от неудобных вопросов о том, возможно ли обогнуть Азию по
северо-восточному пути
Карта Торна была получена путем шпионажа, в письме он
настоятельно просил соблюдать крайнюю осмотрительность:
«Эту карту и мои записи не следует никому показывать, как и
рассказывать о них кому-либо из [испанского] двора… Подобные
карты составлять не дозволено никому, а лишь отдельным
утвержденным мастерам… Им будет крайне неприятно, если
посторонний узнает или раскроет их секреты. И хуже всего, если

они поймут, что пишу я о кратчайшем пути к Островам пряностей
через наши моря»[332].
Торн и Барлоу прекрасно понимали: тягаться с испанцами и
португальцами на южных маршрутах – затея безнадежная. Торн
предлагал альтернативу – доказать, что пройти по северному
пути на восток реально. Спустя пару лет они написали напрямую
Генриху VIII и привели тот же аргумент: «Остался лишь один
неисследованный путь – северный… Поистине, он менее опасен и
короче для нас, чем для Испании и Португалии»[333]. Долгие
летние дни облегчат плавание, а потому «без сомнения, там
будут найдены богатейшие в мире земли и острова,
изобилующие золотом, драгоценными камнями, бальзамами,
пряностями и прочими ценнейшими для нас товарами»[334]. Кто
передал Торну карту и подсказал идею? Вероятно, сам главный
штурман.
Себастьян Кабот был сложной личностью, человеком,
существовавшим между мирами – Испанией, Англией,
Венецией, – вечно стесненным в средствах и жаждущим славы,
сравнимой с известностью Магеллана. Он предоставлял
противоречивые и изменчивые свидетельства относительно
места своего рождения и совершенных плаваний. В 1520-е гг.
Кабот повторил маршрут по реке Ла-Плата, ранее приведший к
гибели Солиса. Эта испанская экспедиция Кабота, целью которой
было найти короткий путь через Южную Америку к Тихому
океану, тоже оказалась неудачной. Тем не менее его мастерство
картографа и мореплавателя ценилось высоко. Почти тридцать
лет он носил звание главного штурмана при Карле V, но
постоянно перемещался между Испанией и Англией, ища выгоды
и предлагая конкурирующие проекты экспедиций. Было
очевидно, что путь через Магелланов пролив крайне сложен.
Существует ли более короткий маршрут в Индию? Возможность
переиграть португальцев и испанцев? Многочисленные попытки
найти проход через американский континент пока ни к чему не
привели. Однако на протяжении десятилетий Кабот вновь и
вновь предлагал различные варианты идеи Торна – северного
пути, который по праву мог бы принадлежать одной Англии,

оставаясь недосягаемым для иберийских конкурентов. Кабот
утверждал, что ему известен секрет этого пути. Несмотря на то
что Кабот являлся высокооплачиваемым экспертом на службе у
Карла V, он не прекращал зондировать почву и в Англии. Он
намекал, что обладает исключительными знаниями, доступными
лишь ему. Кроме того, он понимал: раз южные пути прочно
удерживают испанцы с португальцами, настоящие перспективы
открываются перед теми, кого не пускают в эту игру, – перед
Англией и Венецией. Последней он заявлял: «Я располагаю
возможностями сделать Венецию участницей этих плаваний и
указать ей путь, сулящий значительные выгоды. Это не пустые
слова – маршрут существует, и я его обнаружил»[335].
Идеи, озвученные в предложении Торна – Барлоу,
продолжали циркулировать в течение двух десятилетий, и Кабот
периодически излагал их английским купцам. В 1548 г. он
получил временный отпуск на посту главного штурмана, чтобы
на пять месяцев присоединиться к императору в Германии.
Однако в Германии Кабот так и не появился. Позже император
узнал, что, продолжая получать жалованье от Испании, Кабот
проживает в Бристоле и одновременно получает содержание от
английского короля Генриха VIII. Для Англии это стало
стратегическим успехом, ведь раньше, когда корабли выходили
за пределы родных вод, ей приходилось полагаться на
чужеземных лоцманов. Кабот же был настоящей находкой: он
мог обучать английских штурманов и владел секретами Каса-деКонтратасьон, которые умело использовал, чтобы заинтересовать
новых покровителей. Он привез с собой вариант карты мира,
слегка подправленный под интересы англичан: с намеком на
существование северо-восточного прохода к пряностям.
Фактически это была реклама самого Кабота. Он прекрасно
видел: экономика Англии зависела от экспорта сукна. Его
предложение открывало заманчивую перспективу выхода на куда
более богатые рынки.
Карл V пришел в ярость. В начале 1550 г. он написал своему
послу в Англии Франсуа ван дер Делфту, что Кабот «должен
четко понимать: нам требуются его услуги, они по-прежнему

принадлежат нам»[336]. Кабот виртуозно вел игру, бросая
двусмысленные намеки своим испанским спонсорам. На встрече с
ван дер Делфтом он то заявлял, что мечтает вернуться, но
англичане его не отпускают, то намекал на великую тайну,
которую раскроет императору, если тот гарантирует ему
неприкосновенность, то ссылался на старость и желание «жить в
покое, утверждая, что прибыл сюда как беженец». Ван дер
Делфт «склонялся к подозрению, что Кабот пытается извлечь
выгоду с обеих сторон»[337]. Скорее всего, он был прав.
Посол и его агенты получили задание выяснить, чем именно
занимается главный штурман императора. Кабот оставался
неуловимым и скрытным. Ходили слухи, что англичане «ищут
дорогу в Индию»[338]. В июне 1550 г. другой посол, Жан Шевре,
докладывал: «Что касается мнения некоторых, будто англичане
ищут дорогу в Индию, мне не удалось ничего подтвердить.
Говорят, король хочет отправить на восток два больших корабля,
но никто не знает когда. Однако очевидно, что они что-то
замышляют… ведь они до сих пор удерживают штурмана Кабота,
хотя
Его
Величество
неоднократно
требовал
его
[339]
возвращения»
.
До посла дошли слухи, что англичане также пользуются
услугами французского мореплавателя Жана Рибо, «во всех
отношениях хорошего морехода и опытного штурмана… Говорят
даже, будто король собирается снарядить несколько кораблей и
отправить их северным путем к Исландии на поиски острова, где,
по слухам, несметные залежи золота»[340].
Далее Шевре сообщает: он уверен, что «Рибо в
сопровождении нескольких англичан, бывалых мореплавателей,
ходивших с Каботом, собирается искать некие острова или
прокладывать путь в Индию через Северный полюс. Для этой
цели снаряжают пять или шесть кораблей, два из них вот-вот
выйдут в море»[341]. Донесение посла оказалось не совсем
точным, но он был близок к истине.
В начале мая 1553 г. три только что построенных корабля
стояли на якоре в Темзе у лондонского Тауэра в ожидании

прилива. Судна были добротно (и дорого) сработаны, корпуса
под свинцовой обшивкой не боялись прожорливых морских
червей. Финансировалось строительство не за счет королевской
казны, а через акционерную компанию, в которой 240 купцов
вложили по 25 фунтов каждый. «Общество купцов-изыскателей
для открытия стран, земель, островов, государств и владений,
доселе неведомых» стало ярким примером того, как набирал
силу европейский капитализм. Вывозили из Англии в основном
сукно – на него приходилось 85% всего экспорта. И теперь купцы
надеялись найти в Китае новые рынки сбыта для своей
продукции и заодно привезти пряности с Молуккских островов.
Их манила идея северного прохода, похожего на Магелланов
пролив, ведь и Себастьян Кабот, и незавершенные карты вроде
карты Торна и глобуса Меркатора убеждали их в том, что выше
азиатского континентального массива есть северо-восточный
морской путь.

Рис. 20. Себастьян Кабот

Экспедицию должна была возглавить внушительная
аристократическая фигура – сэр Хью Уиллоуби, высокий и
отважный рыцарь, удостоенный этого звания за подвиги в войне
с шотландцами. Будучи прирожденным лидером, Уиллоуби
внушал доверие лондонским купцам. Опыта в навигации у него
почти не было, но для Англии, в те времена все еще сильно
отстающей в морском деле от мастерства своих иберийских
соперников, такие назначения не были редкостью. Главным же
козырем экспедиции стал ее штурман Ричард Ченслер.
«Несравненный Ричард Ченслер», как называл его придворный
астроном
Джон
Ди,
был
современным,
образованным
навигатором – математиком, астрономом, штурманом и
«механиком»
–
практиком,
создавшим
новаторские
астрономические инструменты для определения координат по
Cолнцу и звездам.
На берегу Темзы, среди провожающих, стоял и Себастьян
Кабот. Ему было уже за семьдесят, и сам он в море больше не
ходил, но оставался вдохновителем этой экспедиции. Уиллоуби
командовал флагманом «Бона Эсперанса». Вслед за ним шел
«Эдуард», названный в честь 15-летнего короля-протестанта
Эдуарда VI (этим судном управлял Ченслер), и небольшой
корабль «Бона Конфиденция». Корабли дали салют, проходя
мимо Гринвичского дворца, где в это самое время угасал от
чахотки юный монарх. Менее чем через два месяца Эдуард
скончался, и Англия погрузилась в пучину религиозных распрей.
Время не ждет: нужно было спешить, чтобы успеть
воспользоваться долгими световыми днями северного лета до
наступления холодов и полярной тьмы. Однако начало
экспедиции выдалось неудачным: из-за встречных ветров суда
целых три недели простояли у восточного побережья Англии. На
борту они везли грамоты, подписанные умирающим Эдуардом VI
и обращенные к «королям, князьям и прочим властителям
северо-восточных земель, что простираются до великой империи
Катай»[342]. В них говорилось о дружбе и взаимной выгоде
торговли: «искать у них то, чего недостает нам, и привозить им
то, чего недостает им»[343]. Задуманная как сугубо торговая

миссия, эта экспедиция не ставила целью ни завоевание новых
земель для английской короны, ни обращение местных народов в
свою веру. Судовые инструкции строго предписывали: «не
раскрывать ни одному народу особенности нашей религии, а
обходить этот вопрос молчанием, без каких-либо заявлений на
сей счет»[344]. Если испанцы сопровождали свои послания
восточным владыкам арабскими переводами, то эти грамоты
были переведены на греческий и несколько других языков.
Тем временем в Испании Карл V настойчиво требовал от
Шевре выяснить цели экспедиции. Незадолго до отплытия
кораблей Шевре получил ответ – через Кабота, продолжавшего
вести хитроумную двойную игру: «три судна… пойдут северным
курсом через Ледовитое море к земле великого Камчина
(Chamchina) или соседним землям… Они уверены: этот маршрут
короток и весьма выгоден для Англии, поскольку позволит им
сбывать там кирзу [грубое сукно], а взамен получать пряности и
иные драгоценные товары. Я спросил его [Кабота],
действительно ли этот путь надежен, как кажется. Он ответил:
“Да, это так”»[345].
В то же время в своих подробных инструкциях Кабот трезво
оценивал все предстоящие трудности, риски и потенциальные
выгоды. Он упоминал «коварство морей, угрозу ледяных торосов,
невыносимые холода и прочие препятствия», о которых говорили
скептики,
но
подчеркивал,
что
это
путешествие
первооткрывателей, в котором «вам предстоит все проверить на
собственном опыте». Он указывал, что схожие сомнения ранее
высказывались относительно «восточных и западных Индий,
[открытие которых] принесло огромную выгоду императору
[Карлу] и королям Португалии, все благодаря отваге и труду
мореходов»[346].
23 июня корабли наконец оставили за кормой английские
берега и вышли на просторы Северного моря. Однако ветер
беспрестанно менял направление, вынуждая то и дело
корректировать
курс.
В
судовом
журнале
Уиллоуби
зафиксированы зигзагообразные движения: сначала норд, затем
«норд-тень-вест,
норд-норд-вест,
потом
зюйд-вест»,
с

многочисленными другими изменениями курса, поскольку суда
«лавировали из-за разнообразных встречных ветров»[347].
Вероятно, даже Ченслеру было сложно точно определять
координаты, ведь палуба под ногами ходила ходуном. Экипаж не
представлял, какое расстояние преодолел, но 14 июля, спустя
22 дня плавания, на горизонте замаячили норвежские берега –
судя по всему, населенные. Однако, высадившись, они
обнаружили лишь брошенные хижины: местные жители «при
нашем приближении… в страхе бежали». 19 июля корабли
достигли островов Рёст, где люди оказались менее пугливыми и
вышли к ним навстречу. Это был долгожданный шанс пополнить
запасы.
Корабли продолжили движение на север, о чем
свидетельствуют записи в судовом журнале Уиллоуби. Береговая
линия представляла собой суровый, изрезанный ледниками
лабиринт из глубоких фьордов, разрозненных островов и
отвесных скал. Позади – бескрайняя унылая тундра. Во время
остановок в обжитых бухтах удавалось уточнить координаты.
Уиллоуби не уставал напоминать другим капитанам о том, как
важно кораблям держаться вместе. Также необходимо было
назначить место встречи на случай, если суда разойдутся из-за
непогоды. Таким местом стала островная крепость Вардёхюс
(англичане называют ее Уордхаус) – «самый укрепленный форт в
Финнмарке»[348], расположенный у северной оконечности
Скандинавского
полуострова.
Это
было
разумной
предосторожностью, учитывая изменчивость погоды в Северной
Атлантике. 2 августа, когда на горизонте показался остров Сенья,
к ним направилась лодка с местным жителем. Уиллоуби
поинтересовался возможностью найти лоцмана, который провел
бы их до Финнмарка. Ему ответили: «Если сможете подойти
ближе, найдете хорошую гавань, а завтра – и лоцмана, который
проведет вас в Финнмарк, к Уордхаусу»[349]. Но едва корабли
попытались пройти за лодкой среди скал, как налетели
«свирепые вихри».
Как позже вспоминал Ченслер: «Примерно в четыре часа
разразился столь сильный шторм, а волнение на море стало

таким яростным, что корабли не могли удержать курс, их
швыряло в разные стороны, что было крайне опасно»[350].
Оставалось одно – выйти в открытое море. Уиллоуби кричал
Ченслеру, чтобы тот держался ближе, но это оказалось
невозможным.
При
приближении
бури
«Эдуард»
предусмотрительно убрал паруса, и теперь Ченслер с
недоумением наблюдал, как корабль Уиллоуби под парусами
«несло с такой силой и скоростью, что чуть погодя он полностью
скрылся из виду, и третий корабль был поглощен той же
яростной бурей, мы его больше не видели»[351].
«Эсперанса» и «Конфиденция» словно растворились в
волнах. Ченслер, «подавленный и опечаленный исчезновением
флотилии»,
предавался
мрачным
раздумьям:
«Неужели
безжалостное море поглотило этих достойных людей, или они
всё еще живы?.. Должен сказать, они заслуживали лучшей
участи, и, если им суждено вернуться, пожелаем им
благополучного обратного пути; а если их настигла жестокая
смерть, да ниспошлет им Бог христианское погребение»[352].
Уиллоуби он никогда больше не видел.
Ченслеру не оставалось ничего другого, как направиться к
крепости Уордхаус и ждать. Там он провел неделю, но
пропавшие корабли так и не появились. Он решил продолжать
путь, невзирая на уговоры некоторых шотландцев из гарнизона,
которые умоляли его не искушать судьбу. Очевидно, Ченслер
внушал доверие: команда его поддержала. А он ощущал груз
ответственности, «опасаясь, что любая его ошибка может
поставить под угрозу безопасность экипажа»[353]. Корабль вошел
в Баренцево море и держал курс вдоль восточного побережья.
Полярное лето было в разгаре, и «он наконец достиг места, где
ночи не было вовсе – лишь нескончаемый свет и сияние солнца,
ярко освещающего бескрайние морские просторы»[354].
Однако Уиллоуби не погиб. Оба оставшихся под парусами
корабля ураганный ветер гнал на север с такой скоростью, что
потерялся счет милям. Когда буря утихла, они воссоединились и,
полагая, что все еще находятся у берегов Норвегии, повернули

назад, чтобы «выйти к Уордхаусу, как и договаривались
ранее»[355]. Но земли все не было. «Мы поняли, что берег не
совпадает с тем, что изображено на глобусе»[356], – с досадой
записал Уиллоуби в судовом журнале. Они и не подозревали, что
уже миновали северную оконечность Норвегии и теперь
блуждали в открытом Баренцевом море. В судовом журнале
Уиллоуби зафиксированы хроники мучительных морских
скитаний – зигзагообразные перемещения, промеры глубин,
попытки лавировать по ветру в надежде приблизиться к
норвежским берегам. Когда на горизонте наконец показалась
земля, она не сулила ничего хорошего: сплошные льды и мели,
из-за которых высадиться невозможно, вокруг ни души.
Вероятно, это была Новая Земля на студеных просторах
Баренцева моря. Четыре дня спустя, 18 августа, они
развернулись на юго-восток в надежде обнаружить знакомые
берега. «Конфиденция» дала течь, им срочно требовалась
гавань. 23 августа корабли повернули на запад.
В тот же день двумястами милями южнее «Эдуард» следовал
на восток от Уордхауса вдоль северного побережья Скандинавии
в российские воды. 24 августа Ченслер достиг входа в огромный
залив шириной в сотню миль и, не раздумывая, повернул туда.
Это была обширная защищенная акватория, которую русские
называют Белым морем. Неделю или две спустя, в первых числах
сентября, Уиллоуби, вероятно, прошел совсем рядом, двигаясь
теперь на запад – в противоположном направлении. По какой-то
причине они не заметили друг друга. 18 сентября,
продвинувшись немного вдоль береговой линии, Уиллоуби также
вошел в залив, где была возможность бросить якорь.
Беспорядочные поиски узнаваемого побережья стоили ему шести
недель. Если бы он знал, что находился на расстоянии всего в
пару дней от «Эдуарда»…
Ченслер хоть и умел вычислять географическую широту,
однако не имел представления, что это за земли. «Эдуард»
продвигался вглубь Белого моря, когда с корабля заметили
рыбацкую лодку. Ченслер спустил на воду шлюпку и нагнал
рыбаков. Перепуганные видом неведомого судна, те пали ниц.

Впрочем, вскоре страх сменился доверием и местные жители
стали снабжать моряков припасами. Каким-то образом Ченслер
узнал, что русским запрещено покупать иностранные товары без
согласия на то их правителя. Постепенно выяснилось, что этим
правителем является царь Иван.
Ченслер немедленно принялся устанавливать торговые
связи, заявив, что «они прибыли от его величества короля
Эдуарда VI с поручением передать кое-что их царю, не ища
ничего, помимо дружбы и права торговать с его народом… что
принесет значительную выгоду и процветание подданным обоих
государств»[357]. В ответ ему разъяснили, что для этого требуется
получить разрешение воевод в Холмогорах – поселении,
расположенном в ста милях вверх по Северной Двине. Ченслер
отправился туда на корабельной шлюпке с небольшой группой
офицеров и купцов (всего десять человек), оставив корабль с
командой на якоре в устье реки. Он решил во что бы то ни стало
добиться аудиенции у русского царя.
Воеводы были крайне встревожены их прибытием: как
поступить с незваными гостями? Официальными послами они не
были, а пускать в Россию чужеземцев без царского на то
дозволения не полагалось. Ни одно решение не принималось без
согласования с Москвой, расстояние до которой составляло чуть
больше тысячи километров. Осень уже была на исходе,
англичане ждали, а власти все тянули время, придумывая все
новые оправдания задержке. Спустя много недель Ченслер всетаки принудил их к действию: если разрешения не будет, «он
снимется с якоря и продолжит плавание»[358]. Оказавшись меж
двух огней – царской волей и страхом лишить государя важных
гостей, – местные власти решились на отчаянный шаг и
позволили ему идти дальше.
Тем временем корабли Уиллоуби стали на якорь в
защищенной бухте на реке Варзина, всего в дне пути к западу от
места, где находился Ченслер. «Мы вошли в гавань и бросили
якорь на глубину шесть фатомов»[359], – записал Уиллоуби в
судовом журнале. Перед ними открылся необыкновенный мир
дикой природы: «множество тюленей, разнообразная крупная

рыба… медведи, гигантские олени, лисы, а также диковинные
звери… нам незнакомые и удивительные». Температура
неуклонно падала, и «поскольку год уже был на исходе, а погода
стояла скверная – мороз, снег и град, будто самая середина
зимы, – мы решили, что лучше зазимовать здесь»[360]. Сначала
он разослал три отряда в разные стороны – искать людей. Они
ходили трое, а то и четверо суток, но вернулись, не обнаружив
«ни малейших признаков поселений». Кочевые рыбаки успели
покинуть эти места. Тогда моряки задраили люки и стали ждать
весны. Неподалеку экипаж «Эдуарда» занимался тем же.
Снаружи стоял невероятный холод. Когда оставшиеся на
«Эдуарде» поднимали люк, чтобы выйти на палубу, ледяной
воздух буквально перехватывал дыхание, и люди нередко падали
«будто замертво»[361]. Однако на всех кораблях была теплая
одежда, вдоволь еды и дров. Они стойко переносили долгие
полярные ночи в ожидании солнца. С 25 ноября по 29 декабря
царила сплошная тьма. На этом моменте – когда до весеннего
плавания было еще далеко – записи в журнале Уиллоуби
внезапно обрываются.
На пути в Москву Ченслеру тоже довелось познать суровую
русскую зиму. Холод был «лютый и нестерпимый»[362]. Дороги
исчезли под снегом, однако в мороз можно было быстро
передвигаться на санях. Они мчались по заснеженной тундре,
меняя лошадей на промежуточных станциях. В пути их встретил
царский гонец с посланием: государь изъявил желание принять
таинственных посланцев далекого короля. Теперь их должны
были везти безвозмездно, со всеми почестями, полагающимися
царским гостям. Их положение мгновенно изменилось: на каждой
станции ямщики едва ли не дрались за право запрягать новых
лошадей в их сани.
Ченслер открывал для себя новый мир. Благодаря
наблюдениям и тем сведениям, которые удавалось получить,
преодолев языковой барьер, у него появилась возможность
многое узнать о стране, по которой он путешествовал. Вокруг
была бескрайняя равнина с глухими еловыми чащобами, где
бродили медведи, черные волки и животные, которых он

называл
буйволами
[зубры]:
«на
буйволов
охотятся
преимущественно верхом, а на медведей ходят пешими, с
деревянными рогатинами в руках»[363]. Морозы стояли такие, что
брошенное в печь полено могло гореть с одного конца, в то
время как другой оставался полностью покрыт льдом. Простые
люди жили в крепких срубах из еловых бревен; щели конопатили
мхом, а внутри вдоль стен стояли деревянные лавки, на которых
спали, «ибо кроватей они не знали»[364]. Сквозь узкие окна,
затянутые полупрозрачной звериной кожей, едва проникал свет.
Одежда была из шерсти. А статус мужчины определялся высотой
его шапки.
С протестантским рвением присматривался Ченслер к
особенностям русских православных богослужений, отмечая
порядок служб, преклонение перед иконами, устройство
монастырей, незнание простолюдинами молитвы «Отче наш»
и их регулярные посты (после которых «они возвращаются к
прежней невоздержанности в питье, ибо великие охотники до
выпивки»[365]). И терпение его лопнуло: «они полагают, что мы
христиане лишь наполовину, себя же относят к единственной
истинной
и
совершенной
церкви.
Глупые
ребяческие
заблуждения невежественных дикарей»[366].
«После всех тягот и мытарств, перенесенных в долгой
дороге»[367] Ченслер и его спутники наконец прибыли в Москву.
На самом деле путешествие на санях оказалось чрезвычайно
быстрым – чуть больше тысячи километров они преодолели всего
за две недели. Город, открывшийся их взглядам, был
внушителен: «по размерам не меньше Лондона», с «множеством
громадных
зданий».
При
этом
Ченслер,
пораженный
хаотичностью
застройки
–
«беспорядочной,
лишенной
изящества», – не преминул провести нелестные сравнения:
царский дворец с квадратным двором, по его мнению, уступал
«по
красоте
и
элегантности
английским
королевским
[368]
резиденциям»
. Зато пышность церемоний, сопровождавших
их визит, превзошла все ожидания.

Рис. 21. Москва на гравюре XVI в.
Их поселили в покоях и оставили ждать царской милости.
Двенадцать дней спустя гонец принес вести – государь зовет их
во дворец. Пройдя через ворота во внутренний двор, в первой
палате они увидели сотню придворных, сидевших на лавках
вдоль стен. Неподвижные и безмолвные, в одеяниях из золотой
парчи, они напоминали позолоченные статуи. Ченслер и не
догадывался, что перед ним актеры – простые москвичи,
облаченные в царские одежды для этого тщательно
продуманного спектакля. Оттуда не скрывающих изумления
англичан провели в приемный покой. Там на высоком престоле
восседал царь – с золотой короной на голове, в золотых одеждах
и со скипетром, «осыпанным драгоценными каменьями… В его
облике чувствовалось величие, подобающее высокому сану»[369].
Это была первая встреча с человеком, которого впоследствии
нарекут «Грозным». Вокруг на скамьях сидели 150 членов его
совета, тоже в золотых одеяниях.

Пышность церемонии, видимо, ничуть не смутила Ченслера.
Он вручил царю грамоты от английского короля и преподнес
дары, среди которых были образцы тонкого английского сукна –
важная визитная карточка торговых устремлений «Общества
купцов-изыскателей». Царь прочел грамоты, задал несколько
вопросов и пригласил англичан к обеду. Палату они покинули
спиной вперед, как им было указано заранее.

Рис. 22. Иван IV Васильевич, Иван Грозный
Спустя два часа англичан провели в Золотую палату – «так
они ее называют, хотя без оснований»[370], по словам Ченслера.
Тем не менее обед был очередным ошеломляющим
представлением и ритуалом, способным кого угодно сбить с
толку. Царь восседал на «возвышенном и величественном
троне»[371] – на этот раз одетый в серебряное платье и с другой
короной на голове. Все сосуды и кубки на пиру были золотыми,
причем некоторые достигали в высоту полутора метров. На
остальных гостях были подбитые «богатыми мехами»[372]
полотняные платья. Столы ломились от золотой посуды, а 140
слуг, также облаченных в золотую парчу, трижды меняли
«одежды
и
костюмы»[373]
на
протяжении
долгого
церемониального
пиршества,
апофеозом
которого
стал
загадочный ритуал – символическое вручение хлеба в знак
царской милости.
Ченслер со своей небольшой делегацией прибыл в Москву
примерно 9 декабря и пробыл там около трех месяцев. Все это
время англичане старались собрать как можно больше сведений
о культуре, географии и экономике страны. Один из купцов,
Джон Хассе, оценил коммерческие перспективы, составил для
«Общества купцов-изыскателей» подробный отчет о системе мер
и весов, денежных единицах, товарах, перспективных торговых
городах и конкурентах и пришел к выводу, что «нашим было бы
разумно поставлять русским те же товары, что везут сюда
голландцы»[374]. Для Ивана Грозного связь с Англией также
сулила выгодные перспективы. Для своих текущих военных
целей он рассчитывал получить боеприпасы, а также мастеров,
знающих толк в производстве вооружений.
Помимо прочего, английским гостям довелось увидеть, с
какой церемониальной пышностью провожают здесь царские
дипломатические миссии в другие страны. Они стали
свидетелями отъезда послов к польскому королю: процессия
включала 500 отборных коней, а люди были облачены

преимущественно в платья из золотой и серебряной парчи,
«причем даже самые скромные наряды были синего цвета; сбруя
лошадей украшена золотом и серебром»[375]. Все это было
призвано демонстрировать безграничную мощь и величие
державы.
15 марта Ченслер со свитой наконец покинул Москву.
К началу апреля они вернулись к «Эдуарду» – к счастью,
команда уцелела. Хотя проложить путь в Китай им не удалось,
они везли с собой ответную грамоту Ивана Грозного королю
Эдуарду с предложением установить торговые отношения с
Англией. Казалось, «Общество купцов-изыскателей» не зря
рисковало деньгами. Лед уже таял, а поскольку Уиллоуби так и
не объявился, было решено отплывать. «Эдуард» благополучно
пересек Северное море, хотя путешествие не обошлось без
происшествий – часть товаров похитили фламандские пираты.
Летом 1554 г. корабль вошел в Темзу, где команду встретил
Кабот. За время их отсутствия в Англии все перевернулось вверх
дном: король-протестант умер, а королева-католичка Мария
вышла замуж за испанского короля Филиппа.
С наступлением оттепели у южного побережья Баренцева
моря кочевые лапландские рыбаки вернулись к Варзине ловить
лосося. В весеннем свете они заметили, что у берега на якоре
стоят два незнакомых корабля. Осторожно приблизившись,
рыбаки не обнаружили признаков жизни. Вокруг царила тишина.
Озадаченные и напуганные зловещей картиной, они подошли к
судам вплотную. По-прежнему ни звука. Люки на кораблях
оказались задраены. Вскрыв их, рыбаки замерли от ужаса: на
внутренней палубе лежали замерзшие тела всех членов экипажа.
Точные обстоятельства их гибели остались неизвестными. Когда
в 1555 г. весть о судьбе кораблей Уиллоуби достигла Лондона,
поползли самые невероятные слухи. Венецианский посол в своем
донесении дожу описал сцену в духе самых мрачных готических
хроник:
Вернувшиеся
участники
второй
экспедиции
сообщали удивительные подробности о позах, в которых

замерзли погибшие: некоторых обнаружили сидящими с
пером в руке и лежащей перед ними бумагой, будто
застыли в момент письма, других – за столом с
тарелками в руках и ложками во рту, третьих –
открывающими ларь, иных – в других позах, будто ктото их расставил, как статуи. Говорят, даже корабельные
псы выглядели так же. Груз и имущество оказались
нетронутыми, местные жители вернули их вместе с
судами[376].
Гибель экипажа, настигнутого внезапной катастрофой,
леденила кровь. Ходила молва, что моряки «не сумели построить
укрытия и сложить печи»[377]. Однако команда «Эдуарда»
пережила зиму без потерь, а на погибших кораблях оставались
запасы теплой одежды и продовольствия, которое не было
полностью израсходовано. Неизвестно, насколько правдив
красочный рассказ посла, но очевидно, что все они погибли
одновременно, а не умирали один за другим, как это случается
во время провальных полярных экспедиций. Наиболее вероятное
объяснение – отравление угарным газом. Возможно, исчерпав
запасы дров, моряки начали жечь морской уголь. При
задраенных люках ядовитые пары могли мгновенно превратить
корабль в смертельную ловушку – арктическую версию Помпей.
Точное время трагедии неизвестно, но в январе 1554 г. Уиллоуби
был еще жив, о чем свидетельствует найденное на корабле
завещание с датой.
Напуганные рыбаки забрали с кораблей все ценные
предметы и доставили их местному воеводе, который опечатал
имущество. Сами суда отбуксировали к устью Северной Двины.
В 1555 г. Ченслер возглавил вторую экспедицию в Белое море на
«Эдуарде» в сопровождении судна «Филипп и Мария»,
названного в честь новых английских монархов. Во время этого
плавания он и узнал о судьбе Уиллоуби. Развивая отношения с
русским царем, Ченслер не оставлял попыток выяснить,
возможно ли добраться до Китая по северному маршруту. На
следующий год то же судно вновь отправилось в Россию, взяв на

борт дополнительные команды для возвращения «Эсперансы» и
«Конфиденции». На обратном пути в июле они везли с собой
русского посла и нескольких купцов, отправившихся укреплять
торговые и политические связи с Англией. На корабли загрузили
огромное количество ценных товаров – воска, мехов, войлока,
растительного масла и прочих. В трюме «Эсперансы» находилось
кое-что еще: тело сэра Хью Уиллоуби, которое нужно было
похоронить.
Судьба уготовила для Уиллоуби вторую гибель в море.
У
норвежского
побережья
уже
изрядно
потрепанные
«Эсперанса» и «Конфиденция» сгинули в шторме вместе со всем
экипажем и унесли в морскую пучину разлагающееся тело
капитана. На этот раз Ченслеру вновь удалось выбраться, но
беда поджидала его у берегов Шотландии. Буря бросила
«Эдуарда» на скалы. Чтобы попытаться спасти посла, Ченслер
спустил на воду корабельную шлюпку. У самого берега шлюпка
перевернулась, и все находившиеся в ней оказались в прибойной
волне. Ченслер утонул вместе со старшим сыном, которого взял с
собой поучиться. Посла же по счастливой случайности вынесло
на берег живым.
Гибель «несравненного Ченслера» ощущалась остро. Он был
новатором в английской навигации и картографии. Благодаря
наставлениям Кабота и развитию новых схем финансирования
торговли и изысканий, англичане были близки к тому, чтобы
оспорить доминирование иберийцев на океанских просторах.
«Общество купцов-изыскателей» – частное акционерное
предприятие – было преобразовано в «Московскую компанию»,
которая вела основательную, если не сказать впечатляющую,
торговлю с Россией. Дальнейшие поиски северо-восточного и
северо-западного пути вокруг оконечностей Америки и Азии в
1570-х и 1580-х гг. не привели к созданию северного морского
пути, однако амбиции англичан уже распалились. В 1570 г. Джон
Ди,
английский
ученый-энциклопедист,
опубликовал
концептуальный план расширения морских национальных границ
под названием «Общие и немногочисленные заметки о
совершенствовании искусства навигации» (General & Rare

Memorials pertaining to the Perfect Art of Navigation), где впервые
употреблен термин «Британская империя». Вслед за «Купцамиизыскателями» в 1600 г. было основано еще одно акционерное
общество – Ост-Индская компания, которой было суждено стать
сильным игроком на глобальном рынке и внутри империи,
стремящимся к торговле пряностями. Впрочем, до Китая и
Островов пряностей пока еще было так же далеко, как и прежде.

Рис. 23. Последняя страница журнала сэра Хью Уиллоуби.
Хотя журнал был сильно поврежден огнем, справа можно
разглядеть часть слов «Гавань смерти», написанных другим
почерком
Сохранился найденный на борту «Эсперансы» журнал
Уиллоуби: призрачная летопись его путешествия до того
момента, как экипаж внезапно отравился угарным газом. На
полях последней страницы чьей-то рукой начертано: «Гавань
смерти».

Глава тринадцатая
«Бойтесь нашего величия,
уважайте наше достоинство»
1530–1555
До знаменитого Катая англичане так и не добрались, зато
туда добрались португальцы, однако их первые контакты с
Китаем
обернулись
неприятностями.
Они
прибыли
с
амбициозным планом установить торговую монополию, опираясь
на силу и дипломатию, но получили отпор. Португальцы не учли,
что Поднебесная не признает равенства с чужеземцами.
Единственная возможность установить отношения заключалась в
подчинении, выраженном в ритуале «коутоу». На первом этапе
попытка надавить завершилась крахом. Миссия Томе Пиреша
стала свидетелем столкновения двух миров. Европейцы не
походили на прочих данников, с которыми ранее сталкивался
Китай, и самое централизованное из всех государств своего
времени долго не могло постичь, что представляют собой
фоланцзи. Но в дальнейшем эта первая встреча все же станет
одним из переломных моментов в мировой истории.
Последствия не заставили себя ждать: португальцам
запретили приближаться к китайскому побережью. Кантон
закрыли для любой торговли с иностранцами. Даже когда в
1530 г. его открыли вновь, фоланцзи это разрешение не
касалось, и жителям об этом напоминали особо. На городских
воротах красовалась надпись золотыми буквами: «Людям с
бородами и большими глазами не дозволено ступать на землю
сего царства»[378]. Провинция Гуандун стала для португальцев
слишком опасной, чтобы показываться там открыто, но и
слишком выгодной, чтобы с ней распрощаться: перец, стоивший
в Малакке четыре дуката, в Китае приносил все пятнадцать. Юг
Китая, живший заморской торговлей, тоже страдал от запрета, а
пекинские чиновники со своим мелочным контролем были
слишком далеко, чтобы перекрыть все лазейки. В этих условиях

нелегальная торговля расцвела восточнее, в прибрежных
провинциях Фуцзянь и Чжэцзян. Португальцы ушли в тень –
действовали скрытно, с прибрежных островов, через малайцев
или сиамских купцов. Торговля держалась на взятках и
попустительстве местных чиновников и мандаринов. На
указанных островах возникали временные сезонные рынки, где
шел обмен товарами. К контрабандистам относились с долей
сочувствия. Летописи сохранили такие строки: «Прибывшие
фоланцзи привезли местный перец, саппановое дерево,
слоновую кость, масло тимьяна, алоэ, сандал и всевозможные
благовония, чтобы вести торговлю с жителями наших окраин.
Цены у них были особенно низкими. Каждый день они покупали у
наших людей еду и питье… и платили вдвое больше обычного,
так что приграничные жители с радостью открывали для них
рынок»[379].
Такая неофициальная торговля устраивала обе стороны, но
при этом сопровождалась беспорядками и насилием. Грань
между торговлей и пиратством была тонка. Помимо
португальских контрабандистов здесь сеяли хаос и глубоко
ненавистные японские пираты – ваку, «разбойники-коротышки».
Вместе с китайскими и корейскими сообщниками они регулярно
устраивали налеты с островов Японского и Южно-Китайского
морей, терроризируя прибрежные провинции Китая. Летописи
эпохи
династии
Мин
намекают,
что
португальские
контрабандисты порой действовали заодно с пиратами, а
местные власти не могли эффективно этому противостоять: «Как
только иностранцы бросали якорь, чиновники в каждой области
уже не могли удержать местных жителей от торговли с ними.
Понимая, что двор далеко, чиновники вновь принимали от
чужеземцев
незаконные
подношения
и
позволяли
им
швартоваться.
И
те,
наняв
местных
проходимцев,
беспрепятственно разворачивали торговлю»[380]. Деятельность в
этом бандитском анклаве обеспечивала обращение товаров,
однако чаша терпения в конце концов переполнилась. К 1547 г.
вопиющие нарушения императорских указов привлекли внимание
центральных властей. Династия Мин больше не хотела мириться

с хаосом и произволом в Фуцзяне и Чжэцзяне. Наведением
порядка занялся новый энергичный наместник – Чу Вань, в чьи
задачи входило очистить побережье от португальских
контрабандистов, японских пиратов и китайских пособников.
Китайцам было строго запрещено вступать в какие-либо
отношения с иностранцами. В последующие два года в стране
провели масштабные кампании против нарушителей и их
посредников. Блокада не позволяла португальцам вести
эффективную торговлю. В ходе рейдов уничтожались временные
поселения на островах. Ответные рейды португальцев и их
местных союзников лишь обострили противостояние. В 1549 г.
прибрежные силы Чу Ваня уничтожили очаги торговли. Во время
столкновений в плен взяли как португальцев, так и китайцев.
В назидание четверых пленных португальцев нарядили в
шутовские костюмы, посадили в клетки с издевательской
надписью «Короли Малакки» и возили по прибрежным деревням.
Остальных пленных, в том числе многих из китайцев, казнили.
В числе попавших под устроенные наместником репрессии и
приговоренных к казни оказался португальский наемник Галеоте
Перейра. Перейру доставили в город Чуань-чоуто ожидать своей
участи. Но судьба ему благоволила: Чу Вань переусердствовал в
своем рвении и сам нарвался на неприятности. Как с горечью
заметил он сам: «Истребить чужих разбойников легко, куда
сложнее избавиться от своих»[381]. Под своими он имел в виду
местную знать – так называемый «класс, облаченный в халаты и
шапки»[382]. Контрабанда приносила огромные барыши, а
дошедшие до двора жалобы привели к тому, что карьера Чу Ваня
рухнула. На его счету было 96 казненных, некоторые из них –
португальцы. Его обвинили в превышении полномочий и
действиях без соблюдения установленных процедур. Вместе с
другими высокопоставленными лицами он должен был понести
наказание, но покончил с собой в тюрьме. А Галеоте Перейра
выжил. Выживших португальцев разделили на небольшие группы
и отправили в разные части страны. Так Перейре выпал
уникальный шанс наблюдать Китай изнутри.

Крах Чу Ваня фактически означал конец полного запрета на
торговлю с иностранцами. В сущности, Китай не испытывал
недостатка в жизненно важных товарах – страна была полностью
самодостаточной. Доминиканский миссионер Гашпар да Круш
отмечал,
что
заморская
торговля
Китая
«настолько
незначительна по сравнению с внутренним оборотом, что
остается почти незаметной»[383]. Однако прибрежные районы на
юге Китая все же сильно зависели от внешней торговли – пусть и
сосредоточенной преимущественно на предметах роскоши.
Пряности пользовались при дворе большим спросом, наряду со
слоновой костью и ароматическими породами древесины,
которые обменивались на шелк, фарфор и мускус. Это были
дорогостоящие, но небольшие по объему товары. После отставки
и смерти Чу Ваня португальцы получили возможность извлекать
выгоду. Но для обеих сторон оставался нерешенным вопрос: как
вписать столь прибыльную торговлю с этими чужеземцами,
стоящими вне системы даннических отношений, не поступившись
при этом территориальной и имперской целостностью Китая?
Практическое решение было найдено у побережья Кантона.
После того как португальцев фактически вытеснили из Фуцзяня и
Чжэцзяна, они отступили на запад – к островам в устье
Жемчужной реки. Кантон оставался главным торговым центром
прибрежного Китая, однако на доступ туда иностранцам
продолжал действовать строгий запрет: золотые иероглифы
императорских указов по-прежнему красовались на городских
воротах.
Обстоятельства возникновения торговой фактории Макао
остаются неясными – даже происхождение самого названия
вызывает сомнения. Возможно, это искаженная форма
выражения «Бухта (или храм) богини А-ма». Изначально
фоланцзи устраивали на этих островах небольшие сезонные
рынки, как уже делали прежде. На одном из них – Шанчуане – в
1552 г. скончался иезуит Франциск Ксаверий, прибывший на
Восток в поиске новых последователей христианства.
Португальцы стремились создать надежную торговую базу:
строительство укрепленных фортов было неотъемлемой частью

их модели экспансии. Однако они на собственном опыте
убедились, что любая попытка захвата китайской территории
обречена на провал. Кроме того, им по-прежнему запрещалось
участвовать в торговле, которую контролировал Кантон.
Тупиковую
ситуацию
преодолели
благодаря
дипломатическим талантам Леонеля де Соузы, капитан-майора
португальской флотилии, отправившейся в 1554 г. в Японию.
Соглашение было достигнуто без официального участия
португальской короны и двора династии Мин в результате
неформальных договоренностей между торговыми сообществами.
Де Соуза сумел заключить торговое соглашение с хайдао
(командующим войсками прибрежной обороны Кантона) Ван Бо.
Чтобы добиться нужной цели, пришлось торговаться, прибегнуть
к подкупу, договариваться об уплате налогов (сумма которых
была слегка уменьшена ловким маневром) и проявить
исключительный такт. Не будучи купцом, Леонель де Соуза
видел проблему со стороны и отнесся с уважением к китайским
порядкам. Он отметил, что при условии уплаты налогов вести
дела разрешается любому азиатскому торговцу, «кроме
европейских фоланцзи, поскольку это люди с темной душой,
воры и мятежники, не повинующиеся своему королю… ведущие
себя неподобающим образом в странах, которые посещают. Они
выступают против Китая – мирной страны со справедливым
правлением»[384]. В письме герцогу де Бежа, брату короля Жуана
III,
де
Соуза
описал
ужасную
репутацию
своих
соотечественников и свою стратегию по ее исправлению: «Я
привел корабли в совершенный порядок и приказал
находившимся со мной португальцам не создавать проблем и не
допускать ошибок, поскольку они [китайцы] были шокированы
нашими прошлыми действиями». Де Соуза завоевал доверие
мандаринов: он предъявил свои корабли для инспекции, проявил
понимание местных дипломатических протоколов и иерархии и
организовал ряд обоюдовыгодных мероприятий.
У нас состоялось несколько официальных встреч в
достойной обстановке. Один из китайских офицеров,

назначенный адмиралом, прибыл на наши корабли.
Общение прошло гладко, поскольку я знал, как
проявить уважение к их обычаям и правилам
вежливости, коих у них великое множество. Я встретил
гостей с почестями, устроил пир и вручил дары, которые
те приняли украдкой, ведь брать подношения им
запрещалось под страхом сурового наказания. Они
весьма внимательны к мелочам, поэтому настойчиво
расспрашивали, кем именно я являюсь: капитаном
торгового судна или капитаном корабля Его Высочества.
Будучи посланником Его Высочества, мне надлежало
предъявить верительные грамоты с подписью, которую,
впрочем, они вряд ли сумели бы опознать. Вполне
довольные моими ответами, они признали, я
действительно капитан Его Высочества, с должным
уважением меня поприветствовали и безоговорочно
признали мою власть не только над португальцами, но и
над иноземцами любого происхождения… поскольку они
не желали вмешиваться, за все отвечал я[385].
Мандарины
хотели
избежать
неприятностей:
всю
ответственность они возложили на де Соузу и письменного
соглашения не заключили. Договоренность, достигнутая на
месте, была исключительно устной: «Ничего не записали, дабы
это не обрело силу закона»[386]. «Это соглашение положило
конец множеству проблем и трудностей, которые невозможно
описать», – заключил де Соуза не без гордости. Впрочем, ему
действительно удалось открыть путь к легальной (или
полулегальной) торговле в обход императорских указов и
вразрез с правилами даннической системы отношений. Отныне
европейские купцы могли торговать с Кантоном на островах в
устье Жемчужной реки. К 1557 г. при не вполне ясных
обстоятельствах португальцы получили право обосноваться на
крохотном полуострове (будущем Макао), соединенном с
материком узкой перемычкой. Первоначально арендная плата
поступала прямиком в карман хайдао, позднее – в

императорскую казну, без каких-либо пояснений относительно ее
происхождения.
Мизерный клочок земли, на котором закрепились
португальцы, имел неоднозначный статус. Китай никогда
официально не отказывался от своих прав на него, считая его
неотъемлемой частью Поднебесной. Город исправно платил
ежегодную арендную плату за землю. Он ютился на тесном
полуострове, что позволяло китайцам держать его железной
хваткой. Лишенный возможности производить продовольствие,
Макао был полностью зависим. В 1573 г. китайцы усилили
контроль над этим полезным «паразитом», когда возвели
поперек перешейка стену с единственными воротами,
известными португальцам как Porta do Cerco – «осадные ворота».
Их открывали дважды в месяц, чтобы ввезти продовольствие и
другие товары. Все остальное время ворота, над проемом
которых красовалась надпись на китайском «Бойтесь нашего
величия и уважайте наше достоинство», были закрыты и
опечатаны шестью бумажными полосами. Такое положение
устраивало обе стороны и было совершенно негласным: даже
император династии Мин не подозревал, что в границах его
государства живут европейцы.

Рис. 24. На британском плане Макао XIX в. изображен
ютящийся на тесном полуострове город. Китай жестко
контролировал португальскую колонию, перегородив узкий
перешеек воротами (помечены цифрой 2). У Макао была хорошо
защищенная гавань (помечена цифрой 9)
Однако Макао выполнял полезную функцию – он стал своего
рода проницаемой мембраной, через которую товары
беспрепятственно перемещались в обоих направлениях, к

обоюдной выгоде сторон, без ущерба для репутации Китая и без
каких-либо уступок с его стороны в вопросе территориальной
целостности. Невзирая на рискованное положение, которое по
прихоти властей могло легко измениться, «воздушный пузырь»
Макао свободно процветал, находясь вне зоны досягаемости
португальских королей. У Макао была одна-единственная цель –
быть городом торговли. Им управляли купцы, и существовал он
исключительно для купцов. Это была своего рода восточная
Венеция – город, который жил исключительно за счет торговли.
По некоторым данным, к 1638 г. в Макао насчитывалось около
850 португальских семей, прижившихся и осевших на Востоке.
Они жили в «одном из самых прекрасных городов Востока в силу
того, что здесь велась богатейшая и блистательная торговля со
всеми
частями
света
всяческими
сокровищами
и
драгоценностями, представленными в великом изобилии. Здесь
больше casados (домовладельцев) и богатых людей, чем где бы
то ни было в этом государстве»[387]. Во второй половине XVI в.
Макао стал невероятно богат. Немалую роль в этом сыграла
Япония.
То, что де Соуза заключил первоначальное соглашение по
пути в Японию, объяснялось событиями, имевшими место
примерно десять лет тому назад. Сипангу – под этим именем
Марко Поло узнал в Китае о Японии – продолжала волновать
воображение европейцев. Колумб был уверен, что приблизился к
ее берегам, а Элькано подумывал направить туда экспедицию
Лоайсы. Упоминал Сипангу и Томе Пиреш, но лишь вскользь,
основываясь на слухах. Куда больше его интересовали острова
юго-западнее Японии – Рюкю (или Ликейские), – которые, судя
по всему, являлись важными торговыми пунктами.
История знакомства Европы с Японией, насколько нам
известно, началась в 1543 г. Китайская джонка с португальскими
купцами, возможно занимавшимися нелегальной торговлей у
южных берегов Китая, попала в шторм. Поврежденное судно
прибило к берегам острова Танэгасима на юге Японского
архипелага. Местные жители наблюдали, как на берег
высадились незнакомцы. Мендеш Пинту по прозвищу Лжец

впоследствии утверждал, что был среди них, но, скорее всего,
это были трое других: Антониу да Мота, Франсишку Зеймоту и
Антониу Пейшоту. Для японцев они были нанбан-дзин – «южные
варвары», неотесанные чужаки, которые едят руками и, по
слухам, даже пьют не из чашек. Их появление произвело фурор.
О случившемся немедленно доложили Танэгасиме Токитаке,
властителю острова. Он пригласил чужеземцев к себе и
распорядился починить их судно. У португальцев была при себе
вещь, которая сразу привлекла его внимание.
Посредством двойного перевода властитель выяснил, что это
за предмет. Португальцы предложили продемонстрировать его в
действии. На расстоянии ста шагов установили мишень. Один из
них вскинул аркебузу к плечу и выстрелил. Вспышка, грохот –
пуля поразила цель. «Взрыв напоминал молнию, а звук – раскаты
грома»[388]. В хрониках записано, что это оружие способно
пробивать стены и железо, дробить серебряные горы.
Понадобился всего один выстрел, чтобы изменить ход японской
истории.
Токитака замер в изумлении. Япония XV столетия находилась
в состоянии постоянных войн между сёгунатами, и он мгновенно
оценил потенциал этого оружия. Он выложил крупную сумму за
ружье – а возможно, и за два ружья – и поручил местному
кузнецу по имени Яита, мастеру по изготовлению мечей,
попробовать сделать копию. Несмотря на трудности, тот
справился. Слухи о новом оружии южных варваров
распространились молниеносно. Проблемы с литьем решились
быстро; также нашлись необходимые компоненты для
производства пороха – селитра и сера, а кроме того, свинец для
пуль. Новомодное оружие, получившее название «танэгасима»,
стремительно распространилось по всей Японии и к 1560-м гг.
регулярно применялось в сражениях. В битве при Нагасино в
1575 г. участвовало 3000 стрелков. Когда в 1592 г. Япония
вторглась в Корею, по некоторым данным, в составе войск
отправилось 40 000 стрелков, и Сеул пал всего за десять дней.
Японцы не только освоили технологию, но и усовершенствовали
ее: увеличили калибр ружья, создали устройства для защиты

ударно-спускового механизма от влаги, улучшили тактику
ведения огневого боя – стали применять залповый огонь,
приборы для ночной стрельбы, защитные экраны. Они с таким
энтузиазмом взялись за освоение порохового оружия, что к
XVII в., по некоторым оценкам, производили больше ружей, чем
вся Европа, вместе взятая.

Рис. 25. Японцы одними из первых начали составлять
пособия по обращению с огнестрельным оружием. Здесь

изображены солдаты на учениях по ночной стрельбе
На португальцев жители Японии тоже произвели глубокое
впечатление – они оказались совсем не такими, как народы, с
которыми сталкивались в глубоких тропиках. Самурайская
культура своим боевым духом напоминала об идеалах родного
Иберийского полуострова: здесь были похожие представления о
доблести и славе. Франциск Ксаверий был очень обрадован
известием о первом прибытии португальцев в Японию, увидев
огромный потенциал для христианской миссии. Прибыв на эту
землю в 1549 г., он сразу проникся симпатией к японцам, хотя не
мог общаться с ними напрямую. «Из всех народов, которые я
знал среди недавно открытых, этот – лучший. Ни один из других
еретических народов не может сравниться с японцами»[389]. Это
событие
положило
начало
столетию
распространения
христианской веры в Японии.
Португальских купцов прибывало все больше, и с ростом их
числа для Японии открылся доступ в европейский мир.
Взаимодействие влекло за собой и передачу технологий. На
материковой части Китая также начали изготавливать мушкеты и
казнозарядные орудия по португальским образцам, хотя их
влияние на общество было куда менее заметным. Япония и
Китай, несмотря на фундаментальную самодостаточность своих
культур, все же проявляли интерес к отдельным изобретениям и
товарам «южных варваров». Астролябии, обсерватории и
механические часы неизменно вызывали восхищение, и
миссионеры-иезуиты пытались с их помощью обратить как
японские, так и китайские элиты в христианство. Нанбангаку –
«наука южных варваров» – оказала влияние на Японию. Новые
знания в области астрономии, географии, навигации и
математики на японском языке распространялись посредством
иезуитских
печатных
станков.
Пришельцы
опровергли
устоявшиеся убеждения местных жителей о том, что мир плоский
и заканчивается в Индии. Так купцы и миссионеры нарушили
изоляцию Японии, оставив неизгладимый след в ее истории.

В XVI столетии иезуитские миссионеры добились в Японии
неожиданного успеха, обратив в христианство порядка 100 000
человек – результат, о котором они и мечтать не могли. Но в
конечном итоге они переоценили свои силы. В них увидели
угрозу, стали преследовать и изгнали – как раз в тот момент,
когда долгий период междоусобиц подошел к концу и страна
объединилась под властью новых могущественных сёгунов.
Парадоксально, но одним из факторов победы сёгуната Токугава
оказалось европейское военное ноу-хау, грозная огневая мощь.
Танэгасима стали одним из инструментов, изменивших облик
Японии.
Страна восходящего солнца стала самой удаленной точкой
португальских морских открытий и одной из самых выгодных,
поскольку в 1557 г. династия Мин официально запретила прямую
торговлю с Японией. Этот запрет создал благоприятные условия
для португальских купцов, которые наладили торговые связи
между Гоа, Малаккой, Китаем и Японией. Опорными пунктами
этой торговли стали Макао и филиппинская Манила.
Примерно в те же годы португальские путешественники
отправляли на родину подробные описания жизни в Китае.
Одним из таких людей был наемник Галеоте Перейра, попавший
под репрессии против контрабандистов на южном побережье
Китая, другим – доминиканский миссионер Гашпар да Круш,
который хоть и провел в Китае всего месяц, составил, пожалуй,
самое яркое и интересное описание этой страны со времен Марко
Поло. Все здесь казалось ему необыкновенным: масштабы
страны, изобретательность ее жителей, их внимание к деталям.
Это был мир чудес – страна, где народы, говорящие на разных
языках, могли общаться благодаря общей иероглифической
письменности, где такие города, как Пекин, были «настолько
велики, что всадник едва мог пересечь их от стены до стены
между закатом и рассветом». Иноземцы с удивлением отмечали
качество китайских каменных домов, изящных мостов и мощеных
дорог. «Это приводит нас к мысли, – писал Перейра, – что нигде
в мире нет лучших строителей, чем китайцы»[390]. Гашпара да
Круша поразил размах страны, он снова и снова возвращался к

термину «бесконечное множество»: бесконечное множество
кораблей, людей, производств, хитроумных изобретений.
Особенно поразила его китайская технология откачки воды на
кораблях – революционное решение для эпохи, когда борьба с
течами при переходе через Тихий океан требовала титанических
усилий: «Если даже судно огромно и течь велика, их насосы
устроены с такой хитростью, что один человек, сидя и двигая
ногами, словно поднимаясь по лестнице, за короткое время
полностью откачивает воду. Эти насосы состоят из множества
деталей и работают по принципу водяного колеса»[391].

Рис. 26. Первая европейская книга о Китае, написанная на
португальском языке и опубликованная в 1569 г. Автор – Гашпар
да Круш
Поражался да Круш и невероятному плодородию китайских
земель, и изобилию сельскохозяйственной продукции. «Земля
здесь необычайно щедра, есть великое разнообразие еды и
всего, что нужно для жизни… На каждой улице продают мясо,
рыбу, овощи, фрукты и все, что только может понадобиться»[392].

Здесь находили применение абсолютно всему: «в этой стране
ничто не пропадает, каким бы ничтожным оно ни было; даже
кости – как собачьи, так и других животных – используют,
вырезая из них игрушки, как из слоновой кости… не теряют ни
единого клочка материи, какого бы качества она ни была»[393].
Вся пригодная для обработки земля удобрялась экскрементами –
как животных, так и человека. Удивительно, но даже свежую
морскую рыбу можно было купить далеко от моря – ее
доставляли вглубь страны по рекам, в выстланных промасленной
бумагой корзинах с водой. Особенно восхитили да Круша
разветвленные речные системы Китая: «Очень приятно видеть с
берега реки множество судов, одни из которых плывут вверх,
другие вниз. А поскольку рисовые поля простираются насколько
может охватить взор, иногда кажется, будто парусные суда вдали
скользят прямо по земле»[394]. Он наблюдал за жизнью людей,
обустроивших быт прямо на лодках: на некоторых держали
свиней, кур, выращивали зелень, на других разводили уток, а
утят выводили, закапывая яйца в теплый навоз. Для рыбной
ловли использовали бакланов с кольцами на шеях, чтобы те не
могли проглотить пойманную рыбу. Все это свидетельствовало об
«изобилии во всех ремеслах и о высоком уровне мастерства»[395].
Гашпар да Круш воспринимал Китай как мир чудес. Он
писал, что китайцы «весьма изобретательны и ловки… у них
неисчислимое множество изобретений в любой сфере
деятельности»[396]. В своих рассказах он рассуждает о качестве
фарфора и технологии его производства, описывает наряды
бедных и богатых, яркие праздничные шествия с бумажными
арками, систему правосудия, бинтование женских ног, казни,
китайскую
аристократию,
экзамены
при
приеме
на
государственную
службу,
кукольные
представления,
употребление в пищу собак и общественный порядок. «Стоит
отметить, с какой заботой и осмотрительностью управляется эта
страна, какие усилия прилагают тут для поддержания мира…
этим объясняется, почему Китай столь долгое время сохраняет
стабильность и живет в мире без внутренних войн»[397].

Единственное, что вызывало у него нарекания, – это внешность
самих китайцев, которых он считал «некрасивыми: с маленькими
глазами, плоскими лицами и носами, безбородые»[398], – что
прямо противоположно китайским описаниям европейцев как
бородатых людей с большими глазами.
Да Круш, этот новоявленный Марко Поло, считал, что
преувеличить чудеса этой страны невозможно: «Я знал, что мне
не поверят… но это не покажется невероятным тем, кто видел
Китай»[399]. Он был достаточно рассудителен, чтобы понимать:
Европа почти ничего не может предложить Китаю, за
исключением некоторых несущественных для жизни предметов
роскоши: «Перец и слоновая кость, которые составляют
основную часть португальской торговли, – люди вполне
обходятся без них»[400].
Но относительно самодостаточности Китая да Круш
ошибался. Он отметил, что в этой стране в обращении нет
чеканных монет, а только золото и серебро на вес: «поэтому у
каждого в доме есть весы и гирьки», чтобы взвешивать слитки,
«ибо вместо монет у них в ходу серебро по весу»[401]. Серебро
было главной ценностью в Китае, здесь его явно не хватало. Это
открывало перед европейцами уникальную возможность, и удача
в данном случае улыбнулась Испании.

Глава четырнадцатая
Поиск решения
1557–1571
Вице-короли Новой Испании по-прежнему грезили о
расширении влияния в Тихом океане и связях с Китаем. Отзвуки
успехов португальцев на Дальнем Востоке – укрепление позиций
в Макао, отношения с Японией – с мексиканского побережья
казались все тревожнее. Перед глазами вставала пугающая
перспектива повторения истории с Молуккскими островами –
вновь остаться ни с чем. Пять отчаянных попыток найти
обратный путь через Тихий океан обернулись невыносимыми
страданиями. Эта неудача не давала покоя, как и недовольство
императором Карлом, который заложил права на Острова
пряностей, пусть даже и оставалась возможность их вернуть.
Карл никогда не был по-настоящему любим в Испании – в
стране, которой он, по сути, пренебрегал. В глазах подданных он
оставался чужеземцем, ведь его родным языком был
французский. Благодаря объединению земель и удачно
сложившимся обстоятельствам династической преемственности
он оказался у руля величайшей со времен Карла Великого
империи. Его называли «вселенским императором», его владения
простирались от Северного моря до Вены, от Тихого океана до
побережья Северной Африки. Однако это наследие обернулось
целым морем бед: нескончаемые войны с Францией, восстания в
Нидерландах, лютеранская ересь, грандиозное противостояние с
Османской империей, постоянные набеги исламских пиратов на
Испанию и Италию. Деньги утекали из его казны так же быстро,
как и поступали. Новый Свет стал желанным источником
богатств – золото инков и ацтеков, серебро из Анд и Мексики, –
но этого всегда не хватало. Деньги исчезали, как вода в песке.
Империя была неподъемным грузом: Карл напоминал человека,
пытающегося жонглировать огромным каменным шаром, который

в конце концов его раздавил. В 1556 г. он отрекся от престола в
пользу сына Филиппа и ушел в монастырь.
Филипп, натурализованный испанец, был ближе по духу к
своей империи в Новом Свете. Прислушавшись к доносившимся
из Мексики призывам, он возродил тихоокеанский проект.
В 1557 г. вице-король Луис Веласко получил официальное
распоряжение: «Мы приняли решение предоставить вам
полномочия осуществлять морские экспедиции к заморским
островам или землям вверенного вам региона»[402]. К 1559 г.
Веласко уже провел консультации с местными знатоками и
подготовил новый план пересечения океана. Король строго
предписал, что «ни в коем случае корабли не должны заходить
на Молуккские острова в нарушение договора с королем
Португалии, а вместо этого обязаны следовать к соседним
территориям, например к Филиппинам, которые находятся за
пределами линии раздела и, по имеющимся сведениям,
производят пряности»[403]. В последнем Филипп заблуждался:
если не считать небольшого количества корицы на Минданао, эти
острова не могли соперничать в производстве пряностей с
богатейшими в этом отношении Молуккскими островами. Кроме
того, хотя формально это не было упомянуто в тексте договора,
по сути, они находились на португальской территории. Тем не
менее главной целью экспедиции, «помимо служения Господу,
было одно: проложить путь обратно в Новую Испанию с
западных островов»[404]. Без этого были невозможны ни
торговля, ни создание поселений в западной части Тихого
океана. Китай из рассказов Марко Поло оставался недосягаемым.
Для Испании эта задача была подобна той, которую позже
специалисты NASA будут решать для полета на Луну: как вернуть
человека из космоса?
Человеком, без которого осуществление этого проекта
считалось невозможным и к которому Веласко уже обращался за
консультациями, был Андрес де Урданета. Несмотря на принятый
в 1552 г. духовный сан и вступление в августинский орден,
Урданета
сохранил
живой
интерес
к
тихоокеанским
исследованиям. Король направил опытному мореплавателю

крайне почтительное предложение. В ответном письме Урданета,
хотя и удивился, однако выразил согласие: «Пусть я надеялся
провести остаток своих дней в покое – ведь мне уже пятьдесят
два года и здоровье подорвано жизнью, с самого детства полной
лишений, – я все же готов перенести тяготы этого плавания,
зная, что оно вызвано великим рвением Вашего Величества в
служении Господу Богу и стремлением распространить нашу
святую католическую веру»[405].
На протяжении многих лет Урданета размышлял над
проблемой возвращения через Тихий океан. Для ее решения
требовались два ключевых условия: прочные и хорошо
снаряженные корабли и безупречный расчет времени
возвращения, чтобы поймать попутный северо-западный ветер,
тянущий суда к берегам Мексики. Он также тщательно продумал
все аспекты логистики и маршрутов следования. Но перед
монахом стояла одна внутренняя преграда: спорный и
неразрешимый
вопрос
о
демаркационной
линии
по
Тордесильясскому договору. Урданета твердо верил, что
Филиппины – португальская территория, и не был готов
сознательно нарушать установленное соглашение. Сам он
считал, что создать базу нужно в Новой Гвинее. Веласко
разделял его сомнения: «спросите любого космографа… не
является ли высадка на Филиппинах нарушением [Сарагосского]
договора»[406]. И все же оставалась одна лазейка. Оба они
считали, что вход на земли Португалии допустим, если он
продиктован
исключительно
благими
христианскими
намерениями – например, чтобы спасти моряков, потерпевших
кораблекрушение, которые могли там оказаться.
Подготовка к новой экспедиции растянулась на семь лет,
обошлась в огромную сумму и потребовала привлечения
значительных человеческих ресурсов. Корабли строили в порту
Барра-де-Навидад на тихоокеанском побережье, при этом
материалы доставляли со всего света. В молодых, малообжитых
колониях постоянной проблемой были и ресурсы, и отсутствие
надежной инфраструктуры. Особенно остро ощущалась нехватка
умелых рабочих. «Мы столкнулись с огромными трудностями, –

жаловался один чиновник, – пытаясь найти хотя бы двадцать
восемь
или
тридцать
опытных
мастеров
в
бригаду
судостроителей, при этом гораздо больше людей уже погибло от
непосильного
труда»[407].
Многие
необходимые
для
строительства материалы невозможно было произвести в Новом
Свете. Пушки, якоря, оружие и парусина доставлялись через
Атлантику из Севильи в главный порт Веракрус. Там их
перегружали и везли вдоль побережья, а затем переправляли
через самый узкий участок перешейка – около двухсот миль –
сначала на речных баржах, затем на телегах, запряженных
волами. Для этого через джунгли к тихоокеанскому побережью в
районе Теуантепека проложили ухабистые дороги. Оттуда грузы
переправлялись паромом до Навидада, расположенного в
650 милях к северу. Мачты заготавливали в лесах Никарагуа и
доставляли на верфь. Веласко отмечал, что запасать провизию
было крайне тяжело: «Нам пришлось ждать целый год урожая
пшеницы, необходимой для изготовления сухарей. Другие виды
продовольствия доставлялись в порт Навидад издалека, и
некоторые из них требовалось сохранить в сухости и целости…
нам пришлось дожидаться сезона без дождей, прежде чем
загрузить их на корабли, – только так можно было
гарантировать, что они останутся съедобными на протяжении
двух лет плавания»[408]. Продукты из Мехико переправляли через
реку Бальсас на ненадежных самодельных плотах. Отдельной
проблемой стал набор экипажей. Уговаривать людей было
нелегко – все знали о неудачах прошлых плаваний. Глашатаи в
сопровождении трубачей и барабанщиков обходили поселения,
расхваливая преимущества: высокое жалованье и возможность
разбогатеть. Тем не менее кое-кого из европейских искателей
приключений, осевших в Новом Свете, пришлось тащить в
команду силой. Такие принудительно завербованные моряки
всегда представляли угрозу мятежа или дезертирства.
Экспедиция
стала
выдающимся
достижением
организаторской мысли и стоила космических денег. Семь лет
планирования, подготовки и строительства обошлись в
полмиллиона золотых песо, но за эти деньги Филипп получил

достойный результат. Флотилию собрали с беспрецедентной
тщательностью, с учетом всего накопленного опыта предыдущих
тихоокеанских плаваний и рекомендаций Урданеты. «Это лучшие
корабли, когда-либо спущенные на воду в Тихом океане, –
прочные и хорошо оснащенные», – докладывал Веласко[409]. Он
мог по праву гордиться тем, чего удалось достичь на этапе
подготовки, хоть и не дожил до того момента, когда замысел
стал реальностью. Все было выполнено точно в соответствии с
указаниями Урданеты: два больших корабля – флагман «СанПедро» водоизмещением в 500 т и 400-тонный «Сан-Пабло», а
также два меньших корабля: «Сан-Хуан» (80 т) и
разведывательный пинас «Сан-Лукас» (40 т). Все суда были
хорошо оснащены и обеспечены припасами.
Возглавивший экспедицию Мигель Лопес де Легаспи был, как
и Урданета, баском и получил от него и рекомендацию.
Назначение Легаспи стало неожиданностью: почти три
десятилетия он занимался административными делами в Новой
Испании, но не имел ни боевого, ни мореходного опыта. Один из
завистливых соперников, претендовавших на этот пост,
язвительно отозвался о нем как о человеке, который не отличает
левой руки от правой. Тем не менее впоследствии Легаспи
проявил себя как выдающийся командир.
«Во вторник, 21 ноября [1564 г.], за четыре часа до
рассвета, флагманский корабль дал пушечный залп и, расправив
гротовые паруса, вышел из порта Навидад, за ним следовали
остальные суда»[410]. Главный штурман Эстебан де Родригес был
в приподнятом настроении. «Обещаю сделать все возможное для
успеха этого предприятия», – писал Легаспи[411]. Урданета
находился на борту вместе с тремя другими монахамиавгустинцами,
которым
предстояло
заниматься
распространением христианской веры в Новом Свете.
Евангелизация была ключевым элементом экспедиции. По
повелению короля следовало «послать святых наставников, дабы
они водрузили знамена Христа в самых дальних уголках тех
островов и изгнали дьявола, слишком долго державшего их в

своей тиранической власти»[412]. Маршрут был проложен в
точном соответствии с тем, что когда-то прошел Вильялобос.
Первоочередной задачей предприятия было наконец-то
решить проблему возвращения, и участие Урданеты имело
решающее значение. Об этом Легаспи сообщили так, что
сомнений у него не осталось:
Отец Андрес участвует в этом плавании по велению
самого короля. Когда наступит время, вам или иному
назначенному офицеру надлежит избрать корабль и
команду для возвращения и обеспечить присутствие на
этом корабле отца Урданеты. Ибо мы убеждены, что
именно он с Божьей помощью сыграет решающую роль
в успехе этой миссии благодаря своему опыту и знанию
сезонных ветров в тех краях. Посему, какое бы судно ни
было избрано, на его борту должен быть отец Урданета,
а также капитан, которого он выберет сам. Никакие
иные условия не допускаются[413].
Впрочем, в этом грандиозном плане имелась одна загвоздка.
Вице-королю Новой Испании пришлось напомнить королю
Филиппу: «Во время наших бесед… монах Урданета заявил, что
если экспедиция будет направлена к Филиппинам, то он
откажется участвовать, а вслед за ним, по его словам, откажутся
и все остальные августинцы»[414]. Но именно туда – втайне от
Урданеты – им и предстояло отправиться, чтобы организовать
торговлю специями и создать форпост. Легаспи поклялся хранить
молчание и получил запечатанные инструкции, которые ему
запретили вскрывать до тех пор, пока флотилия не уйдет далеко
в море.
Экспедиция должна была стать своего рода научной
лабораторией. Урданета требовал от штурманов тщательнейшим
образом фиксировать местоположение судов, определяя по
астрономическим наблюдениям широту и – насколько это
возможно – долготу. Стремясь к максимальной точности,
Урданета перепроверял расчеты, что несколько задевало

самолюбие штурманов. Все эти скрупулезные морские изыскания
имели одну цель – попытаться точно определить, где же все-таки
проходит граница между испанскими и португальскими
владениями. Не обошлось и без характерных для таких
экспедиций происшествий. Через восемь дней после выхода в
море корабль-разведчик «Сан-Лукас» отделился от флотилии и
исчез навсегда. Это нанесло серьезный удар экспедиции:
небольшое судно было незаменимо для исследования
мелководья, недоступного другим кораблям, и помогало
пополнять запасы провизии в труднодоступных местах.
Когда корабли были уже далеко в море, Легаспи пришлось
выполнить неприятную обязанность – созвать старших офицеров
и монахов, вскрыть конверт и зачитать предписания. Им
надлежало «высадиться на островах по соседству с Молуккскими,
например на Филиппинах или других островах [которые]…
являются частью владений Его Величества и слывут местом
произрастания пряностей… направиться прямо к этим островам…
чтобы расширить королевство Кастилии посредством торговли и
коммерции и иных законных средств… можно основать там
поселение, если сочтете нужным»[415]. Что бы ни думали по
этому поводу Урданета и другие монахи, пути назад уже не было.
Горечь предательства несколько смягчалась осознанием того, что
они смогут распространять христианскую веру повсюду, куда бы
ни направились.
Без особых происшествий они шли по маршруту, ранее
проложенному Вильялобосом. Во время остановки на Гуаме –
Разбойничьем острове – их встречали по-разному: то
забрасывали камнями, то охотно вступали в торговлю. Дурная
слава островитян оказалась вполне заслуженной – в попытках
обмануть чужаков те прибегали к хитростям: «не раз они
приносили сосуды, доверху наполненные песком или травой, и
лишь сверху – тонкий слой риса. Даже кокосовое масло
оказалось разбавленным водой»[416]. Перед самым отплытием
обнаружилась пропажа юнги. Когда было найдено его
изувеченное тело, испанцы устроили карательную вылазку:
сожгли несколько домов и повесили тех, кого сочли виновными.

Экспедиция учла ошибку Вильялобоса, высадившегося на
принесшем голод Минданао. «13 февраля около девяти часов
утра мы увидели впереди землю»[417]. Они прибыли точно в
намеченное место, к двум прилежащим друг к другу островам
Самар и Лейте, которым их предшественники дали название ЛасФилипинас. Первые контакты обнадеживали: «На следующий
день корабельные шлюпки, в каждой из которых сидело
примерно по двадцать человек, направились к берегу. Мы
заметили маленькие, казавшиеся заброшенными хижины. Однако
некоторое время спустя к нам вышли около пятидесяти человек,
почти обнаженные, если не считать набедренных повязок, и
с головы до ног покрытые татуировками. В руках они держали
щиты и копья с искусно сделанными наконечниками. На
лодыжках у некоторых были золотые браслеты. Они оказались
мирными, доверчивыми и вели себя благопристойно»[418].
Но пустующие хижины свидетельствовали о другом.
Прочесывая острова в поисках еды, пришельцы сталкивались с
мрачной
подозрительностью,
а
то
и
с
откровенной
враждебностью. Зачастую люди собирали продукты и пожитки и
уходили из деревень в джунгли. В некоторых местах им просто
не давали высадиться на берег, удерживая в море.
Необходимость пополнять запасы продуктов становилась все
более острой, однако этому серьезно мешала невозможность
объясниться с местными жителями – даже через малайского
переводчика.
Легаспи
стремился
демонстрировать
доброжелательность и мирные намерения, однако сдерживать
голодных подчиненных становилось все труднее. Наконец он
обратился к монахам с мучившим его вопросом: можно ли для
добычи пропитания прибегнуть к силе, ведь все идет к голодной
смерти? С таким аргументом Урданета спорить не стал, и еду у
местных жителей стали просто отбирать. Лишь с появлением
мусульманского переводчика, владевшего и малайским языком, и
местным наречием, стали понятны причины враждебного
настроя: оказалось, незадолго до этого португальская
разбойничья банда совершала набеги, убивая и похищая местных
жителей, а аборигенам было трудно отличить вновь прибывших

от тех мерзавцев. Теперь, когда общение стало возможным –
пусть и через двойной перевод, а также благодаря подношениям
местным вождям, – напряженность снизилась. А тем временем
корабельные плотники занялись подготовкой «Сан-Педро»
к обратному плаванию.
Когда корабль был готов, встал ключевой вопрос: стоит ли
пытаться основать поселение на этих островах? Монахи были
против по двум причинам. Во-первых, Урданета полагал, что эти
острова находятся в зоне, отведенной Португалии. Вторая
причина их отказа была более веской: уважение к правам
коренных
жителей.
Островитяне
должны
были
иметь
возможность самостоятельно, без принуждения решить, принять
ли чужаков и позволить ли им тут обосноваться. В эпоху
триумфальной европейской экспансии, когда на чужих берегах
водружали знамена и автоматически провозглашали своих
монархов владельцами земель, такие возражения звучали слабо
и были редкостью. Впрочем, учитывая предписания короля,
решение было предопределено заранее, и Легаспи с помощью
даров и демонстрации мирных намерений принялся подбивать
клинья к местным вождям. А для того чтобы найти подходящее
место для будущего поселения, на разведку на остров Себу был
отправлен отряд.
Памятный испанцам Себу был для них местом тревожных
предзнаменований. Именно здесь пал в сражении Магеллан, а
еще 27 его людей погибли на злополучном пиру. И все же
разведчики вернулись с обнадеживающими новостями: остров
густонаселен, плодороден и имеет превосходную гавань.
Воспоминания о прошлом и стремление к цели подтолкнули
обычно сдержанного Легаспи к запоздалому обоснованию своих
планов:
Я решил вести флот к этому острову с намерением
предложить местным жителям мир и дружбу и просить
их продавать нам продовольствие по разумным ценам.
Но откажись они, я был готов начать войну – шаг,
который считал оправданным в данном случае,

поскольку именно в этом портовом городе Магеллана и
его корабли первоначально приняли дружелюбно, а
вождь и его народ приняли крещение… однако позднее
Магеллан и более тридцати [так в тексте] его спутников
были убиты… а оставшиеся в живых испанцы изгнаны с
этих земель[419].
Хотя Легаспи был набожным человеком и поддерживал
тесные связи с августинцами, его непреложная верность
абсолютной власти короля перевешивала любые религиозные
доводы. Другой монах, Мартин де Рада, впоследствии продолжал
осуждать подобную тактику: «Любое завоевание этих островов
силой оружия было бы несправедливым, даже при наличии
веских причин для таких действий»[420]. Все возражения
оказались напрасными.
В пасхальный понедельник, 22 апреля 1565 г., флотилия
подошла к Себу. С того дня, как на этом самом месте высадился
Магеллан, минуло почти 44 года. Наблюдавшие с берега
островитяне воспринимали происходящее исключительно как
угрозу. Попытки выйти на контакт с Тупасом, вождем острова,
растянулись надолго и превратились в мучительный процесс. Его
послания приходили из глубины острова: он то обещал нанести
визит, но так и не появлялся, то утверждал, что боится
подниматься на чужие корабли, то сказывался больным.
Вероятно, он просто не знал, как относиться ко второму
появлению кастильцев. У народа висайя, несомненно, все еще
была жива память о Магеллане. Через переводчиков передали
ультиматум: Тупас нарушил слово и должен явиться, чтобы
воздать почести представителю короля Испании и заключить
мир. После этого обстановка на берегу стала еще более
угрожающей. Чтобы дать отпор незваным гостям, собралось
множество вооруженных людей. Раздосадованный Легаспи,
опасаясь за жизни своих солдат, отдал приказ обстрелять
поселение. Оглушительный грохот и разрушительная сила пушек
повергли толпу в ужас. Местные жители в панике бежали в лес,
забрав с собой имущество, продовольствие, скот, женщин и

детей. Высадившись на берег, испанцы обнаружили, что город
пуст. К большому разочарованию изможденных голодом
мореплавателей, никаких запасов пищи обнаружить не удалось.
Однако мрачное настроение неожиданно сменилось изумлением:
в одной из покинутых хижин солдат обнаружил предмет,
обернутый в шелк. Внутри «в небольшом сосновом ларце лежала
статуэтка младенца Иисуса, одетая в рубашечку из фламандского
льна и бархатную шапочку. Все прекрасно сохранилось, только
не хватало креста на державе, которую Иисус держит в
руке»[421]. Находку восприняли как знамение свыше – якобы сам
Бог желает, чтобы кастильцы воздвигли церковь и основали
поселение на Себу. Очевидно, это была та самая статуэтка,
которую Магеллан подарил обращенной в христианство Хуане,
жене Хумабона. На Себу испанцы впервые осознали значение
торговых связей этого региона. Остров оказался идеально
расположен и позволял принимать товары как из Китая – откуда
регулярно прибывали джонки с шелком, слоновой костью,
нефритом и фарфором, – так и с богатых пряностями Молуккских
островов.
Первоочередной задачей для испанцев было добыть еду.
В поисках продовольствия они совершали налеты. Боевой дух
интервентов повысился, однако их положение оставалось
шатким – ночные засады, которые устраивали местные жители,
не
давали
расслабиться.
Озаботившись
обеспечением
безопасности,
Легаспи
приказал
возвести
на
берегу
оборонительное укрепление в виде частокола, способного
выдержать атаку. Время шло, напряжение понемногу спадало.
Местные жители также страдали от нехватки припасов,
поскольку больше не могли ловить рыбу в заливе. Тактика
силового давления, по обстоятельствам сменяемая подношением
даров и жестами доброй воли, постепенно сломила
сопротивление вождя и его соплеменников. Легаспи предложил
официальное помилование в отношении убийств, совершенных в
эпоху Магеллана, – эта заумная европейская формулировка,
вероятно, осталась непонятной местным жителям. В конце
концов явился Тупас. Вместе с еще одним вождем по имени

Тамунан они совершили с Легаспи обряд кровного братания:
каждый пустил кровь из своей груди, смешав ее в чаше с водой,
после чего все трое испили из этой чаши. Жители острова Себу
признавали только такой договор. При этом стороны истолковали
его совершенно по-разному. Для висайянцев этот ритуал
подразумевал лишь разрешение на мирную торговлю. Испанцы
же считали, что теперь на основании папского указа они
получили не только право основать торговый пост, но и
властвовать над жителями островов, которые отныне являлись
законными подданными короля Испании. Островитян ждало
великодушное прощение за расправу над Магелланом и его
людьми. Легаспи, хотя и чувствовал, что между ними пролегает
некоторый культурный барьер, все же воспринял поведение
аборигенов как признак коварства: «в лицо они говорят одно, со
всем соглашаются, никогда не скажут “нет”. Но обещания не
держат, будто не имеют представления, что такое честность и
искренность»[422]. На самом деле европейцы уже не раз
приносили беду висайянцам, и они лишь хотели, чтобы те
убрались с их земли. Однако в условиях явного военного
превосходства противника возражать ему невозможно.
Несмотря на проведенную церемонию братания, проблемы
не закончились. В последующие дни ни один из вождей больше
не появился. Вскоре один из испанцев попал в засаду и был убит.
Во время ответного рейда испанцы захватили пленных, среди
которых оказались жена и дочери брата Тупаса. Их держали в
заложниках, но обращались с учтивостью.
Возведенное
укрепление
было
надежным,
однако
способность испанцев обосноваться здесь надолго целиком
зависела от того, сможет ли «Сан-Педро» преодолеть обратный
путь.
«Здесь
срочно
необходима
помощь
из
Новой
[423]
Испании»
, – писал Легаспи в письмах, предназначенных для
отправки обратным маршрутом. Вся экспедиция буквально
висела на волоске. Добьется ли Урданета успеха там, где
потерпели неудачу пять предыдущих экспедиций? Если нет, их
ждало либо медленное угасание на берегах Себу, либо еще одна
позорная капитуляция перед португальцами на Молукках.

1 июня 1565 г. «Сан-Педро» покинул причал. Это было
судно, которое Урданета выбрал лично для выполнения
поставленной задачи. Теперь испытание предстояло пройти как
кораблю, так и составившему план человеку. Судно было щедро
снабжено провизией: даже в тяжелые времена удалось
сохранить значительные запасы сухарей. «Сан-Педро» был
средством выживания, единственным шансом на спасение –
«парашютом» всей экспедиции. Урданета заложил в расчеты до
восьми месяцев плавания. В дело пошел весь накопленный опыт,
чтобы хоть немного увеличить скромные шансы на успех. Из двух
сотен человек на борту почти все были моряками. Места
случайным пассажирам здесь не было. Долгое путешествие через
океан требовало достаточного количества людей, способных не
только выжить, но и довести корабль до побережья Новой
Испании. Примечательно, что, несмотря на столь тщательную
подготовку, капитаном был назначен 17-летний юноша Фелипе
де Сальседо, внук Легаспи. Это выглядело откровенным
покровительством
родственнику,
однако
истинная
цель
заключалась в том, чтобы поставить во главе человека,
безоговорочно преданного Легаспи и способного неукоснительно
следовать указаниям Урданеты. Кроме него на борту находились
два самых опытных штурмана: Эстебан де Родригес и Родриго де
Эспиноса, кормчий. Как всегда, оба получили приказ вести
подробные записи, не сверяясь друг с другом, дабы обеспечить
научную достоверность данных о плавании. В случае успеха эти
записи должны были стать основой для будущих экспедиций.
«Сан-Педро»
медленно
выбрался
из
лабиринта
филиппинских островов и взял курс строго на север, затем
повернул на северо-восток. Для Урданеты важнейшим фактором
был точный расчет времени. Его стратегия заключалась в том,
чтобы сперва воспользоваться сезонными юго-западными
ветрами и достичь высоких широт, а там западный ветер
подхватил бы корабль и унес к берегам Америки. Последний
участок суши – одинокую скалу в окружении рифов – они
увидели через три недели после отплытия. Далее не оставалось
никаких ориентиров, только незначительно различающиеся

расчеты штурманов да бескрайний океан, по которому корабль
шел на восток. День за днем – без земли, без направлений, лишь
солнце и пустой горизонт. На 39-м градусе северной широты
начался невыносимый холод. Единственное, что держало
команду, – безоговорочная уверенность Урданеты в выбранном
пути. В понедельник 3 сентября Эспиноса записал в журнале: «К
вечеру пришлось лечь в дрейф – небо затянуло, наступила
темнота, а некоторые из тех, кто тоже вел записи, считали, что
по их картам мы уже близки к побережью Новой Испании»[424].
Ожидание смешивалось с надеждой: силы у людей таяли, еда
была скудной, свирепствовала цинга. 13 сентября записи в
журнале Эстебана де Родригеса внезапно обрываются – он был
уже при смерти. В тот же день второй штурман, Родриго де
Эспиноса, отметил: «Мы продолжали держаться выбранного
курса, так как полагали, что должны быть близко к земле»[425].
А 18 сентября наконец случилось чудо: «В семь часов утра, сидя
на штурманской скамье, по правому борту я увидел землю». Это
был остров, которому они дали имя Deseada («Желанный»), –
ныне он известен как остров Сан-Мигель у побережья СантаБарбары.
Двигаясь на юг, через пять дней они увидели берега
Америки. Корабль шел вдоль побережья Калифорнии, не теряя
землю из виду. Людей покидали последние силы. 26 сентября
умер кормчий Мартин де Ибарра, его тело опустили в море; на
следующий день скончался главный штурман Эстебан де
Родригес. 1 октября его преемник Родриго де Эспиноса сделал
запись: «Рассвет застал нас у Навидада. Я подсчитал, что от
порта Себу до порта Навидад мы прошли 1892 лиги. Затем я
поднялся к капитану и спросил, где он желает стать на якорь…
Он приказал следовать дальше, в Акапулько». Это решение,
похоже, было принято по совету Урданеты, который понял
большие стратегические преимущества Акапулько, однако у
команды оно вызвало недовольство. «Я исполнил приказ, хотя в
тот момент на корабле оставалось не более шестнадцати
человек, способных нести службу, все остальные были больны.
Еще шестнадцать умерли за время плавания. Мы достигли порта

Акапулько в понедельник, 8 октября, завершив путешествие,
ставшее суровым испытанием для каждого, кто находился на
борту», – записал Эспиноса[426].
Те немногие, кто еще мог двигаться, были настолько
обессилены, что едва справились с якорями. Плавание длилось
123 дня – это был самый долгий океанский переход в истории
европейских экспедиций того времени. Ни разу не ступив на
землю, они прошли 11 160 миль – больше половины окружности
земного шара. На берег в Акапулько с трудом выбрались люди с
покрытой язвами кожей и кровоточащими, воспаленными
деснами: они чудом остались в живых. От цинги, вызываемой
недостатком витамина C, люди обычно начинали гибнуть через
84 дня, а спустя 111 суток на корабле вообще могло никого не
остаться, и тем не менее погибло только 16 человек. Сам
Урданета, уже пожилой человек, казался неуязвимым. Это
свидетельствует о том, что подготовка была тщательной и
запасы рассчитаны правильно.
Урданета предполагал, что путь займет до восьми месяцев,
но они справились всего за четыре. По сути, он нашел решение
последней
фундаментальной
проблемы
европейского
мореплавания XVI столетия. Судовые журналы и карты
штурманов теперь содержали ключ к возвращению через Тихий
океан. Значение этого открытия было признано практически
сразу: оно стало последним звеном в цепи кругосветных
маршрутов, обеспечивших возможность перемещения людей,
товаров и ресурсов во всех направлениях. Однако для самого
Урданеты, путешественника мирового масштаба, это плавание
еще не завершилось: ему предстояло лично доложить о нем
королю Филиппу в Мадриде.

Карта 7. Прокладывая путь галеонам
В конце октября Урданета и его спутники под
приветственные крики толпы, оружейные залпы и перезвон
колоколов прибыли в Мехико. «Народ праздновал успех
экспедиции, с гордостью повторяя, что теперь их город станет
центром мира»[427]. К январю 1566 г. Урданета покинул Гавану.
Когда весть о его плавании – вместе с просьбой Легаспи о
помощи и снабжении – достигла Севильи, космографы, недолго
думая, постановили, что Филиппины находятся в зоне испанских

владений, и одобрили отправку подкрепления и припасов для
защиты завоевания.
Урданета отошел от дел и на следующий год вернулся в
Мексику
уже
как
монах-августинец.
Этот
великий
путешественник пережил и повидал больше любого из своих
современников. 17-летним юношей он впервые отправился в
морское плавание из Севильи, целое десятилетие провел среди
дикой природы на Молукках, благодаря португальцам совершил
кругосветное путешествие, глубже чем кто бы то ни было изучил
и описал ключевые проблемы мореплавания своей эпохи. Он
просил разрешения отправиться обратно на Филиппины, чтобы
продолжить миссионерскую деятельность, но из-за возраста
получил отказ. Урданета скончался 3 июня 1568 г. в монастыре
Мехико, где и был похоронен. Ему было 60 лет – поразительное
долголетие для человека, прожившего столь суровую жизнь.
Не ведая об успехе Урданеты, Легаспи вместе с
подчиненными оставался в возведенном укреплении на Себу.
Положение было опасным, принятый им мягкий дипломатический
подход по отношению к местным уступил место отчаянию.
Продуктов катастрофически не хватало, и, чтобы их добыть,
приходилось грабить деревни и близлежащие острова. В то же
время была пресечена попытка мятежа: группа моряков
попыталась угнать корабль, но заговор был раскрыт, а
зачинщики повешены.
1 октября 1566 г., обследуя архипелаг, они случайно
обнаружили потерпевшее бедствие судно. «Сан-Херонимо»
совершил переход из Акапулько через Тихий океан, его
обессиленные моряки несколько дней оставались без воды и
пищи. Зато они привезли весть о том, что «Сан-Педро» под
командованием Урданеты благополучно вернулся через Тихий
океан. Легаспи приободрился, но радость оказалась неполной –
судно не доставило ни провианта, ни указаний от короля
относительно дальнейших действий. А пребывание на Себу меж
тем становилось все тягостнее: в окружении высоких гор и без
доступа к источникам питания они были словно в западне. Все
осложнилось еще сильнее, когда их окружила прибывшая с

Тернате португальская эскадра. Взяв испанцев в осаду,
командующий Гонсалу де Перейра заявил, что те вторглись на
чужую территорию. В подтверждение он представил копию
письма императора Карла V к Вильялобосу с осуждением
прежних попыток зайти на Филиппины, ведь эти острова входили
в состав земель, уступленных Португалии. Доводы были
неоспоримы. Блокада продолжалась; испанцы голодали, но на
полномасштабную атаку Перейра не решался. Два месяца спустя
он снял осаду. Однако предупреждение было недвусмысленным:
Себу – это ловушка.
Легаспи не знал, чего от него ждет король. Филипп был в
7000 миль, солдаты умирали от голода, а португальцы в любой
момент могли вернуться. Легаспи решил, что их бросили на
произвол судьбы. Совершенно отчаявшись, он отправил выяснять
ситуацию выдающегося мореплавателя Хуана де ла Ислу.
Повторять попытку преодолеть Тихий океан ему пришлось на
крошечном, потрепанном 80-тонном «Сан-Хуане». Эта авантюра
наглядно демонстрировала невероятно длинные цепочки
командования, с помощью которых испанские короли пытались
управлять своей разбросанной по миру империей. Де ла Исла
успешно пересек океан (8900 миль), преодолел перешеек от
Акапулько до Веракруса (450 миль), совершил переход через
Атлантику в Севилью (3800 миль), оттуда отправился в Мадрид к
Филиппу (250 миль) и предоставил королю исчерпывающее
описание сложившейся ситуации: положение критическое,
необходима регулярная доставка продуктов и подкрепления и
продуманная стратегия освоения островов (если таковое вообще
планируется), а главное – все это нужно срочно. По сути,
вежливо сформулированная де ла Ислой просьба сводилась к
одному: «Примите меры, и немедленно». Иначе экспедиции
конец.
Хотя внимание Филиппа сейчас было сосредоточено на
европейских войнах и проблеме османского пиратства,
отреагировал он быстро: санкционировал отправку припасов и
распорядился выделить шхуну, которая должна была доставить
их в Мексику: «Вам лично надлежит взойти на корабль в Южном

море и без промедления отправиться на Филиппины»[428]. Де ла
Исла быстро собрал все необходимые припасы, нашел судно и
отправился в обратный путь через Атлантику, после чего
организовал переправку грузов через перешеек в Акапулько.
В конце января 1570 г. он доложил королю, что три корабля
готовы к отплытию на Филиппины. «Я смогу выйти в море
второго февраля. Я везу сто пятьдесят солдат и моряков [в
качестве] подкрепления, а также семейные пары, духовных лиц,
пушкарей, мушкетеров, кузнецов, конопатчиков и плотников…
Я беру с собой жену и детей, чтобы продолжить службу королю
на той земле, как делал всегда»[429]. Это означало, что
экспедиция нацелена основать на Филиппинах постоянное
поселение. Де ла Исла прибыл туда в июле. На весь путь туда и
обратно у него ушло три года.
Переданное Филиппом сопроводительное письмо частично
прояснило вопрос об освоении земель: «Вам надлежит
распределять и закреплять деревни на тех островах, которые
нам подчинились, по своему усмотрению и в соответствии с
Законом Индий, но с тем условием, чтобы столичные города,
порты или исключительно испанские поселения оставались за
короной»[430]. Легаспи удостоился громких титулов: губернатора
Филиппинских островов и губернатора Ладронских островов –
это звание было скорее номинальным, нежели реальным. К нему
прилагалось солидное жалованье в 2000 дукатов, однако денег
он так и не получил и был вынужден изыскивать их
самостоятельно, собирая с подчиненных. Филиппу вечно не
хватало средств, и платить за покорение Филиппин были
вынуждены сами покоренные. Легаспи – рассудительный и
добросовестный слуга испанской короны – с трудом удерживался
в рамках вежливости, когда просил в ответном письме о помощи
и дальнейших указаниях. В других своих письмах он выражался
гораздо откровеннее: «Хуан де ла Исла прибыл от двора – и ни
письма, ни весточки от Его Величества или Совета… Ни слова в
ответ на наши вопросы. Мы страшно разочарованы – ни единого
указания, какую политику вести. Только представьте – всего

одно письмо от короля за восемь лет!»[431] Неутомимый де ла
Исла едва успел вернуться, как уже вновь отправился в путь –
обратно в Мексику.
К моменту возвращения де ла Ислы из первого трехлетнего
путешествия, Легаспи, опасаясь появления португальцев и
испытывая нехватку продовольствия, уже перенес лагерь на
другой остров – Панай, – о котором говорили, что он «изобилует
рисом, а подняться от берега далеко в горы не помешает никто,
кто бы ни прибыл с моря»[432]. Продолжая исследовать острова,
лежащие ближе к северу, испанцы вступали в контакт с
местными жителями – где мирно, где с боем. Все чаще до них
доходили рассказы об острове Лусон, самом крупном в
архипелаге, и бухте Манила – главном центре торговли в
регионе.
Манила («место у водяных лилий») уже тогда была важным
узлом обширной и очень древней торговой сети, охватывавшей
почти всю Азию. Она связывала между собой маршруты из Китая
и Японии, Молуккские острова, султанат Бруней, Яву и Суматру, а
также морской путь к Малакке – еще одному торговотранспортному хабу на маршруте к Индийскому океану.
Мусульманские купцы проникали далеко вглубь Филиппин, неся с
собой ислам и устанавливая султанаты. Манила была одним из
таких султанатов, находившихся под властью раджи Сулеймана –
малайца с Борнео, которого местный народ, тагалы, не слишком
жаловали. Этот город служил центром распределения китайского
шелка и фарфора, японского серебра, гвоздики и мускатного
ореха с Молукк и островов Банда. Отсюда в Малакку
отправлялось золото, добытое в горах Лусона, а также рис и
древесина. Постепенно испанцы стали осознавать масштабы этой
разветвленной торговой сети. Во время своих экспедиций они
встречали китайские джонки, «нагруженные шелком, золотой
нитью, мускусом, глазурованными фарфоровыми чашами… с
палубами, заставленными глиняными кувшинами и посудой», – и
грабили их[433]. Сейчас Легаспи требовалась надежная база с
удобной защищенной гаванью и доступом к местным
продовольственным ресурсам. По мере продвижения вглубь

архипелага, захватывая местные укрепленные поселения, он
постепенно убеждался: лучшим выбором будет Манила на
острове Лусон. В 1570 г. для рекогносцировки туда была
направлена эскадра. Безымянный очевидец так описал свои
первые впечатления: «Вход в порт Манилы – с запада, где море
образует большую бухту протяженностью тридцать лиг. Внутри
этой бухты расположена Манила, а вдоль берега – еще
множество поселений. Манила стоит на мысу между рекой и
морем… Земли вокруг бухты поистине удивительны: все
вспахано, возделано, склоны расчищены от леса. Нигде на этих
островах мы не видели такой великолепной картины»[434].
Переговоры с раджой Сулейманом (чьи укрепления были
оснащены
пушками)
быстро
перешли
в
напряженное
противостояние – обе стороны вели себя настороженно. Когда
Сулейман открыл огонь по кораблям, испанцы пошли на штурм –
преодолели частокол и сожгли поселение на мысу. Тем не менее
первоначальная разведка подтвердила: Манила – именно то
место, которое нужно для целей Легаспи. Весной следующего
года он решил продолжить начатое.
«Я покинул Панай 17 апреля 1571 года на новопостроенном
галиоте в сопровождении пинаса “Сан-Лукас”, старого фрегата,
банки [филиппинское судно] и двадцати трех лодок с местными
гребцами. Нас, испанцев, было 210 человек», – писал позже
Легаспи[435]. Вместе с ними шли союзники – висайянцы и тагалы,
«народ, живущий вдоль реки», – недовольные навязанным
господством брунейских мусульман. Чтобы заручиться их
поддержкой, понадобился месяц. 17 мая этот небольшой
ударный отряд сошел на берег. Некоторые из местных вождей
подчинились, едва завидев флот. Только не Сулейман. Люди
Легаспи высадились на полуострове, сожженном ими годом
ранее, и провозгласили его испанским владением. Две недели
спустя раджа Сулейман нанес ответный удар. У него были
собственные пушки и порох, но это не спасло: испанская выучка
и огневая дисциплина, подкрепленные союзниками из числа
местных, взяли верх. В сражении пали 300 филиппинцев,

включая самого Сулеймана. Это сокрушительное поражение
стало решающим. Вожди соседних племен поспешили сдаться.
24 июня 1571 г., в День святого Иоанна Крестителя, Легаспи
торжественно основал испанскую Манилу. Висайянцы и тагалы
принялись возводить дома в традиционном стиле. Испанцы
пришли сюда всерьез и надолго. Это событие стало
кульминацией их экспансии на запад. Порой они висели на
волоске, спасаясь только благодаря подкреплениям из Мексики,
однако метод Легаспи – терпеливая, но твердая дипломатия в
сочетании с умеренным применением превосходящих военных
технологий – оказался действенным. Если сравнивать с тем, как
действовали конкистадоры в Америке, покорение Филиппин, так
и оставшееся частичным, сопровождалось вооруженным
насилием гораздо меньшего размаха. И все же голос
католической миссии не давал им покоя. Августинец Мартин де
Рада был одним из тех, кто открыто выступал против испанской
экспансии: «Не подобает завоевывать эту землю с помощью
солдат, ибо они помышляют не о благе страны, а лишь о быстрой
наживе и возвращении домой. И, не преуспев, уничтожают и
разоряют все вокруг»[436]. Наряду с превосходством в
огнестрельном оружии важным фактором успеха испанцев стала
уязвимость социальных и политических структур архипелага.
Здесь не существовало единой централизованной власти под
началом могущественных правителей – лишь разрозненные
союзы деревень. Постоянные стычки между местными общинами
давали испанцам возможность становиться на сторону одного из
лагерей, помогать ему победить – и в итоге подчинять себе обе
стороны. Это была стратегия, которую успешно применил Кортес
в Мексике, но реализованная в гораздо более широком
масштабе.
Основание Манилы не только дало Испании стратегический
опорный пункт, но и стало финальной точкой великого пути.
Летом 1571 г. наступил переломный момент в мировой истории.
Следуя проложенным Урданетой морским маршрутам, испанцы
сумели быстро – хотя и не без трудностей – наладить
тихоокеанское сообщение для поддержки Легаспи. Так

осуществилась давняя испанская мечта – соединить Азию с
Новым Светом. Маниле суждено было стать сателлитом Новой
Испании и (пусть и временно) превратить Тихий океан в
«испанское озеро».
Легаспи умер всего год спустя, но успел осознать, чего
добился. Манила стала для Испании уникальным перевалочным
пунктом – плацдармом для торговли с невообразимо богатым
Востоком. В послании Филиппу он писал, что теперь они стоят на
пороге великих свершений: «Мы подошли к воротам самых
благословенных и отдаленных стран мира… великого Китая,
Брунея, Явы, Лусона, Суматры, Молукк, Малакки, Сиама,
Ликейских островов [Рюкю], Японии и других богатых и
обширных провинций»[437].
В 1571 г. в разных точках света почти одновременно
разворачивались критически важные для истории события. Пока
Легаспи основывал в Маниле постоянное поселение, галеры
Филиппа II мчались через Средиземное море навстречу
османскому флоту – к великой битве при Лепанто. В японском
Нагасаки португальцы занимались обустройством фактории.
В Пекине император династии Мин начинал радикальную
реформу налоговой системы. Эти, казалось бы, не связанные
между собой эпизоды объединял один товар, серебро: его
обменивали и с его помощью вели войны. Испанской империи
выпало одновременно и счастье, и бремя – она владела
крупнейшими в мире залежами этого драгоценного металла.

Глава пятнадцатая
Вожделенные галеоны
1545–1571
В отдаленных районах боливийских Анд, посреди бесплодной
высокогорной пустоши возвышается гора Потоси – ржавокрасный конус, уходящий в небо почти на 4800 м. В XVI в. эти
земли входили в состав вице-королевства Перу. Испанцы
называли эту гору Серро-Рико – Богатая гора. В 1545 г. местный
старатель обнаружил, что земля в недрах горы невероятно
богата серебром. Так начался крупнейший в истории бум добычи.
Гору пронизали сотни штолен – горизонтальных шахт с
разветвляющимися туннелями. Здесь было исправительное
предприятие с жесточайшими условиями подневольного труда.
Работу выполняли 10 000 местных каторжников. Они трудились в
душной, почти лишенной кислорода утробе горы, карабкались
вверх и спускались по шатким самодельным лестницам, добывая
серебряную руду и поднимая ее на поверхность. Ежедневно
рабочий должен был вынести на поверхность установленную
норму – 25 мешков драгоценной породы по 45 кг каждый.
А снаружи ждал убийственный горный ветер и ледяной холод –
зимой, когда вершина горы покрывалась снегом, температура
падала до –16 °C. Питались в основном мерзлым картофелем и
листьями коки. «Если в понедельник в шахту спускаются
двадцать здоровых индейцев, к субботе половина выйдет
калеками», – заметил как-то один из управляющих рудником[438].
Столь безжалостное использование рабочей силы практически
выкосило население окрестных земель. Это была одна из самых
жестоких форм эксплуатации коренных народов за всю эпоху
европейской экспансии. Индейцы кечуа называли Потоси «горой,
пожирающей людей». У начитанных европейцев она наверняка
вызывала ассоциации с адом Данте.
У подножия горы, на высоте 3960 м над уровнем моря –
такой же, как в Лхасе, – стремительно вырос город. К началу

XVII в. население Потоси уже составляло 160 000 человек. Это
был четвертый по величине город христианского мира – почти
такой же по численности, как Лондон или Париж, больше, чем
Севилья и Милан, и вдвое больше Мадрида, столицы испанской
империи. Сюда стекались – добровольно или по принуждению –
люди из Европы и не только: баски, португальцы, итальянцы,
фламандцы, порабощенные африканцы – настоящий плавильный
котел судеб и народов. Потоси был поразительным явлением, не
имевшим аналогов в мире, прообразом городов времен
калифорнийской золотой лихорадки, только несопоставимо
бóльших размеров: безумный город взлетов и падений, где
соседствовали баснословное богатство, бандитские войны,
религиозные празднества, роскошные особняки, проституция и
убийства. К началу XVII в. здесь насчитывалось двадцать
церквей, а публичных домов на квадратный метр было больше,
чем в любом месте Испании. Город мгновенно прославился, став
синонимом богатства: выражение «стоить как целый Потоси»
подразумевало несметные богатства. Император Карл V называл
его «сокровищницей мира». Слава о нем разлеталась по свету со
скоростью ветра. Гравюра на дереве с изображением Потоси,
созданная в 1553 г. путешественником Педро Сьесой де Леоном,
поразила воображение европейцев. Его рассказ о горé был
вскоре переведен на немецкий, французский, голландский,
итальянский и английский языки. Люди (преимущественно
мужчины, поскольку в первые годы порядочных женщин здесь
практически не было) стекались сюда со всех концов света,
притягиваемые магнетической силой этого отнюдь не магнитного
металла.

Рис. 27. Внутри адской горы.
Кечуа долбили породу при тусклом свете свечей. Они
привязывали свечи к большим пальцам рук и с набитыми рудой
мешками взбирались по шатким лестницам, сделанным из
воловьих шкур. А чтобы хоть ненадолго сбросить со спины
тяжесть, в скале вырубали каменные уступы
Потоси был одновременно и предупреждением о пагубном
воздействии на окружающую среду, и центром внедрения
технологических новшеств, и местом смешения культур, и
городом, где люди могли заново начать жизнь, и очагом порока и
разврата. Это был поистине глобальный город. За тысячу миль от
него, на месторождении в высокогорном районе Уанкавелика
добывали ртуть – местное население от принудительного труда
там страдало не меньше. Затем добытую ртуть везли на ламах к

побережью, а оттуда доставляли морем на юг, чтобы
использовать в очистке серебряной руды новаторским методом.
В те времена ходила поговорка: «Без серебра не будет ртути, без
ртути не будет серебра» [чтобы оплатить ее добычу][439]. Вода от
22 плотин крутила 140 грохочущих дробилок, что день и ночь
измельчали руду; в почву просачивались ртуть и тяжелые
металлы, отравляя землю; по ночам склоны горы были усеяны
красными огнями сотен печей. Безумное разграбление недр не
прекращалось: поток серебра не иссякал, его отливали в слитки,
в городском монетном дворе из него чеканили пиастры, а затем
отправляли в порты на тихоокеанском побережье или
контрабандой везли по Серебряной реке (Рио-де-ла-Плата) через
страну серебра (Аргентину) к просторам Атлантики. Оттуда
серебряный поток растекался по всему миру. Португальские
купцы доставляли серебро в Лиссабон, чтобы обменять на рабов
с африканского побережья, которых затем везли в Новый Свет.
«Я – богатый Потоси, сокровищница мира, король гор и зависть
королей», – гласил городской герб. Это был город сладких снов и
кошмаров, столь же ненасытный и безжалостный, как божества
инков.

Рис. 28. Гравюра на дереве с изображением Потоси работы
Педро Сьесы де Леона, благодаря которой слава о серебряной
горе разнеслась по всей Европе
Потоси то бурно расцветал, то медленно увядал, однако за
первое столетие своего существования он дал миру половину
всего добытого серебра, и возник этот город как нельзя
вовремя – ровно в тот период, когда в империи Мин шла
реформа налоговой системы. Переизбыток бумажных денег
привел к краху китайской валюты, и налоги стали собирать в
различных неудобных формах, например в виде риса или
трудовой повинности. В 1570-х гг., когда Потоси достиг расцвета,
император ввел «систему единого кнута»: отныне все налоги
надлежало уплачивать исключительно серебром. Китай стал
остро нуждаться в продукции серебряных рудников мира, и его
потребность в этом блестящем металле была неутолима. Потоси

серебро производил, а Манила стала ключевым узлом в системе
обмена.
До недавнего времени, пока пальму первенства не
перехватила Индия, Китай оставался страной с самым
многочисленным населением в мире. В XVI в. на его долю
приходилась четверть всего населения планеты. К 1600 г. там
проживало около 230 млн человек, а города поражали
немыслимым для европейцев масштабом: Нанкин насчитывал
более миллиона жителей, Пекин – 660 000. Население Лондона в
те времена составляло всего 200 000 человек. В конце XVI в. эти
25% мирового населения в качестве основного средства расчета
стали использовать серебро и тем самым значительно ускорили
становление системы мировой торговли. В Китае спрос на
серебро был колоссальным, внутри страны оно ценилось вдвое
выше, чем в остальном мире. До этого Азия почти не
интересовалась европейскими товарами. Как отмечал Гашпар да
Круш, только Россия проявляла умеренный интерес к
английскому сукну, Китай же не демонстрировал его вовсе.
Серебряная революция поменяла правила игры. Китай
превратился в ненасытный насос, выкачивающий мировое
серебро в обмен на необъятный ассортимент вожделенных
потребительских товаров. Поставки серебра обеспечивали
рудники Потоси, Мексики и Японии. Из-за высокой стоимости
этого металла в Китае прибыль была колоссальной. Взамен
Европа получала предметы роскоши, которые могла предложить
китайская промышленность, к тому же и само серебро, и товары
в основном перевозились на европейских кораблях.
Куда только не направлялись потоки серебра. Часть с
американских рудников шла через Тихий океан из Акапулько в
Манилу, а оттуда в Китай. Значительная доля уходила на восток
через Атлантику на испанских судах или контрабандой на
португальских. В Испании серебро использовалось для
финансирования имперских войн. Монетами, поступавшими в
Севилью, оплачивали испанские галеры в битве при Лепанто и
нескончаемые войны Филиппа с протестантскими странами
Северной Европы. Но, подобно воде, серебро всегда стремилось

вниз, к собственному уровню. Поскольку в Китае оно ценилось
вдвое выше, чем в Европе, значительная его часть вновь текла
на восток, в трюмах португальских кораблей, вокруг мыса
Доброй Надежды через Малакку, Молуккские острова и Макао – в
Китай. Серебро стало валютой, обеспечившей зарождение
мировой торговли. Хотя обладавшие превосходными парусными
судами и артиллерией европейцы выступали в роли
перевозчиков серебра и покупателей китайских товаров,
экономическим двигателем торговых сетей, раскинувшихся во
всех направлениях, был Китай. Тогда, как и теперь, Поднебесная
производила, а Европа потребляла. Как при столкновении
атомов, последствия рикошетом распространялись по всему
миру. Пока Мехико превращался в город немыслимого богатства,
Филипп мог финансировать разнообразные европейские войны.
Серебро способствовало развитию работорговли. Португальцы
вывозили плененных африканцев в Южную Америку в обмен на
контрабандное серебро, попадавшее в Бразилию. Сами
Филиппины богатыми ресурсами не обладали – немного корицы,
золота, воска и лесоматериалов, – однако Манила находилась в
самом сердце сети торговых путей и производственных центров.
Легаспи практически сразу понял, почему эту бухту так
важно удержать любой ценой. Единственная функция нового
поселения заключалась в том, чтобы служить перевалочной
базой – узлом для обмена товарами из Китая и Японии,
португальского Макао, Молуккских островов, Явы и Суматры,
Малакки, Сиама и Камбоджи. Манила открыла купеческий ларец
с востребованными товарами, прежде всего китайскими, –
шелком и фарфором, коврами, игрушками и другими изделиями,
созданными искусными руками китайских мастеров. А еще там
были пряности с Молуккских островов, бронза, медь, янтарь и
столярные изделия из Японии, слоновая кость, мускус, рубины и
сапфиры из Индокитая, хлопчатобумажные изделия из Индии,
камфора с Борнео. Все в обмен на серебро. Ежегодно в Манилу
прибывало по 20–30 китайских джонок, и город процветал.
Вскоре здесь образовалась многочисленная китайская диаспора,
вынужденная жить в гетто за городскими стенами.

Путь, проложенный Урданетой, имел ключевое значение для
испанской короны и для глобального товарооборота. Он связал
Испанию с самым дальним востоком через Мексику и Южную
Америку, став регулярной судоходной линией. В 1565 г. Урданета
отправился из Манилы в Акапулько. И почти каждый год с 1571
по 1815 г., за несколькими заметными исключениями, один или
два галеона, построенных на манильской судоверфи Кавите из
местных пород крепкой древесины, выходили в море в июне,
чтобы доставить в Акапулько восточные товары. Обратно они
возвращались лишь на следующий год, груженные серебром,
которое вновь запускало торговый цикл, зависящий от муссонов
и пассатов. Эти галеоны стали легендой, символами несметного
богатства и вожделения для европейцев, а по прошествии
времени – и желанной добычей для дерзких морских
разбойников.

Рис. 29. Гравюра на меди XVIII в. с изображением
испанского галеона: «Сквозь свирепые бури мужественно и
целеустремленно этот корабль разворачивает паруса перед
Нептуном»
Галеоны были сухогрузами – контейнеровозами своего
времени, – нагружаемыми до предела, но почти беззащитными.
Пушки часто хранились в трюмах, что делало их практически
бесполезными в случае нападения: предполагалось, что встреча
с противником в море исключена. Из Манилы галеоны
отправлялись в путь, битком набитые азиатскими товарами, туго

упакованными в тюки. Каждое пространство в трюме стоило
денег и использовалось по максимуму: ни одной пустой щели.
Матросы спали на палубе, а каюты представляли собой клетушки
размером полтора на полтора метра. Не в силах устоять перед
искушением богатством, люди превращали эти корабли в
рассадники
контрабанды,
коррупции
и
мошенничества.
Перегруженные галеоны становились смертельно опасными.
Когда в 1693 г. Джемелли Карери, итальянский искатель
приключений, совершавший кругосветное путешествие против
часовой стрелки, готовился сесть на манильский галеон,
отплытие задержали. Вместо указанных в грузовом манифесте
полутора тысяч тюков на борту насчитали 2200. Первым делом
выгрузили сундуки простых матросов. Но этого офицерам
показалось мало, они потребовали еще больше места под груз, и
тогда сократили запас питьевой воды. Уже в море выяснилось,
что некоторые из оставшихся «емкостей с водой» набиты
товаром, их тоже выбросили за борт. Нехватка воды оставалась
серьезной проблемой до самого конца плавания.
Испанская корона безуспешно пыталась ограничить размеры
судов ради безопасности и маневренности, но галеоны
продолжали расти: сначала 300 т, затем 500, потом 700, пока не
появились исполины в 2000 т. Экономическая логика
строительства крупных судов была очевидна, однако низкая
маневренность повышала риск кораблекрушений, к тому же со
временем такие суда стали главной целью пиратских нападений.
Отправлявшиеся в плавание пассажиры порой чувствовали себя
настолько неуверенно, что требовали вернуться в порт; в одном
случае капитан отказался – и корабль исчез в морской пучине
навсегда.
От этих кораблей зависела судьба Манилы – будет ли этот
город процветать или разорится, – а также судьба жителей
Акапулько, Мехико и Веракруса. Экономические последствия
кораблекрушения или отмены плавания могли докатиться даже
до Севильи. Из Манилы обычно отправлялись в июне, и это
событие было торжественным и одновременно праздничным, в
нем переплетались коммерция и религия. Звонили церковные

колокола, в воздухе веяло ладаном, святых просили о
покровительстве, резную деревянную фигуру Богоматери Мира и
Добрых Путешествий проносили вокруг городских стен, а затем
поднимали на борт. Архиепископ благословлял судно,
пассажиров и команду – в общей сложности от 300 до 500
человек. Те, чьи близкие находились на борту, и владельцы
грузов вновь и вновь повторяли молитву Dios llevándolo en
salvamento («Да приведет Бог корабль к спасению»), эти же
слова были вписаны в грузовой манифест. Галеон отправлялся в
путь под семь орудийных залпов – это число считалось
счастливым. А возвращение становилось поводом для празднеств
с фейерверками, музыкой и благодарственными мессами.
Хотя гавань Манилы и имела свои преимущества, покинуть
ее было настоящим испытанием. Кораблям приходилось идти
через пролив Сан-Бернардино – опасный узкий проход, в
котором разбилось около двадцати судов и само прохождение
которого порой занимало до двух месяцев. Далее галеоны брали
курс на северо-восток, чтобы поймать пассатные ветры. Все
путешествие занимало не менее шести месяцев и могло
растянуться до восьми. До Акапулько было девять тысяч миль, и
на всем пути экипажу приходилось непрерывно откачивать из
трюма воду.
Итальянский
путешественник
Джемелли
Карери,
совершавший обратное плавание из Манилы в 1693 г., счел его
поистине ужасающим:
Морской переход от Филиппинских островов до
Америки можно назвать самым долгим и ужасающим из
всех – из-за океана, растянувшегося почти на половину
водной поверхности всего земного шара, при этом идти
приходилось все время навстречу ветру, а свирепые
бури обрушивались одна за другой. На протяжении семи
или восьми месяцев плавания – то у экватора, то в
холоде, то в жаре – людей одолевали страшные
болезни. Все это способно сломить даже стального
человека, не говоря уже о людях из плоти и крови,

вынужденных довольствоваться скудной корабельной
пищей[440].
Когда высаживались на острова в Тихом океане, Карери брал
с собой кремневое ружье, опасаясь нападений туземцев. Чем
дальше шло плавание, тем жестче экономили воду; спасением
становились ливни – тогда все бросались собирать воду в любую
посуду. У Карери океан вызывал одновременно восхищение и
страх: временами он был тихим и безмятежным, временами
бушующим. «Я содрогался, видя, как море движется, словно
вода, кипящая на сильном огне»[441]. Штормы же внушали
настоящий ужас:
Во вторник, 2-го числа, разыгрался мощнейший
шторм… море сильно билось о борт, и мы легли в
дрейф, поставив фок против ветра; волны так
захлестывали руль, что сломался румпель… корабль
взлетал на огромные валы, как на водяные горы, а
потом будто проваливался в бездну, через палубу
перекатывались волны… около полуночи два кремневых
ружья сорвались с крючка и едва не проломили мне
голову[442].
В самые отчаянные моменты на корабле совершали обход с
образом святого Франциска Ксаверия, а капитан клялся
пожертвовать 200 пиастров, лишь бы утихомирить море.
Порой стоял невыносимый холод, в другие дни в полнейшем
штиле корабль застревал на месте. Бывалые моряки потчевали
Карери леденящими душу байками о разбившихся или
исчезнувших бесследно кораблях. В результате он все более
креп в убеждении, что «это путь всегда был страшен и
опасен»[443]. Насекомые превращали жизнь на борту в ад:
«корабль кишит мелкими паразитами… которые завелись в
сухарях и не только быстро расползаются по каютам, кроватям и
даже посуде, из которой люди едят, но и незаметно
перебираются на тело». В супе плавали мухи, «а с ними и

всевозможные черви»[444]. В редкие спокойные периоды команда
устраивала танцы и представления, чтобы немного развеять
скуку.
«Бедняги, ютящиеся в каютах галеона, – писал он, – на пути
к вожделенной земле Новой Испании переносят лишения не
меньшие, чем сыны Израилевы… здесь и голод, и жажда, и
болезни, и холод, и нескончаемые бессонные вахты, и прочие
муки… а еще невыносимая качка, когда яростными ударами волн
корабль швыряет то в одну, то в другую сторону»[445]. Он пришел
к выводу, что никакие перспективы богатства не оправдывают
таких страданий: «Лично меня никакие выгоды или большие
надежды не заставят снова предпринять это путешествие,
способное погубить человека или навсегда сделать его ни на что
не способным»[446]. Карери скрупулезно высчитал срок
пребывания в этом чистилище: 204 дня и 5 часов. Но по
прибытии «земля обетованная» тоже не произвела на него
впечатления: «Что же касается города Акапулько, его скорее
следовало назвать нищей рыбацкой деревушкой, а не главным
торговым центром Южного моря и воротами в Китай – настолько
жалки и убоги здесь дома, слепленные из дерева, глины и
соломы»[447].
Совершенно другой опыт получил Франческо Карлетти, еще
один итальянец, который пересек Тихий океан за сто лет до
Карери, только в обратном направлении – из Акапулько в
Манилу: это было спокойное, пусть и монотонное путешествие,
подобное тому, что описывал Пигафетта. «Плавание оказалось
легким и очень удачным, мы прошли весь путь, не меняя
положения парусов и не ослабляя реи, все время под попутным
ветром»[448]. Путешествие заняло всего 66 дней. Основным
грузом в этом направлении было серебро с горы Потоси и
мексиканских рудников.
С появлением галеона Акапулько оживал. В Мехико спешно
отправляли гонца. Карери писал, что в городе радостно звонили
колокола, а купцы спешили в порт на шумную сезонную ярмарку.
На несколько месяцев Акапулько превращался в оживленный

торговый центр. Оттуда товары везли в Мехико по так
называемой Китайской дороге. Путь был нелегким. Переправа
через реку Папагайо, как убедился Карлетти, представляла
немалую опасность:
Переправа не обустроена – ни моста, ни парома, и
нам пришлось последовать примеру других. Мы
разместились на плоту из множества толстых
бутылочных
тыкв,
скрепленных
между
собой
тростниковой сеткой: положили сверху седло нашей
лошади (она переправлялась вплавь) и уселись на него.
Четверо индейцев – по одному с каждого угла плота –
плыли рядом, толкая и направляя его к другому берегу
против бурного течения. Предприятие это столь же
опасное, сколь и утомительное, особенно если
подумать, сколько ценных грузов проходит по этой
дороге каждый год. Но иначе никак: даже вице-королю
приходится преодолевать этот путь с теми же
трудностями и опасностью, когда он отправляется из
Мехико в порт Акапулько, чтобы далее следовать в
Перу[449].
Часть товаров с не меньшими трудностями везли дальше, в
Веракрус на побережье Атлантики, где разворачивались
аналогичная торговля и празднества. Оттуда атлантические
галеоны доставляли товары в Испанию.
Если у Карери не появлялось желания повторить этот
переход через Тихий океан, то другие были на это готовы:
«Несмотря на чудовищные лишения этого ужасающего
путешествия, жажда наживы заставляет многих рисковать
снова – по четыре, шесть, а то и по десять раз»[450]. Прибыль
была значительной, и люди действительно богатели. Карери
подсчитал: доходность рейса составляла от 150 до 200%.
Помимо официальной торговли, облагавшейся налогами
испанской короны, процветали контрабанда и занижение

объемов перевозимых грузов. Масштабы коррупции, связанной с
торговлей с помощью галеонов, поражали воображение.

Рис. 30. Трудности путешествия по Мексике: переправа
через реку Папагайо
Однако цена за возможность торговать была высока.
Галеоны совершили около 400 рейсов, из которых не менее 50
так и не достигли цели. Эти путешествия закончились большими
человеческими потерями, а порой и гибелью всех находившихся
на борту людей. Во время тайфунов и в кораблекрушениях у
тихоокеанских островов суда разбивались на части, их
пассажиры тонули, а тем немногим, кому удавалось выбраться на
берег, грозила смерть от рук аборигенов, спешивших забрать с
обломков добычу. Корабли методично опустошала цинга. Порой

причиной гибели судов становились пожары, возникавшие то от
очага на камбузе, то от свечи или фонаря. Дно Тихого океана по
сей день усеяно сокровищами Азии. Особенно часто трагедии
случались при входе или выходе из коварного пролива СанБернардино. Некоторые галеоны исчезали бесследно. В 1657 г.,
через год после отплытия из Манилы, у берегов Акапулько был
обнаружен галеон «Сан-Хосе» – набитый трупами дрейфующий
гроб, с трюмом, полным шелка. Время от времени в «испанское
озеро» прорывались незваные гости. Вскоре молва о сокровищах
испанских галеонов стала будоражить воображение пиратов из
Северной Европы. В 1579 г., совершая кругосветное плавание,
Фрэнсис
Дрейк
захватил
один
из
таких
кораблей,
направлявшийся в Манилу, и обеспечил своим инвесторам
4700% прибыли. Почти два столетия спустя, во время войны
между Англией и Испанией, английский адмирал Джордж Энсон
захватил судно «Нуэстра-Сеньора-де-Ковадонга», следовавшее в
Манилу. Хотя на борту было шестьдесят пушек, исправными из
них оказались лишь десять. Энсон захватил 1 313 843
серебряных доллара и 35 т серебра в слитках. Легендарную
добычу на 32 телегах везли по улицам Лондона на глазах у
изумленной толпы. Для англичан это была «добыча всех
океанов».
Для Манилы и Акапулько, Мехико и Веракруса – звеньев в
длинной цепи, соединявшей Китай с Испанией, – такие потери
галеонов в ежегодных рейсах были поистине катастрофическими.
В 1638 г. «Нуэстра-Сеньора-де-ла-Консепсьон» – самый крупный
манильский галеон, когда-либо построенный испанцами
(водоизмещением в 2000 т), – налетел на рифы у Ладронских
островов. Его трюмы были полны товара: китайский шелк и
фарфор, индийский хлопок, камбоджийская слоновая кость,
камфора с Борнео, корица, перец и гвоздика с Островов
пряностей, драгоценные камни из Бирмы, Цейлона и Сиама.
Колоссальные убытки не поддавались точному подсчету:
отсутствие грузового манифеста, который должны были
составить в Маниле, указывало на масштабные злоупотребления.
Затем у берегов Лусона затонул возвращавшийся из Акапулько

«Сан-Амбросио» с грузом серебра на борту. А следом у берегов
Японии потерпел крушение еще один галеон, направлявшийся в
Мексику. Три катастрофы подряд нанесли Маниле серьезный
урон. Десять тонн серебра так и не прибыли в город,
расплачиваться за товар, доставленный китайскими джонками,
оказалось нечем. Торговлю парализовало. В итоге китайская
община подняла мятеж, испанский губернатор устроил резню,
город был почти полностью разрушен.
Объемы перевозимых товаров были колоссальными.
Согласно оценкам, за первую половину XVII в. через Тихий океан
в Манилу было доставлено около трех четвертей миллиона
килограммов серебра – примерно 800 т; на деле же, с учетом
масштабной контрабанды, цифра могла быть вдвое выше.
В обратном направлении главным товаром был шелк. Во времена
крушения «Консепсьона» за один рейс галеоны доставляли от 30
до 50 т товара – спрос на роскошные ткани был чрезвычайно
высок.
Шелк в обмен на серебро – нить, обеспечившая динамичное
развитие мировых торговых связей в XVI столетии. Еще одним
звеном в глобальной цепочке поставок стали португальцы. Когда
в 1557 г. Китай запретил торговать с Японией напрямую, Макао
оказался в выгодном положении. В Японии активно добывали
серебро, а Китай производил высококачественный шелк,
пользовавшийся спросом у японцев. Португальцы помогли
решить проблему, взяв на себя роль посредников. Теперь у них
был регулярный доступ к проводившимся в Кантоне дважды в
год торговым ярмаркам, где они могли свободно покупать и
продавать товары. А в 1571 г. при поддержке иезуитов они
добились права использовать гавань Нагасаки. Португальский
аналог манильского галеона – «большое судно из Амакона»
(Макао) – представлял собой балкер, сопоставимый по размерам
с испанскими гигантами мореплавания. Раз в год он отправлялся
в круговой рейс: из Гоа в Макао за шелком и прочими товарами,
оттуда – в Японию. В обратном направлении везли серебро для
китайского рынка, а также оружие и изысканные произведения
искусства – мечи и копья, лакированные изделия и отделанные

сусальным золотом ширмы. Серебро направлялось в Китай, часть
товаров могла попасть в Манилу, откуда поступала и
контрабанда, либо шла долгим морским путем в Португалию.
Макао стал центром торговли по короткому треугольному
маршруту Китай – Макао – Нагасаки – Макао – Китай, что
приносило колоссальные прибыли.

Глава шестнадцатая
В глобальных масштабах
Один китайский чиновник эпохи Мин подсчитал: доставлять
груз внутренним водным транспортом выйдет на 30–40%
дешевле, чем по суше. При морской перевозке выгода достигала
70–80%. Корабли во много раз быстрее и экономичнее
верблюдов, медленно бредущих по древним шелковым путям.
XVI век ознаменовался ускоренным развитием глобальных
связей. К 1600 г. все континенты могли торговать друг с другом –
их связывали опоясавшие мир цепочки морских перевозок, при
этом
серебро,
распространение
которого
стимулировал
колоссальный спрос на него Китае, превратилось в мировую
валюту. Ключевыми узлами этой сети были Лиссабон, Гоа,
Малакка, Макао, Кантон, Нагасаки, Манила, Акапулько, Мехико,
Веракрус, Севилья. Открытие надежного обратного маршрута
через Тихий океан стало последним звеном, завершившим
формирование этого морского пояса.
Неугомонным европейцам потребовалось всего восемьдесят
лет, чтобы объединить океаны. Колумб, Васко да Гама, Магеллан,
Урданета, португальские экспедиции в Китай и Японию – все они
исследовали судоходные пути планеты, избороздили водные
просторы от 70-й параллели северной широты за Северным
полярным кругом, где побывали Уиллоуби и Ченслер, до 54-й
параллели южной широты, куда добрался Магеллан. Основание
испанской Манилы стало высшей точкой стремительного прорыва
Европы за собственные пределы. Это был триумф морских
коммуникаций и транспортных технологий. Попутно европейцы
создавали карты и воспроизводили Землю в ее сферической
форме в виде атласов и глобусов. Человечество получило
возможность визуализировать мир и осознать его масштабы.
Практически в одночасье Манила стала важнейшим торговым
узлом. Уже будучи встроенной в традиционные региональные
торговые сети, она подключилась к более широкой, глобальной

системе. К 1620 г. там проживало 42 000 человек –
приблизительно такое же население было в те времена в
Марселе и Барселоне. Город имел обширные торговые связи, в
нем жили люди самых разных национальностей, а его
коммерческая активность зависела от сезонных океанских
ветров. У Манилы были хорошие возможности стимулировать
потребительский спрос и формировать потребительские
желания. С октября по апрель сюда прибывали японские
корабли, груженные лаковыми изделиями, серебром и
тончайшими шелковыми тканями. Португальцы из Малакки везли
индийские ткани, турецкие ковры и драгоценные камни. Корабли
давних азиатских торговых партнеров – Борнео, Камбоджи и
Сиама – доставляли рога носорогов, искусно плетенные
пальмовые циновки и черные глазурованные кувшины.
Появлялись и армянские купцы, однако главное место занимали
китайские джонки, груженные основными товарами – шелком и
фарфором, а также золотом, мускусом, слоновой костью, тафтой
и дамастом, рубинами, сапфирами и даже живыми зверями.
Когда в манильской гавани – в порту Кавите – бросали якорь
галеоны из Акапулько с тоннами серебра на борту, население
города резко увеличивалось, начиналась бурная торговля.
К концу июня один или два галеона отправлялись в обратный
путь в Новую Испанию, доверху нагруженные товарами,
востребованными у потребителей. Вместе с шелком-сырцом и
фарфором отправляли специи (гвоздику, перец и корицу),
слоновую кость, японские ширмы и мечи, персидские ковры,
роскошные шелковые ткани, бархат, дамаст и тафту.
Одновременно японские корабли везли домой китайский шелк,
оленьи шкуры, золото и мед. Манила превратилась в центр
демонстративного потребления, здесь использовали благовония,
такие как камфара, мастиковое дерево и ароматические смолы, и
следовали веяниям моды: носили мантильи, вышитые накидки,
японские веера, сбрызгивали духами волосы, а на одежде
появились пуговицы и карманы. Но в основе всего лежало
серебро для китайского рынка – именно оно стало смазкой,
заставлявшей вращаться механизм глобальной торговли.

Отголоски этого процесса ощущались по всему миру. Ни
один уголок не остался в стороне от «серебряного пути».
В Мехико богатство было практически осязаемо. Город
воспринимался как место глобального масштаба. Прославленный
поэт того времени Бернардо де Бальбуэна называл его
«знаменитым городом, средоточием совершенства, осью
мироздания». Английский путешественник Томас Гейдж,
побывавший здесь в 1625 г., был потрясен:
Если
не
считать
Контратасьон,
это
без
преувеличения один из богатейших городов в мире.
Ежегодно по Северному морю сюда из Испании
приходит флотилия почти из двадцати кораблей,
груженных лучшими товарами не только Испании, но и
большей части христианского мира. Через Южное море
к нему идут пути со всех регионов Перу. Но главное –
здесь ведется торговля с Ост-Индией, куда поступают
товары как с территорий, населенных португальцами,
так и из Японии и Китая. Ежегодно город отправляет
две большие каракки и два меньших судна на
Филиппинские острова и ежегодно получает оттуда
такие же корабли с ответным грузом[451].
Городская застройка была превосходна. «Дома у них из
камня и кирпича, чрезвычайно прочные… улицы широкие, на
самых узких могут разъехаться три кареты, а на более широких –
целых шесть». Сами кареты украшали с чрезмерной пышностью:
«для отделки они не жалеют ни серебра, ни золота, ни
драгоценных камней, ни парчи, ни лучших китайских шелков…
улицы христианского мира не сравнятся со здешними ни по
ширине, ни по чистоте, а особенно по богатству лавок, которые
служат им украшением». В глазах рационально мыслящего
протестанта весь этот показной блеск был поистине
шокирующим. «И мужчины, и женщины отличаются излишней
пышностью в одежде, предпочитая шелка сукну и шерстяным
тканям;
это
демонстративное
великолепие
усиливают

драгоценные камни и жемчуг – лента с розеткой из бриллиантов
на шляпе джентльмена здесь обычное явление». Торговцы
жемчужными шляпными лентами ни у кого не вызывали
удивления. Гейдж неодобрительно цокает языком, но все же
подробнейшим образом описывает ткани, украшения и женские
туалеты. Даже темнокожие рабы были разодеты в пух и прах: «у
кого дюжина, у кого полдюжины слуг в нарядных щегольских
ливреях, обильно украшенных золотым и серебряным галуном, в
шелковых чулках на черных ногах, с розетками на башмаках и
шпагами у бедра». А еще была улица с ювелирными лавками,
«где меньше чем за час можно увидеть золота, серебра, жемчуга
и драгоценностей на многие миллионы». Не меньшее изумление
вызывало у англичанина богатство церквей: «прекрасные
здания, внутреннее убранство храмов, безмерное по своей
роскоши… драгоценности, украшающие святых, а также золотые
и серебряные короны, дарохранительницы из золота и хрусталя…
все вместе это стоило бы приличного серебряного рудника».
Гейдж одновременно поражался богатству и испытывал
отвращение к показной роскоши: «У меня нет сомнения, что
процветание Мехико – все эти экипажи, лошади, улицы,
женщины и наряды – весьма рискованное явление и горделивый
город может когда-нибудь поскользнуться и упасть вместе со
своими обитателями», – язвительно замечает он[452].
Паутина торговых путей разрасталась все шире, смазкой в
этом процессе служило серебро, а волны его докатывались до
Европы. Доминировали тут два ключевых элемента китайской
экономики: спрос на серебро и колоссальный производственный
потенциал. Легендарный товар этой страны, который никто не
мог воспроизвести, – китайский фарфор пронзительных синих
оттенков, прозрачный и тонкий, покрытый нежной глазурью, –
покорил весь мир. В 1573 г., спустя два года после того, как
первый галеон пересек океан, два манильских галеона доставили
в Акапулько 22 000 фарфоровых предметов. Во дворце Топкапы
османские султаны были одержимы ими. Выйдя на рынок,
Голландская Ост-Индская компания в 1608 г. разместила оптовый
заказ на 100 000 изделий. К 1614 г. этот фарфор вошел в

повседневный обиход Амстердама и стал привычным атрибутом
натюрмортов голландских мастеров. За полвека объемы
голландского импорта достигли почти трех миллионов
предметов. А в 1623 г. у слова china в английском языке
появилось значение «фарфор».
Осколки керамики эпохи Мин, разбросанные по всему миру,
свидетельствуют о ее повсеместном распространении. Черепки
находили на высоте более 4500 метров в Андах, на побережье
Кении, в морских факториях Западной Индии, на берегах
тихоокеанского острова Сайпан, где произошло трагическое
крушение судна «Нуэстра-Сеньора-де-ла-Консепсьон». Китайский
фарфор проник в Юго-Восточную Азию, Сирию, Ирак и Египет.
Масштабы производства поражали воображение. К XVIII в.
в Цзиндэчжэне, «фарфоровой столице» Китая с населением в
миллион человек, работало 3000 печей. Китайцы прекрасно
понимали законы рынка и быстро приспосабливались. Для
османов они изготавливали сосуды с цитатами из Корана, для
короля Португалии Мануэла I создавали столовую посуду с его
гербом. Уже в 1530-х гг. португальские вельможи могли
заказывать сервизы по своему вкусу; в тот период Португалия
ежегодно ввозила от 40 000 до 60 000 фарфоровых изделий, а
знать щеголяла в одежде из китайского шелка – второго
ключевого товара китайского экспорта – и пила китайский чай.
К 1580-м гг. только на одной лиссабонской улице можно было
найти как минимум шесть лавок, торговавших фарфором из
Китая.
К концу XVI в. складывалась новая мировая экономика,
универсальной валютой которой было серебро. На картине
Вермеера, написанной примерно в 1664 г., изображена женщина
в доме в городе Делфт, держащая в руках весы. Она взвешивает
серебро – так же, как, по наблюдениям Гашпара да Круша, это
делали китайцы за сто лет до нее. В 1602 г. миссионер-иезуит
Маттео Риччи создал для императора династии Мин карту мира
под названием «Полная географическая карта десяти тысяч
стран», на которой Китай впервые увидел не только Америку, но
и Потоси. Испанский серебряный доллар (тот самый пиастр из

«Острова сокровищ») стал самой удобной для обращения
формой серебра, мировой валютой. Позднее на смену ему придет
доллар США.
В то же самое время Колумбов обмен – перемещение
сельскохозяйственных культур и биологических видов между
Америкой и Европой – докатился и до Китая, превратившись в
процесс, который можно назвать «Магеллановым обменом».
Корабли стали вектором миграции растений по двум маршрутам:
из Новой Испании на манильских галеонах и из Португалии через
Индийский океан. Как и в прочих местах, это привело к
возникновению нового экологического режима. Предпринятая
ранее попытка Кортеса развести в Мексике гвоздику успехом не
увенчалась, но растения, перемещавшиеся в обратном
направлении, прижились лучше. Манильские галеоны доставили
на Филиппины какао, кукурузу, папайю, арахис, перцы, тыквы,
сахарный тростник, табак и помидоры. Благодаря тому, что путь
на запад – из Акапулько в Манилу – занимал гораздо меньше
времени, туда из Нового Света также добрались лошади и
крупный рогатый скот. Некоторые из новых основных
сельскохозяйственных культур были завезены в Китай и
кардинально изменили питание в стране. Особую роль сыграли
батат, кукуруза и арахис. В XVIII в. население Китая удвоилось –
со 150 млн до 300 млн человек. Скороспелые сорта риса
позволяли собирать несколько урожаев в год, а в промежутках
между сбором риса рацион дополняли новыми культурами из
Америки. Площадь возделываемых земель увеличилась на 50%.
В XVII в. в Китае и Японии получил широкое распространение
табак, попавший туда через Макао и Филиппины. Вслед за
никотином появились и более опасные соблазны: вскоре
голландцы начали ввозить из Индии опиум, что вылилось для
региона в растянувшиеся на века социальные и политические
потрясения.
Обмен на больших расстояниях сельскохозяйственной
продукцией,
продовольственными
товарами,
способами
приготовления пищи, а также генетическим материалом шел как
цепная реакция по всем направлениям. Иезуиты отправляли в

Португалию свиней китайских пород. Слоеное тесто из Северной
Африки привело к появлению самосы в Индии и спринг-роллов в
Китае. Перец чили привнес в китайскую кухню новые оттенки
вкуса. В Европу из Южного Китая был завезен ревень, а из
Японии – мандарины сорта сацума. Темпура, ныне классическое
японское блюдо, появилась благодаря португальской технике
жарки овощей в кляре – куда более безобидный подарок, чем
танэгасима. Название, скорее всего, происходит от латинского
tempora – «времена» поста, когда мясо запрещено, – что
свидетельствует о миссионерском влиянии. Все эти вкусы и
продукты стремительно распространялись благодаря морским
путям.
Европейцы вошли в устоявшиеся торговые схемы Азии, а
затем их расширили. Обменная сеть становилась все запутаннее,
соединяя и смешивая культуры, визуальные образы, народы,
сельскохозяйственную продукцию, технологии и болезни: оспу и
астролябии, сифилис и лоцманские карты. Историк Джон РасселВуд реконструировал примеры таких сложных торговых сделок.
Часы, изготовленные во Фландрии, могли отправиться в путь из
Лиссабона. Доставленные в португальский центр в Гоа, они не
нашли покупателей и были отправлены в Малакку на Малайском
полуострове, где их обменяли на сандал (вероятно, с Тимора).
Сандал отправили в Макао и продали за золото. А золото
посредники перевезли в Нагасаки, где на него купили ценную
расписную ширму. Ширма отправилась назад, в Гоа, и в итоге
вернулась в Лиссабон. Гвоздика, предназначенная для продажи в
Марокко, проделывала путь от острова Тернате через Малакку,
Кочин и Лиссабон, после чего обменивалась на пшеницу, которая
в конечном итоге попадала в Западную Африку. Венецианские
стеклянные бусы и фламандские ночные горшки, доставленные
на западное побережье Африки, можно было обменять на перец,
золото и обезьян, которых отправляли в Бристоль, Антверпен и
Геную.
Торговля сулила колоссальные прибыли. Изначально
фантазии купцов XVI в. взбудоражила наценка на специи.
Расширенное морское сообщение показало, что зарабатывать

можно и на самих деньгах. Разница в относительной стоимости
золота и серебра в разных концах света и осведомленность о ней
открывали беспрецедентные возможности для спекуляций,
предвосхищая появление современных валютных рынков.
В Китае серебро ценилось вдвое выше, чем в Европе. А потому
золото, купленное в Европе, обменянное на серебро и
доставленное в Китай, можно было снова превратить в золото
вдвое больше первоначальной суммы.
Корабли везли не только еду и деньги – они перевозили
людей. Как осколки фарфора эпохи Мин, разлеталась по миру
человеческая ДНК – в этнически смешанных общинах, в
результате актов насилия и случайных контактов. Моряки
оставляли следы повсюду: так, свидетельством присутствия
басков на полинезийских островах могут служить найденные на
атолле бронзовые пушки – скорее всего, это орудия с каравеллы
«Сан-Лесмес», которую унесло штормом от флотилии Лоайсы.
В XVI в. началось принудительное массовое перемещение
народов. Серебро из Потоси, которое португальцы контрабандой
переправляли по Ла-Плате, сыграло ключевую роль в первой
волне трансатлантической работорговли, став средством оплаты
за вывоз африканцев в Америку. Темнокожие рабы, которых
Томас Гейдж видел в Мехико, – нарядные, словно экзотические
игрушки в руках состоятельных испанцев, – были жертвами
глобальной востребованности серебра. В XVII в. в Мексике
насчитывалось от 20 000 до 40 000 африканских рабов. Многие
подвергались изнурительной эксплуатации в лесах и на
плантациях Бразилии, а в адской клоаке Потоси коренные
жители Анд были втянуты в порочный круг: их принуждали
добывать
серебро,
приводившее
в
движение
машину
работорговли. Серебро распространялось по миру, созидая и
разрушая. Возможно, в Японии танэгасима помогла сёгунату
Токугава сокрушить всех соперников и объединить страну,
однако обеспечил эту победу контроль над серебряными
рудниками.
Морское сообщение также позволило народам мира увидеть
друг друга. Европейцы считали китайцев странными: по мнению

Гашпара да Круша, они были «некрасивыми, с маленькими
глазами и плоскими, безбородыми лицами». Китайцы отвечали
им тем же. Европейцы представлялись уродливыми бородачами с
круглыми глазами. Японцы внимательно изучали нанбан-дзин. На
красиво расписанных ширмах они с удивительной точностью и
иронией изображали их корабли, пышные панталоны и нелепые
шляпы, высмеивая манеры, крупные носы, а также странный вид
долговязых иезуитов в черных сутанах. В мире торговли
изображения
и
артефакты
теперь
отражали
новую
осведомленность – межполушарную. В культуре многих странах,
где побывали европейцы, начали появляться удивительные
гибридные произведения: статуи Богоматери с младенцем с явно
китайскими чертами лица; резные шкатулки слоновой кости из
Шри-Ланки, в которых соседствуют индуистские божества,
европейские монархи и мотивы гравюр Дюрера; португальские
вельможи в паланкинах на гоанских полотнах и их послы на
могольских миниатюрах; бенинские бронзовые изделия,
изображающие распятия и европейских солдат, вооруженных
мушкетами и арбалетами; искусно вырезанные солонки из
слоновой
кости,
увенчанные
западными
парусниками.
Изобретательность
китайских
мастеров,
их
способность
копировать, перерабатывать и адаптировать изделия под любой
рынок уже тогда стала легендой. Значительная часть
религиозной скульптуры Манилы – фигуры Мадонны с
младенцем, вырезанные из дерева или слоновой кости, золотые
распятия, алтарные украшения – создавалась жившими в городе
китайскими мастерами. Сам Дюрер восхищался художественным
творчеством неевропейских народов: «За всю мою жизнь ничто
не радовало мое сердце так, как эти вещи, ибо среди них [есть]
удивительные произведения искусства, и я восхищался тонким
умением людей, живущих в дальних странах. Воистину, я не в
силах выразить всех мыслей, что посетили меня тогда»[453].

Рис. 31. Карта маршрута в восточном направлении:
побережье Китая и морской путь в Японию на карте Яна Хейгена
ван Линсхотена, составленной по сведениям, тайно добытым у
португальцев. В правом нижнем углу можно разглядеть Макао.
Корея изображена в виде острова.
На карте отмечены японские серебряные рудники – Minas de
prata. Справа, у побережья Японии, – остров Танэгасима
(обозначен как Tanaxuma)

Европа лишь немного касалась окраин великих континентов.
Ни португальцы с их опорным пунктом в Малакке, ни испанцы в
Маниле не обладали достаточной силой, чтобы поколебать
могущественные континентальные империи, хотя в конце XVI в.
оптимисты предлагали вторгнуться в Китай через Манилу. Но
победил здравый смысл. Филипп отверг эту идею: он уже
потерял испанскую армаду в попытке завоевать Англию и не был
настроен финансировать новые авантюры.
XVI век был прежде всего веком информации. Печатные
станки Европы выпускали карты, глобусы, тысячи историй о
подвигах, отваге, лишениях и смерти; поразительные рассказы,
безбрежное море повествований, в которых звучали живые
человеческие голоса. У португальцев даже появился отдельный
жанр – хроники кораблекрушений под названием «Трагическая
история морей». Но несмотря на весь шум вокруг великих
открытий, центром мира по-прежнему оставался Китай, вокруг
нужд и ремесел которого вращались интересы европейцев.
Вплоть до промышленной революции европейские державы
оставались ограниченными архипелагами и окраинами великих
континентальных империй.
На протяжении большей части столетия испанцы и
португальцы вели свои небольшие войны за специи и
препирались из-за воображаемой демаркационной линии. Все
началось с аромата пряностей, доносившегося с побережья
Молуккских островов, который так поразил португальского
ботаника Гарсию де Орту. Соперничество между иберийцами
внезапно завершилось совсем близко от дома – на поле боя в
Марокко в 1578 г., когда одержимость Португалии крестовым
походом против ислама обернулась катастрофой. В один день в
битве при Эль-Ксар-эль-Кебире погибли молодой король
Себастиан и значительная часть португальской знати.
Последствия не заставили себя ждать: отсутствие прямого
наследника привело к кризису престолонаследия. В 1580 г.
король Филипп объединил под своей властью Испанию и
Португалию. Противостояние двух держав закончилось, хотя
торговые
интересы
обеих
стран
в
Азии
тщательно

разграничивались. Со временем демаркационная линия по
Тордесильясскому договору – как неуловимый кварк – сжалась
до полного исчезновения, оставив на картах лишь призрачный
след. Уже в следующем году португальцев изгнали с Тернате.
Весь этот процесс был приведен в движение притягательным
ароматом душистых специй, которые стали первым понастоящему глобальным товаром – и весьма удобным для
международной торговли. Сухие специи были легким и
дорогостоящим продуктом, который почти не портился в
корабельных трюмах за время долгого плавания. Прибыли были
колоссальными. В 1515 г. доход от груза, доставленного в
Лиссабон, достигал 700%. В современном мире производство
специй достигло глобальных масштабов. Гвоздика и мускатный
орех больше не ограничены несколькими крошечными
вулканическими островками Малайского архипелага. Сегодня их
выращивают на плантациях по всей Индонезии и за ее
пределами. Распространение этих растений по тропическому
поясу началось еще в эпоху Колумбова и Магелланова обменов.
Индия и Гватемала сегодня производят больше мускатного ореха,
чем Индонезия. Шри-Ланка, Мадагаскар, Танзания, Вьетнам и
Китай тоже вносят свой вклад в разнообразие ароматов на
полках для пряностей. Современному человеку специи кажутся
пустяком. Мы с трудом понимаем, почему они так волновали
людей в прошлом. Уже в те времена Гашпар да Круш считал их
второстепенной роскошью: «перец и слоновая кость, которые в
основном и везут португальцы, – без них вполне можно
обойтись». Но специи делали нечто большее – они
поддерживали людей, пока те медленно выбирались из
Средневековья, из столетий голода и чумы. Давали намек, что
жизнь может быть лучше.
К последней четверти столетия терпение жителей
Молуккских островов было исчерпано. Когда португальский
губернатор вероломно убил султана Тернате, они подняли
мятеж, взяли в осаду форт и изгнали захватчиков. Позже
португальцы вернулись – скорее в роли торговцев, чем
завоевателей, – и удерживали на Тидоре скромный опорный

пункт. Прибывшему в 1579 г. на Тернате Фрэнсису Дрейку был
оказан радушный прием, а новый султан Баабулла, сумевший
навести на островах порядок, произвел на него приятное
впечатление. Впрочем, и Молукки, и острова Банда худшее
ожидало впереди – с приходом голландцев.

Ущерб
До появления карт мир не имел границ. Карты
придали ему форму и превратили в территорию – в то,
что можно присвоить, а не просто разорить и
опустошить. Места, прежде существовавшие лишь на
краю
человеческого
сознания,
карты
сделали
осязаемыми и определенными. А позже, когда возникла
необходимость, география вдруг трансформировалась в
биологию, чтобы выстроить иерархию и вписать в нее
народы, живущие в своей недосягаемой, первобытной
глуши в других местах мира, нанесенного отныне на
карту.

Абдулразак Гурна
Другое столетие. Другой океан.
3 июня 1844 г. Йон Брандссон, Сигурдур Ислейфссон и Кетил
Кетилссон высадились на острове Эльдей – одинокой скале у
берегов Исландии, – чтобы по заказу одного купца добыть
морских птиц. Тот день Сигурдур Ислейфссон запомнил хорошо:
Скала была покрыта черными птицами [кайрами],
среди них были и гейрфюгли… Передвигались они
медленно. Йоун Брандссон подкрался к ним, раскинув в
стороны руки. Птица, которую ловил Йон, забилась в
угол, а [моя] направилась к краю обрыва. Она шла, как
человек… только быстро перебирала ногами. [Я] поймал
ее почти у самого края утеса – впереди была пропасть в
несколько саженей глубиной. Крылья были плотно
прижаты к бокам, не расправлены. Я схватил ее за шею,
и она забила крыльями. Крика не было. Я ее
задушил[454].

Так мир лишился последних бескрылых гагарок. Они
погибли, не издав ни звука. Их яйца Кетилссон раздавил сапогом.
Эти крупные нелетающие морские птицы, некогда миллионами
населявшие побережья Северной Атлантики, были истреблены –
в основном моряками. Парадоксально, но последнюю колонию
гагарок предала сама планета. Они обитали на крошечном
острове
Гейрфюгласкер
(«шхера
бескрылых
гагарок»).
Вздымающиеся из моря отвесные скалы делали его недоступным
для человека. В 1830 г. в результате извержения вулкана остров
исчез, и птицы перебрались на близлежащий Эльдей, ставший их
последним пристанищем.

Рис. 32. Мореплаватели воспринимали природный мир как
неисчерпаемый ресурс. Все ранние европейские экспедиции
надеялись использовать невообразимые богатства океанов,

континентов и островов, чтобы обеспечивать себя. Позднее
добыча природных ресурсов – к примеру, охота на китов и
лесозаготовка – разрастется до промышленных масштабов
Судьба гагарок остается тревожным напоминанием.
Случившееся
стало
символом
исчезновения
вида,
предупредительным сигналом о том, что может произойти, и
пробудило первый проблеск экологического сознания. По
мнению
писателя
Горацио
Клэра,
их
исчезновение
свидетельствовало о том, что океаны полностью оказались во
власти человека. Гибель этих птиц ознаменовала завершение
долгого процесса взятия планеты в кольцо, в котором
географические открытия XVI столетия стали, как выразился
историк Дэвид Абулафия, моментом великого ускорения. Именно
тогда европейские экспедиции связали мир воедино и начали
исследовать и осваивать его самые отдаленные уголки.
В хрониках описывается множество встреч с миром природы,
который восхищал и пугал людей, испытывал их на прочность.
Но вместе с тем воспринимался ими как дар, неисчерпаемый
природный ресурс. К тому времени бескрылая гагарка уже была
на грани исчезновения. В 1553 г. она получила официальную
защиту, однако эта ранняя экологическая инициатива не
помогла – слишком уж идеально перья гагарки подходили для
набивки подушек.
Натуралист XIX в. Альфред Рассел Уоллес – независимо от
Дарвина – в общих чертах описал теорию эволюции, когда в
течение восьми лет жил на Молуккских островах и Малайском
архипелаге. Он изучал и восхвалял поразительную плодовитость
этого природного мира. Однако и здесь не обошлось без
парадокса: чтобы выжить в тропиках, Уоллес, будучи человеком
небогатым, был вынужден отстреливать или отлавливать
животных, а затем отправлять в качестве образцов агенту в
Англию для продажи музеям и коллекционерам.
Помимо разрушения естественной среды обитания животных
имело место и уничтожение целых народов. Адам Смит,
английский экономист XVIII в., изучавший великий серебряный

бум и развитие мировой экономики, недвусмысленно писал о
масштабах ущерба: «Но для туземцев Ост– и Вест-Индии все
коммерческие выгоды, которые могли получиться от этих
событий, были совершенно парализованы порожденными ими
ужасными
бедствиями»[455].
Китай
и
Япония
стойко
сопротивлялись продвижению европейцев с их парусными
судами и пороховым оружием. Прочие страны – нет. Их покоряли
поодиночке. Ритуалы братания на крови, принятые на Малайском
архипелаге и островах Тихого океана, пришельцы истолковывали
неверно. Для местных они означали установление дружеских
отношений между равными, что открывало путь к торговле.
А европейцы, явившиеся с тем, чтобы водрузить свой флаг на их
земле, видели в этих ритуалах первый шаг к подчинению.
Раздробленность культур, множество местных наречий и
неспособность объединяться в политические союзы крупнее
деревни или ближайшего племени делали туземцев легкой
добычей. Их воспринимали безлично, как если бы они были
гвоздикой и мускатным орехом, произрастающими на россыпях
вулканических островов, – так эволюционные процессы
проявлялись в культуре. «Похоже, Бог разбросал их везде
понемножку, чтобы можно было поглотить одного за
другим»[456], – объяснял один иезуит Филиппу II в записке,
намекая, что их участь есть праведный замысел христианского
бога. Однако некоторые все же осмеливались озвучивать
возражения. Августинец Мартин де Рада выступал против
разграбления Филиппин и требовал, чтобы сами туземцы
решали, стоит ли впускать в свой мир европейцев.
Громче и настойчивее всех звучал в те времена голос
Бартоломе де лас Касаса, которому на совете в Вальядолиде
довелось беседовать с Магелланом. Он воочию наблюдал
творившиеся в Америке бесчинства: принудительный труд,
рабство, акты геноцида, смертельные болезни. Все вместе это
привело к почти полному исчезновению коренного населения –
за столетие его численность сократилась на 90%. «Я видел…
жестокость, превосходящую все, что когда-либо видело или
ожидает увидеть любое живое существо»[457]. Он отстаивал

право этих людей не быть поставленными на низшую ступень в
человеческой иерархии.
Все народы этих наших Индий – люди, насколько
это возможно в естественном и человеческом смысле,
даже без света веры, – имели свои республики, города и
селения, богатые и устроенные, не знавшие недостатка
ни в чем, что нужно для политической и общественной
жизни, для достижения благополучия граждан и
наслаждения
им…
Они
не
уступали
многим
прославленным
и
признанным
цивилизованными
народам мира и превосходили множество других, не
уступая никому. Среди равных им были греки и
римляне, а по многим добрым и лучшим обычаям они
превосходили и их[458].
Альфред Уоллес, человек Викторианской эпохи, имевший
достаточно возможностей изучать племенные сообщества в
Южной Америке и на Малайском архипелаге, пришел к
аналогичным
неутешительным
выводам
в
отношении
неравенства, царившего в индустриализированных плутократиях
XIX века:
Поразительно, что у народов, казалось бы, стоящих
на самой низкой ступени цивилизации, можно встретить
почти совершенное общественное устройство. Мне
довелось жить в общинах дикарей в Южной Америке и
на Востоке, которые не имеют ни законов, ни судов,
только общественное мнение деревни, выражаемое
свободно. Каждый безоговорочно уважает права
другого, случаи нарушения редки или не происходят
вовсе. В таком сообществе все практически равны.
Здесь отсутствуют те резкие различия между
образованностью
и
невежеством,
богатством
и
бедностью, господином и слугой, которые порождены
нашей цивилизацией. Нет и повсеместного разделения

труда, которое, приумножая благосостояние, рождает
столкновение интересов. Нет ожесточенной борьбы за
существование или за богатство, которая неизбежно
возникает из-за высокой плотности населения в
цивилизованных странах[459].
После изгнания португальцев Острова пряностей ожидали
еще более мрачные времена. Эпоха покровительствуемого
короной иберийского присутствия отличалась жесткостью, но не
эффективностью. После нее туда пришли еще более
беспощадные частные торговые компании, не обремененные
миссией «цивилизовать» или обратить в веру. Голландская ОстИндская компания, пришедшая в следующем столетии,
стремилась установить тотальную монополию на рынке
пряностей
посредством
систематического
насилия.
Она
действовала как государство в государстве и стала предтечей
автономных
транснациональных
корпораций,
обладая
неограниченной властью и ресурсами. Холодный и беспощадный
расчет
основывался
на
убеждении,
что
установление
дружественных отношений с туземными народами не имеет
смысла. Архитектор этой политики, беспощадный Ян Питерсзоон
Кун, с циничной откровенностью заявил своим компаньонам:
«Вам, господа, из опыта должно быть известно, что торговлю в
Азии следует вести под защитой и при содействии собственных
вооруженных сил, кои должны содержаться за счет прибыли от
торговли. Таким образом, торговля не может существовать без
войны, как и война – без торговли»[460].
Ост-Индская компания учинила резню на островах Банда,
уничтожила плантации мускатного ореха на островахсоперниках, безжалостно наказывала коренное население за
нелегальную торговлю. Почти полностью монополизировав
торговлю пряностями, она получала колоссальные прибыли.
Золотой век Голландии – архитектура, каналы, достижения в
живописи и науке, протестантское Просвещение – отчасти
оплачен страданиями народов Малайского архипелага.

Португальцы ранее выдвигали более идеалистичные
обоснования взаимной выгоды дальней торговли: «Главным
намерением его величества короля Дона Мануэла при
организации этих открытий было желание установить связи с
королевскими семьями этих земель, дабы развивать торговлю –
деятельность, проистекающую из человеческих нужд и
зависящую от круга дружеских отношений, возникающих при
общении»[461]. Подобное заявление звучало и в обращении
купцов-изыскателей к Ченслеру. Ему поручили обратиться к
«королям, князьям и иным владыкам, живущим в северовосточных частях мира… дабы искать у них то, чего недостает
нам, и привозить им то, чего недостает им». В обоих случаях
подразумевался сопоставимый уровень развития и политической
организации, при этом ни то ни другое не было характерно ни
для жителей Островов пряностей, ни для народов Филиппин.
Прочные связи, установившиеся в мире в XVI в., безусловно,
принесли свои преимущества: благодаря распространению
сельскохозяйственных культур улучшился рацион питания;
происходил обмен знаниями, технологиями и материальными
ценностями,
способствовавший
облегчению
жизни
и
благополучию людей; после первых страшных потерь среди
коренных народов Америки стала расти способность населения
противостоять инфекциям за счет выработки иммунитета. Однако
эти выгоды распределялись неравномерно, а транспортные
технологии и мировые валюты, зародившиеся в эпоху торговли
пряностями, подготовили почву для следующего великого этапа
развития вкусовых предпочтений.
Все было готово к тому, чтобы удовлетворить европейскую
жажду сахара. Корабли, рабы для работы на плантациях, сами
плантации и серебро для оплаты – все ждало своего часа. В XVI
и XVII вв. серебро распространялось по миру, как лесной
пожар – неподвластная человеку стихия. В результате
перепроизводства его стоимость за столетие упала на две трети.
Безудержная инфляция подорвала экономики. Испания,
производившая слишком мало и слишком зависящая от
серебряных рудников, утратила статус мировой державы.

Династия Мин, взимавшая налоги в фиксированном количестве
серебра, пала.
Первые европейские мореплаватели взирали на Тихий океан
с трепетом и благоговейным страхом: он представлялся им
«более необъятным, чем способен постичь человеческий ум». На
осмысление его масштабов ушли века. Группы островов, на
которые в XVI в. случайно наталкивались суда, у которых они
тонули и терпели крушения, в XIX в. мировые державы поделили
на зоны «владения». А в XX в. Тихий океан стал ареной новой
«большой игры». Борьба союзников с Японией оставила после
себя незабываемые названия: Гуам и Пёрл-Харбор, Гуадалканал
(тихоокеанский
Сталинград),
Мидуэй
и
Иводзима.
На
Хальмахере – острове Молуккского архипелага, известном
испанцам и португальцам как Джилоло, где они когда-то
устраивали свои мелкие сражения, – были размещены 62 000
японских солдат. В результате бомбардировок гарнизон был
вынужден сдаться генералу Макартуру. Близлежащий остров
Моротай стал базой для американских бомбардировщиков
«Суперфортресс» – отсюда они поднимались в небо, чтобы
уничтожать японские позиции на Филиппинах. Немногие следы
тех битв сохранились до наших дней: затонувшие японские
корабли, ныне служащие убежищем для бесчисленных видов рыб
и притягивающие дайверов; ржавые каркасы зениток и
бронемашин, которые медленно поглощают джунгли, и
полуразрушенные португальские и голландские форты – немые
свидетели великого соперничества за пряности прежней эпохи.
При всем своем величии Тихий океан, эта водная Амазония,
все-таки
не
является
неисчерпаемым.
Его
пустынные
пространства превратились в зону добычи ресурсов и полигон
для мирового «грязного» бизнеса. В конце 1940-х – начале 1950х гг. на атолле Бикини США провели 23 ядерных испытания. Изза повышения температуры обесцвечиваются коралловые рифы,
веками существовавшие у берегов Австралии. В северовосточной части океана циркулирует гигантское скопление
пластиковых частиц, известное как Большое тихоокеанское
мусорное пятно. Огни от установленных на добывающих судах

прожекторов мощностью в миллион киловатт,
заманивают кальмаров в сети, видны даже из космоса.

которые

Рис. 33. Португальский форт на северном побережье
Тернате
Серро-Рико, «гора, пожирающая людей» в Потоси,
сохранилась как памятник жестокостям колониальной эпохи. За
несколько веков 3 млн порабощенных индейцев кечуа прошли
через принудительный труд в ее практически лишенных
кислорода шахтах. Добыча не прекращается и сегодня – в
условиях, почти не отличающихся от прежних. 16 000 шахтеров
до
сих
пор
вручную
долбят
породу
примитивными
инструментами, и лишь лучи от налобных фонарей едва
рассеивают тьму. Вознаграждение за труд распределяется
несправедливо. К пятидесяти годам человек изнурен и
надломлен; многие гибнут от легочных болезней, вызванных
вдыханием мелкодисперсной пыли. Сама гора балансирует на

грани экологической катастрофы. Вся изъеденная штольнями
протяженностью около 100 метров, она стала похожа на головку
швейцарского сыра. Инженеры пытаются оценить вероятность
того, что вся эта масса рухнет внутрь себя. У ее подножия
притулился город Потоси, изысканная колониальная архитектура
которого напоминает о днях его былой славы.
Ежегодно 27 апреля филиппинцы на острове Себу
инсценируют битву при Мактане – ныне это День Лапу-Лапу,
названный так в честь вождя, отказавшегося подчиниться
пришельцам. Для филиппинцев это событие легло в основу
формирования национальной идентичности, хотя последствия
европейского вторжения оказались неоднозначными. В то же
время они воздают почести Магеллану за то, что принес на
Филиппины христианство, и с особым благоговением относятся к
связанной с его прибытием реликвии – фигурке младенца Иисуса
(Санто-Ниньо-де-Себу), привезенной испанцами и впоследствии
чудесным образом обретенной вновь. Среди филиппинцев
широко распространена фамилия Магальянес. А португальцы попрежнему сохраняют присутствие в Макао, хотя их численность
там постепенно сокращается.
«Пусть устрицей мне будет этот мир. Его мечом я
вскрою!»[462] – писал Шекспир в последние годы долгого XVI
столетия[463].

От автора
В самом начале работы над этой книгой, когда ненадолго
ослабили карантинные меры, введенные из-за пандемии COVID,
я стоял в нефе Глостерского собора – одного из величайших
творений средневекового зодчества. Массивные романские
колонны все еще хранят призрачные бороздки от резцов и метки
каменщиков. Восточное окно размером с теннисный корт – в то
время оно было самым большим в мире. Его создание завершили
в начале 1350-х гг., чуть было не опоздав: «черная смерть», уже
достигшая Англии, вскоре унесла жизни мастеров, сотворивших
эти великолепные цветные витражи, и остановила подобные
грандиозные проекты. Как и COVID–19, чума стала следствием
глобальных связей – из глубин Азии ее принесли в Европу
венецианские и генуэзские корабли.
Подняв глаза к сводам собора, я увидел прямо над собой
наглядное доказательство тому, что все в нашем мире связано.
Там медленно вращалась модель нашей планеты – глобус,
созданный по снимкам NASA из космоса. Этот масштабный артобъект был настолько велик, что огромное здание собора, внутри
которого он находился, на его фоне казалось меньше, чем есть
на самом деле. Нам, жителям Северного полушария, это давало
редкую возможность взглянуть на мир с необычного ракурса –
снизу вверх на южные океаны – и вспомнить, что 70%
поверхности нашей планеты покрыто водой. У самого основания
белел
ледяной
покров
Антарктиды.
Глобус
медленно
поворачивался, и вот уже появилась жутковато-бурая, лишенная
живительных дождей Австралия, а за ней бескрайняя синь
Тихого океана, пересеченная белыми спиралями – зримым
воплощением неистовых океанских ветров. Европы почти не
было видно.
Если
«черная
смерть»
ознаменовала
установление
глобальных связей, то XVI век ускорил осознание единства мира.
В результате всплеска географических открытий, развития

картографии, книгопечатания и дальней торговли появились
исчерпывающие описания, а с ними и более ясное понимание
существующих в мире чудес и возможностей, а также издержек
глобализации. «Мы думали, что существует два мира, но мир
один». В Глостерском соборе это ощущалось без слов.

Благодарности
Эта книга основана на трудах многих поколений
исследователей, писавших об «эпохе Великих географических
открытий», как называют этот период европейцы. Я признателен
многочисленным историкам, чьи знания превосходят мои
собственные, за их исследования и ценные наблюдения, из
которых я черпал вдохновение, а также за собрания архивов и
печатных источников XVI в., благодаря которым стало доступно
поразительное богатство свидетельств очевидцев – о
путешествиях, катастрофах и антропологических наблюдениях.
Я лишь слегка коснулся этого необъятного океана знаний. Среди
множества книг, которыми я пользовался, для меня особенно
ценны «Испанское озеро» (Spanish Lake) Оскара Спейта –
фундаментальный труд по истории освоения Тихого океана;
яркое повествование о прибытии европейцев на Филиппины
«Острова это видели» (The Islands Saw it) Мартина Нуна
(издателя этой книги, увы, установить не удалось); а также
небольшая вдохновляющая работа Питера Гордона и Хуана Хосе
Моралеса «Серебряный путь» (The Silver Way) о рождении
глобализации, из которой я взял цитату Инки Гарсиласо де ла
Веги, помещенную в начале этой книги.
Выражаю благодарность издательству Yale University Press за
энтузиазм и внимание к деталям при создании этой книги,
Джулиану Лузу, который ее заказал, моему агенту Эндрю Лоуни,
Рону и Рите Мортон, чей гостеприимный дом стал моим
пристанищем в поездках в библиотеку Кембриджского
университета, бесценной Лондонской библиотеке и, как всегда,
Джен.

Библиография
Abulafia, David. The Boundless Sea, Allen Lane: London, 2019.
Alguns documentos do archivio nacional da torre do tombo
acerca das navagacoes e conquistas portuguguezes, Lisbon, 1892.
Atwell, William. ’Ming China and the emerging world economy
c.1470–1650’, in The Cambridge History of China, vol. 8, The Ming
Dynasty, Part 2: 1368–1644, ed. Denis C. Twitchett and Fredick W.
Mote, Cambridge University Press: Cambridge, 1998.
Barbosa, Duarte. The Book of Duarte Barbosa, 2 vols, Hakluyt
Society: London, 1918.
Barlow, Roger. A Brief Summe of Geographie, Hakluyt Society:
London, 2010.
Barros, João de. Décadas da Ásia, vol. 3, Part 1, Lisbon, 1777.
Bergreen, Laurence. Over the Edge of the World, Harper Collins:
London, 2003.
Boxer, C.R. Fidalgos in the Far East 1550–1770, Martin Nijhoff:
The Hague, 1948.
– The Great Ship from Amacon, Centro do Estudos Históricos
Ultramarinos: Lisbon, 1959.
Braga, J.M. ’The first Sino-Portuguese treaty made by Leonel de
Souza in 1554’, https://www.icm.gov.mo/rc/viewer/20001/747
(accessed 6 November 2023).
– The Western Pioneers and their Discovery of Macau, Instituto
Português de Hong Kong: Hong Kong, 1950.
Brook, Timothy. Vermeer’s Hat, Profile Books: London, 2009.
Burnet, Ian, Spice Islands, Rosenberg: New South Wales, 2013.
Careri, Gemelli. A Voyage round the World, London, 1704.
Carletti, Francesco. My Voyage around the World, Methuen:
London, 1965.
Castanheda, Fernão Lopes de. Historia do descobrimento e
conquista da India pelos Portugueses, Lisbon, 1833.
Catz, Rebecca D. The Travels of Mendes Pinto, University of
Chicago Press: Chicago, 1989.

Chang, T’ien-Tse. Sino-Portuguese Trade, Brill: Leyden, 1934.
Clare, Horatio. Orison for a Curlew, Little Toller Books:
Beaminster, 2015.
Coleridge, Henry. The Life and Letters of St. Francis Xavier, 2
vols, Burns and Oates: London, 1872.
Crowley, Roger. Conquerors: How Portugal Seized the Indian
Ocean and Forged the First Global Empire, Faber: London, 2015.
– ’The first global empire’, History Today, vol. 65, no. 10 (October
2015). d’Anghiera, Pietro Martire. The First Three English Books on
America, trans. Ricard Eden, Birmingham, 1885.
Dalton, Heather. Merchants and Explorers: Roger Barlow,
Sebastián Cabot, and Networks of Atlantic Exchange, 1500–1560,
Oxford University Press: Oxford, 2016.
De Sousa, Ivo Carneiro. The First Portuguese Maps of China in
Francisco Rodrigues’ Book and Atlas (c.1512), ResearchGate, 2013,
https://www.researchgate.net/publication/279192054_The_First_Port
uguese_Maps_of_China_in_Francisco_Rodrigues’_Book_and_Atlas_c1
512.
Descripción de los reinos, costas, puertos e islas que hay desde
el Cabo de Buena Esperanza hasta los Leyquios por Fernando de
Magallanes, Madrid, 1920.
Diffie, Bailey W. and Winius, George D. Foundations of the
Portuguese Empire, 1415–1580, University of Minnesota Press:
Minneapolis, MN, 1977.
Evans, James. Merchant Adventurers, Phoenix: London, 2013.
Ferguson, Donald, ed. and trans. Letters from Portuguese
Captives in Canton, Written in 1534 and 1536, Byculla, 1902.
Fernández de Oviedo y Valdés, Gonzalo, Spanish and Portuguese
Conflict in the Spice Islands: The Loaysa Expedition to the Moluccas
1525–1535, Hakluyt Society: London, 2021.
Fernández-Armesto, Felipe. Straits: Beyond the Myth of
Magellan, Bloomsbury: London, 2022.
Flynn, Dennis O. and Arturo Giráldez. ’Born with a “silver spoon”:
The origin of world trade in 1571’, Journal of World History, vol. 6,
No. 2 (Fall 1995), pp. 201–21.

– ’Cycles of silver’, Journal of World History, vol. 13, no. 2 (2002),
pp. 391–427.
Frankopan, Peter. The Silk Roads: A New History of the World,
Bloomsbury: London, 2015.
Fuller, Errol. The Great Auk, privately published: Southborough,
1999.
Füssel, Stephan. Gutenberg and the Impact of Printing, Ashgate:
Aldershot, 2005.
Gage, Thomas. The English-American his Travail by Sea and
Land, London, 1686.
Galvão, António. A Treatise on the Moluccas, Jesuit Historical
Institute: Rome, 1971.
Gaskell, Jeremy. Who Killed the Great Auk?, Oxford University
Press: Oxford, 2000.
Ghosh, Amitav. The Nutmeg’s Curse, London: John Murray, 2021.
Giráldez, Arturo. The Age of Trade, Rowman and Littlefield:
Lanham, MD, 2015.
Gordon, Eleanora C. ’The fate of Sir Hugh Willoughby and his
companions: A new conjecture’, Geographical Journal, vol. 152, no. 2
(July 1986), pp. 243–7.
Gordon, Peter and Juan José Morales. The Silver Way, Penguin
Random House: Australia, 2017.
Greenfield, Patrick. ’Story of cities #6: how silver turned Potosí
into
“the
first
city
of
capitalism”’,
https://www.theguardian.com/cities/2016/mar/21/story-of-cities-6potosi-bolivia-peru-inca-first-city-capitalism.
Guillemard, F.H.H. The Life of Ferdinand Magellan, George Philip
& Son: London, 1891.
Hakluyt, Richard. The Principal Navigations, Voyages, Traffiques
and Discoveries of the English Nations, vols 1 and 2, J.M. Dent:
London, undated.
Hamel, Iosif. England and Russia: Comprising the Voyages of
John Tradescant the Elder, Sir Hugh Willoughby, Richard Chancellor,
Nelson, and Others, to the White Sea, etc., Richard Bentley: London,
1854.

Humayun Akhtar, Ali. 1368: China and the Making of the Modern
World, Stanford University Press: Stanford, CA, 2022.
Kelsey, Harry. The First Circumnavigators, Yale University Press:
New Haven, CT and London, 2016.
Krondl, Michael. The Taste of Conquest, Ballantine Books: New
York, 2008.
Lach, Donald F. Asia in the Making of Europe, vol. 1, The Century
of Discovery, University of Chicago Press: London, 1965.
Lagoa, João António de Mascarenhas. Fernão de Magalhãis: A
sua vida e a sua viagem, 2 vols, Seara Nova: Lisboa, 1938.
Lane, Kris. Potosí: The Silver City that Changed the World,
University of California Press: Oakland, CA, 2019.
Langdon, Robert. The Lost Caravel Re-explored, Brolga Press:
Melbourne, 1988. ’La letre d’Antonio de Brito’, La Géographie
(January-February 1928), pp. 1–16.
Lidin, Olaf G. Tanegashima: The Arrival of Europe in Japan, NIAS
Press: Copenhagen, 2002.
Lyon, Eugene. ’Track of the Manila galleons’, National Geographic
(September 1990).
Magalhães-Godinho, Vitorino. L’Économie de l’empire Portugais
aux XVe et XVIe siècles, SEVPEN: Paris, 1969.
Magellan (collection of sources), Dodo Press: Moscow, undated.
Markham, Clement. Early Spanish Voyages to the Strait of
Magellan, Hakluyt Society: London, 1911.
Mathers, William M. ’Nuestra Señora de la Concepción’, National
Geographic September 1990).
Mayers, Kit. North-East Passage to Muscovy: Stephen Borough
and the First Tudor Explorations, Stroud: Sutton, 2005.
Miller, George, ed. To the Spice Islands and Beyond, Kuala
Lumpur: Oxford University Press, 1996.
Mitchell, Mairin. Elcano: The First Navigator, Herder Publications:
London, 1958.
– Friar Andrés de Urdaneta, OSA, Macdonald and Evans: London,
1964.
Morison, S.E. The European Discovery of America: The Southern
Voyages, New York: Oxford University Press, 1974.

Muller, Kal. Spice Islands: The Moluccas, Periplus Editions:
Berkeley, CA, 1990.
Navarette, Martín Fernández de. Colección de los viajes y
descubrimentos que hicieron por mar los españoles desde f ines del
siglo XV, vols 4 and 5, Imprenta Nacional: Madrid, 1837.
Noone, Martin J. The Islands Saw It, Helicon Press: Baltimore,
undated.
Pereira, Galeote et al. South China in the Sixteenth Century:
Being the Narratives of Galeote Pereira, Fr. Gaspar da Cruz, Fr. Martín
de Rada (1550–1575), ed. and trans. C.R. Boxer, Hakluyt Society:
London, 1953.
Pettegree, Andrew. The Book in the Renaissance, Yale University
Press: New Haven, CT and London, 2010.
Pigafetta, Antonio. Magellan’s Voyage around the World, 2 vols,
ed. and trans. James Alexander Robertson, Arthur H. Clark Company:
Cleveland, OH, 1906.
Pires, Tomé. The Suma Oriental of Tomé Pires, 2 vols, Hakluyt
Society: London, 1944.
A Precursor to Globalisation: The Galleon Trade between Manila
and Acapulco (1564–1815), film of a Yale NUS College panel
discussion,
89
mins,
https://www.youtube.com/watch?
v=52FFtKONaio.
Russell-Wood, John. A World on the Move, Palgrave Macmillan:
London, 1993.
Schuman, Michael. Superpower Interrupted: The Chinese History
of the World, Public Affairs: New York, 2020.
Skelton, R.A. Explorers’ Maps: Chapters in the Cartographic
Record of Geographical Discovery, Routledge and K. Paul: London,
1960.
Spate, O.H.K. The Spanish Lake, Croom Helm: London, 1979.
Taylor, E.G.R. Tudor Geography: 1485–1583, Methuen: London,
1930.
Thomas, Hugh. Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire
1490–1522: Allen Lane: London, 2004.
– World without End: The Global Empire of Philip II, Allen Lane:
London, 2014.

Thomaz, Luís F.R. ’Atlas Miller: Cartographic secrets and the
Magellan expedition’, https://www.moleiro.com/en/press/atlas-millercartographic-fake-news.
Torodash, Martin. ’Magellan historiography’, Hispanic American
Historical Review, vol. 51, no. 2 (May 1971), pp. 313–35.
Uncilla y Arroitajáuregui, Fermín de. Urdaneta y la conquista de
Filipinas, University of Michigan: Michigan, MI, 2007.
Villiers, John. ’The origins of the first Portuguese communities in
Southeast Asia’, https://www.icm.gov.mo/rc/viewer/20004/800.
– ’Trade and society in the Banda islands in the sixteenth
century’, Modern Asian Studies, vol. 15, no. 4 (1981), pp. 723–50.
Wagner, H.R. and Parish, H.R. The Life and Writings of Bartolomé
de las Casas, University of New Mexico Press: Albuquerque, NM,
1967.
Wallace, Alfred. The Malay Archipelago, 2 vols, Dodo Press:
Moscow, undated. Williamson, James Alexander. The Cabot Voyages
and Bristol Discovery under Henry VII, Hakluyt Society: Cambridge,
1962.
Willis, Clive. China and Macau, Ashgate: Aldershot, 2002.
Winchester, Simon. Pacific: The Ocean of the Future, William
Collins: London, 2015.
Wright, Iona Stuessy. ’The first American voyage across the
Pacific, 1527–1528: The voyage of Álvaro de Saavedra Cerón’,
Geographical Review, vol. 29, no. 3 (July 1939), pp. 472–84.
Wyman, Patrick. The Verge, Twelve: New York, 2021.

Источники иллюстраций
Обложка. Codex Casanatense 1889: an Indo-Portuguese 16th
century album in a Roman library. Étienne Denisse, Nutmeg Plant
from Flore d’Amérique (1843–1846). Franz Eugen Köhler, Köhler’s
Medizinal-Pflanzen, 1987.
Фронтиспис. Pietro Andrea Mattioli, Noce Moscata (nutmeg),
XVI век.
Часть I. Detail of a map by Theodor de Bry, sixteenth century.
Часть II. Detail of a map by Theodor de Bry, sixteenth century.
Часть III. Ortelius, Theatrum Orbis Terrarum, 1570.
Заключительная иллюстрация. Henrico Hondius, detail from
titlepage of his Nouveau Theatre du Monde… 1641.
1. Line of volcanoes, from Armando Cortesão, The Suma Oriental
of Tomé Pires, 1944, vol. 2.
2. Ternate and its volcano, from Sir Henry Middleton, The Voyage
of Sir Henry Middleton, 1855.
3. The nutmeg and its outer coating of mace, from F.H.H.
Guillemard, The Cruise of the Marchesa to Kamchatka & New Guinea,
1889.
4. The clustered fruit of the clove tree, from F.H.H. Guillemard,
The Cruise of the Marchesa to Kamchatka & New Guinea, 1889.
5. Johannes Schöner’s 1515 globe depicting America and Asia,
from Historia da Colonizacao do Brasil, sixteenth century.
6. Signature of Juan Sebastián Elcano, from Clements Markham,
Early Spanish Voyages to the Strait of Magellan, 1911.
7. Theodor de Bry, Departure for the New World from Sanlúcar
de Barrameda, 1594.
8. Sixteenth-century map of Brazil, from W.H. Koebel, The
Romance of the River Plate, 1914.
9. The port of St Julian, from W.H. Koebel, The Romance of the
River Plate, 1914.
10. Pigafetta’s sketch of the Strait of Magellan, from Antonio
Pigafetta, The First Voyage Round the World, by Magellan, trans. Lord

Stanley of Alderley, 1874.
11. A characteristic proa, from W.H. Koebel, The Romance of the
River Plate, 1914.
12. ’Ílhas de Maluco que tem Cravo’, 1615, from the Erédia
Codex of S. Julião da Barra.
13. Elcano’s coat of arms, from Clements Markham, Early
Spanish Voyages to the Strait of Magellan, 1911.
14. Early map of the Pearl River delta, from Armando Cortesão,
The Suma Oriental of Tomé Pires, 1944, vol. 2.
15. Entering the Magellan Strait, from W.H. Koebel, The
Romance of the River Plate, 1914.
16. Leaving the Magellan Strait, from W.H. Koebel, The Romance
of the River Plate, 1914.
17. Moluccan kora-kora, from W.H. Koebel, The Romance of the
River Plate, 1914.
18. Tidore from Ternate, from F.H.H. Guillemard, The Cruise of
the Marchesa to Kamchatka & New Guinea, 1889.
19. Robert Thorne’s world map, 1527.
20. Samuel Rawle, engraving of Sebastian Cabot after Hans
Holbein, 1824.
21. Sigismund von Herberstein, woodcut of Moscow, 1549.
22. Hans Wengel, engraving of Ivan IV Vasilyevich, ’Ivan the
Terrible’, 1590.
23. The last page of Sir Hugh Willoughby’s log. British Library,
Cotton Otho E VIII, f. 16 R.
24. British plan of Macau, from Andrew Ljungstedt, An Historical
Sketch of the Portuguese Settlements in China, 1836.
25. Japanese manual on gunpowder weapons. S. Yoshioka
Collection, Tokyo.
26. Gaspar da Cruz, title page of his Treatise in which is told
much about the things of China… 1569–70.
27. Theodor de Bry, engraving of mining at Potosí, 1590.
28. Pedro Cieza de León, woodcut image of Potosí, 1553.
29. Spanish galleon, after González Cabrera Bueno, Navegación
especulativa y practica, 1734.

30. Theodor de Bry, engraving of the crossing of the River
Papagayo, sixteenth century.
31. Jan Huygen van Linschoten’s route map to the East, from
F.C. Weider, De Reis van Mahu en de Cordes door de Straat van
Magalhães naar Zuid-Amerika en Japan 1598–1600, 1923–25.
32. Penguin hunting, Dutch School engraving, 1598.
33. Portuguese fort on Ternate, from F.H.H. Guillemard, The
Cruise of the Marchesa to Kamchatka & New Guinea, 1889.
notes

Notes

1
Испано-португальская
5,5 км. – Прим. ред.

морская

лига

составляет

около

2
Wallace, том 1,3.

3
Там же, 4.

4
Pires, том 1, lxxxviii и lxxix.

5
Там же.

6
Там же, lxxix.

7
Castanheda, 155–156.

8
Barros, 584.

9
Pires, том 2, 302.

10
Barros, 587.

11
Там же, 586.

12
Villiers, “Trade and society”, 743.

13
Barbosa, том 2, 203.

14
Там же, 199.

15
Pires, том 1, 215.

16
Lagoa, том 1, 155.

17
Квинтал – 100 кг, центнер. – Прим. ред.

18
Pires, том 1, 208.

19
Там же, 206.

20
Barbosa, том 2, 201–202.

21
Fernández-Armesto, 72.

22
https://en.wikipedia.org/wiki/Johannes_Sch%C3%B6ner_globe
(Дата обращения: 06.11.2023)

23
Guillemard, 71.

24
Morison, 319.

25
Там же.

26
Там же.

27
Fernández-Armesto, 43.

28
Bergreen, 33.

29
Там же, 34.

30
Там же, 46.

31
Там же.

32
Pigafetta, том 1, 36.

33
Guillemard, 80.

34
Там же, 81.

35
Там же, 82.

36
Там же, 83.

37
Там же.

38
Там же, 82.

39
Там же, 127.

40
Fernández-Armesto, 117.

41
Magellan, 354.

42
Pigafetta, том 1, 33.

43
Там же, 35.

44
Там же.

45
Bergreen, 90.

46
Pigafetta, том 1, 37.

47
Там же, 45.

48
Там же, 43.

49
Там же.

50
Там же, 47.

51
Там же, 49.

52
Mitchell, Elcano, 179.

53
Transylvanus, Magellan, 392.

54
Там же, 392.

55
Там же, 393.

56
Navarette, том 4, 190.

57
Там же, 192.

58
Guillemard, 122.

59
Morison, 319.

60
Transylvanus, Magellan, 394.

61
Там же.

62
Albo, Magellan, 338–339.

63
Pigafetta, том 1, 65.

64
Там же.

65
Там же, 37.

66
Descripción de los reinos, 193.

67
Bergreen, 187.

68
Navarette, том 4, 43.

69
Pigafetta, том 1, 73.

70
Там же, 69–71.

71
Mafra, Magellan, 193.

72
Barros, 641.

73
Там же, 641–2.

74
Там же, 643–5.

75
Pigafetta, том 1, 83.

76
Mafra, Magellan, 197.

77
Там же, 195.

78
Fernández-Armesto, 217.

79
Transylvanus, Magellan, 396.

80
Pigafetta, том 1, 85.

81
Там же, 89.

82
Там же, 83–85.

83
Там же, 85.

84
Descripción de los reinos, 196.

85
Pigafetta, том 1, 85.

86
Там же.

87
Там же, 93.

88
Там же.

89
Там же, 95.

90
Там же, 91.

91
Там же, 99.

92
Там же, 103.

93
Там же.

94
Там же, 109.

95
Там же, 111.

96
Там же, 113.

97
Там же, 119.

98
Там же.

99
Там же, 123.

100
Там же, 135.

101
Там же.

102
Там же, 137–141.

103
Там же, 157.

104
Там же.

105
Там же, 163.

106
Descripción de los reinos, 201.

107
Там же, 202.

108
Pigafetta, том 1, 171.

109
Descripción de los reinos, 201.

110
Pigafetta, том 1, 171.

111
Там же, 173.

112
Там же, 173.

113
Там же, 175.

114
Там же, 177.

115
Там же.

116
Там же, 179.

117
Там же, 181.

118
Morison, 439.

119
Pigafetta, том 2, 65.

120
Там же, 79.

121
Там же, 69.

122
Там же, 105–107.

123
Там же, 67.

124
Там же, 105.

125
Там же, 111.

126
Barros, 587.

127
’La Letre d’Antonio de Brito’, 13–14.

128
Pigafetta, том 2, 161.

129
Mitchell, 89.

130
Там же, 80.

131
Bergreen, 380.

132
Mitchell, Elcano, 89.

133
Pigafetta, том 2, 185–187.

134
Mitchell, Elcano, 89.

135
Там же, 158.

136
Там же, 85.

137
Там же, 106.

138
Там же.

139
Crowley, Conquerors, 41.

140
Ferguson, 1–2.

141
Schuman, 144–145.

142
Ferguson, 1–2.

143
Pires, том 1, xxv.

144
Там же, 116.

145
Там же.

146
Там же, 120–121.

147
Там же, 122.

148
Там же. 123.

149
Ferguson, 5–6.

150
Там же, 7.

151
Pires, том 1, xxviii.

152
Там же, xxxi.

153
Там же, xxxii.

154
Barros, 213, пер. Clive Willis.

155
Там же, 214.

156
Pires, том 1, xxxiii.

157
Там же, xxxiv.

158
Там же, xxxv.

159
Barros, 301 и 307–308.

160
Pires, том 1, xxxvii.

161
Willis, xix.

162
Chang, 36.

163
Ferguson, 103.

164
Там же, 104.

165
Там же.

166
Там же.

167
Там же, 106.

168
Chang, 51.

169
Там же, 52.

170
Там же, 50.

171
Ferguson, 104.

172
Там же, 107.

173
Там же, 107.

174
Там же.

175
Там же, 107–108.

176
Там же, 109.

177
Там же, 112.

178
Там же, 113.

179
Там же, 117–118.

180
Там же, 157–158.

181
Alguns documentos, 462.

182
Navarette, том 4, 304.

183
Там же.

184
Там же.

185
Там же, 341.

186
d’Anghiera, 273.

187
Uncilla, 317.

188
Markham, 31–33.

189
Uncilla, 318.

190
Там же, 319.

191
Там же, 320.

192
Там же, 321.

193
Там же.

194
Там же, 321–322.

195
Там же, 323.

196
Там же.

197
Там же.

198
Там же, 324.

199
Там же.

200
Там же.

201
Там же.

202
Markham, 44.

203
Там же, 45.

204
Uncilla, 327.

205
Там же.

206
Там же.

207
Mitchell, Elcano, 138.

208
Около 5,5 м. – Прим. ред.

209
Markham, 48.

210
Uncilla, 331.

211
Там же.

212
Там же, 332.

213
Там же.

214
Там же.

215
Там же.

216
Navarette, том 5, 42.

217
Uncilla, 333.

218
Там же.

219
Там же.

220
Там же.

221
Uncilla, 333.

222
Там же, 342.

223
Markham, 49.

224
Uncilla, 344.

225
Там же, 343.

226
Mitchell, Elcano, 146.

227
Markham, 50.

228
Там же.

229
Uncilla, 345.

230
Markham 51.

231
Там же, 51

232
Uncilla, 348.

233
Там же, 352.

234
Там же, 353.

235
Markham, 52.

236
Uncilla, 355.

237
Там же, 356.

238
Mitchel, Elcano, 32.

239
Uncilla, 356–357.

240
Там же, 357

241
Mitchell, Urdaneta, 25.

242
Там же, 35.

243
Uncilla, 361.

244
Там же, 363.

245
Там же, 364.

246
Там же, 363.

247
Wallace, том 2, 100.

248
Uncilla, 364–5.

249
Там же.

250
Там же, 368.

251
Там же, 367.

252
Там же, 368.

253
Там же.

254
Там же.

255
Там же, 370.

256
Там же, 371.

257
Там же, 376.

258
Там же, 374.

259
Fernández de Oviedo, 151.

260
Там же.

261
Там же, 104.

262
Там же, 151.

263
Там же, 376.

264
Там же, 374.

265
Там же, 380.

266
Там же, 378.

267
Там же, 381.

268
Noone, 161.

269
Примерно 70 г. – Прим. ред.

270
Markham, 103.

271
Там же.

272
Там же, 104.

273
Там же.

274
Navarette, том 5, 445.

275
Там же, 453.

276
Markham, 113.

277
Там же.

278
Там же, 113–114.

279
Там же, 114.

280
Там же, 115.

281
Navarette, том 5, 477.

282
Markham, 116.

283
Там же, 120–121.

284
Там же, 121.

285
Там же, 127.

286
Fernández de Oviedo, 152.

287
Там же, 153.

288
Там же, 157.

289
Там же, 166.

290
Там же.

291
Kelsey, 63.

292
Доброе утро, народ (исп.). – Прим. ред.

293
Там же, 80.

294
Там же.

295
Там же, 85.

296
Там же.

297
Там же.

298
Galvão, 39.

299
Там же, 71.

300
Coleridge, том 1, 372.

301
Diffie and Winius, 375.

302
Galvão, 75.

303
Там же, 327.

304
Miller, 2.

305
Galvão, 285.

306
Там же, 71.

307
Crowley, Conquerors, 365.

308
Diffie and Winius, 374.

309
Galvão, 73.

310
Barros, 385.

311
Galvão, 291.

312
Там же, 86.

313
Там же, 67.

314
Там же 43.

315
Там же, 137–139.

316
Там же, 87.

317
Там же, 159.

318
Там же, 161.

319
Там же, 157.

320
Там же, 159.

321
Там же, 147.

322
Там же.

323
Там же, 6.

324
Crowley, Conquerors, 174.

325
Thomas, Rivers of Gold, 458.

326
Pires, том 1, xxxi.

327
Hakluyt, том 1, 217.

328
Skelton, 102.

329
Hakluyt, том 1, 228.

330
Там же.

331
Там же, 218.

332
Там же, 230.

333
Там же, 215.

334
Там же, 216.

335
Williamson, 102.

336
Evans, 38–39.

337
Dalton, 180.

338
Там же.

339
Pires, том 1.

340
Там же.

341
Dalton, 181.

342
Hakluyt, том 1, 241.

343
Mayers, 54.

344
Hakluyt, том 1, 237–238.

345
Mayers, 54.

346
Hakluyt, vol. 1, 239–240.

347
Там же, 249.

348
Там же, 250.

349
Там же.

350
Там же, 272.

351
Там же, 273.

352
Там же, 273.

353
Там же, 274.

354
Там же.

355
Там же.

356
Там же.

357
Там же, 275.

358
Там же, 276.

359
Около 1,8 м. – Прим. ред.

360
Там же, 253.

361
Там же, 279.

362
Там же, 276.

363
Там же, 278.

364
Там же, 292.

365
Там же, 290.

366
Там же, 291.

367
Там же.

368
Там же, 279–280.

369
Там же.

370
Там же, 281.

371
Там же.

372
Там же.

373
Там же, 282.

374
Там же, 298.

375
Там же, 285.

376
Gordon, 243.

377
Hakluyt, том 2, 265.

378
Chang, 71.

379
Pereira et al., xxiii.

380
Там же, xxiii-iv.

381
Chang, 83.

382
Там же.

383
Pereira et al., xxxii.

384
Braga, ’The First Sino-Portuguese Treaty’.

385
Там же.

386
Willis, xxiii.

387
Villiers, ’The Origins of the First Portuguese Communities’.

388
Lidin, 71.

389
Diffie and Winius, 395.

390
Pereira et al., 8.

391
Там же, 121.

392
Там же, 131.

393
Там же, 120.

394
Там же, 116.

395
Там же, 131.

396
Там же, 146.

397
Там же, 110.

398
Там же. 137.

399
Там же, 138.

400
Там же, 112.

401
Там же, 128–129.

402
Noone, 264.

403
Там же, 265.

404
Mitchell, Urdaneta, 115–116.

405
Noone, 267.

406
Там же, 270.

407
Там же, 273.

408
Там же, 272.

409
Там же, 276.

410
Там же, 289.

411
Там же, 287.

412
Mitchell, Urdaneta, 103–104.

413
Noone, 287.

414
Там же, 284.

415
Там же, 287–288.

416
Там же, 297.

417
Там же, 299.

418
Там же, 300.

419
Там же, 319.

420
Там же.

421
Там же, 322.

422
Там же, 326.

423
Там же.

424
Там же, 334.

425
Там же, 335.

426
Там же, 336–337.

427
Там же, 338.

428
Там же, 384.

429
Там же, 385–386.

430
Там же, 400.

431
Там же, 415.

432
Там же, 388.

433
Там же, 375.

434
Там же, 393.

435
Там же, 405.

436
Там же, 416.

437
Spate, 104.

438
Greenfield.

439
Spate, 191.

440
Careri, 478.

441
Там же, 481.

442
Там же, 487.

443
Там же, 489.

444
Там же, 490.

445
Там же, 490.

446
Там же, 492.

447
Там же, 502.

448
Carletti, 71.

449
Там же, 57.

450
Там же, 491.

451
Gage, 55.

452
Там же, 56–59.

453
Crowley, ’The first global empire’, 40.

454
Fuller, 217.

455
Цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах
богатства народов. – М.: Соцэкгиз, 1962.

456
Там же, 57.

457
Frankopan, 212.

458
Las Casas, в Wagner and Parish, 203–204.

459
Wallace, том 2, 243.

460
Giráldez, 40.

461
Crowley, Conquerors, 181–182.

462
The Merry Wives of Windsor, Act II, Scene 2.

463
У. Шекспир «Виндзорские насмешницы», пер. С. Маршака.