Правительственная политика в отношении печати 60-70 годы 19 века - Чернуха В.Г.

Author: Чернуха В.Г.

Tags: история российская империя цензура

ISBN: 5-02-027246-9

Year: 1989

Similar

Идеология пореформенного самодержавия.

Русский либерализм накануне революции 1905-1907 гг

Внутренняя политика царизма в 50-80-е годы XIX века

Кризис самодержавия в России. 1895-1917

Text

В. Г. Чернуха

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ
ПОЛИТИКА

в отношении
печати

60-70 е годы

XIX века
БОЛЛЕЮ МИЛ0СТ1Ю

МЫ, АЛЕКСАНДРЪ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР! И САМОДЕРЖЕЦ!

ВСЕРОСС1ИСК1Н,

ЦАРЬ ПОЛЬ€К1Й, ВЕЛИК1Й КНЯЗЬ ФНН.1ЯНДСК1Й,
и прочая, и прочая, и прочая.

Обьявллемъ всЬмъ НАШИМЪ вВрноаодданньигь.

Вожгнмъ Провндбагемъ и свлщеннымъ закокомъ преетюна-
слАд1я бывь призваны на прародительски Всероссшсши Пре-
стиль, вт. сиот*Ътств1е сему призвано? МЫ положили п сердце.
Я'ВОЕМЪ обЬть обнимать НАШЕЮ Царскою люоовш» в по-
пгчешемь всЪхь НАШНХЪ вЪрноподданяыж-ь всякаго звагля и
«остояядя, <л ь благородно владКюшаго чечечъ на защиту Оте*
став до скромно работающего ремесленвычъ орудгемъ, от» лрошд-
двщкго высшую службу Государственную до проводящаго на пшгЬ
(м>рслду €<»>•>•<> ИЛИ |1Л%ГцМЪ.

Винкля яь положение зпан|й н состояя|‘6 вт. состав! Государ-
ства, МЫ усмо-|р!ли, что 1 осударствеквое законодательств*,
дКзгггльно 6лн1Х>уст|х>яя выеипя и среджя сословия, опред!ляя ихь
обязанности, право и п(>симущестна, нс достигло (>авиом!раой rta-
гельмостп вь отиошегчи кт. людям ь крЬпостяычъ. там. назвам-
дымь погону, что оли, чвст1Ю старыми законами, част!» обы-
чаем ь, пот «лиственно укрЬпланы ноль властно пом11пикоеъ, на ко-
торым*» С». тЪм» пмВст К лежите, обязанноеп> усгроять нхь благо-
4гЮ88.— Ynpt.lH 6. ПменоЙ, ДАННЫЙ ~
Сенату!*).—О dayoeaniu нткоторыхъ облег-
чеши и удобств-, отечественной печати.

Желая дать отечественной печати возможный
облегчения и удобства, Мы признали за благо
сделать в ь действующих!. цензурныхъ постанов-
лешяхъ, при настоящемъ переходномъ положе-
нш судебной у нас ь части и впредь до дальнЕй-
шихъ указашй опыта, нижеследующая перемены
и дополнения:

1. Освобождаются оте предварительной цен-
зуры:

а) Въ обгихъ столицах!.:

1) все выходяиця доныне въ свЕтъ повремен-
ный из ianin. коихъ издатели сами заявятъ на то
желаше:

i 1940. — Апреля 6. Высочайше
УТВЕРЖДЕННОЕ МН ЬН1Е ГОСУДАРСТВЕНИА ГО
Совета * . —О нп,которыхъ перемтнахъ и
допо.ио ui/i.ir, вг> дн.йстг.ующихъ нынп, цен-
зууныгт, постанов.leiiinxn.

Государственный Советь, въ Департаменте
Закоиовь и вь Общемъ Собран! и, разсмогрЕвъ
пре;1<тавлен«е Министра Внутреннихь Д1.ль о
теч ь перем Енах ь и дополнениях ь в ь подроб-
ностях ь дЕЙствующихъ ныне касательно печати
постановлежй, который оказываются необходи-
мыми въ соответственность Высочайшей воле.
изображенной въ указе от ь G-го сего Хпръля.
(41Н88>, .интиie.»ъ полижилъ: постановиль
слетуюпця правила:

I. О Главно.мъ Управлен!» по деламъ пе-
чати.
АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ИСТОРИИ СССР
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

В. Г. ЧЕРНУХА

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ
ПОЛИТИКА
в отношении
печати
60-70-е годы
XIX века

ЛЕНИНГРАД
«НАУК А»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
1989
В монографии исследуются 'малоизученные стороны политики самодержавия в отношении
общественно-политической печати. На основе нормативных источников, документов текущей
политики в делах печати, материалов прессы рассматриваются вопросы, связанные с программой
этой полнтнкй, а затем прослеживаются основные линии деятельности администрации по ее
осуществлению.

Издание предназначено для историков, филологов и журналистов.

Ответственный редактор

Б. В. АНАНЬИЧ

Рецензенты

Р. Ш. Ганелин и Г. А. Тишкин

0505020000-521

4 042(02)-89

50-88-1V

ISBN 5-02-027246-9
ВВЕДЕНИЕ

История взаимоотношений русской печати и самодержавия в поре-
форменный период в значительной мере разработана. Однако она
рассматривалась, как правило, односторонне, ибо авторов интересовало
по преимуществу развитие цензурной, запретительной политики прави-
тельства в делах печати.1 Приводя последовательно многие наиболее
важные документы той поры, авторы книг XIX и главным образом на-
чала XX в. создали общую картину движения политики в делах
печати, отчего их работы сохраняют свою полезность по сей день.

В последнее время советские исследователи, долго занимавшиеся
заполнением лакун, допущенных предыдущими историками, сумели
представить более полную картину этой политики, во многом увязав
ее с общим правительственным курсом и, кроме того, вскрыв ее подо-
плеку иа основе ставших доступными документов личных и ведомствен-
ных архивов.2

Появление таких книг стало возможным исключительно потому,
что к этому времени была основательно разработана литературная и
цензурная история многих периодических изданий второй половины
XIX в., причем применительно к эпохе второй половины 50-х—начала
80-х гг. преимущественное внимание исследователей было уделено
демократической журналистике, наиболее часто оказывавшейся под
ударами цензурных властей и одновременно поводом или причиной
разработки и принятия нормативных документов, определявших затем
текущую деятельность властей. Особенно важно, что монографически
разработана история всех крупнейших демократических изданий —
«Современника», «Русского'слова», «Дела», «Отечественных записок»,
«Искры».3 В этих работах наряду с раскрытием и оценкой их направле-
ния была проанализирована и практика правительственного подхода
к ним, являющаяся частью (и очень существенной!) общей политики
властей в отношении печати.

Хуже обстоит дело с изучением консервативной и либеральной
прессы, газет и журналов. Правда, характеристика отдельных изданий
или сюжетов, связанных с их историей, освещается во множестве статей
либо попутно затрагивается в книгах (перечислить которые здесь нет
возможности). Как положительное явление можно отметить появление
Двух томов «Очерков по истории русской журналистики и критики»,4
где наряду с общей характеристикой периода и типологией изданий
дается и история наиболее крупных газет и журналов либерального
и правого толка.

Однако тема эта многогранна и по мере ее изучения ставит перед
исследователями все новые и новые аспекты. Некоторые из них и
предлагаются читателю в данной работе, а именно два главных: чем
определялась и как формировалась программа политики в делах печати,
и каким образом, с помощью каких рычагов, «инструментов» эта
программа практически осуществлялась.

Хронологические рамки этой книги — вторая половина 50-х—
начало 80-х гг. XIX в. Их границы очерчены двумя революционными
ситуациями — нарастанием подъема первой из них и спадом второй.
Это целостный период, наполненный крупнейшими событиями в обще-
ственной жизни, в том числе в сфере печати, и преобразованиями или
реформами внутренней жизни России. Постоянное изменение ситуации,
подъемы и спады общественного движения, реформаторской деятель-
ности правительства дают обширный материал для наблюдений и над
историей печати, и над историей внутренней политики. На рубеже
50—60-х гг. самодержавию впервые пришлось столкнуться с обществен-
ным подъемом такой силы, когда оно переставало контролировать
положение и ему пришлось делать одну уступку за другой обществен-
ному мнению. А наиболее отчетливой формой общественного мнения
оказалась в России того времени печать.

Пробуждение российского общества сопровождалось становлением
прессы нового, капиталистического периода, учреждением новых и
преобразованием уже существовавших изданий. В течение примерно
пятилетия ведущая роль в периодике принадлежит журналам, причем
они в это время либо быстро приобретают собственное «лицо», а с ним
вместе и своего читателя, либо не могут найти своего места, а потому
быстро исчезают со сцены. Перемены в обстоятельствах внутренней
политики и общественной жизни меняют направление журналов. То же
характерно и для газет, с 1862—1863 гг. стремительно возникающих
и теснящих журналистику. Во второй половине 50-х гг. среди журналов
явными лидерами становятся «Современник», представляющий рево-
люционно-демократическое крыло российской общественной мысли,
и «Русский вестник», пользовавшийся популярностью как наиболее
последовательный буржуазно-либеральный журнал. Начало 60-х гг.
принесло усиление демократической журналистики за счет превраще-
ния бесцветного либерального ежемесячника «Русское слово» в орган
демократический, где блистала целая группа талантливых публицистов
во главе с Д. И. Писаревым. Зато «Русский вестник» М. Н. Каткова
постепенно забирает вправо, как и издаваемые им же «Московские
ведомости», а характер либеральной публицистики начинают опреде-
лять «Голос», «Петербургские ведомости», «Библиотека для чтения»,
«Отечественные записки». Постепенный спад революционной ситуа-
ции, последние отзвуки которой приходятся на середину 60-х гг.,
вновь меняет картину состояния русской журналистики. Лишившиеся
своей самой блестящей группы публицистов, журналы «Современник»
и «Русское слово» сначала втягиваются в полемику между собой,
ослабляя тем самым демократические силы, а затем и подвергаются
в 1866 г. запрещению. Г. Е. Благосветлову удается сразу же возродить
журнал «Русское слово» под другим названием — «Дело», а Н. А. Не-
красов только через два года налаживает свое демократическое издание
«Отечественные записки», сохранившее название, но круто изменившее
направление. Либеральная периодика пополняется тогда же журналом
«Вестник Европы», ставшим на полвека стойким пропагандистом
либеральной идеологии. Одновременно оживляются и консервативные
силы, очень слабо в печати обнаруживавшие себя в период революцион-
ной ситуации. С 1863 г. стабильно существуют периодические издания
консервативного направления, преимущественно газеты — «Весть»,
«Русский мир», «Гражданин», не говоря уже о «Московских ведомо-
стях». В конце 70-х гг. Россия вновь оказывается в условиях револю-
ционной ситуации, когда особенно активизируется либеральная печать.
С этого времени в стране появляется и нелегальная периодическая
печать народников.

Самодержавию приходится строить свою политику с учетом силы
общественного движения, наличием разных по направлению и влия-
нию изданий.

1 См., напр.: Скабичевский Л. М. Очерки истории русской цензуры (1700—
1863 гг.). СПб., 1892. 495 с.; Богучарский В. Из прошлого русского общества. СПб., 1904.
С. 281—406; Лемке М. К. Эпоха цензурных реформ 1859—1865 годов. СПб., 1904.
512 с.; Энгельгардт Н. А. Очерки истории русской цензуры в связи с развитием печати
(1703—1903). СПб., 1904. 388 с., и др.

2 См., напр.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революцион-
ной ситуации конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974. 209 с.; Зайончковский П. А. Кри-
зис самодержавия на рубеже 1870—1880-х годов. М., 1964. 511 с.; Оржеховский И. В.
Администрация и печать между двумя революционными ситуациями (1866—1878 гг.):
Лекции по спецкурсу. Горький, 1973. 93 с.; и др.

3 Евгеньев-Максимов В. 1) «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л.,
1936. 622 с.; 2) Последние годы «Современника» (1863—1866). Л., 1939. 344 с,;
Кузнецов Ф. Ф. Журнал «Русское слово». М., 1965. 399 с.; Варустин Л. Ф. Журнал
«Русское слово». 1859—1866. Л., 1966. 252 с.; Есин Б. И. Демократический журнал
«Дело». М., 1959. 48 с.; Теплинский М. В. «Отечественные записки» (1868—1884).
Южно-Сахалинск, 1966. 400 с.; Емельянов Н. П. «Отечественные записки» Н. А. Не-
красова и М. Е. Салтыкова-Щедрина (1868—1884). Л., 1986. 336 с.; Я мполъский И. Г.
Сатирическая журналистика 1860-х годов. Журнал революционной сатиры «Искра»
(1859—1873). М., 1964. 623 с.; Вахрушев И. С. Очерки истории русской революционно-
демократической печати 1873—1886 годов. Саратов. С. 97—211, и др.

4 Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1950. Т. 1. 604 с.; Л.,
1965. Т. 2. 516 с.
Часть I

ПРОГРАММА ПОЛИТИКИ
В ДЕЛАХ ПЕЧАТИ

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ И ПЕЧАТЬ

Если посмотреть на череду законодательных актов царизма и
административных распоряжений второй половины XIX в., касающихся
печати, то первое, что бросится в глаза, — их запретительный либо
ограничительный характер. В то же время обнаруживается появление
новых изданий, рост их тиражей. Только в 1859 г., например, в Глав-
ное управление цензуры было подано 31 прошение об издании новых
печатных органов.1 За 1855—1864 гг. число новых газет достигло 60.2
К тому же правительство создает все более разветвленную сеть офици-
альной и официозной печати, материально поддерживает ряд частных
изданий, способствует сотрудничеству в них высшего и среднего
чиновничества, помещению в этих изданиях инспирированных ведом-
ствами материалов, то есть, иначе говоря, всячески выказывает заинте-
ресованность в известном развитии прессы. Все это дает исследовате-
лям основание констатировать противоречивый характер политики
царского правительства в делах печати. Отсюда возникает вопрос о при-
роде и характере этих противоречий.

Как представляется, их основа — в отношении правительства к пе-
чати как к общественному мнению, форме его проявления и одновре-
менно средстве его формирования. Ф. Энгельс, говоря о событиях,
последовавших за Крымской войной, отмечал появление в России обще-
ственного мнения, сначала «очень слабого», но затем «все больше при-
обретающего значение и все меньше позволяющего себя игнориро-
вать».3

Во второй половине 50-х гг. понятие «общественное мнение» —
один из самых распространенных терминов, встречающихся в газетной
и журнальной публицистике, рукописной литературе, переписке, днев-
никах, беллетристике. Этим термином пользовались все — револю-
ционные демократы, консерваторы и ультраправые, либералы, частные
лица и чиновники. Им пользовались уже в 50-е гг. Н. А. Добролюбов,4
Н. Г. Чернышевский,5 А. И. Герцен,6 Б. Н. Чичерин,7 К. Д. Кавелин,8
М. П. Погодин,9 А. В. Никитенко,10 М. М. Стасюлевич 11 и многие др.
Даже фрейлина А. Ф. Тютчева, человек придворного круга, в своем
дневнике отметила «строгость общественного мнения» в отношении
Николая I.12
Русская художественная литература, чутко откликавшаяся на об-
щественные настроения, включила это понятие в свой лексикон.
Л. Н. Островский в пьесу «Доходное место» (1856 г.) ввел такой
диалог:

«В ы шневскин. — Ну, так жнвн, как знаешь, без поддержки. . .

Жадов. — Поддержка будет для меня в общественном мнении.

Вышневскнн. — Да, дожидайся! У нас общественного мнения иет, мои друг,
и быть не может, в том смысле, в каком ты понимаешь».13

Диалог отразил еще и споры о том. что такое общественное мнение.
Этот термин в период общественного подъема 50-х гг. начинает широко
бытовать не только в обществе, но и в официальных бумагах и как поня-
тие, и как аргумент в пользу тех или иных действий правительства.
Пеняя в 1856 г. председателю Петербургского цензурного комитета
за пропуск в свет некоторых стихотворений Н. А. Некрасова, министр
народного просвещения пояснял, что они могут «возбудить в обще-
ственном мнении удивление и неблагоприятное впечатление».14 Ми-
нистр юстиции В. Н. Панин, озабоченный критическими выступле-
ниями печати, в январе 1858 г. предложил правительству идти по пути
создания официозов, дабы воспрепятствовать тому, чтобы «писатели
неблагонамеренные или слишком самонадеянные не овладели всеми
органами общественного мнения и не дали бы ему ложного и опасного
направления».15 Здесь уже прямо говорится о печати как инструменте
формирования общественного мнения.

Годом позже, в декабре 1858 г., Совет министров, принимая решение
о создании Комитета по делам книгопечатания и ставя перед ним в ка-
честве одной из задач инспирацию, пояснял, что она будет заключаться
в том, чтобы «указывать деятельности литераторов или специалистов
на такие предметы, по которым правительство желает или подготовить
общественное мнение, или получить разъяснение».16 Тут ясно обозна-
чены два главных мотива, по которым правительство было заинтересо-
вано в некотором развитии печати: 1) воздействие на общественное
мнение с целью пропаганды собственной политики и 2) получение через
печать исходных материалов для этой политики, используя и реализуя
в законодательстве ту их часть, которая не противоречила бы коренным
интересам самодержавия. Прагматический подход к печати как источ-
нику извлечения оттуда материала при конструировании законопроек-
тов ярчайшим образом проявился в 1859 г., когда председатель Редак-
ционных комиссий Я. И. Ростовцев обращается к их членам с наставле-
нием, чтобы они «из ,,Колокола" заимствовали и приняли в соображе-
ние все, что только может быть полезно и применимо».1'

Как же самодержавие смотрело на общественное мнение? На всем
протяжении второй половины XIX в., как и ранее, оно продолжало
настаивать на постулате о полной независимости абсолютистской
государственной системы от общественного мнения, о свободе монарха
в выборе политики и неответственности ни перед кем за свои решения:
император получил власть от бога и отвечает лишь перед ним, он не обя-
зан ни в коей мере принимать во внимание чью бы то ни было точку
зрения. Об этом было недвусмысленно заявлено, например, в январ-
ском 1865 г. рескрипте царя в ответ на требование московского дворян-
ства о введении представительного правления. Там говорилось, что
«право вчинания» преобразований принадлежит «исключительно» мо-
нарху по праву власти, «вверенной» ему богом. И это было сказано
не просто первому сословию страны, но верхушечной части этого сосло-
вия. Что же касается правительства, то министры, назначаемые на долж-
ность по выбору.монарха, исполняли его волю и отвечали только перед
ним. Но это была декларация, дезидерата, основанная на желании
удержать за собой всю полноту власти. Провозглашалось это в усло-
виях развивающегося капитализма, когда игнорирование общественных
интересов становилось все менее возможным, а потому самодержавию
приходилось вынужденно отступать, естественно, стремясь сдавать по-
зиции менее важные, в том числе и там, где речь шла об общественном
мнении. Последнее было для царизма тем фактором социально-полити-
ской жизни, который следовало держать под непрестанным вниманием
и для контроля над которым в 1826 г. было создано особое учрежде-
ние— III отделение императорской канцелярии. Вслед за разгромом
восстания декабристов, крайне напугавшего Николая I и его окружение,
жандармское ведомство создавалось, по словам его инициатора
А. X. Бенкендорфа, для «наблюдения за общим мнением и народным
духом».18 Во второй половине XIX в. с общественным мнением самодер-
жавию все более приходилось считаться. В. И. Ленин на основании
наблюдений над фактами внутренней политики второй половины XIX в.
делал вывод: «. . .русское правительство в течение уже многих поколе-
ний сознало необходимость считаться с общественным мнением так
19
или иначе. . .».

Общественное мнение имеет целый спектр оттенков и множество
форм для своего выражения, важнейшие из которых — деятельность
общественных организаций, политических партий, парламентских
учреждений, печать. Свобода слова и печати, собраний и союзов входит
в перечень основных гражданских прав, которые царизм отказывался
признать за подданными вплоть до октября 1905 г. Мотивировка отказа
сводилась к несовместимости самодержавия как формы правления
с политическими правами подданных. Провозглашение в 1905 г. этих
свобод не означало их полного осуществления, и царизм вплоть до по-
следних своих дней всячески их ограничивал. При полном отсутствии
в предшествовавший период легальных политических организаций,
при минимальном развитии организаций общественных, печать как
трибуна общественного мнения приобретала особое значение, становясь
основной его формой, и роль ее потому возрастала. Термины «обще-
ственное мнение» и «печать» в это время употребляются как синонимы.
И в отношении этой единственной оставленной обществу сфере его
проявления царизму приходилось идти на уступки.

Как по отношению к общественному мнению вообще, так и по от-
ношению к свободе печати в частности царизм провозглашал свое не-
признание этого принципа и свою неответственность перед
печатью, в повседневной практике часто оказываясь бессильным и
уступая им.
Уступки самодержавия в деле развития печати были в сильной
степени обусловлены реальным общественным натиском периода пер-
вой революционной ситуации, когда лозунг свободы слова раздавался
повсеместно.

Революционная демократия всегда отстаивала свободу печати, и
наиболее прямо это мог выразить А. И. Герцен, пользуясь своей воль-
ной типографией. Уже в первом номере «Колокола» лозунг «освобож-
дения слова от цензуры» был им сформулирован в программе, главными
пунктами которой, кроме того, были отмена крепостного права и телес-
ных наказаний. Для Герцена все эти пункты были накрепко связаны.
«Без вольной речи нет вольного человека», — заявлял он.20 Вся даль-
нейшая деятельность Герцена и Н. П. Огарева была посвящена не
только теоретическому отстаиванию свободы слова для России, но и
практическому ее осуществлению, предоставлению русскому читателю
возможности слышать свободное слово.

В условиях жесткой цензуры идею свободного слова революцио-
неры-демократы в России могли отстаивать, как правило, посредством
«эзопова языка». Например, Н. Г. Чернышевский не раз обращался
к этой теме, преимущественно на европейском, в частности, француз-
ском материале, пользуясь фактами из истории разработки законода-
тельства о печати правительством Наполеона III. Он показывал, что
цензура и состояние общественного мнения неразрывно между собой
связаны: цензура необходима в стране, где общественное мнение враж-
дебно правительству, при условии же поддержки общественным мне-
нием его действий потребность в цензуре для власти отпадает. Тем
самым русскому читателю «Современника», чуткому и легко читаю-
щему специфический язык публицистики, становилось более чем по-
нятно, что русское правительство расходится во взглядах с обществом,
враждебно ему.21 Н. А. Добролюбов попытался более прямо выска-
заться против стеснения слова и печати в России, для чего решил
перепечатать статью из английской «Таймс» о правах журналистики
на свободное обсуждение, снабдив ее своим предисловием. Однако
поднаторевшее на таких прецедентах Главное управление цензуры
отвергло ее, пояснив, что она содержит «неумеренное превознесение
полной свободы книгопечатания, не сообразной с нашим законодатель-

22
ством».

Для революционеров-демократов было ясно, что в крепостнической
России общественное мнение не может быть монолитным, отражая
взгляды противостоящих классов. К тому же самый многочисленный
из них — крестьянство — практически вовсе не имел возможности их
выразить. Г. Е. Благосветлов в статье «Политические предрассудки»
писал: «. . .общественное мнение, при безгласности народа, принадле-
жит одному господствующему классу».23 Поэтому революционеры-
демократы и брали на себя обязанность говорить от имени угнетенных,
в первую очередь крестьянства. В работе «Материалы для решения
крестьянского вопроса» Н. Г. Чернышевский высказал по частному
поводу принципиальную установку редакции «Современника»: «. . .мы
хотим. . . обозначить, какое решение вопроса могло бы, хотя бы до не-
которой степени, соответствовать идеям, с незапамятных времен суще-
ствующим в поселянах».24 Поскольку революционеры-разночинцы
с несомненностью понимали, что истинная свобода общественного
мнения, слова, печати невозможна в стране с монархически-поме-»
щичьим режимом, они так настойчиво и выдвигали в качестве главной
задачу государственного переустройства, отстаивали республику и
народовластие, а при каждом удобном случае давали ясно понять, что
являются сторонниками свободы слова и печати.

Вслед за Чернышевским и Добролюбовым шла отстаивавшая этот
принцип талантливая плеяда публицистов «Русского слова» во главе
с Писаревым, а позже — «Дела», «Отечественных записок».25 Но для
царизма это были враги режима, требования которых аттестовались
властями как вредные и потому законодательно запрещенные к появле-
нию в печати. Своеобразие же момента заключалось в том, что на сво-
боде печати, хотя и ограниченной, настаивали и сторонники режима —
либералы, люди, готовые к сотрудничеству с властями, но мотивиро-
вавшие необходимость ее свободы интересами монархии и господствую-
щих классов. «Вера в общественное мнение являлась одним из коньков
не только русского, но и всякого либерализма», — справедливо заметил
В. Е. Евгеньев-Максимов.26

Вопрос о свободе печати был поставлен русскими либералами в се-
редине 50-х гг. сразу же после того, как представители русского обще-
ства взялись за перья для составления первых рукописных записок,
где анализировались причины провала Крымской кампании.

Уже в одном из первых таких документов, считающимся програм-
мой русского либерализма, — «Письме к издателю» К. Д. Кавелина и
Б. Н. Чичерина — в кратком перечне насущных преобразований,
наряду с отменой крепостного права и свободой совести, фигурирует
и свобода печати — «отменение цензуры».27 Правда, даже здесь, в не-
подцензурном документе, умеренность русских либералов, их склон-
ность к компромиссу, проявились вполне: они заранее соглашались и
на «ослабление» цензуры. Однако все же цензурная реформа была ими
поставлена в качестве первоочередной. В обращении Кавелина и Чи-
черина к Герцену подчеркивались их расхождения с последним, их
лояльность по отношению к самодержавному режиму, и это заставляло
царизм, особенно в моменты поиска им союзников, прислушиваться
к такого рода мнениям. А пока что, в 1856 г., даже такие умеренные
заявления, снабженные клятвами в верноподданничестве, могли по-
явиться в печати лишь за границей.

Всестороннему обоснованию необходимости цензурной реформы
была посвящена специальная рукописная «Записка о письменной лите-
ратуре», предназначенная для распространения в России и также уви-
девшая свет на страницах герценовского издания.28 Предположительно
автором ее был К. Д. Кавелин и, надо полагать, она отражала взгляды
целого кружка петербургских либералов, включавшего в себя и братьев
Милютиных, известных впоследствии государственных деятелей.29
Записка эта была написана с позиций благонамеренности и трактовала
проблему цензурной реформы, основанной на свободе печати, не только
с точки зрения общественных потребностей, но и с точки зрения выгод
самодержавия. Наличие рукописной литературы, обильной, многотем-
ной и разнохарактерной, объяснялось проснувшимся в результате неу-
дачной войны и ничем не остановимым интересом общества к политике.
Рукописная литература ускользает от правительственного контроля
и силу ее массовости и участия в ее составлении, переписке и распро-
странении множества людей. Розыск авторов сложен и малоэффекти-
вен, среди записок произведения дельные и пустые, благонамеренные и
противоправительственные, оказывающиеся равным образом незакон-
ными. Из всего этого делался вывод о необходимости допущения сво-
боды печати: «Письменную литературу может убить только литература
печатная. Пусть правительство разрешит издание политических журна-
лов, в которых бы без всякого вмешательства цензуры высказывались
мнения о положении дел и о правительственных распоряжениях, и
можно отвечать за то, что ни одна рукопись не найдет более ни читате-
лей, ни переписчиков».30 «Выгоды» для правительства свободной пе-
чати автор мотивировал проистекающей из гласности «осторожностью»
автора, подписывающего свое имя, так сказать, самоценэурой; лег-
костью привлечения к ответственности автора и издателя; возможно-
стью публичного ответа и безошибочного определения ценности автор-
ских соображений, когда личность автора известна. Сюда же добавля-
лись и преимущества дифференцированного подхода к произведениям,
преследования неблагонамеренных авторов и поощрения тех, кто руко-
водствуется государственными интересами и пишет в умеренном тоне.

Автор соблазнял правительство также перспективой с помощью
свободной печати выявить людей способных и подготовленных и рекру-
тировать их в ряды государственных служащих. Одним словом, лите-
ратура рукописная создает для правительства одни неудобства, убеж-
дал автор, а печатная несет для него массу преимуществ. По этим моти-
вам автор призывал к «отменению» цензуры, именно призывал, а не
требовал. Отмена цензуры могла быть лишь дарована, явилась бы вы-
ражением «доверия» правительства к народу. Правительству предо-
ставлялся выбор между «жестокостью и гласностью». Правда, автор
усиливал значение своего мнения и весомость аргументов ссылкой
на общественное мнение, которое единодушно в своем «требовании
гласности». Здесь уже говорилось о «требовании», но зато и свобода
печати заменялась понятием гласности, что было далеко не одно и
то же. Такая постановка вопроса уже давала царизму пространство
для маневрирования.

«Записка о письменной литературе» интересна тем, что в ней был
собран весь или почти весь «дежурный» набор аргументов либералов
в пользу свободы печати, в дальнейшем ими приводимый.

В либеральной программе лозунг свободы печати занимал большое
место, и либеральная публицистика в зависимости от обстоятельств
явно или завуалированно его отстаивала. Вопрос о взаимоотношениях
самодержавия и общественного мнения вообще, а печати в частности
был рассмотрен и в работе Б. Н. Чичерина «Современные задачи рус-
ской жизни», развернувшей, как явствует уже из названия, целую
программу преобразований.

В таком же духе продолжали высказываться либералы и в после-
дующее время. Со статьями по этому поводу неоднократно выступал
на страницах наиболее последовательного органа русского либерализма
«Вестника Европы», в котором он долгое время вел «внутренние
обозрения», К. К. Арсеньев. Некоторые из этих статей были затем
собраны в книгу о печати,31 а другие вошли в сборник его «внутренних
обозрений».32 Пункт о свободе печати рассматривался им в качестве
органической части программы «либеральной партии».33 Однако статьи
Арсеньева хорошо выявляют и ограниченность понимания либералами
принципа свободы печати, сводимой только к устранению предвари-
тельной цензуры и введению судебного преследования за нарушения
законодательства, которое могло содержать любые ограничения этой
свободы. Понимание либералами-западниками свободы выражения
общественного мнения в корне отличалось от революционно-демократи-
ческого, ибо трактовалось ими как буржуазная свобода, теоретически
провозглашаемая, но практически предоставляемая лишь господствую-
щим классам.

И для славянофилов свобода слова и печати также была существен-
нейшей частью их идеологической платформы. Она проистекала
из известного их постулата: сила власти принадлежит царю, а сила
мнения — народу. Отсюда следовали такие важнейшие установки сла-
вянофилов, как идея Земской думы или Земского собора и свобода
печати. Однако, ратуя за более широкое общественное мнение, излагая
свои пожелания и рекомендации, они оставляли за монархом право
окончательного решения, власть законодательную. В одной из первых
записок славянофилов периода смены царствований К. С. Аксаков,
сформулировавший этот постулат, писал о необходимости «полной
свободы слова устного, письменного и печатного».34

О свободе печати писал в 1859 г. близкий к славянофилам В. А. Чер-
касский в своей рецензии иа книгу Кюшеваль-Клариньи «История
печати в Англии и Соединенных штатах».35 Французскому журналисту
в условиях стеснения прессы во Франции Наполеона III понадобилось
для выражения своих идей обратиться к материалу Великобритании и
Америки; русскому публицисту пришлось использовать французское
сочинение, чтобы осторожно развить свои соображения о наиболее
целесообразной организации отношений правительства и прессы в Рос-
сии. Рассуждения Черкасского на эту тему были обусловлены, как
он прямо написал, новым этапом истории России, когда литература
из «роскоши» превратилась в «насущную потребность всего русского
общества». В рецензии, где фразы о России лишь вкраплены в текст,
ои сумел показать, что его идеал — «полная нравственная независи-
мость» печати и что его симпатии лежат на стороне английской системы,
где правительство не имеет официальной прессы, зато процветают
всевозможные частные периодические издания, отражающие различ-
ные оттеики обществеииого мнения, причем печать явно оказывает
«помощь» властям.

По вопросам свободы общественного мнения высказывался И. С. Ак-
саков на всем протяжении своей издательской деятельности. Позиция
его была во многом сходна с воззрениями и аргументацией западников.
Он также считал свободу печатного слова необходимостью, условием
естественного развития общественной и государственной жизни, сред-
ством борьбы с литературой нелегальной и радикальной. Статьи
Id. С. Аксакова о свободе печати, появлявшиеся в течение двадцати-
летия (60—80-е гг.) в его газетах «День», «Москва», «Москвич» и
«Русь», были переизданы в собрании его сочинений особой подбор-
кой.36 Аксаков принадлежал к числу тех журналистов, которые не
только постулировали, но и отстаивали право на свободное выражение
своего мнения. Именно поэтому издания его, при всей их лояльности
по отношению к самодержцу и самодержавию, постоянно подвергались
цензурным преследованиям.37

Для Аксакова свобода слова была неотъемлемым «нравственным»
правом человека. Особую роль русской политической печати в то время
и отсюда болезненную реакцию правительства на заявления публи-
цистов Аксаков объяснял тем, что русское общество лишено других
средств выражения мнения, подразумевая отсутствие учреждения типа
Земского собора. Перенесение туда обсуждения жгучих проблем теку-
щей политики, улучшение судопроизводства, администрации и т. д.
частично сняли бы с литературы роль единственного общественного
обличителя и инициатора постановки актуальных политических вопро-
сов, умерили бы ее полемический тон, позволили бы ей функциони-
ровать в нормальных условиях. Кроме многочисленных заявлений
и рассуждений Аксакова по этому поводу его перу принадлежит гото-
вый проект закона о книгопечатании, воплотивший славянофильские
представления о существе той цензурной реформы, которую следует
провести правительству. (Он, кстати, считал эту меру первоочередной).
Проект возник после обращения министра народного просвещения
А. В. Головнина к журналистам с предложением изложить свои сооб-
ражения по этому поводу и увидел свет 19 мая 1862 г. на страницах
газеты «День». В первом пункте свобода печати провозглашалась
«неотъемлемым правом» любого человека. Аксаков развивал идею
судебной ответственности издателя, нарушающего законы, причем
нарушением считалось главным образом «употребление дерзких и
оскорбительных выражений», но отнюдь не обсуждение каких-либо
тем общественной или государственной жизни и политики. Напротив,
особо оговаривалось право печати свободно разбирать «все» правитель-
ственные меры и даже «порицать» их. И хотя это было мнение публи-
циста, высоко ценимого в правительственных кругах за разработку
славянского вопроса, и человека «своего» круга, оно оказалось неприем-
лемым для царизма. Этот проект, категоричные высказывания Акса-
кова о свободе печати явились одной из причин вскоре последовавшей
временной приостановки выпуска газеты, хотя для этого и был выбран
другой предлог.

Царизм не мог позволить отстаивать свободу печати даже наиболее
ценимым союзникам.

Если либералы-западники в теории всегда отстаивали конститу-
ционное устройство и парламентский строй, расширявшие возможности
выражения общественного мнения, и лишь из тактических соображений
соглашались на отсрочку их введения, то славянофилы и теоретически
отказывались от участия в практической политике, передоверяя это
монарху. Ставя как будто более широко вопрос о свободе обществен-
ного мнения, выражаемого через Земский собор и прессу, они заранее
отводили ему роль лишь морального фактора, нравственной силы,
необязательной для верховной власти.

Либеральные иллюзии о возможности сосуществования самодержа-
вия со свободой печати, эволюции самодержавия в «правовое государ-
ство» были тогда распространены. Они приводили к попыткам убедить
царизм в лояльности большинства русского общества и печати, а потому
и в безопасности расширения их свободы. Такие призывы содержались
в коллективных заявлениях, не предназначенных к опубликованию.
В конце 1861 г. П. А. Валуеву была представлена записка столичных
издателей, где развивалась эта идея. «Если есть страна, где свобода
печати может быть допущена с полною безопасностью, то страна эта
есть по преимуществу наше отечество», — писали журналисты.38

Характерно, что требование свободы печати раздавалось и со сто-
роны консервативных и даже реакционных кругов, но на этот раз в не-
двусмысленно избирательном варианте: свобода отстаивания через
печать интересов первого сословия страны. К этому присоединялось и
требование цензовой конституции, позволяющей проводить эти инте-
ресы. Правые идеологи, например круг авторов газеты «Весть», настаи-
вая, зачастую крайне непримиримо на своем праве на свободное само-
выражение, тут же натравливали власти на демократическое и даже
либеральное направление в журналистике, отказывая своим оппонентам
в этом же праве. Для русских консерваторов прямая связь между обще-
ственным мнением, под которым имелись в виду взгляды поместного
дворянства, и политикой правительства была желанной целью. Дворян-
ство свободно указывает правительству через печать свои имуществен-
ные и социальные интересы, правительство реализует их законодатель-
ным и административным путем. Если же эти заявления игнорируются,
следует изменить порядок законодательства, введя прямое представи-
тельство помещиков в законодательных учреждениях. Ввступая в ап-
реле 1867 г. в Петербургском собрании сельских хозяев, кн. Г. А. Щер-
батов, лидер аристократической фронды, под крики «браво» так сфор-
мулировал собственное понимание механизма законодательства: «Я по-
нимаю законодательство как выражение общественного мнения в изве-
стный период убеждений. . . Для общественного строя, поставленного
на крепких, твердых основаниях, нужны основания, выработанные
общественным мнением».39

Итак, свобода печати как принцип самодержавием категорически
отвергалась, и первым ее оппонентом был Александр II. В мае 1862 г.
он в ответ на проект И. С. Аксакова заявил, что такое право «у нас
не признается и не может быть признано».40 Подчеркнем здесь это
«не может быть» как принципиальную установку, директиву, даваемую
всем администраторам, ответственным за политику в делах печати.

Вторя ему, шеф жандармов П. А. Шувалов в апреле 1866 г., обсуж-
дая основы основ политики подавления общественного движения и
В этой связи разбирая роль печати в возбуждении общественного мне-
ния против правительства, так формулировал самые общие взгляды
самодержавия на печать: «Свобода печати несовместима с нашим
Образом правления, она возможна лишь в конституционном государ-
стве, где она служит дополнением свободе слова. Свобода печати
составляет не первый, а второй фазис развития народной свободы; ей
всегда предшествует свобода слова, которое, действуя большей частью
на ограниченное собрание людей, может быть тотчас опровергнуто.
Где не существует свободы слова, там свобода печати является слиш-
ком опасным оружием против правительства, которое не может всту-
пать в ежедневную полемику и делается безответным противником,
принужденным уступать в неравной борьбе».41 Однако заметим тут же,
что глава III отделения, при его столь казалось бы твердой позиции
в отношении печати, внешней от нее независимости и защищенности
множеством цензурных правил, в действительности оказывается уязви-
мым и очень в ней нуждающимся. Известно, что он «боялся и уважал
общественное мнение» и просил через С. С. Громеку А. И. Герцена
«пощадить» его имя, обещая быть полезным.42 Когда же Шувалов
оказывался в рядах противников демократических, всесословных основ
военной реформы Д. А. Милютина, то ему, исчерпав возможности
внутриправительственных интриг, ничего не оставалось делать, как
вербовать себе союзников в общественных кругах, прибегая к публи-
цистам газеты «Русский мир». Его программа упрочения политической
роли крупного поместного дворянства, оказывается, нуждалась в под-
держке печати, а потому он прибегал к инспирации, вдохновляя в 1874 г.
Р. А. Фадеева развивать ее от имени частного лица. Когда же ему
нужно было обеспечить видимость одобрения действий правительства,
он обращался с просьбами к М. Н. Каткову о помещении в его газете
благоприятных откликов.

Исходя из установки о несовместимости самодержавной формы
правления со свободой печати (а правительство справедливо считало,
что независимая журналистика поставит вопрос о переходе страны
к парламентскому правлению) и одновременно ощущая бессилие удер-
жать прессу в рамках безмолвия, правительство выдвинуло формулу —
допущение некоторой регулируемой гласности. В этом состояло суще-
ство уступки, которым определялась вся политика в области печати.

Другой установкой самодержавия был тезис о неответственности
самодержавного правительства перед обществом. С предельной прямо-
той это было выражено, например, министром внутренних дел А. Е. Ти-
машевым в конце 1868 г. П. А. Валуеву. Когда последний, выведенный
из себя обвинениями Каткова в покровительстве «сепаратизму»,
обратился к Тимашеву с просьбой оградить его от нападок, тот ответил
отказом, ибо это явилось бы прецедентом удовлетворения «домога-
тельств коноводов общественного мнения», стремящихся «сделать пра-
вительство ответственным перед прессою».43 Однако обстоятельства все
меньше позволяли царизму неуклонно придерживаться этого тезиса и
все больше подходить к делу прагматически.

Отрицая за общественным мнением в условиях единовластия ка-
кие бы то ни было права, царизм в действительности находился в опреде-
ленной от него зависимости, нуждаясь в поддержке своей политики,
хотя бы в видимости общественного доверия. Существует множество
прямых и косвенных доказательств того, как он в ряде случаев (со вре-
менем множившихся) отступал перед общественным мнением, эаигры-
вал с ним, сопротивляясь, разумеется, до последнего, когда затраги-
вались его прерогативы. Необходимость такой уступки — по обстоя-
тельствам — провозглашалась и по частному поводу, и отвлеченно.
Тот же Тимашев в апреле 1859 г. убеждал Александра II, что доверие
к правительству «может быть приобретено уступками общественному
мнению, а не насилованием последнего».44 Наиболее разительным при-
мером того, как царизм вынужден был отступать перед общественным
мнением, являются реформы 60-х гг. Напомним здесь ленинскую
оценку этих реформ как ряда «уступок, которые отбила у самодержав-
ного правительства волна общественного возбуждения и революцион-
45
ного натиска».

И современники и исследователи неоднократно характеризовали
реформы этого времени как продиктованные самодержавию обществом,
общественным мнением, печатью. Основания земской реформы 1864 г.
в представлении современника были «выпрошены печатью и общим
голосом» и не могли быть иными.46 М. К. Лемке, изучая историю цен-
зурной реформы 1865 г., видел свою задачу в том, чтобы проследить,
«как отражалось общественное настроение на ходе законодательства».47
«Приходится непрерывно считаться. . . с так называемым обществен-
ным мнением», — признавался министр внутренних дел шефу жандар-
мов в 1862 г. в разгар разработки реформ.4

Другой яркий пример результативного давления общественного
мнения на правительство, на этот раз в сфере внешней политики, —
вступление России в 1877 г. в войну с Турцией, после того как в тече-
ние долгого времени правительство пыталось балансировать, ограни-
читься дипломатическими переговорами.

Убедительным доказательством того, что самодержавие на практике
уже не может игнорировать высказывания печати, быть неответствен-
ным перед общественным мнением, является сложившаяся в 60-е гг.
практика учета Министерством внутренних дел критических материа-
лов и публикации официальных опровержений. Правительство вообще,
и контролировавшие печать министерства в особенности, внимательно
следили за появлявшимися в печати сообщениями о неблаговидных
действиях административного аппарата. Но до середины 60-х гг. учет
таких материалов был стихийным, нерегламентированным, и принятие
во внимание заметки или статьи зависело от усмотрения задетого
ведомства. Летом 1867 г. тогдашний министр внутренних дел П. А. Ва-
луев, понимая необходимость введения правил учета таких материалов,
отдает Главному управлению по делам печати распоряжение о пред-
ставлении ему ежедневно «извлечений из всех тех газетных статей,
в которых заключается хотя какой-либо отзыв или замечания относи-
тельно деятельности как правительственных лиц, так равно и вообще
правительственных учреждений в России».49 Как видим, он ставил
задачу достаточно широко, выходя за рамки аппарата своего лишь ве-
домства. Задача была реализована в форме так называемых «мини-
стерских обозрений», содержавших такие материалы и подаваемых
министру и товарищу министра, который делил с патроном обязанности
по цензуре. Все иные статьи и заметки злободневного характера,
содержавшие идеи и предложния, по-прежнему попадали к министру
в виде переложений, сделанных в журналах Совета Главного управле-
ния. Каждый из министров внутренних дел по-своему смотрел на рамки
«министерских обозрений», и А. Е. Тимашев предпочел не заниматься
делами правительственного аппарата в целом и изменил установленную
практику, предписав, чтобы «в эти извлечения были включаемы только
статьи, прямо или косвенно касающиеся Министерства внутренних дел,
и известия о злоупотреблениях и о таких выдающихся происшествиях
по ведомству этого министерства, о которых необходимо требовать
объяснения от гг. губренаторов».50 М. Т. Лорис-Меликов, в 1880 г.
пришедший в Министерство внутренних дел с идеей «сотрудничества»
администрации с «благонамеренной» частью общества, заинтересовался
на первых порах не столько улучшением работы центрального и мест-
ных управлений ведомства внутренних дел или других звеньев прави-
тельственного аппарата, сколько общественными настроениями, обще-
ственным мнением, требованиями лояльных его элементов, пытаясь
нащупать путь таких реформ, которые были бы безопасны для само-
державия и его союзников и одновременно удовлетворили бы верху-
шечные слои общества. Поэтому Главному управлению было предло-
жено выделять «в извлечениях такие статьи периодических изданий,
которые представляли бы общий интерес и давали бы возможность
судить о взглядах печати на те или другие вопросы высшей государ-
ственной политики», а поскольку распоряжение Тимашева при этом от-
менено не было, то Главное управление решило: извлечения по прежней
форме представлять товарищу министра, М. С. Каханову, а министру
«только передовые и другие серьезные статьи, могущие обратить на себя
внимание правительства и публики».51 Поэтому содержание «мини-
стерских обозрений» время от времени менялось.

К сожалению, они не собраны в коллекцию, и обнаружить их можно
только в составе разных цензурных дел. Обычно они представляли
собой перечень нескольких корреспонденций или статей (от 5 до 15),
в которых фигурировали конкретные факты, лица, учреждения, в боль-
шинстве своем подведомственные Министерству внутренних дел.
К перечню прилагались в виде вырезок и самые корреспонденции.
На заметку бралась преимущественно информация двух категорий:
события, которые могли вызвать сильное беспокойство населения, либо
факты нарушения норм служебной деятельности, могущие вызвать
общественное негодование, общую критику и т. д. К первым принадле-
жали сообщения об эпидемических болезнях, эпизоотиях, участившихся
разбоях, конокрадстве, массовых побегах из тюрем или мест ссылки,
голоде, дороговизне продуктов и т. д. Ко вторым относились сведения
о неправильных действиях чинов полиции или местной администрации,
факты взяточничества или рукоприкладства, бездействия, попуститель-
ства.

По тем фактам, которые министр признавал серьезными, на места
шли запросы, иногда спешные, отправляемые телеграфом, завязыва-
лась переписка, в ходе которой выяснялась справедливость преданных
гласности фактов. В случае подтверждения принимались меры наказа-
ния, если же власти отрицали факт эпидемий, поджогов, злоупотреб-
лений властью, казнокрадства и т. п. или же вносили серьезные коррек-

2 В. Г. Чернуха

17
тивы в информацию газет (например, о единичности случаев заболе-
ваний, о неправильности первоначального диагноза и т. п.), то в Мини-
стерстве подготовлялся текст опровержения, который публиковался
в официальной печати и в напечатавшей корреспонденцию газете.
Например, сообщение о «пятнистом тифе» в Ветлянке, появившееся
в газетах в июне 1879 г., попало в министерское обозрение от 30 июня,
сохранившее помету: «Опровержение напечатано в „Правительствен-
ном вестнике11 5—7 — 1879 г.».52

Внимательно следили за заявлениями газет и другие ведомства,
и если престиж ведомства оказывался под ударом, через Министерство
внутренних дел они требовали помещения опровержений.

В 1866 г., в период острого финансового кризиса, слухов об отставке
в этой связи министра финансов и обсуждении в правительственных
кругах финансовой программы,53 в «Московских ведомостях» (30 сен-
тября 1866 г.) появилась передовая, где говорилось о планируемой
правительством финансовой реформе со ссылкой на корреспонденции
в иностранных газетах, якобы имевших официальные о том сведения.
Особенно болезненно относившийся в то время ко всякого рода материа-
лам о финансовом положении страны, М. X. Рейтерн подготовил опро-
вержение и в письме к П. А. Валуеву от 10 октября 1866 г. просил о его
публикации.54 По распоряжению Главного управления по делам
печати официальное опровержение того, что такого рода сведения пере-
давались из Министерства финансов, было опубликовано в «Москов-
ских ведомостях» 29 октября. Официальные опровержения 1865—
1869 гг. были изданы в одном из томов «материалов» комиссии
С. Н. Урусова.55 За последующее время все они отмечены в ежегодных
«указателях содержания» «Правительственного вестника».

Одиако в «Министерские обозрения» попадали не только коррес-
понденции с их конкретными сведениями о месте, участниках, времени
события, легко поддающимися проверке и принятию немедленных и
конкретных мер, скажем, издания опровержения или распоряжения
о наказании виновных и т. д. Здесь прямые связи общественного мне-
ния и правительственной политики лежат на поверхности: конкретное
заявление—конкретный ответ. Но в эти «обозрения» попадали и публи-
цистические статьи, где событие или факт были лишь побудительным
толчком для обсуждения явления. В 1880—1881 гг. в обозрения наряду
с заметками о голоде в каком-либо районе включались и статьи об этом
общего характера. В «Министерском обозрении» за № 8 (1881 г.)
фигурировала статья газеты «Голос» (от 23 января), трактующая
о причинах голода и о мерах борьбы с ним. В газете «Молва» ( 17 января)
появилась статья «Факты голода», где автор, анализируя положение
в стране, проводил мысль о необходимости коренных преобразований
в сельском хозяйстве. «Нет, — заявлял публицист, — здесь виноваты
не отдельные личности или учреждения, а система». Статья была
вырезана из газеты и включена в «Министерское обозрение».56 Ясно,
что проследить путь ее воздействия на правительство — дело невоз-
можное. Можно лишь констатировать, что она привлекла внимание
Министерства внутренних дел, и напомнить, что в это время в прави-
тельственных кругах начинается спешная разработка проектов пониже-
ния выкупных платежей, переселении крестьян, создания крестьян-
ского банка и т. п., и сделать вывод о том, что такого рода сведения и
материалы подталкивали правительство к разработке долгосрочных
мер правительственной политики. Опубликованная 14 марта 1881 г.
в той же газете «Молва» большая статья «Западная печать о графе
Лорис-Меликове» также была включена в «Министерское обозре-
ние».'57

Когда либеральная газета Л. А. Полонского «Страна» получила
в январе 1881 г. предостережение за ходатайство о помиловании
Н. Г. Чернышевского, 22 января на ее страницах появилась подборка
«Отзывы газет о предстережении», где они были использованы для
анализа отношения печати к системе предостережений вообще. Под-
борка тоже попала в «Министерское обозрение».58 Разумеется, она
не могла быть предметом расследования или опровержения, но мини-
стерству потребовалось взять ее на учет в свете готовившегося в то
время пересмотра законодательства о печати.

Кроме указанных выше тем, постоянно находившихся под контро-
лем Министерства внутренних дел, всякий отрезок времени выдвигал
на обсуждение и свои острополитические вопросы. В 1880—1881 гг.
такой темой, например, стала судьба административно-ссыльных. Руко-
водимое Лорис-Меликовым министерство предпринимает шаги по ис-
следованию эффективности административной ссылки, в связи с чем
отдается распоряжение о сборе материалов ведомственным путем.
Как только всеведущая печать прознала об этом, началось половодье
заметок и статей на этот сюжет. Все они старательно собирались в «Ми-
нистерские обозрения».

В связи с расширявшейся практикой ответов на выступления печати
царизму потребовался определенный порядок публикации официаль-
ных опровержений, причем необходимость в этом обнаружилась еще
в 1860 г., когда безраздельно господствовала система предварительной
цензуры. Выяснилось, что ее мер и строгостей недостаточно, нужно
парализовать или смягчать воздействие и пропущенных в печать мате-
риалов. Поэтому в сентябре 1860 г. Главное управление цензуры,
найдя, что оно не имеет в своем распоряжении точных правил «немед-
ленного опровержения или разъяснения в печати» для «предупрежде-
ния вреда», могущего возникнуть от публикации «ложных известий и
слухов», разработало их проект и через министра просвещения предста-
вило императору. Предложенные правила сводились к следующему:
издатели и редакторы обязывались безусловно и бесплатно печатать
присланные им цензурным ведомством опровержения или возражения.
Эти опровержения печатались в том издании и в том отделе его, где
«ложные» сведения появились. Специально оговаривалось, что объек-
том опровержений и возражений могут быть только «сведения», но от-
нюдь не точки зрения («мнения»). Устанавливался и порядок принесе-
ния издателями жалоб в случаях недоразумений. Проект правил был
в виде всеподданнейшего доклада 22 сентября утвержден Александ-
ром II, став «высочайшим повелением» и в таком виде вошел в дальней-
шем в цензурный устав и стал документом, регулирующим такого рода
коллизии.5
Но все это только конкретные проявления того, как самодержавие,
пытаясь в условиях развивающегося капитализма сохранить свои
позиции, оказывалось вынужденным приспосабливаться к деятель-
ности крепнущей печати и даже использовать частную печать в своих
интересах. Если же попытаться в целом охарактеризовать основы по-
лики самодержавия в отношении печати как к форме общественного
мнения, то следует прежде сказать, что современные социологи выде-
ляют три его функции: экспрессивную (оценочную), консультативную
60
и директивную.

Самодержавие было крайне чувствительно в отношении экспрессив-
ной функции печати, очень заинтересовано в позитивной оценке своей
деятельности, а потому, используя цензуру и другие методы подавле-
ния, пыталось, с одной стороны, совершенно устранить негативные
оценки, а с другой — всячески преувеличивать позитивные, создавая
льготный режим лояльной прессе, учреждая официозную, прибегая
к отдельным инспирациям.

Отношение самодержавия к консультативнойй функции печати
также было двойственным. При выработке политики царизм остро
нуждался в исходных материалах и идеях, которые в избытке постав-
ляла печать. Кроме того, ему нужно было уяснить точку зрения господ-
ствующих классов, в интересах которых осуществлялась политика,
а печать позволяла в этом смысле восполнить отсутствующие в России
парламентские учреждения. Поэтому правительство не только разре-
шало, но зачастую и поощряло обсуждение проблем экономики, обра-
зования и т. п. Одновременно существовали и такие аспекты поли-
тики, как например вся сфера государственного управления, где само-
державие, вопреки направлению общественного развития, стремилось
сохранить status quo, было настроено предельно нетерпимо к любой
постановке этой проблемы и просто закрывало — законодательно и
административным путем — возможность ее обсуждения. Оно слишком
хорошо знало свою цель — неприкосновенность государственного
устройства, чтобы нуждаться в консультациях по этому поводу. Отсюда
проистекали политика репрессий в отношении демократической печати
и столкновения с либеральной печатью, настаивавшей на таких государ-
ственных преобразованиях, которые бы соответствовали буржуазному
социально-экономическому строю, и с правой печатью, требовавшей,
чтобы царизм поделился властью с помещиками.

Правительство Александра 11 предпочитало, чтобы консультатив-
ная функция печати реализовывалась в форме научного обсуждения,
отвлеченно, теоретически ставящего общие проблемы, но отнюдь
не в форме публицистических статей с их практической заострен-
ностью. Нацеливание печати на научную постановку любых острых
вопросов было связано еще и с тем, что царизм хотел ограничить
обсуждение узким кругом людей, представителей господствующих
классов и ученых, которых он рассматривал как «экспертов». Для
самодержавия было важно не вынести обсуждения на широкую ауди-
торию. С этим было связано принятие целого ряда постановлений.

Известное высочайшее повеление от 16 января 1858 г., допустившее
официально гласность в крестьянском вопросе, подчеркивало, что
пропуску цензурой в печать подлежат сочинения «чисто ученые, теоре-
гические, исторические и статистические».61 Публицистичность, или,
по принятому тогда выражению, «тенденции», правительство стреми-
лось из «опасных» сюжетов изгонять вовсе либо сдерживать. После
принятия закона 1865 г. о печати для научной литературы был установ-
лен более благоприятный режим, автоматически освобождавший эти
издания от предварительной цензуры. Неоднократно цензурные ор-
ганы предупреждались о недопустимости или ограничении перепечатки
и массовых изданиях статей из изданий ученых. Высочайшим повеле-
нием от 30 декабря 1857 г. была запрещена перепечатка в газетах и
журналах программы Академии наук по изучению способов отмены
крепостного права в государствах Европы.62 В 1862 г. Министерство
народного просвещения известило цензоров об «осторожности» в разре-
шении на перепечатку в газетах или журналах статей из «записок»
ученых обществ.63 Такие наставления следовали на протяжении всего
рассматриваемого периода: в 1881 г. из Главного управления по делам
печати следует «подтверждение» редакторам периодических изданий
предписаний, ограничивающих их право на помещение материалов,
заимствованных из «научных и специальных» изданий,64 а начальник
Главного управления тогда же обращается к председателю Петербург-
ского цензурного комитета с письмом о необходимости уделять особое
внимание «политическим журналам» вследствие повышенного интереса
« 65
к ним читателей.

Что касается директивной функции общественного мнения, то она
категорически отвергалась царизмом и теоретически, и практически и
имела шансы на реализацию, только когда подкреплялась силой обще-
ственного, в первую очередь революционного движения.

Обстановка в стране во второй половине XIX в. позволяла царизму
лавировать и маневрировать, ибо общество и общественное мнение
в классовом государстве, каким являлась Россия, были расколоты.
Но даже и внутри классовых перегородок существовали разные оттенки
общественного мнения (пример того — либеральное и консервативное
течения в среде поместного дворянства), что создавало дополнительные
возможности для маневра. Однако успешность лавирования самодержа-
вия, его манипулирования общественным мнением, а стало быть, и
результативность его усилий в сфере печати были относительными,
ибо ему приходилось иметь дело не с пассивным объектом, $ с активной
возрастающей силой, приспосабливающейся к условиям, маневрировав-
шей, отвечающей ударом на удар. «Там, где цензура вступает в откры-
тые, длительные и острые конфликты с печатью, — объяснял
К. Маркс, — там можно с известной уверенностью заключить, что пе-
чать стала жизнеспособной, приобрела твёрдость характера и веру
в свои силы, ибо только ощутимое действие вызывает и ощутимое
« 66

противодействие».

1 Варустин Л. Э. Журнал «Русское слово». 1859—1866. Л., 1966. С. 12.

2 Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1965. Т. 2. С. 31.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 40.

1 Добролюбов Н. А. Избраииое. М., 1984. С. 55.
5 Чернышевский Н. Г. Письма без адреса. М., 1983. С. 418.

6 Колокол. 1857. 1 авг. С. 11.

1 Голоса нэ России. Лондон, 1857. Ки. 4. С. 119.

8 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену. Женева, 1892. С. 4—5.

9 Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в продолжение Крым-
ской войны. 1853—1856. М., 1874. С. 310, 313.

10 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 19, 20, 82 и др.

11 М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке. СПб., 1911. Т. 1. С. 408
н др.

12 Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров, М., 1929. С. 67.

13 Островский А. Н. Поли. собр. соч. М., 1950. Т. 2. С. 51.

14 Лемке М. К. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия.
СПб. 1904. С. 312.

15 Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб.,
1902. Т. 3, ч. 1. С. 125.

16 Там же. С. 197—198.

17 Семенов Н. П. Освобождение крестьян в царствование Александра II: Хроника
деятельности Комиссии по крестьянскому делу. СПб., 1889. Т. 1. С. 114.

18 Цит. по: Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России.
М., 1982. С. 27.

19 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 46.

20 Колокол. 1857. 1 июля. С. 1—2.

21 Подробнее см.: Хорос В. Г. Н. Г. Чернышевский о свободе печати // Н. Г. Чер-
нышевский и журналистика. М., 1979. С. 27—41.

22 Добролюбов Н. А. Поли. собр. соч. М., 1936. Т. 3. С. 612.

23 Русское слово. 1863. Сентябрь. Отд. II. С. 20.

24 Современник. 1859. № 10. Отд. «Устройство быта помещичьих крестьян». С. 3.

25 См.: Варустин Л. Э. Указ соч.; Лежке М. К. Указ соч., и др.

26 Евгеньев-М аксимов В. «Современник» при Чернышевском н Добролюбове.
Л., 1936. С. 380.

27 Голоса из России. М.. 1974. Кн. 1. С. 21—22.

28 Там же. С. 37—61.

29 Подробнее см.: Розенталь В. Н. Русский либерал 50-х годов XIX в.: Общест-
венно-политические взгляды К. Д. Кавелина в 50-х—начале 60-х годов // Революцион-
ная ситуация в России в 1859—1861 гг. М., 1974. С. 224—256.

30 Голоса из России. Кн. 1. С. 54.

31 Арсеньев К. К. Законодательство о печати. СПб., 1903. 265 с.

32 Арсеньев К. К. За четверть века. СПб., 1915. VIII + 615 с.

33 Вестник Европы. 1880. Август. С. 673.

34 Русь. 1881. № 26—28. 9, 16 н 23 мая.

35 Русская беседа. 1859. Кн. 2. Отд. «Смесь». С. 105—114.

36 Аксаков И. С. Поли. собр. соч. М., 1886. Т. 4. С. 361—530.

37 Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жиэин пореформенной России.
М„ 1978. С. 113—120.

38 Мнения разных лнц о преобразовании цензуры. СПб., 1862. Приложение «Д».
С. 73.

39 Заседания ПССХ. 1867. 4 апреля. №7. с. 13.

40 Герасимова Ю. И. Из истории русской печати. . . С. 138.

41 Былое. 1907. № 1. С. 238.

42 С. С. Громека—А. И. Герцену 18 апреля 1861 г.//Литературное наследство.
М., 1955. Т. 62. С. 118.

43 Голос минувшего. 1914. № 4. С. 242.

44 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 82.

45 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 33.

46 Фадеев Р. А. Собр. соч. СПб., 1889. Т. 3. С. 41.

47 Лемке М. К. Эпоха цензурных реформ 1859—1865 годов. СПб., 1904. С. VII.

48 Исторический архив. 1958. № 1. С. 141.

49 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 662, л. 164 об.

50 Там же, оп. 11, 1873, д. 81, л. 6—6 об.

51 Там же, л. 6 об.—7.
52 Там же, ф. 1282, оп. 2, д. 1962, л. 141.

53 Подробнее см.: Чернуха В. Г. Программная записка министра финансов
М. X. Рентерна (сентябрь 1866 г.) // ВИД. Л., 1978. X. С. 269—284.

54 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 217.

55 Материалы, собранные особой комиссией, высочайше учрежденной 9 ноября
1869 г. для пересмотра действующих постановлений о цензуре н печати. СПб., 1870.
Ч. 2. С. 253—284.

56 ЦГИА, ф. 1282, оп. 2, д. 1965. л. 60.

57 Там же, л. 168.

58 Там же, л. 64.

59 ЦГИА СССР, ф. 772, оп. 1, д. 5382, л. 7—9 об.; ПСЗ. II. Т. XXXV №36166.

60 Грушин Б. А. Мнения о мире и мир мнений: Проблемы методологии исследова-
ния общественного мнения. М., 1967. С. 62—63.

61 Сборник постановлений и распоряжении по цензуре с 1720 по 1862 год. СПб.,
1862. С. 422—423.

62 Там же. С. 421.

63 ЦГИА СССР, ф. 777, оп. 2, 1862 г., д. 1, л. 174.

64 Там же, ф. 776, оп. 8, д. 15, л. 8.

65 Там же, ф. 777, оп. 3, 1881 г., д. 8, л. 74.

66 Маркс К., Энгельс. Ф. Соч. 2-е нзд. Т. 1. С. 212.

ПОЛИТИКА АЛЕКСАНДРА II В ДЕЛАХ ПЕЧАТИ

При рассмотрении положения печати в 60—70-е гг. следует по-
стоянно учитывать ту особую роль, которая принадлежала в системе
государственного управления Александру II. В качестве носителя
верховной власти он направлял все важнейшие дела внутренней и
внешней политики, но, пожалуй, нигде (кроме сфер военной и диплома-
тической) его влияние не проявлялось столь сильно и повседневно, как
в политике по делам печати. Ему было свойственно понимание значе-
ния печати и ее возможностей, он хорошо осознавал таящиеся в ней
силы и опасности для самодержавия. Более того, он в полной мере обла-
дал той же психологией автократа, что и его отец, считал, что ему при-
надлежит полное и нераздельное право окончательного решения всех
проблем политики, а потому крайне ревниво и неприязненно относился
к обсуждению этих тем журналистикой. Особенно ярко проявлялся
в нем автократ тогда, когда дело касалось таких сюжетов, как государ-
ственное устройство, государственное управление. Здесь он обяза-
тельно настаивал на своем «праве вчинания», а «вчинать» что-либо
в этой области он не собирался. Отсюда проистекало одно из противо-
речий: упорно отстаивая отживший государственный строй, Алек-
сандр II пытался действовать как автократ в стране, где быстро раз-
вивался капитализм, отрицающий принцип единовластия. Александр II
хотел решать проблемы «высочайшими повелениями», а они наталкива-
лись на изменившиеся обстоятельства и оказывались несостоятель-
ными. И если политика в делах печати резко отличалась от предшест-
вовавшего периода большей уступчивостью и маневренностью,
то объяснялось это не либеральностью царя, а бессилием правитель-
ственного механизма насильственно сдержать общественное развитие,
и печать в том числе. Заниматься ею правительству и царю приходи-
лось буквально повседневно. Вопрос о роли Александра II возникает
перед каждым исследователем, изучающим печать того времени, но спе-
циально поставила его лишь Ю. И. Герасимова, интересно проанали-
зировав его на небольшом отрезке — в период первой революционной
ситуации.1

Начнем с того, что Александр II внимательнейшим образом следил
за печатью, особенно, разумеется, за публицистикой, и притом по наи-
более жгучим проблемам. Информация о печати шла к нему несколь-
кими путями. Во-первых, он ежедневно читал газеты и журналы,
и даже одно время «Колокол».2

Во-вторых, до 1863 г. министр просвещения, а затем министр внут-
ренних дел представляли ему доклады о текущих делах печати, равно
как и по всем другим отраслям управления. Обычно министр лишь
извещал царя о принятых мерах — вынесении взысканий и т. п.
Однако даже на все частные, но почему-либо считавшиеся важными
меры, когда дело касалось влиятельных изданий или известных журна-
листов, испрашивалось и предварительное согласие императора. Напри-
мер, вынесение М. Н. Каткову в 1866 г. предостережения было заранее
согласовано с царем, чего обычно не делалось. Сообщения министра
о репрессиях против печати всегда встречали одобрение царя, и многие
всеподданнейшие доклады об этом хранят его помету — «дельно».
Время от времени министры представляли и записки общего содержа-
ния, развивавшие принципиальные задачи политики в делах печати.
Обычно они обсуждались либо на совещаниях у царя, либо в Совете
министров, где он председательствовал. При разработке таких сюжетов
в специальных комиссиях к царю поступали их итоговые доклады.
Сошлемся для примера на записки 1866 г. П. А. Шувалова и П. А. Ва-
луева, материалы комиссии П. П. Гагарина, рассматривавшие печать
как один из факторов общественной обстановки.

Пометы Александра II на докладах и записках становились для
министров руководством в их последующей деятельности, и в отдель-
ных случаях сообщались ими для сведения председателям цензурных
комитетов. Обычно указания царя клонились лишь к ограничению
острых выступлений печати. В октябре 1862 г. А. В. Головнин конфи-
денциально передал председателям столичных комитетов перечень
«собственноручных резолюций» царя для учета его «указаний» и
«большей строгости в цензуре».3

В-третьих, внимание Александра II на те или иные выступления
печати обращали постоянно лица из его окружения или высшие
должностные лица (наместники, министры, главноуправляющие, сло-
вом, все те, кто имел право доклада или переписки). Такие обращения
нередко имели следствием как частные, так и общие меры. Когда
Ф. Ф. Берг, наместник в Царстве Польском, в 1864 г. в письме царю
пожаловался на выпады прессы, «обидные» для русской администра-
ции, Александр II распорядился: «. . .необходимо обратить внимание
цензуры, чтобы подобное не повторялось».4

В-четвертых, существовал обычай дарить императору и членам
царствующей фамилии произведения печати, причем даже изданные
за границей. Разумеется, этот путь существовал лишь для известных
литераторов, людей лояльных, писавших свои сочинения в расчете
не только на обычного читателя, но и на правящую верхушку. Такие
дарения обычно производились не прямо, а через какое-либо близкое
царю и знакомое автору лицо. В 1864 г. М. П. Позен 5 свою публика-
цию «Бумаг по крестьянскому делу», вышедшую в Дрездене, передал
Александру II через В. А. Долгорукова. В 1862 г. одну из частей
своего обширного сочинения «Об устройстве государственного орга-
низма в России» презентовал царю С. П. Шипов.6 Часто прибегавший
к услугам зарубежных типографий А. И. Кошелев также обыкновенно
посылал свои брошюры императору и сановникам.7 Дарил свои сочине-
ния царю С. П. Шевырев.8 Как свидетельствует переписка Алек-
сандра III с К. П. Победоносцевым, последний часто выступал в роли
передаточной инстанции, доставляя Александру, причем еще в быт-
ность того наследником, работы Б. Н. Чичерина, Ф. М. Достоевского,
Я. П. Полонского и др.9

В-пятых, для того чтобы Александр II имел систематическое и
наиболее полное представление о том, что в настоящий момент занимает
общество, как оно относится к событиям, какие пожелания выражает,
уже в 50-е г. возникает особая форма подаваемых ему материалов
печати — так называемые обозрения. Причем, по мере развития перио-
дической печати, частота представления их все время увеличивается.
Первоначально это были книжные обозрения, имевшие целью «знако-
мить государя с нашими лучшими литературными и учеными произве-
дениями».10 Но уже в конце 1858 г. в связи с быстрым ростом числа
и тиража журналов литературного и общественно-политического содер-
жания и обсуждением ими проблем предстоящих преобразований,
интересом к ним публики, встает вопрос о недостаточности сущест-
вующих обозрений. В ноябре—декабре 1858 г. Совет министров
трижды обсуждал политику в области печати. Были зачитаны и обсуж-
дены записки А. Ф. Будберга, В. Н. Панина, Н. А. Орлова, Н. Н. Ан-
ненкова. 11 декабря принято решение о создании специального меж-
ведомственного учреждения, не только следящего за литературой,
но и воздействующего на нее. Оно должно было среди прочего предла-
гать частным изданиям печатать подготовленные ведомствами статьи,
проводя правительственную точку зрения и готовя читателей к буду-
щим преобразованиям."

Но, кроме этого, в Совете Министров были приняты решения,
не отраженные в тексте «высочайшего повеления». Одно из иих каса-
лось обозрений и известно по всеподданнейшему докладу министра
просвещения Е. П. Ковалевского от 24 декабря 1858 г. «При рассуж-
дении о разных предметах, до цензуры относящихся», — напоминал
Ковалевский, — в Совете министров императором было указано
на «недостаточное число цензоров в С.-Петербурге и Москве» при
«быстро распространяющейся» периодической печати и высказано
пожелание о представлении ему «обозрений нашей журналистики».12
В результате увеличился штат цензоров, тогда же был принят на
службу в Главное управление цензуры в качестве чиновника особых
поручений Е. Е. Комаровский, на него возлагалось составление еже-
месячных журнальных обозрений. В обязанности его входило «извле-
чение из русских журналов и газет в сжатом виде содержания важней-
ших статей, относящихся преимущественно к нашей государственной
и общественной жизни, и указание на те из них, которые будут
заслуживать особенного высочайшего внимания»13 Для того чтобы дать
Комаровскому представление, какого рода материалы должны быть
выделяемы для обозрений, было составлено специальное «руковод-
ство».14 Это было «все» статьи по крестьянскому вопросу, где «мысли
и предположения» «изложены ясно, верно и могут быть осуществлены
на самом деле». Из статей о торговле и промышленности в обозрения
следовало включать «все дельные проекты, мысли, предположения,
указания, могущие служить к развитию. . . торговли и промышлен-
ности и вообще народного богатства». Кроме того, упоминались статьи
по политической экономии, финансам, народному образованию.
Из сочинений исторических и художественных — только те, что несут
«отблеск необыкновенного дарования». Обязательно рекомендовалось
представлять сведения о новых открытиях. В общем виде подход
к выделению материалов из всей массы журналистики был сформули-
рован так: представлять такие статьи и заметки, которые бы могли
либо «принести государству и обществу несомненную пользу», либо
способствовать «прославлению» нынешнего царствования. К этому
добавлялось, что проникшие в печать критические статьи об «админи-
страции, судопроизводстве и пр.» не только не должны обходиться
молчанием, но и выделяться преимущественно перед другими. Послед-
нее объяснялось в наставлении тем, что обозрения составляют вовсе
не для удовлетворения «любопытства» императора, но для извлечения
«пользы из сказанного в журналах, начинающих у нас служить про-
водником общественного мнения и органом народных нужд и потреб-
ностей страны». Обозрения должны были содержать сжатое перело-
жение статен, а в тех случаях, когда сочинение не поддавалось пере-
сказу, прикладываться целиком. Подспорьем в составлении обозрений
должны были стать доклады чиновников Министерства просвещения,
занимающихся просмотром журналов.

Эти обозрения подавались Александру II ежемесячно, начиная
с января 1859 г.

В это время в частной периодике преобладали журналы (газеты
насчитывались единицами), и ежемесячные обозрения давали достаточ-
ное представление о ее содержании. Но с конца 1861 г. газеты широкого
профиля начинают завоевывать позиции, теснить журналы, и такая
периодичность обозрений оказывается недостаточной. Тогда-то зани-
мавшееся печатью ведомство переходит к ежедневному представлению
Александру II сведений о содержании печати, преимущественно газет.
В 1865 г. в связи с цензурной реформой было создано Главное управ-
ление по делам печати, к которому и перешло составление ежедневных
обзоров. С этого момента устанавливается порядок, по которому
представленные материалы возвращаются обратно и компонуются
в специальную подборку. Установившийся порядок сохранился и при
Александре III. Эти обозрения, отложившиеся за три десятилетия,
выделены в специальный архивный фонд (ф. 1470), хранящийся
в ЦГИА СССР.

Ежедневные обозрения печати состояли из двух частей. Первая
(пяла краткой аннотацией статей из наиболее распространенных
(обычно столичных) газет, статей, признанных составителями заслу-
живающими внимания. Вторая — из самих приложенных статей. Анно-
тировались, как правило, отклики на важные события, передовицы,
проблемные статьи по наиболее актуальным вопросам, критические
материалы. Такое их содержание позволяет предполагать, что обозре-
ния составлялись с двоякой целью: дать царю представление о господ-
ствующих в обществе настроениях и получить от него указания,
обусловленные поданным материалом. Пометы царя на обзорах также
служили руководством и сообщались «по принадлежности».

Попавшее в один из обзоров замечание газеты «Русский мир»
(октябрь 1873 г.) о неогражденности законом имущественных инте-
ресов лиц, пострадавших от транспортных катастроф (в качестве
примера фигурировала гибель парохода «Царь»), вызвало помету
Александра II — «правда». Она была сообщена министрам финансов,
морскому и путей сообщения для принятия к сведению и руководству.15
Время от времени в обзоры включались и журнальные статьи. В обзо-
рах 1866 г. содержатся вырезки из «Современника», «Русского слова»,
«Русского вестника», «Русского архива», «Отечественных записок»,
«Трудов ВЭО».16 Изредка попадали туда и материалы провинциаль-
ной печати. Обзоры не составлялись в двух случаях: 1) когда импера-
тор уезжал из столицы; 2) по праздничным дням, когда газеты не выхо-
дили. Этим и объясняется отсутствие обзоров за некоторые дни и даже
целые периоды. Не следует принимать их отсутствие за лакуны.

Император оказывал решающее влияние и на законодательство
в делах печати, и на практику цензурных органов, и, как правило, оно
было очень консервативным. Император всегда стоял за сохранение
цензуры, причем строгой. Его распоряжения в полной мере сказались
на основаниях цензурной реформы. В 1862 г., в разгар разработки
нового закона, председатель Петербургского цензурного комитета
В. А. Цеэ в соответствии с господствовавшими тогда либеральными
воззрениями заявил в разговоре с императором, что ныне нельзя
придерживаться «прежнего исключительно репрессивного действия»
цензурного ведомства, но следует «направлять» литературу. Алек-
сандр II, как будто и согласившийся с Цеэ, тут же оговорил: «Но я все-
таки желаю, чтобы цензура сохранилась, и не разделяю мнения тех,
которые желают ее уничтожить. Лучше предупредить пожар, чем
потом гасить его».17 Это мнение во многом предопределило содержание
закона 1865 г., как, впрочем, и всех других крупных мер в этой области.
Достаточно сказать, что учреждение комиссий о печати, разработка
проектов или спешное их продвижение всегда были следствием устных
замечаний императора или резолюций на докладах министров, про-
диктованных его недовольством печатью, той, как ему казалось, чрез-
мерной степенью «свободы», которую отвоевала себе печать. Особен-
ную неприязнь вызвала печать демократического направления, отвер-
гавшая монархическую форму правления и настаивавшая на принципе
народовластия. Известны многочисленные случаи раздражения против
«Искры», «Современника» и «Русского слова».18 Он все время требо-
вал от министров представления объяснений о причинах пропуска
в печать тех или иных материалов, наказания цензоров, реорганиза-
ции цензурного ведомства, предложений о мерах воздействия на печать.

Царь утверждал кандидатуры глав цензурного ведомства, а иногда
и сам выбирал их, руководствуясь не их компетентностью, а склон-
ностью к крутым приемам. Он был инициатором смещения в сентябре
1870 г. «за либерализм» 19 начальника Главного управления по делам
печати М. Н. Похвиснева и назначения на этот пост тульского губер-
натора М. Р. Шидловского, известного своими правыми взглядами.
Когда министр внутренних дел А. Е. Тимашев усомнился в подготов-
ленности Шидловского к такого рода занятиям, Александр II отвечал:
«Это ничего, я ему объясню, что я от него требую, и дам свои инструк-
ции».20 От Никитенко известно, что в разговоре с Шидловским при
назначении его на новую должность Александр II употребил выраже-
ние «подтянуть печать».21

Александр II, понимая огромное влияние печати, первоначально
пытался, как н Николай I, лично контролировать всю печать. Этим
и объясняется его распоряжение в ноябре 1857 г. о том, чтобы министры
доводили до его сведения «все» статьи, где «проявляется стремление
к нововведениям», мотивируя распоряжение тем, что многие из появ-
ляющихся статей «не согласны» с его мнением и могут «далеко по-
вести».22 Конечно, в условиях бурного развития общественно-политиче-
ской печати такой контроль оказался нереальным, но тем не менее
император и в дальнейшем стремился осуществлять его в максимально
возможной степени (для чего и служили обзоры печати) и вмешиваться
не только в общеполитические, но и частные литературные дела.
Требование о сообщении ему обо «всех» острых выступлениях печати
относится к началу царствования, а в конце его, в 1879 г., когда в период
второй революционной ситуации публицистика резко активизирова-
лась и стала настойчиво подталкивать правительство к преобразова-
ниям, император распорядился о том, чтобы его извещали о «всех»
взысканиях, налагаемых на печать.23

Наиболее крупные меры повседневной политики в делах печати
доводились, как уже говорилось, до его сведения обычными докладами
министров. Однако они ни в коей мере не отражают всех занятий
императора с министром, отвечающим за дела печати. Существовало
еще и множество текущих мелочей, связанных с печатью, по которым
император и министры вели повседневные разговоры и переписку,
плохо сохранившуюся. Доказательство тому — собранные П. А. Валу-
евым в своем архиве некоторые записки, представлявшиеся им царю
как бы неофициально, в ответ на вопросы последнего.24 Надо думать,
что это лишь надводная часть айсберга. Среди этих документов —
записка Валуева, присланная им в феврале 1862 г. вместе с номером
газеты «Наше время», где была напечатана статья, порицавшая оппози-
ционное выступление тверских мировых посредников. Валуев в записке
подчеркнул, что московское дворянство «правильно» восприняло реп-
рессии правительства. Александр II, особенно внимательно следивший
за газетой, которой разрешил выдавать правительственную субсидию,
был доволен поддержкой ею правительственной акции и оценил
статью как «весьма дельную». Из этих же бумаг известно, что Валуев —
по просьбе царя — спешно представлял последнему коммюнике
Северной почты» о тверском деле, извещая, что составлено оно
по соглашению с шефом жандармов и министром юстиции. В январе
1863 г. Валуев — опять-таки по просьбе Александра II — извещал
его тем же «частным образом», что автором заинтересовавшей его
статьи в «С.-Петербургских ведомостях» является С. С. Громека.
24 марта 1863 г. Александр II, пересылая Валуеву копию письма
гр. Велепольского принцу Наполеону, пометил на ней для сведения
Валуева: «Письмо это прислано в редакцию „Дня", и я разрешаю его
перевод и напечатание». Представляя в феврале 1863 г. Александру II
очередное «обозрение», Валуев одновременно приложил к нему письмо
председателя Московского цензурного комитета М. П. Щербинина
и корректуру запрещенной последним статьи Каткова, для того чтобы
Александр II имел представление о «цензурных затруднениях».
В сопроводительной записке Валуев писал, формулируя между прочим
одну из главных установок политики министерства в делах печати:
«Мне кажется, что сенатор Щербинин поступил правильно и что
подобная статья, при всей ее благонамеренности, могла бы быть про-
пущена для ,,Русского вестника", но не для ,,Московских ведомостей",
имеющих обширный круг читателей между простым народом» (под-
черкнуто мною. — В. Ч.). Среди этой переписки — две записки 1863 г.,
сопровождавшие статьи И. С. Аксакова: одну — урезанную, а вторую
запрещенную цензурой. В октябре 1865 г. в связи с имевшим место
разговором Александра II с Ф. Ф. Бергом Валуев представлял царю
вырезку из газеты «Голос», о которой шла речь.

Как можно видеть, деятельность Александра II в делах печати
была многогранной. Он сам нередко превращался в цензора, решая
вопрос о пропуске в печать той или иной статьи, редактора, правя текст
правительственных документов или даже текст сочинения (например,
работы Д. Н. Блудова «Последние часы жизни императора Нико-
лая I»), следователя, выясняя автора анонимно помещенной статьи
или подробности появления запрещенного к печати материала.

В числе журналистов, которых много лично цензуровал Алек-
сандр II, был И. С. Аксаков, в 1861 —1868 г. издававший последова-
тельно три газеты славянофильского толка — «День», «Москва» и
«Москвич». Они пользовались неизменным вниманием читающей пуб-
лики и были в 60-е г. наряду с «Московскими ведомостями» наиболее
влиятельными среди московских газет. Это обусловливало особую
бдительность цензуры и самого Александра II в их отношении. Своим
патриотизмом, интересом к славянскому вопросу, идеей единения сла-
вянских народов, критикой политики европейских держав, проповедью
православия и самодержавия писатель импонировал правящим кругам.
Однако острый полемический тон, требования свободы общественной
жизни, мнений, слова, критика стеснений правительством печати
постоянно доставляли властям и массу хлопот. Аксаков имел множество
возможностей апеллировать к императору, ибо императрица была его
горячей поклонницей, а ее фрейлины А. Д. Блудова, А. Ф. и Д. Ф. Тют-
чевы — близкими его друзьями (Тютчевы позже и родственниками).
Сестра И. С. Аксакова — Вера Сергеевна — была в дружественных
отношениях с влиятельной (не только в качестве фрейлины, но и дочери
председателя Государственного совета) А. Д. Блудовой, и часть инфор-
мации об отношениях газеты с Зимним дворцом шла через В. С. Акса-
кову.

Понятно, в каком сложном положении была московская цензура,
имея дело со столь высокими покровителями издателя и получая
одновременно распоряжения о всяческом содействии Аксакову и
требования о строжайшем отношении к его газетам. М. П. Щербинин,
занимавший в первой половине 60-х годов пост председателя Москов-
ского цензурного комитета, рассказывал однажды, какому сильному
нажиму пришлось ему подвергнуться: императрица во время приезда
в Москву дважды через генерал-губернатора передавала ему свое жела-
ние, чтобы отвергнутая цензурным комитетом статья появилась
в печати. Но Щербинин упорствовал. «Назначается бал в Кремлевском
дворце, — рассказывал он, — и я получаю приглашение. Государь,
проходя. . . задает мне вопрос, правда ли, что я отказал императрице
в просьбе насчет дозволения статьи Аксакова. Отвечаю утвердительно
и привожу причину моего отказа. ,,И прекрасно сделал11, — сказал
Александр II, подав мне милостиво руку».25

Предпринимая издание газеты «День», Аксаков был готов противо-
стоять цензурным органам. В конфликт с цензурой он вступил еще до
выхода в свет первого номера газеты, отказываясь напечатать, по ее
требованию, утвержденную программу своего издания. Уже тогда он
намеревался прибегнуть к Александру II как верховному арбитру.20
Эту роль император охотно принимал. Исследователь творчества
Аксакова приводит, например, историю одной из его статей, опублико-
ванной в «Дне» 31 мая 1863 г., о значении земства в допетровской
Руси. Запрещенная московской цензурой аксаковская передовая была
отправлена писателем министру просвещения и сопровождалась жало-
бой на цензуру. Министр представил статью на императорский суд,
и тот разрешил ее публикацию, правда с рядом купюр. 7 Однако чаще
Алексадр II был недоволен совсем другим: попустительством цензуры
относительно острых выступлений Аксакова.

Одним из следствий этого недовольства явилась поездка в октябре
1862 г. в Москву — «во исполнение высочайшей воли» — председателя
Петербургского цензурного комитета В. А. Цеэ, который должен был
проинструктировать Московский цензурный комитет относительно
необходимости большей строгости при рассмотрении статей вообще
и особенно статей «Дня».28 По личному указанию императора Главное
цензурное управление запрашивало Аксакова об авторе помещенной
анонимно в газете статьи о духовенстве Западного края, и уклонение
издателя от ответа на этот вопрос явилось дополнительным поводом
для временного лишения Аксакова права редактирования газеты.
Министр внутренних дел считал необходимым извещать Александра II
о многих частных конфликтах во взаимоотношениях Аксакова с цензу-
рой, знакомил его с корректурами непропущенных в печать статей, и
император считал возможным заниматься всеми этими делами.

После закрытия правительством в 1868 г. «Москвы» и «Москвича»
И. С. Аксаков долгое время не имел собственной газеты, но внимание
к нему императора не ослабло. Написанная им для «Русского архива»
н 1874 г. биография Ф. И. Тютчева была сочтена московской цензурой
вредной», ибо содержала «крайне славянофильские воззрения». Хло-
поты П. И. Бартенева привели к тому, что работа попала к Алек-
сандру II, который разрешил ее напечатать, подвергнув ее сокраще-
ниям/

Разумеется, далеко не всем авторам и не всем публикациям он
уделял столько внимания, но известно много случаев вмешательства
Александра II в самые незначительные дела печати, составлявшие
прерогативу цензора или в крайнем случае главы цензурного комитета.
В 1870—1871 гг. царь, например, решал судьбу записки Н. М. Карам-
зина «О древней и новой России».30 В 1880 г. его цензуру прошли
предназначенные для «Русской старины» записки Я. А. Соловьева
о подготовке крестьянской реформы.31 Освобождение в 1878 г. «Рус-
ской старины» от предварительной цензуры в действительности
не означало бесцензурного выпуска журнала. Цензурный комитет
рассматривал представленные тома в корректуре, согласовывал вопрос
об издании тех или иных исторических материалов с министром внут-
ренних дел, а последний нередко и с самим императором.32 Так было,
в частности, с записками Соловьева.

О том, насколько настороженно относился Александр II к публи-
цистическим произведениям, обсуждавшим действия правительства
и возбуждавшим естественный интерес в читающей публике, свидетель-
ствует его поведение в истории с публикацией Ю. Ф. Самариным
в 1868 г. первой части е'го книги «Окраины России». В связи с тем,
что она была посвящена злободневной проблеме — национальной,
и с тем, что в ней со строго славянофильских позиций критиковалась
политика русского правительства, он вынужден был издать ее за грани-
цей.33 В предисловии он объяснил цель своего сочинения: дать сооте-
чественникам материал по теме, на которую им «не позволяют гово-
рить», и «противодействовать антирусской пропаганде».34 Тем самым
русское правительство как бы обвинялось в том, что само оно этой
пропаганде не противодействует. Хотя книга была запрещена к обра-
щению в России, ее широко читали, и она вызывала самые разные
отзывы. А. В. Никитенко, прочитав книгу, счел ее «очень умной»,
а автора — человеком «с государственным умом и характером».35 Более
того, подробные отзывы о ней появились в газетах («Москва»,
«Московские ведомости») и журналах. «Вестник Европы», умеренно
хваля книгу и умеренно порицая ее за полемичность, поместил критику
на нее в двух номерах.30

В высших кругах книга вызвала большое негодование не только
антиправительственными выпадами. Как раз в это время администра-
ция находилась в сильном затруднении из-за переселенческого движе-
ния прибалтийских крестьян, не зная,как его остановить. Правитель
канцелярии министра внутренних дел Л. С. Маков извещал ушедшего
в отставку своего бывшего патрона П. А. Валуева обо всех важнейших
новостях и тревогах, занимавших министерство и Петербург осенью
1869 г. В октябре он счел необходимым особо подчеркнуть: «К довер-
шению всего является книга Самарина. Журналистика подняла шум.
Начались толки, суждения и перепечатки целых тирад, эпизодов и чуть
не целых глав. Несмотря на запрещение, книга расходится и читается
всеми. „Московские ведомости'1 одни из первых пустились в рассуж-
дения об „окраинах" и поспешили целиком перепечатать выписки
из Бокка о гр. Шувалове. Понятно, какой эффект это произвело на пуб-
лику и какие породило толки».37 В книге Самарина прямо задетыми
оказались государственные деятели, недавно возглавлявшие адми-
нистрацию Прибалтийского края: А. А. Суворов, П. А. Шувалов,
П. А. Валуев и др. Суворов грозился вызвать Самарина на дуэль.38
Валуев в гневе называл сочинение Самарина «памфлетом».39 Великий
князь Константин Николаевич даже «памфлет» считал слишком мягкой
оценкой сочинения. «Читал „Окраины России" Самарина. Просто
ужасно! И это считают памфлетом», — занес он в дневник.40 Алек-
сандр II был в негодовании и размышлял о том, как наказать автора.
Видимо в «верхах» обсуждался даже вопрос о возможности привле-
чения автора книги к судебной ответственности, что было вполне
осуществимо, если бы его произведение вышло в России. Во всяком
случае министр юстиции К. И. Пален занялся составлением специаль-
ной записки, анализирующей основные положения сочинения Сама-
рина, и нашел, что автор «порицает всю вообще систему управления»
окраинами, сущность которой состоит в «давлении дома и послаблении
на окраинах».4 В итоге император остановился на объявлении Сама-
рину «высочайшего неудовольствия».

В порицании, прочитанном автору московским генерал-губернато-
ром (кстати, Самарину не дали возможности ни снять копию, ни
хотя бы даже тут же по памяти записать содержание официальной
бумаги, видимо, из опасения публичных возражений), Самарину
инкриминировались: обход законов изданием книги за границей, «под-
рыв доверия» к политике правительства и, наконец, преступление
«против величества». Это вынудило Самарина написать императору
письмо, где он с большим достоинством отстаивал право публициста
и гражданина на свободное выражение своего мнения.42

Александр II передал это письмо на прочтение шефу жандармов
П. А. Шувалову. Тот, опасаясь, что аргументы Самарина могут
возыметь действие и деятельность прибалтийской администрации
(в том числе и самого Шувалова) окажется скомпрометированной,
постарался сыграть (как делал не однажды) на самых чувствительных
струнах Александра II—на его автократических принципах. Он
объявил, что истинная цель сочинения — «подкопаться под основы
самодержавия», но, не решаясь обнаруживать ее откровенно, автор
прибег к камуфляжу, нападая на администрацию, являющуюся всего
лишь исполнительницей распоряжений верховной власти. Самое вер-
ное, советовал шеф жандармов, было бы показать Самарину и его
единомышленникам, что император «не внемлет их ложновернопод-
даническим изъявлениям».43 Принимать далее какие-либо крутые меры
правительство не решилось, но уже и вынесенное от имени императора
порицание автору было достаточно сильной акцией, показывающей
и высркую степень понимания правящими кругами действенности
публицистики, и их крайнюю чувствительность к ее выступлениям.
В данном случае цензура действовала непосредственно от лица царя.
Но вообще существовало неписанное правило, по которому следовало
по возможности не связывать репрессивные меры с «высочайшим»
44
именем.

Все же бывали случаи, когда Александр II оказывался готов под-
писаться под мерами, заведомо могущими вызвать общественное
неодобрение. Так, журналы «Современник» и «Русское слово» в 1866 г.
подверглись запрещению от его имени, ибо тогда было решено при-
нять самые крутые меры против изданий, «более прочих способство-
вавших развращению молодого поколения».45 Так же обстояло дело
с запретом публиковать какие-либо материалы об изменении государ-
ственного строя и созыве Земского собора. Он объявлялся от царского
имени в 1873, 1877, 1878 и 1879 гг. Несмотря на это, печать продол-
жала обсуждать эту тему. 6 сентября 1880 г. М. Т. Лорис-Меликов
вновь обращается к цензурным комитетам: «Не довольствуясь предо-
ставленною в последнее время печати свободою для обсуждения нужд
и потребностей нашего отечества, редакции газет и журналов продол-
жают настойчивее, чем когда-нибудь, проводить мысли о необходи-
мости созыва Земского собора, об учреждении центрального земства и
вообще об изменении нашего государственного строя в смысле пред-
ставительного образа правления».46 В связи с этим цензурным комите-
там предписывалось вызвать редакторов и еще раз предупредить их
о запрете обсуждения этой темы под угрозой приостановки издания
на трехмесячный срок.

Словом, можно утверждать, что Александр II в полной мере
определял лицо правительственной политики в делах печати, диктуя
не только ее основы, но в ряде случаев и ее частные проявления, и
в полной мере был ответствен за то, что в области печати буржуазному
развитию страны был сделан лишь минимум уступок, что цензурная
политика была одной из самых консервативных сторон политического
курса в целом. Его пристальное внимание к прессе было обусловлено
осознанием ее силы, но он воспринимал ее как силу опасную и враж-
дебную, а потому чрезвычайно не любил ни литературу, ни литерато-
ров. Известны многие хулительные отзывы императора о литературе
и отдельных изданиях, о журналистах вообще и конкретных публи-
цистах в частности, причем они зафиксированы на протяжении всего
его царствования. В 1858 г. в письме А. И. Барятинскому направления
в печати названы им «довольно дурными», а в конце 1859 г. он отзы-
вался о периодической печати как «выходящей из всякой меры».4'
В конце 1862 г. в письме к брату Константину Николаевичу он не нашел
для нее другой характеристики, кроме как «столь испорченная журна-
листика», требующая «большой бдительности и строгости».

Если выстроить хронологически высказывания Александра II о пе-
чати, то получится длинный и однообразный перечень выражений
недовольства ею и требований ее «обуздания». Уже самая повторяе-
мость того н другого являлась свидетельством того, что действия
правительства по ограничению возможностей свободного выражения
в печати мнений, попытки подчинить прессу своему контролю не дости-
гали цели, во всяком случае в полном объеме. Следствием закрытия

3 В I'. Чернуха 33
одного издания было учреждение другого, аналогичного; результатом
запрещения обсуждать животрепещущую проблему являлось продол-
жение дискуссии «эзоповым» языком; отказ в утверждении редакто-
ром «неблагонадежного» лица порождал практику фиктивного редак-
торства. Стремление Александра II решать проблему императивно
наталкивалось на сопротивление печати. Понимая сложившуюся
ситуацию, царь искал выхода из столь обидного для него состояния.
Доверенные сановники докладывали ему, что строгость проверок
на таможне не перекрывает путей проникновения в Россию «Колокола»,
что любая репрессивная мера лишь увеличивает интерес читателей
к изданию. Судебное преследование журналистов чревато неудачей,
принудительными средствами нельзя заставить печать говорить опти-
мистично. «Когда в обществе возникает истинная потребность свободно
высказываться, правительству делается невозможным противодейство-
вать сему; потребность эта обращается в неодолимую силу», — заявлял
один из самых осторожных и верноподданных чиновников
М. А. Корф.40 И Александру II приходилось внимать этим доводам.
Поэтому, широко поддерживая и поощряя метод репрессий, он одновре-
менно санкционирует и маневрирование.

1 Герасимова Ю. И. Кризис правительственной политики в годы революционной
ситуации и Александр II: По документам личного архива // Революционная ситуация
В России В 1859—1861 гг. М.„ 1962. С. 93—106.

2 У нковский А. М. Записки // Русская мысль, 1906. № 6. С. 192.

3 ЦГИА СССР, ф. 773, оп. 1, д. 377, л. 168.

4 Там же, ф. 908, оп. 1, д. 142, л. 23.

5 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 1. С. 282.

6 ЦГИА СССР, ф. 908, ОП. 1, Д. 224, л. 1.

7 Кошелев А. И. Записки. Берлин, 1884. С. 210, 261.

8 Русский архив, 1906, № 6, С. 273.

9 Письма Победоносцева к Александру III. М., 1925. Т. 1. С. 45, 60, 147, 197 и др.

10 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 55.

11 ЦГИА СССР, ф. 1275, оп. 1, д. За, л. 174—177 об.; Барсуков Н. Жизнь и труды
М. П. Погодина. СПб., 1902. Т. 16. С. 345—346.

12 ЦГИА СССР, ф. 772, оп. 1, д. 4677, л. 1—2.

13 Там же, л. 1 об.

14 Там же, л. 5—6.

15 ЦГИА СССР, ф. 1282, оп. 2, д. 1960, л. 55—60.

16 Там же, ф. 1470, оп. 1, д. 6, л. 1—385.

17 Цит. по: Рудаков В. Е. Последние дни цензуры в Министерстве народного
просвещения (Председатель С.-Петербургского цензурного комитета В. А. Цеэ). СПб.,
1911. С. 20.

18 Варустин Л. Э. Журнал «Русское слово» 1859—1866. Л., 1966. С. 103—106 и др.;
Герасимова Ю. И. Кризис. . . С. 96.

19 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 181.

20 Цит. по: Оболенская С. В. Фраико-прусская война и общественное мнение
Германии и России. М., 1977. С. 167.

21 Никитенко А. В. Диевиик. Т. 3. С. 181.

22 Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации
конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974. С. 38.

23 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 6, д. 59, л. 1.

24 ИРАН, ф. 559, д. 21, л. 1—29.

25 Егоров А. {Конспаров). Страницы из прожитого. Одесса, 1913. Ч. 1. С. 130—131.

26 И. С. Аксаков в его письмах. СПб., 1896. Т. 4. С. 187.
27 Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России.
М., 1978. С. 113, 118.

28 Рудаков В. Е. Последние дии. . . С. 33.

29 Встречи с прошлым. М., 1980. Сб. 3. С. 50.

30 Альтман М. М. Публикация «Записки о древией и новой России» Н. М. Карам-
зина н царская цензура // Вопросы истории. 1982. № 4. С. 172—173.

31 Копии этих помет см.: ИРАН, ф. 265 (архив «Русской старины»), оп. 2, д. 2621.

32 Симина Н. Г. Исторические документы на страницах «Русской старииы»
в 70—80-х годах XIX в. // Труды ЛОИИ СССР. Вып. 7: Исследования по отечествен-
ному источниковедению. Л„ 1964. С. 197—203.

33 Самарин Ю. Окраины России. Сер. 1: Русское балтийское Поморье. Прага,
1868. С. 133.

34 Там же. С. VII.

35 Никитенко А. В. Диевиик. Т. 3. С. 133.

36 Вестиик Европы. 1868. № 11. С. 387—402; № 12. С. 930—940.

37 ЦГИА СССР, ф. 908, on. 1, д. 576, л. 39 об.

38 Письма Б. М. Маркевича к гр. А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и др. СПб.,
1888. С. 88

39 Голос минувшего. 1914. №4. С. 240—246.

40 ЦГАОР СССР, ф. 722, оп. 1, д. 95, л. 45 об.

41 ЦГИА СССР, ф. 1016, оп. 1, д. 189, л. 1—5 об.

42 Самарин Ю. Ф. Соч. М„ 1890. Т. 8. С. XI —XXVI.

43 ОР ГБЛ, ф. 610, ОП. 1, Д. 3, Л. 10—13 Об.

44 Валуев П. А. Диевиик. Т. 1. С. 175.

45 Евгеньев-М оксимов В., Т изенгаузен Г. Последние годы «Современника». 1863—
1866. Л., 1939. С. 174—175; Варустин Л. Э. Журнал «Русское слово». . . С. 246—251.

46 ЦГИА СССР, ф. 776, ОП. 6, д. 392, л. 7.

47 Цит по: Герасимова Ю. И. Кризис. . . С. 97.

48 Цит. по: История русской журналистики и критики. Л., 1965. Т. 2. С. 13.

П. А. ВАЛУЕВ И ПРОГРАММА ПОЛИТИКИ

Если Александр II воздействовал на политику в делах печати
своими распоряжениями, замечаниями, даже беглыми, то их претворе-
ние в жизнь, превращение в более или менее целостную программу,
в законодательство в наибольшей степени взял на себя П. А. Валуев,
причем не только в 1861 —1868 гг., когда он по должности министра
внутренних дел был ответствен за дела прессы. Валуев принадлежал
к числу тех представителей высшей бюрократии, кто воспринимал
ее как новое явление и большую силу, которую, по его мнению, нельзя
уничтожить, с нею можно только сосуществовать, пытаясь макси-
мально использовать в интересах господствующих классов. Он хорошо
различал две главные функции прессы: служить выразителем общест-
венного мнения и формировать его. То что печать не изобретает идеи,
а лишь воспроизводит уже распространенные, было ясно еще накануне
того, как ему пришлось вплотную заняться делами печати. 13 апреля
1861 г. на заседании Совета министров царь упрекнул журналистику
в «развращении» молодежи, а цензуру в недостаточном рвении при
исполнении обязанностей. Присутствовавший там Валуев тут же отме-
тил непонимание императором, что «литература есть в то же время
и отражение духа большинства публики», что тон печати зависит от
настроения общества.1
з *
Валуев вошел в историю собственно публицистики того времени,
равно как и в историю политики в делах печати. Он был в полном
смысле деятелем царствования Александра II. Его карьера в высших
сферах бюрократии началась с воцарением последнего и закончилась
вскоре после 1 марта 1881 г. Он явился одним из крупнейших офи-
циальных идеологов «эпохи реформ», сановником с собственной
программой (что было не так уж и распространено), министром,
оказавшим максимальное влияние на весь курс внутренней политики
60—70-Х Г., участником всех важнейших преобразований и многих
мероприятий текущей политики. В момент смены царствований,
В 1855 Г., он был подающим надежды курляндским губернатором
(1853—1858 гг.), причем перед этим назначением восемь лет служил
чиновником особых поручений при прибалтийском генерале-губерна-
торе. Это обусловило его участие в разработке и осуществлении пре-
образований в крестьянском деле и общественном устройстве Прибал-
тийского края и хорошую осведомленность в этих делах. Отличитель-
ными чертами Валуева были широкое образование, поразительная
работоспособность, умение улавливать и веяния времени, и настроения
верховной власти. По своей ориентации он принадлежал к «запад-
никам», считал, что Россия должна и будет следовать путем, которым
идут все европейские народы, и искал ответа на вопросы^ встающие
перед русским управлением, в опыте истории европейских стран.
«Те учреждения, без которых Европа существовать не может, для
России не чужды. Россия не может идти назад и должна идти путем,
указанным для всех наций в истории человечества. Но если мы стре-
мимся водворить у себя цивилизацию Европы, то должны взять
за образец не деспотизм восточных стран, а европейские учрежде-
ния», — так обосновывал он принцип западнической ориентации Рос-
сии.2 Его политическим и социальным идеалом (как и ряда других
правительственных деятелей России) была устойчивая английская
монархия с ее влиятельным дворянским аристократическим элементом,
занимающая ведущее положение в мире и умело избегающая револю-
ционных потрясений. Однако в поисках конкретных форм преобразо-
ваний в России он часто обращался к опыту Австрии, Германии,
а в эпоху Наполеона III и к опыту Франции, как странам со сходным
политическим режимом, и оттуда черпал решение многих вопросов.
Валуев принадлежал к тем деятелям, которые были хорошо осведом-
лены в истории европейских революций и которых катастрофа Крым-
ской войны навсегда убедила в страшной опасности слепого сопро-
тивления потребностям развития страны, в необходимости своевре-
менно встать на путь умеренных преобразований во всех областях
политики, причем объединенных общей идеей, обусловленных и выте-
кающих одно из другого. Во второй половине 50-х г. для немного-
численной в то время группы либеральной бюрократии фигурой,
способной возглавить реформаторское направление в политике, ока-
зался брат царя, генерал-адмирал, глава Морского ведомства, великий
князь Константин Николаевич. И Валуев, человек деятельный, често-
любивый и способный к выработке программы, ориентируется на
окружение Константина Николаевича, с которым позже разойдется.
Как публицист он начал с рукописной записки «Дума русского»
(сентябрь 1855 г.), очень известной и заметной даже среди много-
численных в то время такого рода документов, широко ходивших
по рукам в высших слоях бюрократии. Записка была сильна скорее
своей критической, нежели программной стороной, и была весьма
умеренна, отражая осторожность автора и его дар маневрирования.
Тем не менее она довольно точно отразила настроения части «верхов».
Там критиковалась культивируемая сверху ложь, крайняя централи-
зация управления, инертность, равнодушие чиновничества, односто-
ронность религиозной политики. И только Морское министерство,
курируемое Константином Николаевичем, автор выделял как исклю-
чение, чем сразу же обратил на себя внимание генерал-адмирала.
Произошло невероятное: частная рукопись, содержащая критику
режима, в приказе великого княза по Морскому министерству была
рекомендована для ознакомления и принятия в качестве образца
для составления отчетов.3 О печати в записке прямо не говорилось,
но именно она имелась в виду, когда автор порицал «опеку над
мыслью». В дневнике Валуева этого же времени сохранилась запись
с наброском проекта программы преобразований. В качестве первого
ее пункта значится «преобразование цензуры». Причем здесь Валуев
поясняет свою мысль, говоря, что принцип личной строгой ответ-
ственности цензоров за пропуск в свет материалов несостоятелен
и не может дать сколько-нибудь удовлетворительного состава цен-
зоров.4

«Дума русского» не была первым литературным выступлением
Валуева. В 1852—1854 гг. он напечатал в ученых изданиях две эконо-
мико-статистические статьи, являвшиеся проявлением его интереса
к экономической политике. Интерес оказался устойчив, и в дальней-
шем он довольно много занимался экономическими, в частности финан-
совыми, проблемами. После Крымской войны, опустошившей казну,
насущнейшим’ делом для правительства оказалось укрепление кре-
дитно-финансовой системы, без чего было бы невозможно осуществле-
ние каких бы то ни было преобразований. Валуев оказался в числе
тех, кто не только это понимал, но и попытался способствовать продви-
жению дела. Переводя из «Revue des Deux Mondes» статью Эжена
Фаркада,5 он стремился показать организацию банковского дела
в Европе, а публикуя собственную небольшую заметку о кредитных
учреждениях Прибалтики,6 пытался обратить внимание и на сущест-
вующий уже в России опыт постановки кредитного дела. Но это были,
скорее,ученые занятия Валуева, хотя статьи несли и публицистическую
нагрузку, о чем говорит уже и самый факт опубликования их в распро-
страненном литературно-политическом журнале. «Дума русского» же
была для него произведением этапным, выводившим его на поприще
публицистики, где он затем постоянно работал.

Во второй половине 50-х г. в общественной жизни и соответственно
публицистике главным был вопрос о крепостном праве. В январе
1857 г. был учрежден Секретный комитет по крестьянскому делу,
в задачу которого входила разработка мер по «устройству быта»
крепостных крестьян. Работа его шла вяло, и в июле 1857 г. в его состав
назначается Константин Николаевич с целью подтолкнуть деятель-
ность этой коллегии. Роль личного секретаря при Константине Нико-
лаевиче в это время исполнял А. В. Головнин, занимавший с 1852 г.
должность старшего чиновника особых поручений при начальнике
Главного морского штаба. Одну из задач, стоящих перед теми, кто
разрабатывает реформу, Константин Николаевич видел в том, чтобы
иметь исторические образцы решения крестьянского вопроса. Поэтому
Головнин обращается к Валуеву с предложением написать статью
о крестьянском вопросе в Прибалтике, тем более что в это время неко-
торые члены Секретного комитета ориентируются на этот именно
вариант.7 27 октября Головнин писал Валуеву: «Прочитав все дело-
производство этого Комитета и имея случай разговаривать со многими
членами оного, я убедился, что им совершенно неизвестно, как дело
освобождения происходило в Остзейском крае, тогда как знание это
совершенно необходимо. Знать это было бы полезно не только членам
Комитета, но и вообще нашим помещикам (разумеется, самым обра-
зованным) и разным служащим в Петербурге лицам. Лучшим сред-
ством для этого было бы напечатать ряд статей в ,,Le Nord“, который
читается у нас повсеместно, и мне кажется, что никто лучше вас не
мог бы составить эти статьи. Вы оказали бы тем самым делу осво-
бождения крестьян большую услугу и просветили бы нас всех. Если
мысль эта заслужит ваше одобрение, я взялся бы пересылать статьи
в ,,Le Nord“ верным путем».8 Речь шла об официозе, недавно осно-
ванном в Брюсселе Н. П. Поггенполем на средства русского прави-
тельства и призванном путем помещения инспирируемых материалов
воздействовать на западноевропейское и отчасти русское общественное
мнение, поскольку газета распространялась и в России. Газета
«Le Nord» ориентировалась на ту часть образованных людей, которые
владели французским языком, на котором издавалась газета. Позже
Головнин объяснил Валуеву, почему статьи предназначались для
европейской газеты: русская цензура «не дозволит» опубликовать их
на русском языке, к тому же «наши государственные люди» скорее
прочтут статью в иностранной газете и отнесутся к таковой «с большим
уважением».9 Когда же Валуев ответил согласием на предложение
Головнина, последний буквально продиктовал ему скрытый за прибал-
тийским материалом смысл статьи.

Письмо это от 6 ноября 1857 г. настолько важно тем, что отражает
господствовавшие в то время настроения и формулирует идеи, впослед-
ствии претворенные в Положениях 19 февраля, что заслуживает быть
приведенным. «Рассказывая эту историю (т. е. историю освобождения
крестьян в Прибалтике.—В. Ч.), — писал Головнин, — нужно ста-
раться действовать против ложных мыслей, которые теперь здесь
в большом ходу в высших сферах, например: — будто опасно и из-
лишне поручать дворянству обсуждать способ освобождения крестьян
на дворянских съездах, а что следует секретно сочинить закон,—
будто процесс секретного сочинения закона может продолжаться 70 лет
и что теперь рано еще освобождать крестьян. Надобно прежде обра-
зовать их, устроить полицию, суды, финансы и освободить не нынеш-
нее поколение, а внуков оного, — будто возможно освобождать без
всякой финансовой операции от правительства, — будто следует теперь
усилить власть помещиков как агентов правительства, а между тем
размышлять о том, как освободить современных крестьян, — будто
можно освободить крестьян вовсе без земли (Vogel-Freiheit), —
будто можно освободить крестьян без всякого права их на пашенную
землю, а оставя им только усадьбу, т. е. дом и огород в собствен-
10
ность».

Валуев спешно откликнулся на призыв Головнина. В течение
декабря 1857 г. он посылает серию статей Головнину, который с ними
предварительно знакомится, находит их «превосходными» и тут же
с курьером отправляет в Брюссель, где они немедленно публикуются
под псевдонимом.11 Статьи Валуева представляли собой очерк истории
прибалтийских крестьян с XVI в. и политики царизма в крестьянском
деле с преимущественной характеристикой преобразований в XIX в.
По мере возможности Валуев постарался выполнить заказ Головнина,
развивая идеи допущения помещиков к разработке аграрного закона,
а также доказывая нецелесообразность безземельного освобождения
крестьянства. В момент появления статей, названных им «письмами»,
ситуация в России в крестьянском вопросе и в печати изменилась:
рескриптами В. И. Назимову и П. Н. Игнатьеву крестьянскому делу
была придана гласность; последовало учреждение губернских дворян-
ских комитетов; в феврале 1858 г. вместо Секретного был учрежден
Главный комитет по крестьянскому делу; высочайшим повелением от
14 января 1858 г. печати было разрешено ограниченное, дозированное
обсуждение крестьянского вопроса. Поэтому стала возможной и публи-
кация работы Валуева в России. За нее сразу же ухватился славяно-
фильский журнал «Сельское благоустройство», отпочковавшийся от
«Русской беседы» и издававшийся А. И. Кошелевым специально для
обмена мнениями между помещиками о способах «удовлетворительной,
мирной» отмены крепостного права.12 Работа Валуева появилась в пер-
вых же номерях нового журнала 13 в сопровождении примечания
издателя, рекомендовавшего «письма» читателям, как написанные со
знанием дела и излагающие опыт практического освобождения кресть-
янства, что сулит «великую пользу» для обсуждения крестьянского
вопроса. Статья импонировала издателю своим умеренным и опти-
мистичным тоном, ибо выражала уверенность, что все «препятствия»
в конце концов будут преодолены, «лишь бы принятые начала были
верны».14 Анонимно опубликованная работа Валуева была подана
редакцией в паре со статьей Ю. Ф. Самарина, раскрывавшей другой
опыт освобождения крестьянства, — прусский. Статья Валуева понра-
вилась не только славянофилу Кошелеву, но и западнику (в то время)
М. Н. Каткову, поместившему перевод «писем» Валуева в «Русском
15
вестнике».

Параллельно Валуев сотрудничает в наиболее передовом ведом-
ственном издании того времени — журнале «Морской сборник»,
детище Константина Николаевича и Головнина, органе либеральной
бюрократии. В 1855—1856 гг., когда русское журнальное учредитель-
ство еще не развилось, журнал являлся своеобразным «районом
прорыва общественного мнения», а в постановке и обсуждении неко-
торых публицистических тем даже и «единственной его трибуной».16
Далеко выходя за рамки ведомственных проблем, журнал широко
обсуждал на своих страницах вопросы реорганизации суда, воспита-
ния и образования, причем вокруг такого рода остропроблемных тем
обычно разворачивались целые дискуссии. Валуев принял участие
в спорах о воспитании.17

Продолжая тему освобождения крестьян, он печатает под псевдо-
нимом статью о коренном принципе землевладения — об общине,
заявив себя ее противником. Не случайно она попала в «Русский
вестник»,18 ибо Катков в то время придерживался антиобщинных
взглядов. Выступление Валуева было подготовлено разгоревшейся
тогда дискуссией об общине,19 причем оппонентом Валуева оказался
Н. Г. Чернышевский, которому он возражал, а Чернышевский в свою
очередь выступил с критикой взглядов Валуева, отстаивая «преи-
мущества государственной собственности на землю с общинным вла-
дением». Причем для Чернышевского корень проблемы состоял в том
именно, каким будет это государство. С его точки зрения, оно не может
быть феодально-крепостническим.20

Вскоре в публицистической деятельности Валуева наступает пере-
рыв, связанный с переменой его служебного положения. Правитель-
ство, искавшее в конце 50-х гг. способных и деятельных чиновников,
обратило внимание на Валуева. В 1858 г. ои был переведен из Риги
в Петербург и в качестве директора двух департаментов стал правой
рукой министра государственных имуществ М. Н. Муравьева, служа
ему безотказно и разойдясь с ним во взглядах, как только самостоя-
тельно возглавил ведомство.

В Петербурге Валуев быстро делает карьеру. Уже летом 1859 г.
он составляет для царя записку «Взгляд на положение крестьянского
вопроса в настоящее время», анализирующую содержание представ-
ленных к тому времени губернскими комитетами проектов отмены
крепостного права. Записка понравилась императору, нашедшему
взгляды автора «правильными» и «согласными» с его собственными
убеждениями и распорядившемуся о передаче записки председателю
Редакционных комиссий.21 Известно участие Валуева в составлении
ряда других деловых записок по крестьянскому вопросу, в том числе
и представлявшихся Муравьевым от собственного имени. Все это
определило репутацию Валуева как человека способного. Видимо, сам
он рассчитывал на карьеру министра финансов. За это говорят его
занятия финансово-экономическими сюжетами, участие в «экономи-
ческих обедах», в учреждении в 1859 г. политико-экономического
комитета Географического общества, который организаторы его наме-
ревались превратить по примеру парижского в самостоятельную уче-
ную организацию. Однако в январе 1861 г. его назначают управляю-
щим делами Комитета и Совета министров, а в апреле того же года,
когда потребовалась отставка С. С. Ланского, вызвавшего вместе
с Н. А. Милютиным крайнее недовольство помещиков, Александр II
вручил Валуеву портфель министра (сначала он был назначен управ-
ляющим) внутренних дел.

Тогда печать находилась в ведении Министерства просвещения,
руководимого Е. В. Путятиным. Однако Валуева это не останавливало,
ибо печать в его планах занимала большое место, обусловленное напря-
женностью внутренней обстановки, за которую он как министр внут-
ренних дел нес ответственность. Условия отмены крепостного права
не удовлетворили крестьянство, вызвав нарастание массового кресть-
янского движения.2 Кроме того, выражавшие его интересы револю-
ционеры-демократы усилили нажим на правительство, в подцензурной
и прокламационной литературе отстаивая подлинное правовое и зе-
мельное освобождение народных масс. Поэтому новый министр начал
спешно разрабатывать такую программу, которая бы смогла удовлет-
ворить благонамеренную часть общества, сделать ее союзником и
вместе с нею подавить революционное движение. И здесь-то печати
отводилось видное место, ибо именно она должна была служить целям
сотрудничества, пропаганды правительственной программы и развен-
чания социалистических и демократических идей.

Программа Валуева была многосторонней, и печать была только
одной из ее граней, поэтому на этой программе следует остановиться
особо. Здесь же отметим, что конкретными мерами в области печати
он назвал: пересмотр законодательства, создание официальной прессы,
негласную поддержку умеренной печати, помощью которой правитель-
ство сможет пользоваться, и, наконец, поддержку печати правого
толка, категоричность которой будет противостоять как демократи-
ческим, так и некоторым либеральным изданиям и, таким образом,
оправдывать умеренность правительственных уступок. Эта часть прог-
раммы была одобрена Александром II, и за осуществление ее и взялся
Валуев, начав, правда, с первых же шагов испытывать большие труд-
ности.

Осень 1861 г. была посвящена Валуевым частичной реализации
его программы — созданию официальной «Северной почты» и офици-
озного «Нашего времени» Н. Ф. Павлова. В начале 1862 г. Валуев
занимается составлением правил надзора за типографиями и книжной
торговлей, тем более что с марта 1862 г. функции контроля эа печатью,
прежде принадлежавшие Министерству просвещения, частично возла-
гаются и на Министерство внутренних дел. Временные правила от
12 мая 1862 г. были творением Головнина, правила о надзоре за типо-
графиями и книжной торговлей — Валуева.

Вскоре, в июне—июле 1862 г., П. А. Валуеву пришлось в очередной
раз представить соображения о печати. Первый раэ они были изло-
жены в записке от 26 июня 1862 г., формально составленной для шефа
жандармов, фактически же для царя. Ее представление было связано
с «пиком» внутреннего кризиса, выразившегося в распространении
революционных прокламаций, росте политического недовольства, осо-
бенно среди учащейся молодежи, панике, вызванной летними петер-
бургскими пожарами 1862 г., а также резкой оппозиционностью
дворянских «адресов». В записке Валуева содержался анализ положе-
ния в стране. Изоляцию правительства от общества, выражающуюся,
в частности, в общей оппозиционности прессы, бессилие казенной
печати Валуев напрямую выводит из ведомственной разобщенности,
отсутствия единой общеправительственной программы, способной
привлечь на свою сторону общество, обеспечить поддержку, и происте-
кающего из правительственной слабости стеснения свободы слова.
Колеблющееся, нерешительное правительство никогда не найдет себе
способных сотрудников-журналистов, заявлял Валуев и ссылался, как
на аномалию, на тот факт, что состоящие иа казенном жалованье
профессора «ничего не делают», «не берут свое перо по доброй воле
для службы правительству».23 Но если в этой записке можно было
ограничиться лишь декларациями о связи политики в делах прессы
с общим направлением политики (кстати, в записке от 26 июня он
говорил и о необходимости осуществления необыкновенно популярной
в то время идеи — создания общегосударственного представитель-
ства), то вскоре ему пришлось высказаться и более отчетливо. Его
конкретные предложения по воздействию на печать были изложены
в записке, 5 июля 1862 г. рассматривавшейся в Совете министров.24
Постановление совета подтверждало неукоснительность для цензуры
строгого наблюдения за выполнением литературой цензурных правил.
Все ведомства обязывались к более активной пропаганде через соб-
ственные издания правительственной политики, акцентируя внимание
общества на уже принятых законодательных и административных
мерах. То же самое рекомендовалось делать ведомствам и с помощью
частной периодики. Таким образом, в его записке шла речь о макси-
мальном использовании инспирации для противодействия оппозиции.
Все эти меры, разумеется, шли в русле его прежних предложений.
И именно в этом свете надо рассматривать его деятельность того
времени и последующих лет. Самым важным моментом здесь была
постепенная передача цензуры в ведение Министерства внутренних
дел, которая наметилась еще в 1861 г. в связи с тем, что предваритель-
ные проекты цензурной реформы предусматривали замену предупре-
дительной цензуры карательной, а карательные меры составляли
компетенцию министерства Валуева.

Большое значение придавал министр и заграничному обществен-
ному мнению. В 1862 г. он предпринимает шаги по снабжению ино-
странной прессы официальной информацией из России, что должно
было представить в более благоприятном свете политику самодержа-
вия. Его записка предусматривала собственно не только передачу
через лондонское агенство «Рейтер» для европейских газет (по при-
меру прочих государств) официальных сведений о «всех важных явле-
ниях» государственной и общественной жизни России, но предпола-
гала также и организацию через «лучшую» заграничную прессу
«опровержений» появлявшихся в европейской печати негативных мате-
риалов. Правда, практическая цель записки — получение у Алек-
сандра II разрешения на проведение краткосрочного опыта сотруд-
ничества с агенством «Рейтер», которому бы передавались сведения
из всех ведомств России (с визой Министерства иностранных дел).
Предложение это было высочайше одобрено и, по сообщению А. И. Г ер-
цена, в апреле 1862 г., разного рода сведения телеграммами из России
уже стали поступать в это агенство.25 Записка эта среди документов
архива Валуева отсутствует и известна она только по публикации
в «Колоколе». При издании она не была датирована, и только момент
помещения ее в «Колоколе» и назначение Валуева на пост министра
могут служить хронологическими ограничителями. Возможно, что
записка относится к осени 1861 г., когда Валуев много занимался
целостной программой по делам прессы. Очевидно, к планам внедрения
официальной и инспирированной информации и публицистики в евро-
пейскую печать относится беглое замечание в его дневнике от 29 августа
1861 г. о том, что из Министерства иностранных дел прислан в его
распоряжение М. Д. Жеребцов «для составления статей, направленных
против заграничной прессы». Представляется, что речь идет именно
о статьях, которые должны были быть помещены в европейских газе-
тах, а не в русских, ибо иностранная корреспонденция подвергалась
цензуре и не было надобности отвечать на нее. Замечание о Жеребцове
снабжено более поздним авторским комментарием о постигшей неудаче
« « 26

по организации заграничной инспирированнои печати.

Окончательная передача цензурного ведомства в Министерство
внутренних дел состоялась в январе 1863 г. Вместе с тем был передан
в это ведомство и проект цензурной реформы, обильно снабженный
всякого рода справочными материалами, опубликованными в форме
нескольких десятков ведомственных изданий.

П. А. Валуев к этому времени уже остановился на французском
образце для будущей реформы: она должна была ввести лишь частич-
ное освобождение печати от цензуры, с тем чтобы нарушение законов
о печати «бесцензурными» изданиями преследовалось судебным
порядком. Для этого нужно было дождаться введения нового порядка
судопроизводства, что и было сделано. В ноябре 1864 г. законода-
тельно утверждаются судебные уставы, и тогда же Валуев форсиро-
ванно проводит через Государственный совет новый закон о печати
и контроле над нею — так называемые правила от 6 апреля 1865 г.,
известные в литературе как цензурная реформа. Цензурная реформа
несла на себе отпечаток идей Валуева относительно печати, в частности
идей полной зависимости Главного управления по делам печати от
министра.

В 1865—1866 гг. Валуев решительно занимается реорганизацией
цензурного ведомства на новых началах. Больше всего его беспокоило
сотрудничество с Министерством юстиции, выступившим с 1 сентября
1865 г. арбитром в решении исков администрации по делам прессы.
Здесь-то и обнаружилось как отсутствие правительственного единства
и разнобой в деятельности ведомств, так и вся противоречивость,
несогласованность реформ судебной, наиболее последовательной по
своему буржуазному характеру, и цензурной, наиболее консерватив-
ной, имевшей лишь видимость уступки делу свободы печати. Поэтому
в дальнейшем Валуев (и особенно его преемник) пытается расширить
систему административных наказаний, чтобы исключить вовсе или
свести к минимуму необходимость кооперации с новыми судами. Его
деятельность в делах печати в последние годы пребывания на посту
министра внутренних дел не носила уже сколько-нибудь конструктив-
ного характера, была окрашена безнадежностью и сводилась по преи-
муществу к разрешению текущих дел. В апреле 1866 г. обстановка
в стране резко обострилась в связи с выстрелом Д. В. Каракозова.
Главы некоторых ведомств были смещены, от всех министров и главно-
управляющих потребовалось либо представление своих соображений
относительно мер «успокоения», либо участие в их обсуждении. Такие
соображения пришлось представлять и П. А. Валуеву. Важность
его предложений по делам печати в том, что они, как обычно, были
«увязаны» с программой общегосударственной, являлись ее частью.
Признав наличие общего недовольства, Валуев разделил носителей
недовольства на две группы — «элементы брожения», менее опасную,
куда он отнес дворянство, часть купечества, крестьянство и духовен-
ство, и «элементы движения», активную оппозицию, включавшую,
по его мнению, литературу, учащихся, молодежь и значительную
часть чиновничества.

Если по отношению к «бродящим» общественным силам требова-
лись меры примирения, отчасти уступки (и здесь главным в концепции
П. А. Валуева было допущение верхних слоев к управлению), то по
отношению к «движущимся» силам речь шла об их подавлении. Таким
образом, литература рассматривалась в общем контексте мер, предпри-
нимаемых для усмирения серьезной оппозиции.

Интересна характеристика печати, данная Валуевым. «Господ-
ствующей» разновидностью литературы он признал периодическую
печать. В литературе вообще, с его точки зрения преобладали идеи
«материализма и социальной нивелировки». Под это определение
попадали резко различающиеся в действительности органы револю-
ционно-демократического направления, развивавшие идеи подлинного
равенства, и либеральная пресса, пропагандировавшая принцип буржу-
азных свобод. Этому общему потоку оппозиционной литературы про-
тивопоставлялись официальная пресса и две правых газеты — «Весть»
и «Московские ведомости». При этом оговаривалось, что они поддер-
живают правительство только в некоторых вопросах, занимаясь в дру-
гих резкой критикой. Неэффективность закулисного влияния через
частную прессу объяснялась Валуевым разногласиями в правитель-
ственной среде (здесь он имел в виду уже начатую им борьбу с Катко-
вым, которого энергично поддерживали другие министры). Заранее
признавая невозможность коренным образом изменить положение дел
в печати, министр обещал только сдерживание прессы «в известных
пределах, и даже в пределах довольно тесных» на основе закона от
6 апреля 1865 г., но при условии «надлежащего содействия» судебных
органов.27

Естественным продолжением начатого этой запиской обсуждения
дел печати явилась разработка в мае 1866 г. комиссией П. П. Гагарина
мер подавления печати.28 Главными из них были: немедленное закры-
тие наиболее радикальных журналов того времени — «Современника»
и «Русского вестника»; ряд судебных процессов, в частности в связи
с книгой А. С. Суворина «Всякие»; вмешательство П. А. Валуева
в дела редакции «Московских ведомостей», ибо для него было чрез-
вычайно важно превратить эту газету в полного и надежного союзника
правительства; спешная разработка дополнительного законодательства
о печати, расширяющего права администрации.

Оппозиционные выступления дворянских и земских собраний яви-
лись причиной создания двух законов (от 13 июня 1867 г.), из которых
один •— о производстве дел в общественных собраниях — закрывал
возможности выдвижения на них политических требований, а другой,
дополнявший правила о печати, — ставил под строгий контроль адми-
нистрации печатание материалов дворянских, земских и других общест-
венных собраний. Законы эти, создание Валуева, подверглись критике
« 29
со стороны печати разных направлении.

1866—1867 гг. были для Валуева периодом повседневных мало-
эффективных попыток «сдерживания» прессы, ибо окрепшее общест-
венное мнение и сложившиеся за десятилетие оппозиционные литера-
турные силы приспосабливались к условиям своего существования;
успешно пользовались в борьбе с политическими и цензурными пре-
следованиями «эзоповым» языком, изменением названия периоди-
ческих изданий, новыми формами публицистики. Вместо запрещенных
«Современника» и «Русского слова» выходят «Отечественные записки»
и «Дело», возобновляется деятельность публицистов революционно-
демократического направления, и здесь прежде всего назовем
Г. 3. Елисеева, Н. А. Демерта, Г. Е. Благосветлова, Н. В. Шелгунова.

Взяться вновь за систематическое изложение своих взглядов на
политику в сфере печати Валуева заставила в феврале 1868 г. неумо-
лимо надвигавшаяся отставка. Еще в августе 1866 г. он отметил в днев-
нике три основных пункта своих разногласий с правительственными
деятелями: политика в Западном крае, крестьянском вопросе и зем-
ском деле.30 После закрытия петербургского губернского земского
собрания в январе 1867 г. он пишет о неизбежности перехода на путь
подавления земской оппозиции, т. е. тех именно людей, которых он
«старался привлечь на сторону правительства» своим «конституцион-
ным» проектом 1863 г.31 Это означало для него обреченность на посто-
янные столкновения с земством и упреки со стороны одних — в ретро-
градности, и со стороны других — в неумении удержать земство
в строгих рамках. Недовольство общества делало Валуева посто-
янным объектом нападок печати. Против него чрезвычайно резко
выступал М. Н. Катков.

Валуев пытается отбиваться от этих нападок с помощью «Северной
почты», помещая там материалы, разъясняющие правомерность своих
мероприятий, неосновательность обвинений. 21 декабря 1867 г. в «Се-
верной почте» появилась статья о законе от 4 апреля 1865 г., защи-
щающая его от критики газет и журналов; статья, по-видимому, при-
надлежала перу П. А. Валуева. По его инициативе тогда же публику-
ется выступление о положении католической церкви.32 В ноябре
1867 г. им был подготовлен материал о политике царизма в Прибал-
тике.33

Однако отставка была неизбежной, и ускорена она была неурожаем
1867 г., голодом в ряде губерний в 1867—1868 гг. и поднятой в этой
связи прессой кампанией в поддержку голодающего крестьянства,
в ходе которой местные и центральные власти упрекались в бездей-
ствии, что звучало явным вызовом Валуеву. Создание комиссии
помощи голодающим во главе с наследником престола за спиной
Валуева, которого о том даже не известили, означало обвинение,
что он с делом не справляется. Он подал в отставку и накануне ее
составил четыре памятные записки по тем вопросам внутренней поли-
тики, по которым слышал более всего нареканий. Среди них была
и записка о положении печати.34 Она была как бы отчетом о семилетней
деятельности и начиналась напоминанием о том, что осенью 1861 г.
он впервые поставил задачу перехода от предупредительной цензуры
к карательной и последовательно ее осуществлял. Записка Валуева
чрезвычайно интересна оценкой отношений правительства с печатью,
которая и теперь, как и в 1861 —1862 гг., вся относилась им к оппози-
ционной, и в первую очередь по вопросам государственного устройства.
Признавая неуправляемость прессы, Валуев тем не менее отстаивал
правильность всего им сделанного и объяснял нынешнее состояние
прессы особенностями русского государственного строя, не имеющего
«организованного» общественного мнения. Отсутствие представитель-
ных учреждений подавалось им как причина невозможности большого
нравственного влияния на общественное мнение с помощью прессы
правительственной, под которой он, очевидно, подразумевал как офи-
циальную, так и официозную печать. «Что же касается так называемой
правительственной прессы, то она возможна только там, где есть
организованные политические партии, на которые правительство опи-
рается, или где есть избыток даровитых или по крайней мере способ-
ных писателей, услугами которых правительство может пользоваться.
У нас нет таких партий. Правительство стоит особняком гораздо
выше уровня всех оттенков мнений. Оно может иметь в виду для
своих целей только продажную или заказную прессу, т. е. оно может
или же приобретать, тою или другою ценою, покорность того или
другого периодического издания, или же само создавать новые органы
печати. Но продажная пресса стоит у нас на таком низком уровне
знаний и способностей, что ее влияние не может быть значительным,
а для создания и поддержания новых, и притом влиятельных газет
и журналов, недостает способных исполнителен».

Трудности в применении закона от 6 апреля 1865 г. в смысле
преследования печати судебным порядком за нарушение цензурных
правил объявлялись Валуевым неизбежными, ибо, констатировал он,
печать изобрела свой язык «оговорок или недоговорок», а читатель
его усвоил и легко переводит, юстиция же «не имеет права догады-
ваться», она должна располагать точными доказательствами, которые
пресса , разумеется , не дает. Независимость суда от администрации
явно противоречила принципам цензурной реформы, ориентированной
на зависимость печати от администрации, которая одним из своих
инструментов имеет юстицию. Отсюда проистекала неизбежность «не-
управляемости» прессы.

Объяснив таким образом причины неблагоприятного положения
с прессой, в котором не виноват никто персонально и менее всего
министр внутренних дел, Валуев, однако, не видел выхода из создав-
шегося положения и мог рекомендовать только паллиативы: при
сохранении закона от 6 апреля 1865 г. «усилить способы влияния
административной власти, оказывать цензурному ведомству надлежа-
щее содействие» со стороны всех высших государственных учреждений.
«Подавить» прессу невозможно, а следовательно, не нужно и пытаться,
но стоит иметь в виду, что она, за некоторыми исключениями (когда
взгляды и интересы правительства и общества совпадут, и этими
случаями надо пользоваться), останется для правительства «против-
ником до тех пор, пока общество не имеет организованных полити-
ческих партий».

Итак, проблема прессы упиралась в две другие — проблему обще-
национального представительства и единства государственного управ-
ления. Отказ решить эти две последние обрекал правительство на
бесплодное единоборство с прессой или в лучшем случае на кратко-
временное и ненадежное союзничество.

С таким объяснением и напутствием министр внутренних дел
сдал наблюдение за печатью А. Е. Тимашеву, человеку, мало подхо-
дящему к роли руководителя важнейшего из ведомств. Но и далее
Валуев рассматривался как сановник, хорошо знакомый с печатью,
а потому всегда привлекался во всякого рода комиссии, где этот вопрос
обсуждался.

Тимашев, как и Валуев, довольно энергично принялся за печать
на первых порах, добившись в 1868 г. признания газеты Министерства
внутренних дел (она была переименована в «Правительственный
вестник») единственной официальной правительственной газетой Рос-
сии широкого профиля, печатающей информацию всех министерств
и ведомств. Он счел нужным создать в 1869 г. новую комиссию по
делам печати, которая разработала бы законопроект новых пра-
вил о печати. Однако ее работа оказалась бесплодной, и скоро ему
пришлось перейти на положение обороняющегося, передоверив
дела прессы в значительной мере Главному управлению по делам
печати.

П. А. Валуев в течение четырех лет был относительно далек от
текущей правительственной политики, будучи только членом Государ-
ственного совета. Какое-то время он мог лишь с обидой собирать
направленные против него статьи Каткова, обвинявшего его в покро-
вительстве идеям сепаратизма, в гонениях против земства и печати
и т. п.

Положение меняется в 1872 г., когда Александр II предложил
ему пост министра государственных имуществ. Немедленно по вступле-
нии в должность Валуев пытается резко активизировать деятельность
этого миинистерства. Он создает комиссию по изучению сельского
хозяйства, собирает для нее материалы, осуществляет опрос по анкете
приглашенных в комиссию лиц, выясняя общественное мнение отно-
сительно аграрных мер, которые следует принять. В 1873 г. пять томов
материалов этой комиссии были изданы, разосланы им по редакциям
крупнейших газет и журналов и явились для всей публицистики
70—80-х г., занимавшейся аграрным вопросом, почти единственным,
во всяком случае главным источником для построений и выводов.
Отметим, что такие нашумевшие в то время работы, как книги
А. И. Васильчикова 36 и Ю. Э. Янсона,37 были основаны в значитель-
ной мере на материалах комиссии. Последние в свою очередь в период
второй революционной ситуации явились источником для многих пуб-
лицистов, доказывавших необходимость развития аграрного законода-
тельства, решения земельного и налогового вопросов.

К 1875 г. относится выступление П. А. Валуева в качестве русского
публициста, прибегшего к помощи зарубежного печатного станка.
Связано это было с выходом в 1874 г. отдельным изданием книги
Р. А. Фадеева «Чем нам быть?», первоначально печатавшейся
в газете «Русский мир». Книга представляла собой программу укреп-
ления пополненного буржуазными элементами дворянского сословия,
которое явится консервативным политическим центром общества,
определяющим обстановку в уезде и губернии и получающим в буду-
щем права участия в управлении государством. Новое дворянство
организационной сплоченностью и идейным единством будет противо-
стоять демократическим началам и устремлениям и не допустит
революционного развития событий или демократического решения
проблем. Словом, речь шла о предотвращении возможности развития
событий по французскому образцу (прямо упоминалась Парижская
коммуна).

Согласно широко циркулировавшим слухам, Фадеев развивал
в своей работе идеи обосновавшейся в правительстве аристократической
группировки, во главе которой стоял П. А. Шувалов, не сочувство-
вавшей буржуазным идеям всесословности. Поэтому либеральная
русская публицистика с большой тревогой восприняла эту программу
как правительственную, имеющую шансы на осуществление, и высту-
пила против нее не потому, что симпатизировала Парижской коммуне,
а потому, что видела реальную опасность революции в России в реак-
ционности политики, сопротивлении идее всесословности, чреватом
глубоким общественным недовольством.

Книга Р. А. Фадеева явилась поводом для широкого обсуждения
перспектив развития страны, причем кроме откликов в русской прессе,
в которой авторы вынуждены были обходить вопрос об официоз-
ности книги Фадеева, несколько известных публицистов прибегли,
чтобы избежать недомолвок и прямо сказать об источниках инспи-
рации и тем подчеркнуть опасность программы Фадеева, к широко
использовавшемуся публицистикой приему — печатанию своих произ-
ведений за границей. Это были К. Д. Кавелин,38 Ф. М. Дмитриев,39
А. И. Кошелев.40

Обвинения в подготовке правительством консервативной про-
граммы, направленной на упрочение политической роли дворянства,
сильно задевало П. А. Валуева, ибо в 1873—1874 гг. он вместе с шефом
жандармов подготавливал почву для введения постоянного сотрудни-
чества царизма с дворянством в законосовещательных комиссиях.
Шеф жандармов, как представляется, отчасти по этой причине получил
отставку и был отправлен послом в Лондон. Отвечать на обвинения
приходилось Валуеву, и он, задетый к тому же еще и упреками авторов
в невозможности даже для людей благонамеренных печатать в России
свои сочинения на политические темы (а ои был творцом цензурной
реформы), написал в ответ на эти вышедшие за границей брошюры
свою, опубликовав ее тоже за границей.41 В ней он поставил, с одной
стороны, задачу дискредитировать авторов всех вообще издаваемых
за границей русских сочинений, но особенное внимание уделил
работам Самарина и Кошелева, а также работе А. И. Васильчикова,
полемизировавшего с Д. А. Толстым по поводу усиленно внедряв-
шейся последним системы классического образования. Валуев заявил
о необходимости прекратить «монополию» зарубежного станка на
оценку русских порядков и встал на защиту русских законов о печати,
якобы позволяющих в России свободно обсуждать насущные проблемы.
С другой стороны, его задачей было отвергнуть тезис о намерении
правительства пересмотреть политику в смысле предложений Фадеева,
и он голословно писал, что эти утверждения неосновательны, что нет
никаких доказательств причастности правительства к программе
Фадеева.

В отличие от других оппонентов Фадеева работа Валуева была
разрешена к распространению в России. Один из самых первых эк-
земпляров Валуев представил Александру II при пространном письме
от 18 ноября 1875 г., объясняющем мотивы ее появления («вредное
влияние» изданных за границей сочинений), хотя, надо полагать, он
предварительно испросил у императора разрешение на подобное
выступление. Выбор адресатов, к которым он обратился непосред-
ственно, Валуев объяснил тем, что «язвительное перо» Самарина
«пользуется особым почетом», работа Васильчикова снискала успех
актуальностью темы, а брошюра Кошелева «обратила на себя внимание
иностранцев и даже в английской прессе вызвала превратные суждения
о современном положении России». Одним словом, злободневность
проблем и интерес читателей — вот что требовало официозного вме-
шательства. Валуев просил Александра II сохранить его авторство
в тайне, на что получил соответствующие уверения, а к тому же
и помету царя: «Прочел с удовольствием».42

Несмотря на многие проведенные А. Е. Тимашевым частные за-
конодательные меры в отношении печати, правила 6 апреля
1865 г., детище П. А. Валуева, продолжали быть основным законом
и в целом регулировали отношения печати и правительства в
70-е годы.

Не будучи связанным с цензурным ведомством, Валуев в те же
70-е гг., естествеиио, не оказывал того решающего воздействия на
текущую политику правительства в делах печати, какую мог оказы-
вать министр внутренних дел. Однако следует учесть, что он в это
время — одни из самых деятельных министров и в качестве такового
в меру возможностей влиял иа эту политику. Начиная с 1872 г.
Валуев постоянно возглавляет важнейшие комиссии и совещания,
иногда параллельно, в том числе многочисленные в то время совеща-
ния по борьбе с революционным движением.

В декабре 1874 г. ои председательствует в комиссии, обсуждавшей
причины студенческих волнений, принявшей, в частности, решение
ограничить прием в высшие учебные заведения материально необеспе-
ченных учащихся.43 В связи с деятельностью этой комиссии за грани-
цей в очередной раз появилась брошюра, на этот раз обращенная не-
посредственно к Валуеву,44 как годом ранее письмо А. И. Васильчи-
кова к Д. А. Толстому.
В 1875 г. он вел работы комиссии, занимавшейся разработкой
проекта правил о найме рабочих и прислуги,45 вызвавшие большой
интерес прессы, включившейся в обсуждение рабочего вопроса. Одно-
временно весной 1875 г. Александр II возложил на него председа-
тельство в особом совещании по борьбе с распространением «разруши-
тельных учений».46 В аналогичных совещаниях и комиссиях он участ-
вует ежегодно во второй половине 70-х гг., причем, как правило, в них
затрагивается и вопрос о тех или иных мерах воздействия на печать,
поскольку на нее возлагается часть ответственности за распростра-
нение революционных идей.

В Особом присутствии (или совещании) в марте—июне 1878 г. под
его председательством рассматривался (наряду с другими) и вопрос
о роли прессы, которая была обвинена в стремлении «поколебать»
государственное устройство, религиозные верования, возбудить со-
циальную неприязнь. И хотя никаких рекомендаций по поводу
прессы на этот раз не последовало,47 несомненно практические
выводы из этой оценки делал министр внутренних дел в своей теку-
щей политике. В сентябре 1878 г. Валуев вошел в состав комиссии,
рассматривающей вопрос об издании книг «для народа», поставленный
на очередь дня беспокойством правительства в связи с брожением
деревни и той пропагандой, которую вели среди крестьянства
революционные народники.48 В апреле 1879 г., после покушения наро-
довольцев на Александра II, Валуев составляет свой набросок плана
учреждения временных генерал-губернаторств, где среди прочего про-
ектируется предоставление им права «приостановки тех произведений
печати, в которых попытки усилить или поддержать противопра-
вительственную агитацию были бы замечены».49 Указ Правительствую-
щему сенату от 5 апреля 1879 г. об учреждении временных генерал-
губернаторств,50 в основу которого легли предложения Валуева, давал
им власть приостанавливать или даже запрещать периодические
издания. Начавшее вслед за тем свою работу новое Особое совещание
под председательством П. А. Валуева (апрель—май 1879 г.) сформули-
ровало свое предложение о необходимости создания «новых правил
о денежных с периодических изданий взысканиях как наиболее. . .
действительных и. . . обсудить вопрос об издании при пособии от
правительства новой ежедневной газеты».51 Последнее предложение
исходило от шефа жандармов.

Итак, после многолетнего перерыва правительство вернулось
к мысли об инспирируемых периодических изданиях. Прямым след-
ствием этого постановления было основание при Министерстве внут-
ренних дел газеты «Берег», издаваемой П. П. Цитовичем и опекаемой
этим министерством. Но П. А. Валуев не остается в стороне от учреж-
дения официозов. Зная сложности такого рода предприятий, он перво-
начально пытается обойтись казенной прессой. В его записке 1878 г.,
вызванной покушением на шефа жандармов Н. В. Мезенцева, где
министру внутренних дел в общей форме предлагалось принять репрес-
сивные меры против печати, было и предложение о напечатании
в «Правительственном вестнике» специальной «категорической статьи»,
предупреждающей, что «долготерпение» правительства «исчерпано»,
и оно переходит к «чрезвычайным мерам», которые «приняты и оста-
нутся в действии, пока не минует в них надобность».5

27 октября 1878 г. он обращается (как министр государственных
имуществ) к министру внутренних дел с предложением о помещении
в «Правительственном вестнике» серии статей по крестьянскому
вопросу, в частности о крестьянских платежах, ставших постоянной
темой публицистики, развивавшей идеи несоответствия наделов и пла-
« 53
тежеи.

Но та сухая информативная газета, какой был «Правительственный
вестник», не могла вовлекаться в регулярную полемику: это противо-
речило бы главной установке казенной печати. Потребность противо-
поставить публицистике публицистику же, но благоприятную прави-
тельству, вызывает у Валуева возрождение мысли не просто об
официозе, но таком, которым бы он сам систематически занимался.
Так в 1879 г. появилась газета «Отголоски», которой Валуев много
занимался, тем более что в конце 1879 г. сфера его деятельности
сильно расширилась: он был назначен председателем Комитета
министров. Теперь его касались буквально все вопросы правитель-
ственной политики.

К 1880—1881 гг. относится еще одна крупная акция П. А. Валуева,
предпринятая им для сохранения установленных по его инициативе
принципов правительственной политики в делах печати. Узнав от
Л. С. Макова о том, что М. Т. Лорис-Меликов вместе с Н. С. Абазой
готовит «либеральные преобразования по части печати», он решил пе-
рехватить у них инициативу и встать во главе комиссии по печати.
Через Макова он добился учреждения таковой под своим председа-
тельством.54 Таким образом, вся ее деятельность оказалась ему под-
контрольна. Дело в том, что Лорис-Меликов задумал уничтожение
системы административных наказаний за проступки печати (к чему
клонилось все законодательство и практика, последовавшие за приня-
тием правил 6 апреля 1865 г.) и передачу дел о печати
исключительно в ведение судебных учреждений. Это означало унич-
тожение двойственной системы, введенной Валуевым и им постоянно
отстаиваемой. И на этот раз Валуев пытался сохранить главные ос-
55
нования.

В ходе работы комиссии, увидев себя в изоляции, Валуев изменил
позицию и пошел на компромисс. Разработанный комиссией накануне
1 марта 1881 г. проект не был, да и не мог быть реализован, ибо как
Александр II, так и Александр III стабильно стояли на точке зрения
«обуздания», а отнюдь не ослабления цензурных пут печати.

В мае 1881 г. М. Т. Лорис-Меликов был сменен Н. П. Игнатьевым,
предназначенным прикрыть резкий поворот в правительственной
политике. И Валуев сразу же воспользовался случаем, чтобы упро-
чить положение закона 1865 г. и сложившейся цензурной практики.
Для этого он подал Игнатьеву пространное наставительное «письмо»,
в котором повторил все те положения, которые проводил в течение
двадцати лет. Он отстаивал систему административных взысканий,
но предлагал одновременно прибегать и к преследованию печати по
СУДУ. утверждая, что оно может быть успешным и способствовать
активизации правительственной прессы, противостоящей нападкам
частных газет и журналов системой «правительственных опроверже-
ний», корреспонденций, перепечаток и т. п. Создание официозов
(«прессы, прямо подчиненной правительственному влиянию») призна-
валось им задачей нелегкой, но во всяком случае более простой, чем
в конце 60-х гг. Ну и, разумеется, «противодействие» печати, имеющей
«вредное влияние» на общество.56

Это было, пожалуй, последнее важное вмешательство Валуева
в принципиальные вопросы цензурной политики. Вскоре,- обвиненный
печатью в попустительстве расхищению казенных земель, он уходит
в отставку и ведет жизнь «частного» человека, писателя, публикующего
беллетристику и религиозно-нравственные сочинения.

1 Валуев П. А. Дневник. М. 1961. Т. 1. С. 98.

2 Русский архив. 1906. № 7. С. 448.

3 Русская старина, 1891, № 9. С. 359—360.

11 Там же. № 5. С. 340.

5 Валуев П. А. Парижская учетная контора // Отечественные записки. 1856.
Август. С. 550—556.

6 Валуев П. А. Рижские городские кредитные кассы, кредитная н учетная //
Отечественные эапнскн. 1856. Сентябрь. С. 102—107.

7 Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России ( 1856—1861).
М., 1984. С. 63.

8 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1. д. 528, л. 6—6 об.

9 Там же, л. 7 об.

10 Там же, л. 7 об.—8.

11 Le Nord. 1858. № 2—12.

12 Герасимова Ю. И. Славянофильский журнал «Сельское благоустройство»
н его крестьянская программа (1858—1859 гг.) // Эпоха Чернышевского: Революцион-
ная ситуация в России в 1859—1861 гг. М., 1978. С. 183.

13 Сельское благоустройство. 1858. № 1. С. 79—102; № 2. С. 173—208.

N Там же. № 2. С. 208.

15 Русский вестник. 1858. Январь. Кн. 2. С. 303—321; Февраль. Кн. 1. С. 455—484.

16 Днепров Э. Д. «Морской сборник» в общественном движении периода первой
революционной стиуацин в России // Революционная ситуация в России в 1859—
1861 гг. М., 1965. С. 232—233.

17 Валуев П. А. Еще несколько мыслей о воспитании // Морской сборник. 1857.
Т. XXVII, № 2 (февраль). С. 215—234.

18 Гуфейзенберг X. Письмо к редактору: По поводу вопроса о поземельной
собственности и общинном пользовании землей // Русский вестник. 1857. Ноябрь.
Ки. 2: «Современная летопись». С. 101 —115.

19 Подробнее см.: Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли России
в конце 50-х—начале 60-х годов XIX века. Л., 1962. С. 49—86.

20 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1939. Т. 5. С. 779.

21 Зайончковский П. А. П. А. Валуев: Биографический очерк// Валуев П. А.
Дневник. Т. 1. С. 26—27.

Подробнее см.: Найденов М. Классовая борьба в пореформенной деревне
(1861—1863 гг.). М., 1955. 328 с.

23 Исторический архив. 1958. № 1. С. 142.

24 ЦГИА СССР, ф. 1275, оп. 1, д. 39, л. 1—7; Валуев П. А. Дневник. Т. 1.
С. 183.

25 Записка Валуева была напечатана в «Колоколе» 22 апреля 1862 г. (С. 1083—
1084).

26 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 110, 323.

27 Исторический архив. 1958. № 1. С. 149—152.

Подробнее см.: Общественно-политическая мысль н классовая борьба в России
в XVIII—XIX вв.: Межвузовский сб. Горький, 1973. С. 53—100.
29 Подробнее см.: Нардова В. А., Чернуха В. Г. Законы 13 июня 1867 г. // ВИД.
Л., 1979. XI. С. 171—192.

30 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 2. С. 145—146.

31 Там же. С. 185.

32 Северная почта. 1867. 21 дек.; Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 227;
Арсеньев К. К. Законодательство о печати. СПб., 1903. С. 40—42.

33 ИРЛИ, ф. 559, № 21, л. 37; Северная почта. 1867. 9 нояб.

34 ИРЛИ, ф. 559, № 21, л. 44—58.

35 Там же, л. 52—52 об.

36 Васильчиков А. И. Землевладение и земледелие в России и других европей-
ских государствах. СПб., 1876. Т. 1—2. 1008 с.

37 Янсон Ю. Опыт статистического исследования о крестьянских наделах
и платежах. СПб., 1877. VI11 + 160—|—26 с.; 1881 г. 166—|—102 с.

38 Чем иам быть? Ответ редактору газеты «Русский мир»: В двух письмах.
Берлин. 1875. 87 с.

39 Самарин Ю., Дмитриев Ф. Революционный консерватизм. Книга Р. Фадеева
«Русское общество в настоящем и будущем и предложения петербургских дворян
об организации всесословной волости». Берлин. 1875. 145 с.

40 Кошелев А. И. 1) Наше положение. Берлин. 1875; 190 с; 2) Об общинном
землевладении в России. Берлин. 1875. 118 с.

41 Валуев П. А. Русские заграничные публицисты. Берлин, 1875. 28 с.

42 ИРЛИ, ф. 559, № 21, л. 69—70.

43 Щетинина Г. И. Университеты в России и устав 1884 г. М., 1976. С. 19, 72.

44 Сологуб В. А. Письмо Петру Александровичу Валуеву, председателю высо-
чайше назначенной комиссии для приискания мер к устранению беспорядков в высших
учебных заведениях. Берлин, 1876. 34 с.

45 Лаверычев В. Я. Царизм и рабочий вопрос в России (1861 —1917 гг.). М.,
1972. С. 43—44.

46 Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб.,
1903. Т. II. С. 591; Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М., 1978. С. 60—61.

47 Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880-х годов.
М., 1964. С. 59—66.

48 Красный архив. 1931. № 6. С. 122.

49 Исторический архив. 1958. № 1. С. 145. Поправку датировки см.: Зайончков-
ский П. А. Кризис. . . С. 86.

50 ПСЗ II. Т. LIV. № 59476.

51 ЦГИА СССР, ф. 1093, on. 1, д. 338, л. 69.

52 Валуев П. А. Дневник 1877—18S4 гг. Пг., 1919. С. 295—301; Правительственный
вестник. 1878. № 186. 20 авг.

53 ЦГИА СССР, ф. 573, оп. 8, д. 9366, л. 2—3 об.

54 Валуев П. А. Диевинк 1877—1884 гг. С. 104—105.

55 Воронич К. И. Представители печати в Комиссии (по пересмотру законов
о печати). СПб.,1880. 21 с.

58 ИРЛИ. ф. 559, ОП. 1, д. 21, Л. 87—91.

ПРОГРАММА УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ

ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫХ И АДМИНИСТРАТИВНЫХ МЕР

Программа политики в делах печати, как любая из ведомственных
программ, сложилась не сразу. Отдельные ее элементы, идеи, попытки
их реализации возникали на протяжении 1855—1860 гг. Но целиком
она была сформулирована, как уже отмечалось, в конце 1861 г. Ва-
луевым. Позже она лишь развивалась, дополнялась и приспосабли-
валась к другой обстановке, возможностям времени и настроениям
правительственных кругов, в первую очередь самого Александра II.
Еще раз нужно сказать, что программа в делах печати была только
частью общегосударственной, и потому имела перспективу на успех
лишь при условии осуществления ее в целом. Мыслью, лежавшей
в ее основе, не отраженной программными документами, но зафикси-
рованной неоднократно в других документах и дневнике Валуева,
было убеждение в опасности для страны состояния застоя, заторма-
живания процессов, вызываемых временем. Ее дополняла другая ис-
ходная движущая мысль — о невозможности ограничиться в управле-
нии печатью одной или несколькими случайными, хотя и крупными
мерами, необходима продуманная целостная политика.

Для того чтобы понять назначение и суть валуевской политики
в делах печати, следует подчеркнуть, что она была продиктована
обстановкой внутреннего кризиса. Она составлялась в момент, когда
революционная ситуация в стране шла к своей вершине и нельзя было
определить, какой оборот примут события. Крестьянские волнения,
обострение национального вопроса, студенческое движение, револю-
ционная пропаганда, политические требования дворянских собраний —
«. . .при таких условиях, — как писал В. И. Ленин, перечислив
наиболее крупные события общественного движения, — самый осто-
рожный и трезвый политик должен был бы признать революционный
взрыв вполне возможным и крестьянское восстание — опасностью
весьма серьезной».1 Именно так и считал Валуев. Поэтому его про-
грамма предусматривала большие уступки, нежели те, что потом были
сделаны самодержавием, когда ему удалось сломить общественное
движение. Программа составлялась вскоре после провозглашения
отмены крепостного права и приступа к регламентации в каждом
имении поземельных отношений помещиков и крестьян. А это обстоя-
тельство означало, что коренным образом меняются экономические
и социальные условия, и к ним, уже капиталистическим, должны
быть «пригнаны» законодательство, государственные учреждения,
печать и т. п. И наконец, в силу того, что Валуев представал в ка-
честве министра внутренних дел, он рассматривал политику в делах
печати как производное от складывающихся отношений правитель-
ства с сословиями и сословными группами, считая, что меры экономи-
ческой и социальной политики, формируя эти отношения, влияют на
поведение печати. Поэтому результативность политики в делах печати
зависит от успешности преобразований в других областях.

Как общегосударственная программа, так и программа политики
в делах печати были обоснованы министром в нескольких всеподдан-
нейших докладах и записках, повторявших, уточнявших и развивав-
ших их отдельные пункты. Первым таким документом, своеобразным
введением в программу, была ныне хорошо известная записка от
15 сентября 1861 г. об итогах полугодового осуществления крестьян-
ской реформы.2

Валуев признавался, что, представляя записку о ходе крестьянского
дела, он имел в виду «разные цели» и что отчет о действиях его мини-
стерства в деле проведения реформы был всего-навсего одной из них.
Другая же заключалась в том, в частности, чтобы обратить внимание
Александра II на те предметы, которые были обойдены.3 В самой же
записке от 15 сентября была прямая ссылка на взаимосвязь аграрной
политики со всей внутренней политикой в целом. Показав в записке,
что освобождению крестьян дан толчок и оно развивается, Валуев
напомнил императору о существовании некоторых законотворческих
комиссий как факте признания того, что «двинув крестьянский вопрос,
надлежало вместе с ним, или вслед за ним, двинуть и все другие»/
В этой записке он «все» другие вопросы не называл, а остановился
лишь на связанных непосредственно с аграрной политикой. Это были
преимущественно вопросы социально-экономические. Они трактова-
лись на фоне взаимоотношений правительства с помещиками и крестья-
нами, проистекающих из отмены крепостного права.

По отношению к крестьянам, с его точки зрения получившим
максимум уступок, он рекомендовал «решительные меры», пресечение
их борьбы, отказ в удовлетворении требований. Для него будущее
крестьянина находилось в его собственных руках, развязать которые
должна была ликвидация общинного землевладения. В этой записке
он поднял проблему общины, правда лишь в аспекте перспектив
выкупной операции, считая, что коллективное землепользование
мешает совершению выкупных сделок отдельными крестьянами, а, как
показывали события, скорейшая развязка поземельных отношений
в деревне была необходимой.

Зато помещики для него были стороной потерпевшей, нуждающейся
в «руке помощи». С ними следовало действовать совсем иными
мерами (вот кому надлежало сделать максимум уступок!) Вообще
нужно сказать, что вся социально-экономическая и общегосудар-
ственная программа Валуева была проникнута заботой о помещиках
в целом, об основной их массе, которую можно охарактеризовать
как средиепоместную. Им надо было помочь наладить ведение хозяй-
ства в новых, непривычных для них условиях, поддержать полити-
чески, прочнее привязав к престолу. Валуевым был предложен ряд
мер экономического содействия землевладельцам: создание сельскохо-
зяйственного кредита, быстрое развитие выкупа, для обеспечения
рабочей силой — принятие закона о правилах найма сельскохозяй-
ственных рабочих, водворение на помещичьих землях иностранных
поселенцев. Нужно сказать, что здесь речь шла не о чем-то совер-
шенно новом, а об ускорении уже начатого. Занимавшаяся с 1859 г.
вопросом о кредите специальная комиссия высказалась в 1861 г. за то,
чтобы выдача крупного кредита помещикам под залог имений была
предоставлена частной инициативе; обремененная долгами и расхо-
дами по финансированию преобразований казна от поземельного
кредита самоустранялась. Не возражая против идеи частного кредита
как основного, министр внутренних дел считал, что дело может сдви-
нуться с места только при государственной его поддержке, например,
при субсидии частным поземельным банкам некоторого капитала
от казны для развертывания операций. С проектом такого банка он
позже и выступил. Выкупная операция, согласно Положению о выкупе,
затрагивала только оброчные имения, крестьяне которых имели
денежные средства для погашения выкупных платежей. Барщинные же
имения во избежание накопления казенных недоимок переводу на
выкуп не подлежали. Постановка Валуевым задачи расширения
выкупной операции была связана с отказами крестьян от выполнения
барщины, жалобами помещиков на их неповиновение. Для того чтобы
снять остроту социальных противоречий в поместьях, Валуев вскоре
представил проект распространения выкупа и на барщинные имения,
преобладавшие в количественном отношении. Преодолев при под-
держке царя сопротивление представителей Министерства финансов,
Комитета финансов и Главного комитета об устройстве сельского
состояния, Валуев добился принятия закона от 27 июня 1862 г. об
изменении соответствующих статей Положения о выкупе.5 Правила
о найме сельских рабочих в это время уже обсуждались и были приняты
в начале 1863 г.,6 что было приурочено к истечению двухлетнего
переходного срока, в течение которого могли сохраняться прежние
поземельные отношения. Одним из путей рашения проблемы наем-
ных рабочих в сельском хозяйстве считалось привлечение (через
посреднические бюро) иностранцев. В то время тема эта довольно
оживленно обсуждалась в ученых организациях и на страницах
печати.

И наконец, в этой части его программы были выдвинуты два
важнейших пункта: необходимость судебной реформы, ибо существую-
щий порядок судопроизводства и судоустройства сдерживает «частную
предприимчивость», а ее развитие вытекает из существа крестьянской
реформы, и создание местного самоуправления как «состоящее в непо-
средственной связи с крестьянским делом». Эти два пункта стояли
в ближайшей связи и с делами печати. Развитию деятельности
земских учреждений, призванных оживить общественную и хозяйствен-
ную жизнь на местах, как и прогрессу частного предприниматель-
ства, экономики вообще, Валуев придавал огромное значение. Улуч-
шение экономической конъюнктуры должно было снять накал страстей,
недовольство правительством, а значит отразиться и на общем настрое-
нии печати. Кроме того, общественная и хозяйственная деятельность
должны были поглотить внимание прессы, отвлечь ее от политики.
«Было бы неотложной необходимостью дать пищу внутренней актив-
ности общества, осуществив мероприятия, чтобы открыть и проложить
этой активности новые пути в сфере материальных интересов. Земско-
хозяйственные учреждения также составляют один из таких путей.
Но новые предприятия, банки, заводы, железные дороги не менее
срочно необходимы. Это будет питать активность значительной части
прессы наряду с людьми, которые шумят и фрондируют в настоящее
время потому, что им нечего делать», — писал он в записке 26 июня
1862 г.7

В комплексе программных документов П. А. Валуева центральным
следует признать его записку от 22 сентября 1861 г., мало известную,
ибо она не сохранилась ни среди коллекций всеподданнейших
докладов, ни в его личных архивных фондах.8 Именно в ней в общих
чертах были сформулированы основы политики в делах печати.
Особенность записки — ее лаконизм, тезисность, что и обусловливает
необходимость дополнения ее целым рядом сопутствовавших и следо-
вавших затем его других докладов и записок, представлявшихся
царю. Документ от 22 сентября был назван министром «Общий
взгляд на положение дел в империи с точки зрения охранения внутрен-
ней безопасности» 9 и содержал анализ внутриполитического положе-
ния и предложения о путях выхода из состояния неустойчивости.
Объектом анализа были взаимоотношения правительства (Валуев де-
монстративно отделял царя от правительства, утверждая, что непопу-
лярность правительства на Александра II не распространяется) с раз-
личными сословиями и социальными группами. Лишь вскользь коснув-
шись крестьянства (ему была посвящена записка от 15 сентября), вовсе
опустив торгово-промышленные круги и рабочий класс, он изложил
свою точку зрения на отношение к правительству дворянства, духо-
венства, студенчества и чиновничества, видя в них естественных
союзников правительства и именно ту часть общества, на которую
должно быть ориентировано политическое маневрирование правитель-
ства. В записке был сформулирован вывод о нынешнем недовольстве
этих сословий и групп правительством и почти полной изоляции
правительства. «Меньшинство гражданских чинов и войско», —
вот, с точки зрения Валуева, те социальные группы, на которые ныне
может рассчитывать правительство и которых явно недостаточно для
прочности его. Признавая самой важной из социальных проблем в дан-
ный момент отношения самодержавия с дворянством и констатируя
наличие «всеобщего движения или колебания умов» и «бессилие»
администрации приостановить или направить движение, Валуев раз-
вертывал свою программу, которая сводилась к следующему: поли-
тическая уступка дворянству в виде создания общенациональ-
ного представительства, сплочение правительственного аппарата для
борьбы с революционным движением, мобилизация прессы для
организации идеологического отпора «противоправительственным
стремлениям».

Стержнем политической программы Валуева и этой его записки
в частности было создание общегосударственного представительства
с законосовещательными правами. Об этом он сказал в записке глухо
(о необходимости «указать цель движению» администрации), но
достаточно ясно, чтобы быть понятым императором, который в своей
помете на полях записки прямо ответил, что «коренные основы»
самодержавия не должны быть поколеблены. Значимость этого пред-
ложения была Валуевым подчеркнута еще и тем, что оно было выне-
сено в самое начало его предложений. Необходимость решения этого
вопроса была поставлена в’ прямую связь с настроениями дворянства
и его очевидным намерением заявить о своих претензиях на участие
в управлении в ближайших же дворянских собраниях. Отклонение
монархом этого предложения не остановило Валуева, и он неодно-
кратно ставит этот вопрос перед царем — и устно, и в особых записках
(последняя из них была составлена Валуевым в конце 1863 г. и сопро-
вождала готовый проект реорганизации Государственного совета).
Они-то, записки, и позволяют расшифровать, что стояло за глухо
выраженной мыслью 22 сентября. А это была идея сотрудничества
правительства с благонамеренными общественными кругами, осущест-
вляемого в учреждениях местного самоуправления, в первую очередь
земских, и в центральном представительном учреждении. Валуев был
убежден, что именно допущение общества, преимущественно дворян-
ства, к участию в местном и центральном управлении обеспечит
внутриполитическую стабильность, успокоит благонамеренные слои
и сделает их союзником самодержавия в борьбе с радикальными
элементами. Представление министром своего проекта преобразования
высшего законосовещательного учреждения России с введением туда
элементов общенационального представительства только в конце
1863 г. не должно вводить в заблуждение: мера эта мыслилась им
как неотложная. Представительство в Государственном совете должно
было основываться на местном, земском, и подача им проекта была
приурочена к завершению обсуждения земского законопроекта, раз-
рабатывавшегося с 1859 г.10 Но министр не собирался ждать создания
и упрочения учреждений местного самоуправления: в это время он
думал о переходной форме общегосударственного представительства,
и уже в феврале 1862 г. предлагал Александру II ввести в Государ-
ственный совет «временных выборных членов от губерний».11 Для
Валуева во все времена первенствующее значение должны были играть
представители дворянства и их преобладание в Совете обеспечивалось
бы тем, что в земстве они составляли большинство. Кстати, он рас-
считывал на то, что земское «Положение» даст дворянству боль-
шее число мест, нежели то было определено законом 1 января
1864 г.

Предметом постоянного беспокойства самодержавия в начале
60-х гг. было национальное движение на «окраинах» — в Царстве
Польском, Финляндии —- где важнейшим требованием общественного
движения было восстановление представительных учреждений, прежде
существовавших, но затем упраздненных. Будучи в рядах тех деятелей,
которые считали, что национальное движение может быть погашено
только частными уступками, Валуев видел в реформе Государ-
ственного совета средство успокоения этих районов. Введение обще-
государственного представительства в России делало бессмысленным
отказ в возобновлении деятельности сеймов в Царстве Польском
и Финляндии. Более того, права подданных в центре и на окраинах
выравнивались. Введение же представителей окраин в Государствен-
ный совет, по мнению Валуева, могло органично привязать окраины
к центру.

Еще одним поприщем для сотрудничества должна была стать пе-
чать. Осуществление программы, являвшейся не ведомственной, но
общеправнтельственной, было возможно, с его точки зрения, если
в какой-то мере будет обеспечено так называемое «единство госу-
дарственного управления», т. е. преодолены ведомственные барьеры,
автономность министерств и будет создано объединенное прави-
тельство или его паллиатив. Ведомства должны быть связаны общей
программой, совместно принятыми решениями и обязательством в даль-
нейшем придерживаться этих решений. Правда, в записке его пред-
ложения выглядели более чем скромными. Учреждением, которое
заменило бы отсутствующий «кабинет», должен был стать Комитет
министров. Предполагалось, что там кроме решения обычных теку-
щих административных дел будут происходить заседания министров,
где каждое ведомство сообщает о ведомственных «распоряжениях»
и предварительно обсуждает планируемые преобразования. Это
должно было предупредить возможное в ином случае противодей-
ствие ведомств, несогласованное со смежными министерствами, за-
интересованными в деле, принятие решений или проведение не-
своевременных либо неудачных мер, одобренных уже императором
резолюцией на всеподданнейшем докладе. Не случайно местом таких
заседаний был избран Комитет министров, заседавший без императора,
а не Совет министров, собиравшийся под председательством Алек-
сандра 11. Этот пункт также имел существенное значение для политики
в делах печати: печать перестала быть институтом, к которому воз-
можен ведомственный подход, ее деятельность касалась всех мини-
стерств и главных управлений, и они должны были выступать единым
фронтом против этой растущей силы.

Валуев утверждал, что опасность момента заключается в том, что
все слои населения пришли в «движение», толчок которому дала
Крымская война, изменившая взгляды и настроения общества. Часть
общества исповедует антиправительственные идеи, часть — еще не оп-
ределила своей позиции. Этим-то обстоятельством следует восполь-
зоваться. «Всемирные летописи свидетельствуют, — сказано в за-
писке, — что в развитии государств настает время, когда для подавле-
ния идей, подрывающих общественный порядок, недостаточно одного
употребления правительственной власти. . . Необходимо содействие той
части общества, которая одушевлена или может быть одушевлена
идеями противоположными. Противопоставляя одну сторону другой,
правительство может с большею безопасностью господствовать над
обеими, и, охраняя общественный порядок, удерживать за собою
надлежащий простор для собственно ему принадлежащей власти».12
В этой борьбе идей видное место отводилось прессе. Министр не
скрывал своих затруднений, признав ее общую, но в разной степени
проявляющуюся оппозиционность. Им было выделено четыре группы
произведений политической печати: заграничные «возмутительные
сочинения», подпольная, легальная революционно-демократическая,
сознательно поддерживающая революционеров, и наконец, оппози-
ционная, не противодействующая революционным идеям, а занимаю-
щаяся критикой «недостатков». Кроме репрессий, которые должны
были обрушиться на революционную и демократическую печать,
он выдвинул предложение о пересмотре законов о печати, сформу-
лировав главное его основание: перенесение ответственности с цензора
на издателя и владельца типографии, т. е. переход к принципу
карательной цензуры. Задача создания нового законодательства о пе-
чати, изданного с учетом изменений в положении прессы, более гиб-
кого, ставилась уже с начала 1857 г. тогдашним министром просвеще-
ния А. С. Норовым. Но его представления о том, каким должен
быть этот закон, были крайне неотчетливы, и робкие попытки
определить его содержание были безрезультатными. Валуев,
опираясь на многочисленные свидетельства о неэффективности
деятельности цензуры, для себя уже определил путь будущих
законодателей.

Исходя из того, что одно лишь правительство не может развенчать
«враждебную» правительству печать, что одни репрессивные меры
против нее недостаточны, он выступил с идеей мобилизации лояльных,
но пассивных ныне элементов общества, интересы которых близки
к интересам самодержавия, для активного участия в походе против
демократических призывов революционеров-разночинцев. В этой
записке им были названы два важных средства для этого. Первое —
учреждение официозов, т. е. изданий частных, но пропагандирующих
казенную точку зрения, через которые царизм сможет повседневно
проводить нужные ему воззрения. При этом имелись в виду издания
умеренно-либерального толка, ибо именно в этом ключе намеревалось
действовать в то время правительство в своей преобразовательной
политике. Второе — поддержка правой печати, дающей возможность
правительству отчасти проводить консервативные и даже реакционные
взгляды и к тому же сталкивать крайне правые взгляды с ради-
кальными. «Необходимо, — продолжал он, — также учреждение од-
ного или двух периодических изданий, которые могли бы быть
косвенными проводниками видов правительства и противодействовать
враждебным ему стремлениям других органов прессы, коих явные или
двусмысленные нарекания ныне оставляются без ответа. Влияние
прессы не подлежит никакому сомнению. Ни одно правительство,
допускающее печатные толки в делах общественных, не пренебрегает
пользою, которую может оказать ему печатный орган его собственных
воззрений. При нынешнем настроении умов было бы полезным
поощрить учреждение журнала, коего консервативные тенденции
простирались бы далее консервативных видов самого правительства.
Учредителями могли бы быть некоторые из значительнейших земле-
владельцев. Я уже давно озабочиваюсь собиранием некоторых
предварительных по сему предмету справок и отзывов. Значительные
затруднения предстоят в одностороннем направлении нынешних
записных литераторов, в неспособности к письменному делу боль-
шинства людей, не разделяющих их взглядов, и наконец, в прискорб-
ном равнодушии высших слоев общества. При всем том, если эта мысль
удостоится Высочайшего одобрения Вашего величества, я еще не от-
13
чаиваюсь в успехе».

Спешная разработка единого нормативного документа, регулиру-
ющего отношения власти с печатью, борьба с демократической пе-
чатью, поддержка правой печати и учреждение официозов — таковы
некоторые пункты программы политики в делах печати, пункты,
накрепко привязанные к программе общегосударственной. Они вскоре
были дополнены еще одним и очень существенным: в специальной
записке, поданной им в октябре 1861 г.. Валуев обосновывал необхо-
димость создания ежедневной универсальной газеты Министерства
внутренних дел, которая бы имела широкое распространение и оказы-
вала на читателей воздействие в нужном для правительства направле-
нии.14 Как пояснение этого предложения — его записка о печати, рас-
сматривавшаяся в Совете министров 5 июля 1862 г., где развивалась
идея участия всех ведомств в пропаганде через казенную печать
ведомственных мероприятий и публикации сведений о готовящихся
в этих ведомствах преобразованиях, дабы создать представление
о дееспособности правительства, его готовности откликнуться на тре-
бования момента.15

В 1861-—1862 гг. наибольшую тревогу Валуева вызывала револю-
ционная пропаганда демократической печати. И если в указанных
выше записках ее подавление предусматривалось лишь в рамках идей-
ной борьбы, ведущейся казенной, официозной и правой печатью,
то программа ее подавления чисто полицейскими мерами была изло-
жена в записках и докладах шефа жандармов и министров просвещения
и внутренних дел, где речь шла о «внезапном строжайшем обыске»,
предании суду, административной ссылке, учреждении надзора,
запрещении изданий. Следствием их и были аресты Н. Г. Черны-
шевского, Д. И. Писарева, Н. А. Серно-Соловьевича, длительная
приостановка издания «Современника» и «Русского слова», что нанесло
сильнейший удар по передовой русской журналистике.

Наличествовал еще один существеннейший пункт программы, ко-
торый тщетно было бы искать в его докладах, — передача цензуры
в ведомство Министерства внутренних дел. Это было сделано в 1861 г.
руками Е. В. Путятина, взявшего на себя подобную инициативу,
вмешательством Валуева в дела прессы, представлением программы
и постепенным оттеснением от дел печати Министерства просве-
щения.

Все пункты этой программы были одобрены Александром II,
с надеждой взиравшим на любые меры, которые казались ему неопас-
ными и могущими связать независимость печати. Однако другие пре-
образования, предложенные Валуевым, — о введении общегосудар-
ственного представительства, обеспечении единства государственного
управления, с которыми министр связывал успешность политики
в делах печати, — были императором отвергнуты. В 1862—1864 гг.
Валуев неоднократно пытался убедить царя в необходимости созда-
ния при Государственном совете палаты представителей общества,
добиться консолидации правительства хотя бы путем регулярных
заседаний министров по принципиальным проблемам политики, но
каждый раз Александр II, видевший в этом отход от «начал» само-
державия, в той или иной форме отказывался это сделать, в лучшем
случае отделываясь полумерами, например земством. Меры экономи-
ческой помощи помещикам в виде широкого поземельного кредита,
которые постоянно обсуждались в правящих сферах в 60-е гг., не
были осуществлены вследствие того, что казна оказалась пустой,
а государственный бюджет был дефицитным. Таким образом, вытекав-
шие из общегосударственной программы предложения о печати оказа-
лись оторваны от их основы и тем самым уже в начале была разрушена
возможность их успешного осуществления. Тем не менее Валуев
и Министерство внутренних дел попытались реализовать эту про-
грамму.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 30.

2 Исторический архив. 1961. № 1. С. 66—81.

3 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 1. С. 324.

4 Исторический архив. 1961. № 1. С. 80.

5 ПСЗ II. Т. XXXVII, № 38407.

Юхнева Н. В. Первый закон о сельскохозяйственных рабочих в России 1863 г. //
Исторические записки. М., 1957. Т. 60. С. 270—284.

Исторический архив. 1958. № 1. С. 144.

Подробнее см.: Чернуха В. Г. Программная записка министра внутренних дел
П. А. Валуева от 22 сентября 1861 г. // ВИД. 1976. VII. С. 210—220.

9 ЦГИА СССР, ф. 1093, ОП. 1. Д. 338, л. 3—13.

Подробнее см.: Гармиза В. В. Подготовка земской реформы 1864 г. М., 1957.

С. 130—206.

11 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 34.

12 ЦГИА СССР, ф. 1093, оп. 1. д. 338, л. 8.

13 Там же, л. 11.

14 Там же, ф. 1284, оп. 241, д. 30, л. 1—6.

15 Там же, ф. 1275, оп. 1, д. 39, л. 1—8.
Часть II

РЕАЛИЗАЦИЯ ПРОГРАММЫ ПОЛИТИКИ
В ОТНОШЕНИИ ПЕЧАТИ

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

Задачи отмены крепостного права и проведения цензурной реформы
были поставлены перед самодержавием одновременно — в середине
50-х гг., но если сложнейшее законодательство о помещичьих крестья-
нах, включавшее в себя несколько «Положений», было разработано и
утверждено уже в начале 1861 г., то для проведения очень ограни-
ченной цензурной реформы правительству потребовалось десятилетие.
Причина этого коренилась в политической подкладке дела: самодер-
жавие не хотело отступать в столь важной сфере, как политические
свободы, но и сохранять прежние формы контроля над печатью уже
не могло. И прежде чем 6 апреля 1865 г. Александр II подписал закон
о печати, он и его правительство перепробовали все и всяческие средства
административного и нормативного свойства, чтобы сохранить этот
контроль. Главными направлениями цензурной политики самодержа-
вия в десятилетие, предшествовавшее принятию закона, были поиски
новых форм организации цензурного аппарата, попытки обойтись сепа-
ратным законодательством и разного рода текущими распоряжениями,
наконец, разработка законопроекта в череде сменявших друг друга
комиссий.

Первой такой перестройкой было упразднение 6 декабря 1855 г.
так называемого «бутурлинского комитета», межведомственного
объединения, созданного в 1848 г. для «негласного наблюдения»
за литературой. Это был факт открытого признания его неэффектив-
ности. Некоторое ослабление цензурных пут, обусловленное наплывом
рукописной и зарубежной литературы и повлекшее тут же бурное раз-
витие журнального учредительства, правительство пытается тут же
компенсировать распоряжением о том, чтобы все министры, «каждый
по своей части», занялись наблюдением за периодической печатью.1
Развитием этого распоряжения было вынесение 14 января 1858 г. реше-
ния о выделении каждым министерством и главным управлением осо-
бого чиновника для связи с Петербургским цензурным комитетом.
В его обязанности входила специальная цензура по профилю ведом-
ства.2 Уже через год такая организация цензурной системы показалась
императору явно недостаточной, и в правящих кругах возникает мысль
о создании наряду с привычными цензурными учреждениями еще и
специального межведомственного учреждения, которое, не входя
в аппарат цензуры, не занимаясь отсевом «нежелательных» или «непоз-
волительных» сочинений, займется инспирацией, «направит» печать
в нужное правительству русло. Создание Комитета по делам книгопе-
чатания, состоявшего из А. В. Адлерберга, А. Е. Тимашева и Н. А. Му-
ханова, было санкционировано в январе 1859 г. Однако Комитет
не смог ни создать официоза, ни наладить внедрение в существующую
частную печать инспирированных статей, поддерживающих правитель-
ственный курс. Напротив, он столкнулся с оппозицией самой идее
такого негласного «влияния» на печать, оказался мишенью критики
и в конце этого же года сам признал свое существование бессмыслен-
ным, предложив все же войти в общую систему, влиться в Главное
управление цензуры.3

Александр II с легкостью пошел на упразднение Комитета, и нема-
ловажным было то обстоятельство, что он решил поставить дело на
широкую ногу, выделив цензуру из Министерства народного просве-
щения и создав специальное Министерство цензуры во главе
с М. А. Корфом. Однако идея оказалась трудноосуществимой, в частно-
сти по финансовым соображениям, и потому заглохла.

Следующей крупной попыткой приспособить цензурный аппарат
к усложненной деятельности было вовлечение в сферу контроля за пе-
чатью Министерства внутренних дел. Печать все более становилась
отраслью общественно-политической вместо культурно-просветитель-
ной, и Министерство просвещения с цензурными функциями не справ-
лялось. Поэтому в конце 1861 г. министр просвещения Е. В. Путятин
предложил передать цензуру в Министерство внутренних дел, и
весь 1862 г. за литературой пристально следили два ведомства и
два министра: П. А. Валуев и сменивший Путятина А. В. Головнин.
Компетенция министерств была разграничена следующим образом:
Головнин ведал предварительной цензурой, Валуев карал цензурные
органы и печать за пропуск таких материалов, которые, с его точки
зрения, пропускать не следовало. Разумеется, все это сопровождалось
и серьезной перестройкой аппарата. По указу Сенату от 10 марта 1862 г.
ведомственная цензура упразднялась, Главное управление цензуры
ликвидировалось. Зато вместо канцелярии Главного управления со-
здавалась Особенная канцелярия министра народного просвещения,
существовавшая до января 1863 г. Соперничество двух ведомств,
невозможность сотрудничества привели к тому, что в январе 1863 г.
было решено прекратить эту неопределенность, окончательно изъяв
цензуру из Министерства просвещения. Тогда-то в составе Министер-
ства внутренних дел был создан Совет министра по делам книгопеча-
тания, где вплоть до цензурной реформы и вершились все наиболее
важные дела цензурной политики.4 К этому следует добавить, что
на всем протяжении этого периода происходила замена одних цензоров
другими, увеличение их штата и тому подобные «кадровые» перемены.

Что касается распоряжений и сепаратного законодательства,
то здесь следует сказать, что и то и другое развивалось в рамках цен-
зурного устава 1828 г., подновляемого многочисленными распоряже-
ниями и «высочайшими повелениями», как правило являвшимися
откликом на текущие события: уточнялись условия пропуска в свет
сочинении по крестьянскому вопросу, по вопросам государственного
устройства, народных и национальных движений и т. п. Вся эта разно-
родная и огромная масса распоряжений никак не могла отрегулировать
деятельность цензуры, тем более что последняя постоянно сталкива-
лась с вмешательством министров и царской семьи, бравших под защиту
отвергнутые ею материалы, либо, напротив, выражавших недоволь-
ство их пропуском, и потому все ведомство остро ощущало необходи-
мость получения точных критериев относительно пригодных для печати
сочинений. Особенно стало чувствоваться отсутствие таких правил
к 1862 г., к моменту наибольшего подъема в стране революционного
движения, важнейшим компонентом которого была пропаганда револю-
ционно-демократической печати. Тогда-то и возникают Временные
правила о печати от 12 мая 1862 г.5 Это была попытка (она опиралась
на примерно семилетний опыт существования в условиях достаточно
развитой общественно-политической печати) сформулировать идеи и
темы, которые вообще ни при каких обстоятельствах не должны попа-
дать на страницы печати, сформулировать постулаты, враждебные
или опасные для существующего строя. Временные правила состояли
из 13 пунктов, каждый из которых предписывал «не дозволять»
и «не допускать». Последний, 13-й, определял их назначение: они вво-
дились вместо всех многочисленных постановлений 1828—1861 гг.
Временными правилами предписывалось: не допускать «нарушения
уважения» к христианской вере, власти, царствующему дому, основным
законам, нравственности и семье. Запрещалось печатание сочинений,
содержащих социалистические и коммунистические идеи. Критика
законов разрешалась только в ученых сочинениях, да и то в том случае,
если «на опыте» обнаружились их недостатки. Запрещалось печатать
статьи, проповедующие «неприязнь и ненависть» к сословиям или
содержащие насмешки над должностными лицами. Не разрешалось
говорить о готовящихся преобразованиях до тех пор, пока не появля-
лось официального о том заявления. За нарушение закона министры
могли приостанавливать издание на срок до 8 месяцев или лишать его
«за вредное направление» политического отдела. Как видим, Времен-
ные правила были направлены против тех идей, которые несла демокра-
тическая печать, и той критики, которой довольно лояльно занималась
либеральная пресса, доказывая необходимость преобразований ссыл-
ками на архаичность русского законодательства и государственного
устройства. Правила должны были сломать демократическую печать,
лишив ее возможности выступать по самым главным для нее пробле-
мам: социального устройства, государственного механизма, роли
религии. Временные правила явились своего рода мостиком к цензур-
ной реформе, ибо целый ряд их положений вошел в закон 6 апреля
1865 г., долгое время разрабатывавшийся.

Задача разработки нового закона о печати была сформулирована
министром просвещения уже в марте 1857 г. и затем им повторена
в январе 1858 г. Тогда-то Совет министров и принял решение о созда-
нии с этой целью специальной комиссии для составления проекта?
Разработанный ее членом А. В. Никитенко проект был исправлен
в Министерстве просвещения, причем тогдашний министр Е. П. Кова-
левский не спешил, и проект только в мае 1859 г. попал в Государствен-
ный совет, где подвергся критике за противоречивость. Было выражено
сомнение в самой возможности предугадать в законе все случаи нару-
шения его печатью. После этого дело приостановилось, как пред-
ставляется, вследствие весьма неопределенных взглядов государствен-
ных деятелей на такие принципиальные вопросы, как сохранение
или отмена цензуры, пределы гласности, возможность судопроизвод-
ства, система залогов, права административной власти. Если не менять
ничего в цензурной системе, то стоит ли проводить реформу? Если
же менять, то до каких пределов идти на уступки?

Работа возобновилась в конце 1861 г., когда была создана новая
комиссия во главе с А. А. Берте, куда вошли чиновники Министерства
внутренних дел и Министерства просвещения. Значение этой комис-
сии состояло в том, что она определила главный, компромиссный
принцип возможного проекта, принцип, который способен объединить
участников законодательного процесса: упразднение цензуры в целом
невозможно, но следует наряду с предупредительной ввести и каратель-
ную, означающую преследование печати по суду за нарушение закона.
Но и документы комиссии Берте были всего лишь промежуточными.
Далее за составление проекта принялись две комиссии, причем обе
возглавлял один человек — Д. А. Оболенский. Первая была создана
министром просвещения А. В. Головниным, и ее деятельность этим
последним и контролировалась. Комиссия пыталась реализовать его
указания, но в рамках ранее высказанного соображения о балансиро-
вании с помощью двух видов цензур. Когда же в 1863 г. цензура
перешла в Министерство внутренних дел, то П. А. Валуев поспешил,
чтобы не связывать себе руки готовым проектом, назначить новую
комиссию, которая бы создала проект согласно его указаниям. Оболен-
ский был сохранен в качестве председателя для преемственности
работы, первый проект был использован как основа. Комиссия
работала очень быстро — с февраля по май 1863 г. — и сохранила
главную идею: сочетание подцензурной и освобожденной от цензуры
печати. Поскольку в это время печать единогласно выступала
против цензуры, за свободу прессы, Оболенский счел нужным выска-
заться по этому поводу. Его объяснение вошло в напечатанные прото-
колы заседаний комиссии. «Зависимость печати от политического
устройства страны не есть факт случайный, — объяснял он, — и вся-
кая попытка нарушить эту связь отдельными либеральными реформами
окажется несостоятельною. Свобода слова дает жизнь свободным
учреждениям и в них находит надежное обеспечение своему существо-
ванию. Свобода печати в России должна также развиваться соразмерно
ходу либеральных преобразований других учреждений».7 В таких выра-
жениях был дан ответ на разговоры о совместимости политических
свобод с самодержавием. Россия может получить только такой
проект закона о печати, который соответствует ее абсолютистскому
правлению, и отмена цензуры возможна лишь при наличии
парламента.

В июне 1863 г. проект был передан на отзывы ведомств. Быстрое
продвижение проекта судебной реформы отложило обсуждение дела
о печати, ибо для преследования печати по суду, предусмотренного
законопроектом, требовалось подождать до введения новых судов.
После принятия в ноябре 1864 г. судебных уставов дело о печати
поступило в Государственный совет. При всем том, что законопроект,
предоставлявший большие права министру внутренних дел, оказывав-
шемуся почти единоличным вершителем дел печати, встретил оппози-
цию некоторых членов Государственного совета, Валуеву удалось
отстоять самые важные для него пункты — о праве министра на выне-
сение административных взысканий, о зависимости Совета Главного
управления от министра и т. п. — и собрать большинство, утвердив-
шее документ. Как считал министр, дело прошло «с почти блиста-
тельным успехом».8 6 апреля 1865 г. «мнение» Государственного совета
было подписано Александром II и стало законом.9

Закон 6 апреля 1865 г., или Правила о цензуре и печати, являю-
щиеся по сути дела законодательным выражением цензурной реформы
(как Положения 19 февраля 1861 г. — крестьянской), страдали тем же
недостатком, которым отмечены все реформы 60-х гг., — непоследова-
тельностью, половинчатостью. Половинчатость цензурной реформы
выразилась даже в самом названии закона 6 апреля 1865 г., принятого
после многолетней разработки и обсуждения лишь в качестве времен-
ного. Но, как не раз бывало, закон этот в основе своей сохранился
вплоть до ноября 1905 г., провозгласившего «свободу слова». Цензур-
ная реформа пыталась объединить старое с новым, и это выразилось
в том, что Правила вошли в качестве «Приложения к ст. 5» цензурного
устава, являвшегося сводом всех прежних постановлений о цензуре и
печати.

Главными вопросами разрабатывавшегося закона о печати были:
вопрос о сохранении или упразднении цензуры — предварительной
или карательной и, в случае сохранения цензуры, — вопрос о ее форме.
Строгая логика предписывала держаться либо первой, при которой
все рукописи предварительно цензуровались и ответственность за пуб-
ликацию их возлагалась на допустившего их в печать цензора, либо
второй, при которой рукописи не подлежали проверке, зато автор и
издатели несли ответственность за «нарушение» законов о печати.
Между прочим, именно так («либо—либо») смотрел на дело и
В. А. Цеэ, возглавлявший в 1861 —1862 гг. Петербургский цензурный
комитет.10

Цензурная же реформа 1865 г. строилась и на сохранении цен-
зуры предварительной (предупредительной), и на введении бесцензур-
ных изданий при карательной системе. Естественно, что это создавало
известную двойственность в политике по делам печати. Разрешение
на освобождение периодики от предварительной цензуры давалось
министром внутренних дел, право на бесцензурное издание могли иметь
лишь столичные периодические издания, оригинальные сочинения
объемом более 10 листов и переводные более 20 листов. На местах
сохранялась предварительная цензура, от которой освобождались пра-
вительственные и ученые издания, а также чертежи, планы и карты.
Освобождение газет и журналов от предварительной цензуры произво-
дилось под значительный залог — от 2.5 до 5 тыс. руб.
Однако отмена предварительной цензуры была в значительной мере
условной: не рассматривались рукописи, но издатели обязаны были
представлять периодические и отдельные издания в корректуре одно-
временно с началом печатания тиража. Министру внутренних дел
новые правила отводили всю полноту руководства печатью, недаром
Валуев был главным создателем закона 6 апреля 1865 г. и его стойким
защитником. Министру принадлежало право объявления предостере-
жений, причем третье по счету означало одновременную приостановку
издания сроком до 6 месяцев. Вопрос о возобновлении издания после
приостановки также решался министром, либо выдававшим специаль-
ное разрешение на возобновление, либо входившим в 1-й департамент
Сената с ходатайством о прекращении издания. А. В. Никитенко,
причастный к обсуждению цензурной реформы (он в январе 1865 г.
составил для А. С. Норова замечания на законопроект), порицал
ее как за двойственность, так и за узурпацию Валуевым власти в делах
печати. Интересно, что той же точки зрения придерживался и товарищ
министра внутренних дел А. Г. Тройницкий, также считавший «ошиб-
кой» предоставление министру роли «единственного судьи и направи-
теля литературы».11 Власть министра должна была осуществляться
с помощью Главного управления по делам печати, которому подчиня-
лись цензурные комитеты и отдельные цензоры (в городах, не имевших
цензурных комитетов).

Нарушение печатью, освобожденной от предварительной цензуры,
законов о печати отныне рассматривалось судебной властью: админи-
стративная власть вчиняла иск, судебная палата его рассматривала и
выносила приговор, освобождающий от обвинения либо наказывающий
за совершенный проступок. Возникала коллизия, требующая согласо-
ванного действия двух ведомств.

Закон был созданием П. А. Валуева. Его заявления, что «потом-
ство оценит» сделанное им, выяснив, «какие трудности и препоны» он
одолел,12 были горьким ответом на начавшуюся немедленно за изда-
нием закона критику цензурной реформы.

Новый закон, естественно, вызвал оживленное обсуждение в рус-
ской печати: ведь речь шла об условиях ее существования. Не было
ни одного крупного издания, которое бы обошло это событие. С подроб-
ным рассмотрением закона выступил в «Колоколе» Н. П. Огарев,13
назвавший его «одной из самых странных правительственных реформ».
Он сразу же подметил двойственность нового закона, смутность
правительственных целей, но, отказавшись от абстрактной критики
реформы, сделал ее деловой анализ. Огарев отметил французское
происхождение «помеси» цензурной и бесцензурной систем и увидел
в этом соединении разновидность «полицейской мышеловки» для авто-
ров и издателей. Им была подчеркнута также такая характерная
черта закона, как исключительные права министра. Особенное его
внимание привлекла предписываемая издателям обязанность заблаго-
временного представления в цензурные комитеты всех корректур,
что Огарев расценивал как создание для администрации возможности
преследовать по суду либо административным порядком и не вышед-
шие сочинения. Он считал это «двойным гнетом», лежащим и на изда-
теле, и на авторе, и на типографских служащих. Делаемые им по всему
ходу статьи сравнения русского и французского законодательств
о печати были явно не в пользу первого. Огарев показал также, что
новый закон дает администрации возможность произвольного пресле-
дования печати, весьма отвлеченно формулируя понятие ее «проступ-
ков». «Как бы то ни было, а цензурная реформа — больше стеснение,
чем освобождение печати», — заключал Огарев свой нелицеприятный
анализ.

Разбор цензурной реформы после опубликования закона от 6 ап-
реля 1865 г. был сделан всеми крупнейшими журналами и газетами,
разумеется, гораздо осторожнее. В «Современнике» ее рассмотрением
занялся М. А. Антонович,14 также вскрывший двойственность закона.
Появилась статья о Временных правилах в «Отечественных запис-
ках».15 О цензурной реформе много толковали и газеты.

Целям подготовки местной администрации и местной цензуры к дея-
тельности при новой юрисдикции должна была служить серия цирку-
лярных распоряжений министра внутренних дел.

Только губернаторам в августе было направлено по этому поводу
пять циркуляров (от 10 и 12 августа). Они касались порядка выдачи
разрешений на основание типографий и контроля за их деятельностью,
а также организации розничной торговли произведениями печати и
наблюдения за ней. Речь шла, разумеется, прежде всего о «благонадеж-
ности» владельцев типографий и о том, что типографии могут быть
учреждаемы только там, где обеспечен хороший полицейский надзор
над ними. Типографиям вменялось в обязанность представлять по
экземпляру своей продукции в Главное управление по делам печати.
Все эти циркуляры были продиктованы заботой о том, чтобы заблоки-
ровать возможности использования типографий в «противоправитель-
ственных» целях.16

Местные цензурные органы в своем подавляющем большинстве
продолжали действовать на основании применения прежней предупре-
дительной системы, их мало коснулась цензурная реформа, лишь
в отмеченных выше рамках исключающая из «досмотра» предвари-
тельной цензуры произведения большого объема. Отмена цензуры
была ограничена пределами столичных губерний. Поэтому циркуляр-
ная активность министра внутренних дел обращалась прежде всего на
Петербургский и Московский цензурные комитеты. Им было направ-
лено пять циркуляров, которые разъясняли порядок освобождения
периодических изданий от цензуры и организации наблюдения за
ними.17

Наиболее важным из документов, направленных в столичные цен-
зурные комитеты, являлась конфиденциальная инструкция от 23 авгу-
ста, содержавшая директивы министра относительно действий в новых
условиях, изменяющих, как считал министр, «самое свойство цензор-
ской деятельности». Это изменение касалось литературы как подцен-
зурной, так и освобожденной от предварительного просмотра. Отныне,
наставлял министр, и подцензурные издания должны рассматриваться
значительно строже, чем прежде, по двум причинам: потому что в ожи-
Дании нового закона им предоставлялись уже «некоторые льготы и
облегчения» и потому что отныне — при наличии бесцензурных изда-
ний — всякое прошедшее через цензуру произведение как бы получает
правительственную санкцию.

Министр сформулировал общие принципы подхода как к подцен-
зурным, так и освобожденным от нее изданиям, по которым литера-
турные произведения должны быть безусловно задерживаемы или
караемы. Это произведения, направленные против: 1) христианской
веры, 2) самодержавия, 3) нравственности, 4) собственности, 5) пра-
вительства, 6) сословия или сословий.

Весьма широкая трактовка запрещаемой проблематики позволяла
отклонять или карать в административном или судебном порядке
практически любое произведение. Ситуация осложнялась введением
в дела печати юстиции, да еще только что преобразованной на последо-
вательно буржуазных началах независимости суда. Поэтому цензоры
предупреждались о необходимости ответственного подхода к вызвав-
шему сомнения сочинению. Им следовало обнаружить факт нарушения
закона, решить в принципе вопрос о возможной форме преследования
за нарушение и сформулировать первоначальное обвинение. Особая
сложность дела состояла в том, что это первоначальное обвинение,
в случае возбуждения преследования по суду, подвергалось затем
юридическому анализу, и здесь цензуре следовало не попасть впросак,
чтобы суд не признал его «несостоятельным», ибо это означало бы
подрыв «правительственного авторитета». Призывая цензоров еще и
еще раз к бдительности и признавая всю сложность их положения,
министр наказывал им руководствоваться при оценке произведения
множеством соображений не только юридических, но и политических,
как например «современным состоянием умов и политическими отно-
шениями страны», иными словами, учитывать остроту вопроса.

Министром были развернуты и задачи общего наблюдения за пе-
риодической печатью. В этом смысле цензорам предписывалось вни-
мательно следить, чтобы издания строго придерживались утвержден-
ных программ и чтобы (министр хорошо знал изобретательность
русской публицистики) ученые издания не использовались для поли-
тических целей. Цензоры должны были строго учитывать историю
издания и состав сотрудников его редакции, ибо «литературное и поли-
тическое прошедшее сотрудничающих в нем лиц очень часто составляет
знамя редакции». Знание всего этого объявлялось важным для опре-
деления общего направления газеты или журнала, что давало цензорам,
как выразился министр, «ключ» к прочтению всего материала. Цензо-
рам также вменялось в непреложную обязанность не допускать в прессе
«обобщения или преувеличения частных случаев административных
ошибок или злоупотреблений и оскорбления правительственных

I 8
мест и лиц».

Цензурой должно было уделяться особое внимание периодической
печати, вследствие ее возможностей повседневного влияния на обще-
ственное мнение. И здесь министр подробно растолковал свои требо-
вания и наставлял цензоров, как они должны поступать. Они обязы-
вались не только отклонять материалы или выступать в качестве
инициаторов карательных мер (последние в конечном счете опреде-
лялись министром или судом), но и собирать своего рода досье —
представлять в Главное управление сведения о материалах, не подле-
жащих формально никакому административному наказанию или судеб-
ному преследованию. Об этом следует упомянуть особо, для того
чтобы стал понятен тот поток «представлений» цензурных комитетов
в Главное управление, который начался после 1 сентября 1865 г.
Не имевшие конкретной цели, а лишь констатировавшие факты напе-
чатания прессой «сомнительного» материала, они занимают, пожалуй,
самое значительное место в корпусе документов, отложившихся в досье
периодических изданий фонда Главного управления по делам печати.

Наставление министра по этому поводу столь выразительно и
ярко характеризует последующие отношения администрации и прессы,
что его стоит процитировать.

«При наблюдении за повременными изданиями, — писал министр, — цензоры обя-
заны прежде всего изучить господствующие в них виды и оттенки направления
и, усвоив себе таким образом ключ к ближайшему уразумению содержания
каждого из них, рассматривать с этой точки зрения отдельные статьи журналов
и газет. Все те нарушения закоиов, которые при таком наблюдении окажутся
сознательными со стороны редакции, как бы средством для поддержания или
уяснения в глазах читателей предвзятого направления повременного издания,
должиы быть постоянно заявляемы н строго преследуемы, если сказанное
направление есть в каком-либо отношении вредное или противоправительствен-
ное. Если при этом ие всякое нарушение закона может быть сформулировано
с достаточною для судебного преследования ясностью, то оно во всяком случае
ие должно быть предаваемо забвению, ибо масса подобных нарушений с тече-
нием времени составит наконец основание для положительного судебного
19
преследования».

Введение новых правил о печати ставило перед Министерством
внутренних дел задачу по координации деятельности с Министерством
юстиции, совсем недавно проведшим наиболее последовательную
из буржуазных реформ 60-х гг. — судебную. Русские судебные органы
обрели независимость от административной власти, судопроизводство
стало гласным, осуществляемым с помощью институтов присяжных
заседателей и адвокатов. В делах печати в одной упряжке оказались
две реформы: наиболее радикальная — судебная и наиболее консерва-
тивная — цензурная. Именно это обстоятельство и явилось камнем
преткновения на пути осуществления цензурной реформы и главной
причиной, объясняющей все последующее законодательство о печати
второй половины 60—70-х гг.

В делах преследования печати ведомство внутренних дел могло
лишь ходатайствовать о возбуждении преследования; принятие к про-
изводству и решение дела зависело от соседнего ведомства — судеб-
ного, а от этого в свою очередь и эффективность политики в делах
печати. И министр внутренних дел это прекрасно понимал. 29 августа
1865 г., в канун введения-закона 6 апреля 1865 г., он обратился к това-
рищу министра юстиции Н. И. Стояновскому со специальным письмом,
являющимся попыткой договориться о согласованности действий.
Письмо в свое время было опубликовано в материалах комиссии
С. Н. Урусова, а затем перепечатано М. К. Лемке в его книге.20

Однако обратиться к главе судебного ведомства с предложениями,
а вернее с предписаниями, имело смысл только при наличии «высочай-
шего» одобрения таких предложений. Поэтому письму к Стояновскому
предшествовала всеподданнейшая записка Валуева от 23 августа, рас-
смотренная и утвержденная Александром II 27 августа.21 В записке
Валуев, объясняя то значение, которое ныне приобретает в делах печати
позиция судебного ведомства, прямо ставил перед царем вопрос
о необходимости обеспечения через Министерство юстиции своего
влияния на судебные учреждения для поддержки ими Министерства
внутренних дел, начинающего судебные преследования издателей,
авторов, редакторов.

В записке от 23 августа 1865 г. Валуев писал:

«При таких условиях успеха в дальнейшем применении к делу нового
законодательства, т. е. при невозможности рассчитывать и опираться исключи-
тельно на административные меры, и при проистекающей от того надобности
в судебной опоре особое значение должиы иметь действия тон части судебного
ведомства, которая в нем составляет и представляет правительственный и
судебно-административный злемеит. Суд независим. Судьи свободно постанов-
ляют решения, дело должно быть им представлено правильно, полно и с соблю-
дением тех условий, которые правилами судопроизводства предуказаны. Если
преследуется виновный, то преследующий должен стремиться к его обвинению
со стороиы суда. Если защищается иитерес правительственный, то ои должен
защищаться настойчиво. Эти обязаниости по делам проступков и преступлений
печати возлагаются на прокуроров, как на нынешних, до введения в действие
судебной реформы, так и на будущих, по введении ее в действие. Главное
управление по делам печати определяет, в каких именно случаях и по каким
именно уважениям должно быть начато судебное преследование, но дальнейшее
ведение дела в судебных местах принадлежит чинам, подведомым Министер-
ству юстиции. Очевидно, что для успешного ведения таких дел необходимо согла-
сие взглядов на первоначальные поводы к их вчинанию. Прокуроры не могут
вести преследования по другим уважениям, чем те, по которым оио возбуждено.
Если они не разделяют лично взгляда Главного управления, то они обязаны себе
его усвоить. Оии действуют, в подобных случаях, не по собственному произво-
лению, а по поручению правительства, которое не может в отношении к прессе
раздваиваться на несогласные между собою части. Конечно, Главное управление
может ошибиться и прокуроры могут встретить важные сомнения при исполнении
его требований. Но в таких случаях они обязаны испрашивать указаний министра
юстиции, который в подлежащих случаях найдет возможным снестись или
объясниться с министром внутренних дел. Если же взгляды министров будут
различны, то необходимо испрашивать высочайших Вашего Императорского
Величества указаний».22
Предложения Валуева заключались в том, чтобы обеспечить реше-
ние дела о печати в нужном Министерству внутренних дел смысле.
В этой связи он просил Александра II распорядиться, чтобы: 1) чинов-
ники судебного ведомства «всегда оказывали» Главному управлению
(а именно оно выступало истцом) «надлежащее содействие»; 2) в делах
печати прокуроры (а именно они распоряжались о возбуждении дела)
«в точности руководствовались указаниями Главного управления»;
в случае же недоразумений им надлежало «испрашивать указаний»
у министра юстиции (подразумевалось, что последний проконсульти-
руется с министром внутренних дел); 3) при расхождении мини-
стров во мнении дело передавалось в спешных случаях непосредственно
на разрешение императора в виде всеподданнейшего доклада, подпи-
санного обоими министрами, а в обычных случаях через Комитет
министров. «Согласен и признаю меры эти необходимыми» — напи-
сал на записке Александр И.

Таким образом, как видим, нарушениям закона о печати придава-
лось такое значение, что обычные частные дела могли восходить
на «высочайшее» разрешение. Вообще же смысл и тон всеподданней-
шего доклада, как и распоряжения императора, означали введение
прямой зависимости судебного ведомства от цензурного в делах печати.
Слово «обязаны» по отношению к судейским чиновникам подчерки-
вало именно этот момент.

Письмо Н. И. Стояновскому было близким к тексту записки, скорее,
ее переложением. В письме упоминалось о случаях разногласий мини-
стерств в делах прессы, уже имевших место, и предупреждалось, что
двух или трех случаев оппозиции судебного ведомства «при бесцензур-
ной прессе» окажется достаточным, чтобы поколебать «авторитет»
как администрации, так и суда. В неизменном виде были переданы
три пункта высочайшего повеления. И хотя о распоряжении Алек-
сандра II в Министерство юстиции было сообщено «конфиденциально»,
о нем вскоре стало известно в литературных кругах.23 «Говорят,
что шепиуто, кому подобает, чтобы здешнему суду было внушено,
да не придерживаются оии очень строго закона в оправдании проступ-
ков по делам печати. Это и есть обещанный суд, правый и нелицеприят-
ный», — заметил А. В. Никитенко.24

Однако министр юстиции Д. Н. Замятнин не был склонен ронять
престиж своего ведомства, подчиняясь диктату цензуры. В то время
новое судоустройство и судопроизводство делали первые шаги, находи-
лись под пристальным общественным вниманием. (Многие газеты
ввели новый раздел «Судебная хроника», журналы печатали во «внут-
ренних обозрениях» материалы о деятельности новых судов). Кроме
того, ему было хорошо известно, что судебное разбирательство требует
для обвинения веских доказательств, а умудренная опытом печать,
имеющая в руках перечень цензурных запретов и пользующаяся
недомолвками и иносказаниями, таких доказательств не даст. Поэтому
сразу, еще до первых процессов, конфликт между ведомствами возник
сначала не на конкретной почве оправдательных или слишком мягких
приговоров, как это случилось позднее, а на принципиальной основе —
споре о праве суда на независимое решение. Не оспаривая прямо высо-
чайшее повеление, Замятнин представил в декабре 1865 г. всеподдан-
нейший доклад о «возникших недоразумениях относительно направле-
ния дел печати», где обращал внимание Александра II на то, что судеб-
ные уставы не предусматривают случаев ведения дел о печати. 31 де-
кабря 1865 г. доклад был рассмотрен царем, распорядившимся: «Ми-
нистрам внутренних дел и юстиции войти между собою в соглашение
касательно установления правил для предупреждения на будущее
" 25

время этих недоразумении».

Высочайшее повеление следовало беспрекословно исполнять, и
министр внутренних дел сделал соответствующее распоряжение по
Главному управлению о разработке правил судопроизводства по делам
печати.

Дело было сложным, машина управления действовала медленно,
особых причин, заставлявших форсировать дело, в начале 1866 г.
у Валуева не возникало. К тому же он в зто время был более всего
озабочен частным делом — «Московскими ведомостями», крайне
затруднявшими ему проведение политики в делах печати. В силу этого
в январе—марте разработка этих правил не сдвинулась с места,
а в апреле 1866 г. оказалась связанной уже с общим курсом прави-
тельства на усиленное подавление общественного движения, взятым
после выстрела Д. В. Каракозова.

Сразу после покушения была создана под председательством
П. П. Гагарина комиссия, которой надлежало определить ближайшие
меры борьбы с освободительными тенденциями. Естественно, что
на ее заседаниях была поднята и тема печати. Валуев сформулировал
свой взгляд на печать в программной записке от 26 апреля 1866 г.,
где уверял, что закон 6 апреля позволяет держать печать в «пределах
довольно тесных», но при одном условии — «надлежащем содействии»
судебного ведомства.26 Эту точку зрения он отстаивал и на заседаниях
комиссии Гагарина, поспешив подкрепить ее продвижением проекта
нового закона. Его основания были набросаны начальником Главного
управления, министром юстиции и Д. А. Оболенским и по согласова-
нии с Валуевым изложены во всеподданнейшем докладе, представлен-
ном за подписью обоих министров 12 мая 1866 г.27

В докладе предлагалось «допустить. . . некоторые изъятия из
общего порядка уголовного судопроизводства, не отступая, однако,
от основных начал его». Эти изъятия в докладе не назывались, их
предстояло выработать и провести через Государственный совет,
но формулировались два дополнения, которые также должны были
войти в будущий закон: 1) о передаче дел о нарушениях закона о пе-
чати в тех местах, где не введены новые суды, в ведение уголовных
палат в качестве суда первой инстанции и Правительствующего сената
в качестве высшей и 2) о распространении правил печатания материа-
лов судебных заседаний и на судебные учреждения, ие подвергшиеся
еще реформе.

Александр II утвердил всеподданнейший доклад, хотя в нем и был
обойден главный вопрос, из-за которого и возник конфликт, а именно:
о влиянии мнения цензуры на решения судов по делам печати. Надо
полагать, причиной была необходимость спешно представить что-то
императору в доказательство того, что его указания выполняются.
Составление правил судопроизводства по делам печати было поручено
чиновнику Министерства юстиции и члену Совета Главного управления
В. Я. Фуксу.

Принятие этих новых правил было ускорено двумя крупнейшими
процессами по делам печати, проходившими во второй половине 1866 г.
и вызвавшими чрезвычайное внимание публики. И тот и другой были
связаны с болезненной в то время проблемой отношения к дворянству.
И если А. С. Суворин за свою книгу «Всякие. Очерки современной
жизни» был приговорен петербургским окружным судом к двухмесяч-
ному тюремному заключению, сведенному затем (по вторичном рас-
смотрении дела Петербургской судебной палатой) к трехнедельному
пребыванию на гауптвахте,28 то Ю. Г. Жуковский и А. Н. Пыпин перво-
начально были вообще оправданы, что вызвало восторг одной (пере-
довой) части общества и негодование другой. Цензурные органы и их
патрон Валуев были возмущены. «Между Валуевым и Замятниным
идет сильная вражда по поводу процесса Жуковского», — сообщал
в сентябре 1866 г. Б. М. Маркевич из Петербурга М. Н. Каткову
в Москву.29 Зять и биограф Д. Н. Замятнина А. Н. Куломзин так
характеризовал отношения, сложившиеся в то время между министрами
внутренних дел и юстиции: «Злейшим же врагом Замятнина в то время
стал Валуев, который не мог переносить, что как в Комитете министров,
так и в Государственном совете Замятнин твердо стоял за законность
и за принцип, что Россия — для русских».30

Недовольство Валуева решением петербургского суда по делу
Жуковского—Пыпина и поведением новых судебных учреждений
отразилось в нападках газеты «Весть» на судебное ведомство, обви-
нявшееся в том, что ставит палки в колеса административному, и
в появлении в «Вятских губернских ведомостях» статьи примерно
такого же содержания. Тогда нападками «Вести» возмутилось Мини-
стерство юстиции. «Весть» вторично выступила по поводу процесса
Ю. Г. Жуковского, объявив во всеуслышание, что товарищ окружного
прокурора Н. Б. Якоби, обвинитель на упомянутом процессе, затребо-
вал от редакции имя автора статьи. «Преследование гг. Жуковского и
Пыпина, — говорилось в газете, — начато Главным управлением по де-
лам печати. Суд оправдал обоих. Таким образом, является столкнове-
ние между властями административной и судебной. . . Первая действует
с законом в руках, вторая отказывает в удовлетворении требования,
которое кажется нам вполне законным».31 По сведениям А. В. Ники-
тенко, статья была не только написана по заказу П. А. Валуева, но даже
и «поправлена» им, и по настоянию министра внутренних дел был
приостановлен иск, уже подготовленный ведомством юстиции против
«Вести».32 Масла в огонь подлили «Московские ведомости», редакторы
которых неоднократно высказывались по поводу этого процесса, заняв
весьма своеобразную позицию.33 Отнюдь не поддерживая самого реше-
ния и тем более автора статьи, подвергшейся судебному преследова-
нию, Катков защищал независимость суда и его право на вынесение
любых решений и, стремясь к дискредитации и отставке Валуева, тут же
попытался разъяснить, что за спиной и «Вести» и «Вятских губернских
ведомостей» стоит именно министр внутренних дел. Он в передовой
статье (от 7 октября) назвал «Весть» газетой, «придающей себе офи-
циозный оттенок», и с этой точки зрения оценил ее выступления.
В номере от 19 октября задавался вопрос: «Чьи мнения выражала
эта казенная газета, кому она хотела угодить?» И тут же объяснялось,
что поскольку статья направлена против независимости суда, то «раз-
гадка» коренится именно «здесь» (читай в интригах администрации),
а чтобы не оставалось сомнений, где же именно, было добавлено, что
«ни обществу, ни народу» новый суд не страшен. Все это еще более
накаляло атмосферу, и даже повторное рассмотрение дела, приведшее
к осуждению Жуковского, не могло смягчить обстановку. Валуеву тре-
бовалось заручиться законом, подтверждающим зависимость суда
от администрации в делах печати.

В обстановке журналистской полемики, ликования прессы по поводу
неудач администрации в ее попытках привлечь печать к ответствен-
ности, обострялись отношения между министерствами юстиции и внут-
ренних дел. Замятнин пытался доказать юридическую безупречность
поведения членов суда на процессах по делам печати, и в сентябре
1866 г., после процесса Жуковского, представил царю записку о расхож-
дениях с Валуевым. Однако Александр II не только не поддержал
Замятнина, но распорядился о том, чтобы новые правила судопроизвод-
ства о печати были приняты «неотложно».34 Более того, уже тогда,
в связи с этим инцидентом, царь решил дать министру юстиции
отставку и начал подыскивать ему преемника. Замятнин вынужден
был, объясняясь с Валуевым, пообещать последнему «держать своих
прокуроров в подчинении».35 Проект закона, в основе своей имевший
высочайшее повеление 27 августа 1865 г., был спешно разработай и
представлен в октябре в Государственный совет. После рассмотрения
в департаментах он был одобрен общим собранием и 12 декабря утверж-
ден императором. Вместо конфиденциально рассылаемого высочайшего
повеления отныне существовало высочайшее утвержденное мнение
Государственного совета, внесенное в Полное собрание законов.36
Закон 12 декабря 1866 г. называл Главное управление по делам
печати и цензурные комитеты теми учреждениями, которые возбуж-
дают преследование по всем проступкам и преступлениям, совер-
шаемым «посредством печати» (кроме случаев, когда затрагивается
престиж учреждений и должностных лиц, и тогда дело начинают потер-
певшие). Главное управление и цензурные комитеты должны были
точно определить преступление или проступок, назвать лиц, подлежа-
щих преследованию, и нарушенный закон, словом, сообщить максимум
сведений, для того чтобы можно было немедленно начать судебное
следствие и сделать судебное завершение дел о печати хотя бы макси-
мально оперативным, ибо это была одна из сторон эффективности
таких процессов.

Прокурор, получивший заявление Главного управления или цензур-
ных комитетов, «обязывался» начать преследование, а в случае «каких-
либо затруднений или сомнений» (точнее, ие считал возможным
давать делу ход вследствие неубедительности заявления) должен был
обратиться к министру юстиции, по указаниям которого прокурору
следовало действовать в дальнейшем. (В законе не упоминалось, что
министр юстиции сам, в случае затруднения, согласовывает свою
точку зрения с министром внутренних дел, но предшествовавшими
повелениями это было оговорено). Изменялся и порядок рассмотрения
дел. Если прежде они шли сначала через окружной суд и только по-
вторно решались в судебной палате, то отныне сразу поступали в судеб-
ную палату, а при апелляции — в кассационные департаменты Сената,
т. е. дела печати были изъяты из юрисдикции суда присяжных заседа-
телей и перенесены в инстанции, более изолированные от воздействия
общественного мнения. Спорные вопросы вообще должны были
решаться на уровне министров.

Но и при такой постановке дела власти предпочитали избегать
судебных процессов не только по мотивам неопределенности их исхода,
ио и вследствие возможности нежелательного общественного резонанса.
Это положение лучше всего проясняет конкретный случай. В начале
1870 г. тяжкая для властей коллизия сложилась с газетой «Судебный
вестник». Возникшая как издание Министерства юстиции, она в 1869 г.
вследствие постановления о создании единой правительственной газеты
передается в частные руки. Ее издателями и сотрудниками стали
крупнейшие русские юристы. В пятом номере газеты за 1870 г. была
помещена передовая, со строго научной, правоведческой точки зрения
доказывавшая неправомочность существования в современной системе
государственных учреждений России III отделения, этого тайного
приказа, не подчиняющегося закону. Просматривавший сверстанный
номер перед выпуском его в свет цензор Петербургского комитета
наложил на него арест, после чего, по новому закону, полагалось возбу-
дить судебное преследование. Однако и министр внутренних дел, и
начальник Главного управления по делам печати испугались громкого
скандала, предвидя, что судебный процесс привлек бы внимание
общества к правовой стороне дела и означал бы «смертельный удар»
поэтому учреждению, столь ненавидимому. Шеф жандармов, министры
внутренних дел и юстиции не раз собирались для совещаний по этому
поводу, неоднократно ситуация докладывалась императору. В резуль-
тате все согласились на том, что судебное преследование начинать
ни в коем случае нельзя, а следует вынудить у редакторов согласие
на изъятие передовой, если же это не удастся, то задержать номер от
«высочайшего» имени.37 Редакторы под сильным нажимом сняли
статью, номер вышел с опозданием, русские юристы получили еще
один урок от самодержавия, при котором они мечтали водворить
«правовое государство».

Закон 12 декабря 1866 г., определив отношения цензурного и судеб-
ного ведомств, вовсе не разрешил проблемы скорого и эффективного
наказания журналистов. Судебное преследование печати оказывалось
делом затяжным и решение его далеко не предрешенным. Чиновники
органов юстиции придирчиво рассматривали материалы, представ-
ляемые администрацией. Из 21 возбужденного в 1866—1868 гг.
против печати дела 8 были прекращены, а в 13 оставшихся 3 обвиняе-
мых были оправданы.38 Поэтому, хотя судебное преследование печати
и продолжалось (материалы судебных процессов конца 60-х гг. были
собраны и изданы комиссией С. Н. Урусова39), Главное управление
по делам печати все реже старается к нему прибегать. Вот как выгля-
дели отношения двух ведомств в глазах руководителей III отделения,
и это после того, как либерального Д. Н. Замятнина сменил консерва-
тивно настроенный К. И. Пален. Представляя отчет по отделению
за 1869 г., шеф жандармов называл прессу «разнузданной» и одну
из причин видел в том, что суды при решении дел, возбуждаемых цен-
зурным ведомством, «в решениях своих прямо идут наперекор адми-
нистрации», тем самым компрометируя ее. Поведение судебных деяте-
лей характеризовалось им в следующих выражениях: «Закон 6 апреля
совпал, как известно, с открытием у нас гласного судопроизводства.
Идеи антирелигиозные, парламентарная пропаганда и существующая
у нас язва отрицания (нигилизма) не могли не иметь нравственного
влияния на образ мыслей воспитанников наших учебных заведений.
Особенно ярыми поклонниками представительной формы правления
(пропаганда ее вменялась печати в особую вину. — В.Ч.) явились
бывшие воспитанники училища правоведения, которые и заняли в пер-
вое время введения у нас открытых судов должности судей и присяж-
ных поверенных. К корпорации последних стали в особенности примы-
кать лица, недовольные правительством. Многие из членов суда и
присяжных поверенных принадлежали и принадлежат до сих пор
к числу постоянных сотрудников разных редакций, и .таким образом,
между некоторыми органами печати и судом гласным составился
подпольный союз, последствия которого отражались и отражаются:
1) в судебных решениях по делам с политическим оттенком; 2) в защи-
тительных речах присяжных поверенных и 3) в периодической пе-
40
чати».

Поэтому деятельность Валуева, и особенно его преемника А. Е. Ти-
машева, в области законодательства о печати сводится к тому, чтобы
максимально расширить возможности административного воздействия
на печать и тем самым избежать раздвоенности в этой области поли-
тики. Последняя была той сферой деятельности правительства, где
отсутствие единства государственного управления ощущалось повсе-
дневно. Рассмотрение серии частных законов о печати, принятых после
проведения цензурной реформы, ясно прорисовывает их направления.
Кроме закона, регламентировавшего отношения администрации с юсти-
цией, было принято две группы постановлений: одна — ограничиваю-
щая возможности публикации некоторых материалов, другая — увели-
чивающая материальные убытки издателей при наказании их админи-
стративным путем.

К первой группе относятся законы 13 июня 1867 г., 30 января
1870 г. и 4 февраля 1875 г.

Высочайше утвержденное 13 июня 1867 г. мнение Государственного
совета ограничивало возможности публикации постановлений, отчетов
о заседаниях, прений и выступлений в дворянских, земских и город-
ских собраниях, поставив условием их появления в печати разрешение
Губернского начальства. Закон был принят в связи с оппозиционными
выступлениями дворянских и земских собраний, где критиковалась
деятельность правительства и содержались предложения о введении
общегосударственных представительных учреждений. Обеспокоенное
этой оппозиционной деятельностью самодержавие разрабатывает и
принимает закон «О производстве дел в сословных и общественных
собраниях», ставящий препоны для обсуждения такого рода вопросов,
«конституционную задвижку», и одновременно, как дополнение к нему,
и закон о порядке издания материалов этих собраний. Целью послед-
него было не дать просочиться в общество сведениям об оппозицион-
ных выступлениях и не дать публицистике использовать эти сведения
для пропаганды популярной в то время идеи общенационального
представительства.

Закон 30 января 1870 г. устанавливал наказание (арест от 7 дней
до 4 месяцев, который мог дополняться штрафом до 500 руб.) за огла-
шение в печати сведений, обнаруженных дознанием или следствием,
до судебного заседания или прекращения дела.41 Этот закон своим
первотолчком имел дела уголовного характера, но, разумеется, распро-
странялся и на начавшиеся в то время дела политические, в молчании
по поводу которых самодержавие было тем более заинтересовано.
Развитием этого закона было высочайше утвержденное мнение Госу-
дарственного совета от 4 января 1875 г., которым запрещалось огла-
шать уже не только материалы следствия, но и самих судебных процес-
сов, происходящих за закрытыми дверями.42 Кроме этих законов,
запрещающих или ограничивающих возможности публикации докумен-
тов сословных и общественных собраний и материалов следствия и
суда, был принят закон, по которому министру внутренних дел пре-
доставлялось право вводить временные ограничения на публикации
по любой теме, признаваемой им для данного момента «неудобной»
для обсуждения. Это было высочайше утвержденное 16 июня 1873 г.
мнение Государственного совета.43 Распоряжение министра объявля-
лось Главным управлением по делам печати редакциям периодических
изданий, и его неисполнение влекло за собою кару — приостановку
издания сроком до трех месяцев.

Вторую группу составляли законы 17 октября 1866 г., 14 ИЮНЯ
1868 г. и 19 апреля 1874 г. Закон 17 октября 1866 г. запрещал редак-
циям периодических изданий, подвергшихся временной приостановке,
издавать и выдавать подписчикам какие-либо иные, непериодические
издания, выпускаемые под грифом этой же редакции.44 Тем самым
редакция была лишена возможности развить в это время издательскую
деятельность и рассчитаться с подписчиками, а следовательно, газета
нли журнал теряли репутацию устойчивого издания и круг подписчиков
сокращался. Поводом к принятию закона явилась попытка редакции
«Русского слова» выдать своим читателям сборник «Луч», являю-
щийся, как уже отмечалось, не чем иным, как сдвоенным номером
запрещенного журнала.45 14 июня 1868 г. права министра внутренних
дел были дополнены разрешением ему запрещать на время розничную
продажу периодики,46 что влекло за собой существенные убытки, ибо
часть тиража, кроме распространения среди подписчиков, продавалась
в розницу. Пытаясь шире использовать финансовый рычаг, министр
внутренних дел провел через Комитет министров закон (высочайше
утвержденный 19 апреля 1874 г.) о том, что на просмотр в цензурные
комитеты корректура (речь шла об изданиях, освобожденных от пред-
варительной цензуры) принимается только в том случае, если уже
отпечатан весь тираж издания.47 При наложении ареста на это издание
издатель нес убытки в максимальном объеме.

Все эти законы значительно расширяли власть министра внутрен-
них дел. Их существенно дополнял и один из наиболее известных
(печально известных!) законов того времени — высочайше утвержден-
ное 7 июня 1872 г. мнение Государственного совета, называвшееся
«О дополнении и изменении некоторых действующих узаконений
о печати».48 Закон этот следует поставить в ряд с законом 12 декабря
1866 г., поскольку и здесь речь шла о правах администрации и юстиции.
На этот раз права, прежде принадлежавшие суду (а именно запрещение
распространения книги), передавались административным органам.
Министр внутренних дел мог задержать книгу, а Комитет минист-
ров принимал по этому поводу окончательное решение. При этом
вовсе не требовалось одновременного возбуждения судебного пресле-
дования автора или издателя, ибо судебный процесс мог бы обнару-
жить правовую несостоятельность задержания и запрещения
книги.

Таким образом, министр внутренних дел оказался оснащенным
богатым арсеналом средств административного преследования печати и
средств превентивных, заранее отсеивающих нежелательные мате-
риалы. При этом процедура их задержания или наказания журналистов
была сделана предельно простой, в большинстве случаев сводящейся
лишь к подписанию министром распоряжения.

Все эти меры, ежедневно и широко применявшиеся, оказали на
процесс развития русской общественно-политической печати лишь
ограниченное воздействие. Издавая часть произведений за границей,
прибегая ко многим приемам камуфляжа (иностранный материал,
условная терминология, перепечатка из других изданий, научная
форма публицистических произведений), русская журналистика умело
парализовывала принимаемые меры, продолжала обсуждать, хотя и
в ограниченном объеме, все наиболее актуальные вопросы. Особенно
падала эффективность репрессивных мер правительства в моменты
общественных подъемов, когда буквально вся печать принималась
критиковать правительственную политику и предлагать неотложные
преобразования. Так случилось на рубеже 70—-80-х гг., когда револю-
ционная ситуация особенно отчетливо показала самодержавию, что
весь этот искусно разработанный корпус законов о печати, как будто бы
и гибкий, не обеспечивает ее молчания по самым болезненным для
самодержавия вопросам. Тогда-то система применения репрессий иа
время оказалась парализованной и наступил момент, когда правитель-
ство, разочаровавшись в принципе административных наказаний,
вернулось к обсуждению идеи перехода к жесткому судебному пресле-
дованию.

Особый этап в истории законодательства о печати, как и правитель-
ственной политики вообще, приходится на 1880—1881 гг. В это время
начавшееся брожение деревни, участившиеся случаи рабочих забасто-
вок, выступления революционных народников привели самодержавие
в состояние растерянности и заставили думать о союзе с лояльными
элементами общества ради упрочения собственного положения.
«. . .Правительство еще раз вынуждено было пойти на уступки. . .» 49
Программа уступок была связана с именем М. Т. Лорис-Меликова.

Для него идеи уступок верхним социальным слоям состояли прежде
всего в установлении очень скромных парламентских форм и в смягче-
нии режима для печати. Четких представлений о том, какой вид должно
принять законодательство о печати, он не имел и потому в значительной
мере зависел от взглядов своего окружения и либеральной печати,
к голосу которой очень прислушивался. Поэтому первым его шагом
на посту председателя Распорядительной комиссии было не изменение
законодательства, а фактическая приостановка действия законодатель-
ства существующего. До назначения его в августе 1880 г. министром
внутренних дел он вынужден был действовать через Л. С. Макова.
Но его положение облегчалось тем, что под давлением общего недо-
вольства был смещен начальник Главного управления по делам печати
В. В. Григорьев, оказавшийся фигурой одиозной, и заменен Н. С. Аба-
зой, человеком популярным и либеральным. Абаэа в свою очередь
искал ответы на поставленные жизнью вопросы политики в либераль-
ной журналистике. В этой связи очень интересно замечание П. А. Валу-
ева (в это время председателя Комитета министров), ревниво следив-
шего за деятельностью Лорис-Меликова и Абаэы: «. . .пришлось. . .
еще раз убедиться, что свист армянского сокола не природный, а насви-
станный Абаэою свист, и что свист самого Абаэы не что иное, как
сконцентрированный свист Краевского, Бильбасова, Суворина и всех
прочих».50

Смысл рассуждений всей либеральной прессы (а их квинтэссенцию
можно извлечь из «внутренних обозрений» журнала «Вестник Ев-
ропы») сводился к тому, что прекращение практики вынесения
предостережений и приостановок периодических изданий не гаранти-
рует прессе свободного развития, ибо зависит исключительно от
желания административных властей. Целая серия экскурсов в недав-
нюю историю правительственной политики в области печати подчер-
кивала линию на свертывание судебного разбирательства, т. е. сокра-
щение действия и без того ограниченной цензурной реформы, дока-
зывая, что без помощи прессы правительству не удастся справиться
с кризисным процессом, а для того чтобы помощь прессы была эф-
фективной, ей следует предоставить большую свободу. Поэтому еже-
дневно повторяющимся рефреном всей либеральной печати, в тот
момент сильно потеснившей правую, было требование развития законо-
дательства в лишь намеченную законом 6 апреля 1865 г. сторону —
полного перехода к системе судебного преследования печати и прекра-
щения административных методов расправы с нею.

Под давлением общественного мнения Лорис-Меликов и Абаэа
решили издать новый закон, по которому бы административные взыска-
ния были упразднены, а судебное преследование стало единственной
формой отношений правительства с печатью. При этом, вовсе не будучи
сторонниками свободы печати, они считали нужным резко усилить
карательные меры, определяемые судом.
Для выработки законопроекта нужно было создать комиссию.
Поскольку планы Лорис-Меликова и Абаэы не были секретом, Валуев
и Маков решили вырвать у них инициативу и исходатайствовали
у царя разрешение на создание таковой под председательством Валуева.
Лорис-Меликову оставалось лишь попытаться укрепить там ряды своих
сторонников. Комиссия Валуева начала заседания в октябре 1880 г.
и, несмотря на противодействие сторонников сохранения прежних
административных методов контроля за прессой, все же сумела раз-
работать рекомендации о переходе к системе судебного рассмотрения
нарушений законов о печати. Будущее законодательство предполагало
расширить перечень проступков, по которым журналисты отвечали
в судебном порядке, и увеличить самые наказания.

Совещание (комиссия называлась и так) завершило свою деятель-
ность 28 февраля 1881 г. в канун покушения народовольцев на Алек-
сандра II, оговорив, что до принятия нового закона старый остается
в полной силе. 5

Сразу же после 1 марта Лорис-Меликов хватается за традиционные
средства принуждения печати к молчанию, объявляя серию предосте-
режений. Последовавшая вскоре его отставка и переход самодержавия
в наступление не только на революционные, но и либеральные, умерен-
ные круги окончательно снимает вопрос о развитии закона о печати.

1 Сборник постановлений н распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 г. СПб.,
1862. С. 418.

2 Там же. С. 424—425.

3 Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации
конца 1850— начала 1860-х гг. М., 1974. С. 64—67.

4 Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862. С. 122—125; ПСЗ II.
Т. XXXVII, № 38040.

5 ПСЗ II, Т. XXXVII, № 38270.

8 Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб.,
1902. Т. 3, ч. 2. С. 196.

7 Журналы высочайше учрежденной комиссии для рассмотрения проекта Устава
о книгопечатании. СПб., 1863. С. 6—7.

8 Валуев П. А. Дневник. М., 1961, Т. 2. С. 29.

9 ПСЗ II. Т. XL, №41990.

10 Никитенко А. В. Диевиик. Л., 1956. Т. 3. С. 10—12.

11 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 538.

12 Аибрович С. Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы.
Пг.; М„ 1916. С. 296.

13 Колокол. 1865. 1 авг. С. 1645—1646; 1865. 17 авг. С. 1653, 1656.

14 Антонович М. А. Надежды и опасения: По поводу освобождения печати
от предварительной цензуры // Современник. 1865. № 8 (август). Отд. II. С. 173—196.

1 Отечественные записки. 1865. № 9. Ки. 2.Отд. II. С. 75—85.

18 Циркуляры эти опубликованы: Материалы, собранные Особой комиссией, учреж-
денной 2 ноября 1869 г., для пересмотра действующих постановлений о цензуре и
печати. СПб., 1870. Ч. 2. С. 164—173.

17 Там же. С. 174—182.

18 Там же. С. 177—182.

19 Там же. С. 180.

20 Лемке М. К. Эпоха цензурных реформ 1859—1865 годов. СПб., 1904. С. 414—417.

21 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 412, л. 26—29.

22 Там же. Л. 27—28 об.

23 Материалы. . .4. 1. С. 612—614.
24 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 8.

25 ЦГИА СССР, <р. 776, оп. 1, д. 2, л. 8—8 об.

26 Исторический архив. 1958. № 1. С. 151.

27 ЦГИА СССР, Ф. 776, оп. 1, д. 2, л. 8—10 об.

28 Материалы. . . Ч. 3. Отд. I. С. 128.

29 ОР ГБЛ, ф. 120, папка 25, д. 4, л. 67.

30 Куломзин А. Н. Дмитрий Николаевич Замятиин. Пг., 1914. С. 96.

31 Весть. 1866. 12 сент.

32 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 48.

33 Московские ведомости. 1866. 27 сент.—19 окт.

31 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 249, л. 45.

35 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 153, 164.

36 ПСЗ II. Т. XLI, №43987.

37 Похвиснев М. Н. Диевиик // Русский архив. 1911. № 2. С. 209—212.

38 Оржеховский И. В. Администрация и печать между двумя революционными
ситуациями (1866—1878 гг.) Горький, 1973. С. 43—44.

39 Материалы. . 4.3. Отд. I — II. 1276 с.

10 Красный архив, 1925. № 1(8). С. 229.

11 ПСЗ II. Т. XLV, № 47966.

42 Там же. Т. L. № 54353.

43 Там же. Т. XLVIII, № 52395.

14 Там же. Т. XLI, №43747.

45 Кузнецов Ф. Журнал «Русское слово». М., 1965. С. 384—387.

46 ПСЗ II. Т. XLI1I, №45973; Есин Б. И. Запрещение розничной продажи газет
как средство ограничения свободы печати (на материалах русской газеты второй поло-
вины XIX в.) //Вестник МГУ. Сер. Журналистика. 1967. №6. С. 70—71.

47 ПСЗ II. Т. XLIX, № 54353.

48 Там же. Т. XLVII, № 50958.

49 Аенин В. И. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 39.

50 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 118.

51 Подробнее см.; Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870—
1880-х годов. М., 1964. С. 262—269.

ОФИЦИАЛЬНАЯ ПЕЧАТЬ

Составной частью программы политики в делах печати являлось
создание официальной общественно-политической печати, широко рас-
пространенной и активно влияющей на общественное мнение информа-
цией и пропагандой правительственной политики. Сразу следует ска-
зать, что сделано здесь было сравнительно мало.

Самым важным событием в истории создания официальной прессы
в рассматриваемое время было учреждение газеты Министерства
внутренних дел «Северная почта», начавшей выходить с января 1862 г.
и в 1869 г. преобразованной в «Правительственный вестник» (под
этим названием выходила до 1917 г., оставаясь основной правитель-
ственной газетой широкого профиля). Для того чтобы представить
себе значение создания этой правительственной газеты, следует охарак-
теризовать состояние официальной печати к началу 60-х гг.

Официальная пресса была довольно многочисленна. Однако пред-
ставлена она была преимущественно специальными ведомственными
журналами, возникшими в первую половину XIX в. Каждое министер-
ство имело такой журнал — «Журнал Министерства внутренних дел»
(1829—1861), «Журнал Министерства народного просвещения»
(1834—1917), «Журнал Министерства государственных имуществ»
(1841 —1918), «Журнал Министерства юстиции» (1859—1868), «Жур-
нал Министерства путей сообщения» (1865—1882), орган Военного
министерства — «Военный сборник» (1858—1917),1 Морского мини-
стерства — «Морской сборник» (1848—1917),2 Министерства финан-
сов— журнал «Промышленность» (1861 —1863), затем «Журнал
мануфактур и торговли» (1864—1866) и пр. Причем многие из этих
журналов были учреждены уже в царствование Александра II как
ответ на возникновение новых, более сложных проблем управления.
Обычно это были узкоспециальные издания, предназначенные для
распространения информации, адресованные штату ведомства и имею-
щие весьма ограниченное число читателей вне ведомственной сферы.3

Существовало и несколько ведомственных газет, также рассчитан-
ных на чиновничью или близкую к ней аудиторию. Это были газета
Министерства просвещения на немецком языке — «Sankt-Peters-
burger-Zeitung» и газета Министерства иностранных дел на фран-
цузском языке—«Journal de Saint Petersbourg».4 Распространению
их в публике препятствовали иностранные языки изданий и ведомствен-
ный характер их содержания. Более широкий характер имела газета
Военного министерства — «Русский инвалид»,5 выходившая с 1813 г.
Отвечая на возросшую потребность в официальной информации, она
была преобразована из чисто военной в «литературную и полити-
ческую», с расширенной «неофициальной частью» и отделом полити-
ческой информации. 6 Имело свою газету и Министерство государствен-
ных имуществ. Созданная в 1834 г. как издание Министерства финан-
сов «Земледельческая газета» с 1838 г. была передана в это вновь
учрежденное министерство, при котором и просуществовала (с переры-
вом в выпуске) вплоть до 1917 г. Рассчитана она была на служащих
этого ведомства (почему и имела круг обязательных подписчиков) и на
интересующихся усовершенствованиями в сельском хозяйстве, ибо была
призвана пропагандировать его научное ведение и распространять
специальные знания. Тираж этой еженедельной газеты в середине
60-х гг. доходил до 1800 экземпляров, и она имела хождение среди
того круга ученых-агрономов и помещиков, которые искали современ-
ные пути в развитии земледелия и группировались вокруг сельско-
хозяйственных обществ. Газету редактировали А. П. Заблоцкий-Де-
сятовский (1853—1860), С. П. Щепкин (I860—1865), Ф. А. Баталин
(1865—1895), в ней сотрудничали А. С. Ермолов, В. И. Ковалевский,
И. И. Мечников, И. А. Стебут, А. Н. Энгельгардт. Газета помещала
статьи по агрономии, информировала о способах борьбы с вредителями,
рекламировала новые сельскохозяйственные орудия, однако сколько-
нибудь влиять на общественно-политические настроения вследствие
узкой специфики своего содержания явно не могла, да и' не ставила
себе такой цели, хотя ее редакторы и искали средства сделать газету
интересной и читаемой.7

Вообще же на широкого читателя были рассчитаны местные га-
зеты — «Ведомости», издававшиеся губернской администрацией. Осо-
бый статус имели столичные «Ведомости» — «С.-Петербургские» и
«Московские», ибо принадлежали не губернским властям, а казенным
научным учреждениям — императорской Академии наук и Москов-
скому университету, сдававшим их в аренду. И Академия и универ-
ситет использовали эти ежедневные издания только для распростра-
нения своей информации, но отнюдь не ставили себе цели разрешения
с их помощью каких-либо научных и политических задач, передоверив
содержание неофициальной части газет арендаторам. Это создавало
смешанный (одновременно казенный и частный) статус издания,
порождая для правительства известные сложности. Но если в 50-е гг.
эта двойственность содержания столичных ведомостей только обозна-
чалась, то в 60—70-е гг., когда арендаторами оказались крупные фи-
гуры литературного мира — В. Ф. Корш, М. Н. Катков, П. М. Ле-
онтьев, сумевшие придать им определенное политическое направление,
развить публицистические отделы, — газеты фактически превратились
в частные, и правительство не могло широко использовать их для
своих целей.

Что касается многочисленных губернских ведомостей, то они,
существуя в большинстве губерний России, служили для губернской
администрации средством распространения правительственных и соб-
ственных постановлений, предписаний, объявлений, помещения мест-
ной хроники и т. д. Их содержание было строго регламентировано
законами 1830 и 1837 гг., запрещающими, в частности, публикацию
статей на политические темы. Естественно, что эти газеты имели
сугубо локальное значение. 8

Таким образом, до начала 60-х гг. универсальной официальной
газеты в России не существовало, и наиболее приближался к ней
«Русский инвалид», значение которого возросло в годы Крымской
войны вследствие помещаемых им сообщений с театра военных дей-
ствий и расширения в 1857 г. программы этого издания. Как это
ни странно, ведомство наиболее широкого профиля — Министерство
внутренних дел — долгое время своей газеты не имело, весьма узко
понимая свои издательские задачи.

Создание правительственной газеты универсального характера,
несущей официальную информацию и отстаивающей в своих статьях
правительственную точку зрения, было делом рук П. А. Валуева,
в апреле 1861 г. назначенного управляющим Министерства внутренних
дел. Однако организация газеты не была плодом лишь его усилий и
понимания необходимости в такого рода издании. Он только успешно
осуществил идею, в то время витавшую в правительственных сферах.
По сведениям Ю. И. Герасимовой, «мысль об издании правитель-
ственной газеты возникла в чиновничье-бюрократических кругах еще
в конце 1857 г.». Это было время бурных споров о преобразованиях,
и правительству требовался свой ежедневный орган, оперативно
сообщающий официальную информацию и проводящий официальные
идеи. Разработкой таких проектов в то время занимались Е. А. Верде-
ревский, Н. И. Греч, Р. М. Зотов, П. И. Мельников, А. В. Никитенко,
а в 1861 г. председатель Петербургского цензурного комитета Н. В. Ме-
дем.9

Ежемесячный «Журнал Министерства внутренних дел» все меньше
удовлетворял руководство этого министерства. Это был журнал, ориен-
тированный прежде всего на чиновников вообще и чиновников ведом-
ства внутренних дел в особенности. Структура журнала в последний
период его существования определилась в марте 1856 г., когда по распо-
ряжению министра было создано шесть отделов: I (часть официаль-
ная), где помещалась информация о распоряжениях по министерству
и другим ведомствам, высочайшие повеления и сведения о составе
и перемещениях в министерстве; II («Исследования и описания»), куда
входили статьи экономического, географического и т. п. характера
о России и иностранных государствах; III (материалы для статистики
России, преимущественно таблицы); IV («Библиография»), составлен-
ный из сведений о книгах, вышедших как в России, так и за границей;
V («Современная летопись») — своего рода хроника событий русских
и зарубежных, где отмечались происшествия, стихийные бедствия,
факты хозяйственной и общественной жизни и т. п.; VI («Смесь») —
отдел неопределенного содержания, где публиковались разнохарактер-
ные статьи.

Как показывает структура журнала, его издатели пытались вывести
содержание за ведомственные рамки, дать расширенную информацию
о событиях в России и мире, сделать журнал интереснее, но, разумеется,
этот материал лишь несколько скрашивал сухую официальную часть.
В журнале в конце 50-х гг. печаталось из номера в номер сочинение
чиновника этого ведомства Н. В. Варадинова «История Министерства
внутренних дел», помещались извлечения из отчетов министра.

К созданию правительственной газеты широкого профиля Мини-
стерство внутренних дел подталкивал ряд причин.

Во-первых, неоперативность ежемесячника. Во второй половине
50-х гг. начинается разработка крестьянской и других реформ, часто
появляется потребность в немедленном распространении сообщений,
распоряжений, сведений, а они-то появляются с месячным и более
опозданием. Известен факт, как срочное сообщение о начале разработки
отмены крепостного права появилось сначала в заграничной прессе,
а в русской (министр внутренних дел С. С. Ланской хотел поместить
его именно в журнале министерства) было оттянуто не только на срок
обычной подготовки книжки журнала к выходу в свет, но еще и задер-
жано на неделю, поскольку документ, как в последний момент выяс-
нилось, не был подписан министром.10

Во-вторых, потребность в ежедневном воздействии на общественное
мнение, разъяснении намерений и действий правительства, агитации
в пользу этих действий, опровержении слухов, распространении
успокоительных сведений. Наряду с потребностью в оперативном
информационном органе, таким образом, возникает и задача создания
своеобразной правительственной публицистики.

Поскольку легче было вести разговоры о правительственной газете,
чем издавать ее, Ланской попытался выйти из положения увеличением
периодичности министерского журнала. В марте 1861 г., накануне ухода
в отставку, он распорядился, чтобы впредь этот ежемесячник выходил
дважды в месяц, 1 и 15 числа, правда, в половинном объеме.

Составляя деловую записку об организации выпуска журнала два
раза в месяц, Н. В. Варадинов объяснял: это означает, что статьи для
официального отдела номера, выходящего 1-го числа каждого месяца,
должны представляться в редакцию 20-го, и не позже 5-го — для но-
мера от 15-го числа, а Земский отдел должен был поставлять свои
материалы по крестьянскому вопросу и вовсе за две недели." Таким
образом, даже и в этом случае публикуемые материалы могли появиться
с большим опозданием. Кроме того, журнал сохранял свое узкое,
ведомственное содержание. Поскольку крестьянская реформа еже-
дневно порождала множество документов, дополнявших Положения
19 февраля, и приносила массу сообщений с мест о ее ходе, то мини-
стерство расширило информацию по этому вопросу с помощью учреж-
дения в 1861 г. при журнале ежемесячного приложения — «Летописи
сельского благоустройства». Однако и это узкоспециальное издание
не решало ни проблемы мобильности, ни проблемы воздействия на
общественное мнение. Министерству явно требовалась ежедневная
универсальная газета, рассчитанная на большой читательский круг.

Мотивы ее учреждения, организационные и финансовые условия
создания были изложены П. А. Валуевым во всеподданнейшем
докладе, представленном Александру II 20 декабря 1861 г.

Напоминая обстоятельства возникновения в 1804 г. «Журнала
МВД», когда готовились и осуществлялись важные преобразования,
Валуев проводил аналогию с тогдашней ситуацией, но показывал,
что ежемесячник не успевает за событиями, неинтересен из-за «вялости
содержания», лишь отчасти оправдываемой скудостью имеющихся
в распоряжении редакции финансовых средств. Он называл журнал
«не имеющим решительно никакого влияния», изданием, «дискреди-
тированным» в общественном мнении, и т. д. Указав на необходимость
иметь официальное издание в условиях, когда общественное мнение
жадно следит за «всеми действиями правительства» и при этом
неизбежно пользуется информацией частных издателей «не всегда
благонамеренных журналов», Валуев писал: «Потребность эта стано-
вится еще очевиднее при соображении, что если признается полезным
негласно действовать на общественное мнение посредством некоторых
частных изданий, то представляется совершенно необходимым иметь
такой орган, через который бы правительство могло официально и
открыто выражать свое воззрение на окружающие общества».12 Таково
было назначение газеты. Предлагая учредить ежедневную газету
аналогично французской «Монитор универсель», Валуев рассчитывал
увеличить число подписчиков с помощью более низкой подписной
цены и преимущественного получения информации, которой не имеют
частные издания. Газета должна была не только влиять на обществен-
ное мнение, но и «противодействовать вредному направлению» в печати.
Для осуществления указанных целей Валуев предусматривал издание
газеты из двух частей — официальной (правительственные распоряже-
ния и хроника официальных событий) и неофициальной, куда входили
бы политические известия, частные объявления и «статьи литератур-
ного и другого содержания, имеющие современный, так сказать, насущ-
ный интерес», т. е. отчасти публицистический раздел, с помощью кото-
рого Валуев и намеревался серьезно влиять на общественное мнение.
Отметим, что в данном случае неофициальный отдел имел иное эначе-
ние, нежели в «Русском инвалиде» или в обоих столичных «ведо-
мостях». Здесь этот отдел оставался в руках той же редакции и также
контролировался ведомством.

Предложения Валуева были одобрены Александром II, как и пред-
ложение о назначении А. В. Никитенко главным редактором. Не все
одобрительно отнеслись к структуре официальной газеты, имеющей
неофициальный отдел. Точка зрения на официальную газету как вме-
стилище казенной информации была выражена чиновником К. Н. Лебе-
девым: «Новый министр П. А. Валуев задумал издавать от министер-
ства ежедневную газету „Северная почта", газету официальную,
политическую и литературную. Я не одобряю программы, она обещает
болтливость. Орган правительства есть циркуляр, а все, что сверх него,
выходит из сферы его ведомства и служит для него чаще затруднением,
нежели орудием влияния. Особенно это должно сказать о нас и осо-
бенно в настоящее время, когда нужны не слова, а дело, и когда самые
распоряжения правительства встречают открытую оппозицию, иногда
<-> ci 13

весьма смелую и действительную. ,,Северную почту заклюют».
Эта точка зрения имела своих сторонников в среде бюрократии.

Валуев неспроста говорил о сложностях, которые встретит прави-
тельство с приисканием для своих целей способных журналистов —
все они работали в демократической и либеральной публицистике.
В поисках сотрудников для «Северной почты» П. А. Валуев обратился
к Б. Н. Чичерину, однако получил отказ. Предложение Валуева Чиче-
рину было сделано в выражениях изысканных: «Позвольте принести
вам покорнейшею просьбу не исключать этой газеты (т. е. «Северной
почты». — В. Ч.) из числа тех повременных изданий, в которых вам
угодно помещать ваши статьи. Приношу вам эту просьбу лично
и собственноручно, чтобы иметь удовольствие воспользоваться этим
случаем для непосредственного засвидетельствования вам моего
искреннего уважения».н Валуев прекрасно понимал (и это отражено его
всеподданнейшими докладами и дневником) важность и одновременно
всю сложность привлечения талантливых публицистов в официальную
прессу и именно этим объясняется факт непосредственного обращения
министра к одному из самых известных публицистов того времени.
Чичерин ответил отказом, аргументированным необходимостью для
писателя иметь «свободу и независимость», ибо только они обеспе-
чивают искренность выступлений и этим в свою очередь воздействуют
на общественное мнение.

Обстоятельства возникновения «Северной почты» и ее 7-летняя
история требуют основательной разработки, поскольку исследователи
этим почти не занимались.

Первый номер «Северной почты» вышел 1 января 1862 г. под
редакцией ординарного академика А. В. Никитенко. Очевидно, в мини-
стерстве рассматривалась в качестве возможного редактора не только
эта кандидатура. По сведениям А. С. Суворина, в сентябре 1861 г.
переговоры об этом вели с известным в то время публицистом и чинов-
ником С. С. Громекой директор Департамента общих дел Пав. А. Шу-
валов и П. А. Валуев. Причем министр при мотивировке создания
газеты упор делал не на возрастании нужды министерства в оператив-
ном распространении информации, а на необходимости давать отпор
так сказать «неверным» воззрениям общества. «Вся литература опроки-
нулась на правительство», — объяснял он. Однако Громека отверг
предложение о редакторстве, якобы заявив, что сотрудничество в этой
газете «запачкает» его «честное имя».15 Если вспомнить еще и отклоне-
ние Чичериным предложения Валуева о сотрудничестве, то станет ясно,
как в то время было распространено убеждение, что репутация
публициста строится на его независимой позиции.

Как бы то ни было, а редактором газеты оказался Никитенко,
служивший в то время в Главном управлении цензуры и имевший
поэтому опыт работы с журналистикой. Представляя на утверждение
императора его кандидатуру, Валуев обосновывал свой выбор тем, что
«литературное дарование и нравственные достоинства» Никитенко
должны обеспечить успех новому изданию.16 Никитенко рассматривал
себя как человека независимого и согласился на замещение должности
лишь на письменно заявленных им условиях, принятых дипломатичным
Валуевым. Нужно сказать, что Никитенко находился во власти ил-
люзий. Он считал, что газета должна иметь «направление» и представ-
лял его себе как «умеренно-либеральное». Он видел свою миссию в том,
чтобы помочь правительству «приобрести общественное доверие», что
можно сделать лишь «правдивостью», и таким видел содержание
газеты. Соответственно своим умеренно-либеральным воззрениям он
намеревался способствовать своей деятельностью в газете «проведению
в обществе примирительных начал».17 Валуев, на первых порах слушав-
ший эти рассуждения и внешне согласившийся с ними, в действитель-
ности сразу же разошелся с главным редактором и вследствие своих
более правых воззрений, и вследствие того, что смотрел на главного
редактора как на слепого исполнителя, а также по причине свойствен-
ных для правительственных деятелей того времени политиканства,
спекулятивного решения многих вопросов. Пути их скоро разошлись:
Никитенко пробыл на своем посту полгода. Его сменил Н. В. Варади-
нов, а в конце сентября 1862 г. редактором стал И. А. Гончаров, продер-
жавшийся около года.18 Положение стабилизировалось после назначе-
ния Д. И. Каменского, редактировавшего «Северную почту» вплоть
до ее закрытия.

Помощником Никитенко был назначен чиновник министерства
Н. В. Варадинов. Курировал газету товарищ министра внутренних
дел А. Г. Тройницкий, постоянно занимавшийся поставкой в газету
материалов министерства, помощником «по материальной части»
в 1862 г. был назначен А. И. Артемьев. Редакторами отделов были
чиновники В. К. Ржевский («внутренняя летопись»), И. А. Арсеньев
(«политический отдел») и В. Я. Фукс («разные известия»). Проект
объявления об издании газеты был составлен А. В. Никитенко и
отредактирован Валуевым. При назначении на должность и подготовке
первого номера Никитенко прибегал к советам А. А. Краевского, как
« 19

«человека очень опытного по этой части».

Задача газеты — внушить читателям, что правительство напря-
женно действует. Поэтому в первом же ее номере (1 января 1862 г.)
была опубликована информация, поступившая из Государственной
канцелярии, о находящихся иа рассмотрении правительства законо-
проектах реформ судебной, полицейской, государственного бюджета,
управления государственными имуществами, народного образования.

Газета «Северная почта» сразу же приобрела первостепенное значе-
ние источника правительственной информации. Важнейшие правитель-
ственные документы — манифесты, рескрипты, указы, выступления
царя, распоряжения министра, сведения о перемещениях по службе
высших должностных лиц — все это публиковалось в официальном
отделе газеты. Печатались также иностранные известия и корреспон-
денции. Систематически сообщалось о деятельности ведомственных
и межведомственных комиссий.

Разумеется, официальная газета была своеобразной публицисти-
ческой трибуной — кроме информации там обычно помещались статьи,
имеющие строгий, ученый характер, по мнению Валуева наиболее
соответствующий достоинству правительственного издания. Одиако и
они имели задачей оказание определенного влияния на общественное
мнение. Кроме того, газета всегда отзывалась на наиболее острые
общественно-политические проблемы, обсуждаемые русской публици-
стикой. Делалось это по-разному: в форме скупой, краткой безымянной
заметки, выражающей правительственную точку зрения, в виде раз-
вернутой статьи, отвечающей на толки общества и прессы, в виде
перепечатки статьи из какого-либо периодического издания, установки
и тон которой наиболее отвечали точке зрения правительства.
Практиковалась перепечатка сообщений из губернских «ведомостей»
и центральных ведомственных изданий. Для того чтобы одернуть
«Московские ведомости», воинственные выступления которых в начале
1868 г. вызвали беспокойство европейской прессы, «Северная почта»
прибегла к перепечатке статьи из газеты МИД, призывавшей редак-
торов «руководствоваться несравненно большей осмотрительностью»
в выражениях, чтобы не дать повод заподозрить, что «этот истинно-
патриотический орган находится в общении с тайными и явными
недругами России».20 Одной из форм ее публицистики были передо-
вые, или «руководящие», статьи. Помещались они в начале «неофициаль-
ного отдела» и посвящались в подавляющем большинстве политике
европейских государств. Однако были и редкие статьи на внутренние
темы. Руководящие статьи «Северной почты» разительно отличались
от передовиц частной прессы, где взгляды редакции обычно деклари-
ровались особенно отчетливо и крайне полемично. Эти выступления
«Северной почты» отличались сдержанностью и тривиальностью. Они
могли дать представление о точке зрения министерства или прави-
тельства, о его желаниях или оценке событий, но никак не завербовать
сторонников, убедить читателей в чем-либо. Пример того — передо-
вая от 1 января 1865 г., подводившая итоги 1864 г. Говоря о рефор-
маторской деятельности самодержавия в 1864 г. и имея в виду прежде
всего земскую реформу, руководители министерства подчеркивали,
что эта реформа — не что иное, как осуществление требований об-
щественного мнения, прямой связи между желаниями подданных
и законодательством, и приглашали общественных деятелей к уча-
стию в деятельности создаваемых учреждений местного самоуправ-
ления. Довольно много статей в «Северной почте» принадлежало
перу самого Валуева, обычно по наиболее острым вопросам. В 1861 г.,
сразу же после опубликования манифеста и Положении 19 февраля,
в печати началась дискуссия о будущности русского дворянства, быт
н социально-политическое значение которогб в результате реформы
претерпели резкое изменение. В конце 1861 г. эта непрерывно, но
в относительно умеренном тоне ведшаяся дискуссия была подхлестнута
резким выступлением И. С. Аксакова в только что основанной им
газете «День». Утверждая, что дворянство полностью утратило свое
значение, Аксаков призвал дворянство принять это обстоятельство
за совершившийся факт и прекратить свое существование как сословия,
«самораспуститься».21 Выступление Аксакова сыграло роль искры в по-
роховом погребе, дискуссия вспыхнула с новой силой. И без того
недовольные круги дворянства были возмущены перспективой утраты
своего социального статуса. Статьи Аксакова о дворянстве были пред-
метом разговоров в великокняжеских гостиных: разговор о них шел
в политическом салоне вел. кн. Елены Павловны, где на обед собра-
лись вел. кн. Константин Николаевич, председатель Главного комитета
об устройстве сельского состояния, министры военный и внутренних
дел, П. Н. Игнатьев и председатель комиссии, занимавшейся разра-
боткой цензурного устава, Д. А. Оболенский. Валуев, предвидя
направление разговора, перед этим обедом счел нужным заехать
специально к гр. С. Г. Строганову, чтобы «узнать его мнение о роли
дворянства в настоящее время».22 Статьей Аксакова о «самоуничтоже-
нии» дворянства занималось 13 января Главное управление цензуры.23
Возможная реакция правительства на дискуссию о дворянстве обсуж-
далась и в Совете министров, и было решено опубликовать отклик
в официальном отделе «Северной почты». Краткие реплики власти
по этому поводу были написаны Валуевым. Одна из них категори-
чески отвергала самую возможность завершения дворянством своей
социальной миссии и заверяла, что «подобные статьи не выражают
мысли правительства», напротив, оно считает, что дворянство «при-
звано не к самоуничтожению», а к участию в претворении Положений
19 февраля. 24 Другая реплика прозвучала в информации о ходе дворян-
ских выборов, и в этом случае дворянству не только расточались
дифирамбы как «первому между сословиями», но и заявлялось, что
«правительство не уклоняется от оказания ему надлежащей помощи».25

3 июля 1863 г. Валуев поместил в «Северной почте» пространную
передовую статью о польских событиях, разъясняя политику царизма
в национальном вопросе вообще.

В июне—июле 1863 г. была помещена серия из пяти статей об
учреждениях местного самоуправления (в связи с разрабатывавшейся
в то время земской реформой). Статьи были инспирированы Валуевым
и частично им написаны. Они вызвали крайнее недоумение и недоволь-
ство вице-председателя Государственного совета и Комитета министров
кн. П. П. Гагарина, не понимавшего, как можно писать в официаль-
ной прессе о законопроекте, находящемся еще в процессе обсуждения.
Широко использовался и прием опосредованной подачи официальной
версии.
В связи с московским дворянским собранием в ноябре 1865 г.
Валуев прибег к следующему маневру: он перепечатал в «Северной
почте» от 19 ноября те места из передовой статьи М. Н. Каткова
в «Московских ведомостях» от 16 ноября 1865 г., которые соответ-
ствовали его точке зрени?!, и таким образом демонстрировалась извест-
ная солидарность правительства и общества.

31 января 1865 г. в связи с необходимостью ответить на адрес
московского дворянства, требовавшего введения представительных
учреждений, наряду с рескриптом на имя министра внутренних дел,
в котором подчеркивалась прерогатива императора в решении проблем
государственного устройства и содержался весьма неопределенный
намек на возможность каких-то преобразований в будущем, в «Север-
ной почте» была перепечатана из газеты «Le Nord» статья, инспири-
рованная министром иностранных дел А. М. Горчаковым. Она понра-
вилась Александру II, с разрешения которого и была перепечатана.26
В статье в целях успокоения общественного мнения утверждалось, что
царизм не является противником общегосударственного представитель-
ства, но отрицает его европейские (в частности, прусскую и фран-
цузскую) модификации.

По распоряжению и наброскам Валуева 28 марта 1865 г. была
опубликована передовая, полемизировавшая с «Московскими ведомо-
стями» относительно самоуправления. Вскоре (25 июня) он помещает
свою собственную статью о министерском кризисе в Австрии, прибегая,
как и вся русская публицистика подцензурной поры, к приему обсужде-
ния русских проблем на европейском материале. События в Австрии
понадобились Валуеву в качестве повода для дискредитации парламен-
таризма, о котором мечтала либеральная печать России. 8—12 января
1866 г. Валуев опубликовал в «Северной почте» серию статей в защиту
закона о земских учреждениях, расцениваемого многими органами
печати как стесняющего деятельность местного самоуправления.
Несмотря на анонимность статей, люди, знавшие Валуева, «по почерку»
узнавали автора.27 Это, конечно, придавало выступлениям газеты еще
больший вес, однако самое помещение статей в официальной прессе уже
означало объявление общественному мнению установки министерства
в деле местного самоуправления. Статьи Валуева послужили поводом
и для похвального отзыва «С.-Петербургских ведомостей» (1866,
16 янв.), увидевших в них «успокоительное указание» на заботы
администрации о выработке в правительстве единого взгляда на статус
земских учреждений, и для полемичного отклика «Биржевых ведомо-
стей» (1867, 20 янв.), отстаивавших право земства ходатайствовать
об изменении законодательства. 9 ноября 1867 г. Валуев поместил
в «Северной почте» статью по прибалтийскому вопросу, которая была
им самим написана по поручению Александра 11. Ее текст был согласо-
ван с императором, одобрен им, со статьей были ознакомлены министры
военный и иностранных дел, которые по распоряжению царя перепеча-
тали ее в газетах своих ведомств.

«Северная почта» была газетой, «поставлявшей» всей частной
прессе официальную информацию, ведь все законодательные доку-
менты, административные распоряжения могли перепечатываться и
воспроизводиться буквально частными изданиями лишь после появле-
ния их в этой газете. Материалы расследования политических дел
и политических процессов появлялись сначала на страницах «Северной
почты» и только после этого могли быть либо перепечатаны, либо
использованы как материал в публицистических статьях. Тем более
строго следило правительство за соблюдением этого принципа с мо-
мента преобразования «Северной почты» из газеты ведомственной
в газету общеправительственную.

С 1869 г. положение с официальной прессой изменилось, было по-
кончено с множественностью официальных и полуофициальных орга-
нов периодической печати. Отчасти, но только отчасти, это было вы-
звано переменой в руководстве Министерства внутренних дел: в марте
1868 г. П. А. Валуев ушел в отставку и на его место был назначен
министр почт и телеграфов А. Е. Тимашев. При передаче дел 8 марта
1868 г. Тимашев высказал мысль о неправомерности существования
говорящих вразнобой ведомственных газет (уже тогда он вынашивал
замысел издания новой общеправительственной газеты «Вестник»).28
С этой идеей новый министр внутренних дел и приступил к исправле-
нию должности.

Свое намерение Тимашев осуществил в конце 1868 г. Почти все
современники, писавшие об учреждении «Правительственного вест-
ника» (А. В. Никитенко, А. Н. Куломзин, Е. М. Феоктистов), под-
черкивали прежде всего, что критикой позиции ведомственных газет
устроители «Правительственного вестника» А. Е. Тимашев и шеф жан-
дармов П. А. Шувалов били прежде всего и преимущественно по
«Русскому инвалиду», имея целью заставить уйти в отставку военного
министра Д. А. Милютина. Отнюдь не отрицая ни этой цели, которую
преследовали Тимашев и Шувалов, ни их политиканства и интриган-
ства, отмечу лишь, что политиканство, столь развитое в русских выс-
ших бюрократических сферах и всегда бывшее спутником русского
абсолютизма, осуществлялось на базе здравых государственных идей,
использовавшихся для того, чтобы свалить противника, придерживав-
шегося иной точки зрения. Поэтому не будем заслонять общей мысли
о целесообразности организации единой правительственной газеты
(не ведомственной!) существовавшей при этом «задней» целью —
нанесения удара по политическому противнику. Отметим также, что
потребность в создании единой правительственной газеты была одним
из конкретных проявлений проблемы единства государственного управ-
ления, обусловленной отсутствием в России объединенного правитель-
ства с однородным составом. 1 лавы ведомств придерживались разных
политических взглядов, солидарностью «кабинета» связаны не были,
допускали на страницах своих изданий критику действий других
ведомств, одновременно сами подвергались нападкам со стороны част-
ной прессы, на резкие замечания которой зачастую спокойно взирали
Министерство просвещения или Министерство внутренних дел.

В октябре 1868 г. Тимашев во всеподданнейшей записке подробно
обосновал свое предложение. Записка эта известна, ее опубликовал
А. В. Шебалов.30 Она интересна своей оценкой официальной газетной
периодики и изложением задач правительства в политике по делам
печати. Тимашев перечислил все «политические» газеты, в разной
форме связанные с правительством,— «Северная почта», «Русский
инвалид», «Биржевые ведомости» (их официальный отдел издавался
ведомством почт и телеграфов, поэтому они имели обязательных
подписчиков, а неофициальный — частным лицом), «Journal de Saint-
Petersbourg» (газета частью финансировалась Министерством ино-
странных дел, за что и помещала документы министерства на своих
страницах), принадлежащая Министерству просвещения «St.-Peters-
burger Zeitung», «Московские ведомости» и «С.-Петербургские ведо-
мости» (которые издавна имели такую льготу, как право публикации
казенных объявлений). Кроме того, Тимашев называл и другие газеты,
частные, но пользующиеся правительственной поддержкой. Это —
«Русские ведомости», которым предоставлена «почтовая льгота»,
«Courriere Russe» (обладали правом публикации судебных объявлений
и заочных решений), «Киевлянин» и «Виленский вестник» (получали
от правительства денежную субсидию). «Каждое из этих изданий, —
характеризовал Тимашев общую ситуацию, — распространяет в пуб-
лике взгляды на предметы внутреннего управления и на внешнюю
политику, принадлежащие или редакции, или различным администра-
тивным кружкам, или высшим правительственным лицам, но под-
держка единства и авторитета общей правительственной системы не
входит в их виды. Такое разногласие между официальными, полу-
официальными и т. п. органами не может не служить в глазах публики
осязательным признаком отсутствия единства в стремлениях прави-
тельственных учреждений».31

В качестве примеров межведомственных столкновений на страницах
официальной печати Тимашев приводил постоянную критику «Бирже-
выми ведомостями» мероприятий Министерства финансов и полемику
«Русского инвалида» с официальными изданиями.

Неудобство для правительства существования изданий, формально
принадлежащих Министерству просвещения («St.-Petersburger Zei-
tung», «С.-Петербургские ведомости» и «Московские ведомости»),
но находящихся в частных руках, Тимашев видел в том, что по отноше-
нию к ним как к ведомственным органам неловко применять обычные
правительственные репрессии — приостановки, прекращения. К тому
же всякое наказание этих периодических изданий означает неполучение
арендной платы в полном размере, убытки для казны.

Все эти три издания Министерства просвещения оказались «про-
тивоположны по своему направлению» и часто полемизировали друг
с другом. Арендаторы от этой полемики только выигрывали, приобре-
тая подписчиков, а правительство, «рискуя важными нравственными
интересами», получало арендную плату одновременно от газет, его
поддерживающих и критикующих.

Такое положение признавалось министром внутренних дел «ненор-
мальным», а причину его Тимашев видел в неправильной установке
правительства на руководство общественным мнением. Он ставил
вопрос так; «Необходимо провести границу между печатью официаль-
ною и неофициальною, которые теперь, смешиваясь одна с другою,
только производят смуту в умах и в России, и заграницей. Необхо-
димо предоставить частную журнальную деятельность ее собственным
силам, ее естественному развитию, под защитою и влиянием закона.
Необходимо, наконец, правительству отказаться от стремления к недо-
стижимой цели управления общественным мнением и печатью посред-
ством официальных и полуофициальных газет».32 (Подчеркнем эту
идею, как отличную от валуевской и сказавшуюся на его поведении
в делах печати).

Роль печати состоит в том, чтобы высказывать мнения, роль
правительства — в том, чтобы действовать. В этой же записке Тима-
шев формулировал свои предложения по созданию общей правитель-
ственной газеты, которая должна заниматься публикацией правитель-
ственных актов, министерских распоряжений, дипломатических доку-
ментов, извещений, отчетов земских и сословных собраний, объявлений,
казенных и частных. Ее общая редакция должна состоять при Главном
управлении по делам печати. Политические статьи, по мнению Тима-
шева, не должны были помещаться в этой газете, передовые — только
как исключения, в случае «действительной надобности». Кроме того,
Тимашев предлагал продать частным лицам права на издание ныне
арендуемых газет, лишить все газеты, кроме правительственной, права
печатания казенных объявлений и для компенсации убытков от потери
доходов от аренды обложить пошлиной публикацию в частных газетах
частных объявлений.

Записка Тимашева по распоряжению Александра II рассматрива-
лась 25 октября 1868 г. в Совете министров.33

Из записи в дневнике вел. кн. Константина Николаевича известно,
что один из вопросов, всплывших при обсуждении, сводился к тому, что
при таком единственном строго официальном и информативном
органе (при отсутствии полуофициальных газет или неофициальных
отделов в официальных газетах) негде будет, как то было прежде,
помещать «неофициальные заявления и вести полемику». Автор днев-
ника и Шувалов рекомендовали практиковать в газете форму «коммю-
нике», другие возражали. Вопрос о подробностях было решено обсудить
в Комитете министров.34 О полемике вокруг закрытия «Русского инва-
лида» Константин Николаевич не сообщает.

Подробнейшая информация о заседании Совета министров была
сделана Е. М. Феоктистовым, петербургским корреспондентом
М. Н. Каткова, в письме к последнему от 30 октября 1868 г. По с веде-
ниям Феоктистова, особенный спор шел по поводу либерального на-
правления «Русского инвалида». Шувалов нападал на него еще сильнее,
чем Тимашев, Тимашева поддерживал Александр II, у которого
Милютин затем просил отставки, но получил отказ. Феоктистов сооб-
щал также, что нападки на Милютина произвели неприятное впечатле-
ние на наследника и что Милютин после заседания заявил Тимашеву:
«Поздравляю вас с победою; вам остается теперь принять меры против
независимых газет и тогда вы будете свободно распевать в унисон
с „Вестью" и „Новым временем"».35 Феоктистов просил Каткова вы-
ступить в поддержку «Русского инвалида» не потому, что газета
хороша, наоборот, он считал, что газета «крайне плоха», но потому,
что необходимо поддерживать Милютина против Шувалова.
Думается, что информация эта была получена Феоктистовым
от Милютина, с которым Феоктистов был связан в 1862 г. сотруд-
ничеством в «Русском инвалиде». К тому же Милютин и сам был до-
вольно близок с Катковым, чтобы обратиться именно к нему.

Высочайшее повеление по итогам рассмотрения дела в Совете
министров говорило лишь об издании с 1869 г. «общей и единственной
для всех министерств и главных управлений» официальной газеты под
наименованием «Правительственный вестник», и лишении «официаль-
ного характера» ведомственных газет, подчиняемых общим законам
о печати.

Судьба «Русского инвалида» специально рассматривалась в Коми-
тете министров в ноябре 1868 г., вызвав резкие споры между сторонни-
ками либеральной и консервативной группировок. Последней не уда-
лось закрыть «Русского инвалида» и тем самым спровоцировать
отставку Милютина. Сильно противился этому вел. кн. Константин
Николаевич, считавший правомерным существование разных взглядов
на меры политики и выражение их в прессе. Однако в итоге «Русский
инвалид» был преобразован из полуофициальной газеты с политиче-
ским отделом в строго специальное, ведомственное издание. Редакции
«Русского инвалида» и журнала «Военный вестник» были объеди-
нены. Соответственно были преобразованы и другие газеты «смешан-
ного характера». «Судебный вестник», орган Министерства юстиции,
превратился в частную газету.

При всем том, что многие современники смотрели на учреждение
«Правительственного вестника» прежде всего как на замаскированную
атаку на военного министра, Л. С. Маков, правитель канцелярии
министра внутренних дел, в письме Валуеву отмечал главную цель
упразднения смешанной прессы: «Все ведомства должны будут про-
водить свои мысли, взгляды и мнения не иначе, как чрез посредство
нового органа („Правительственного вестника". — В. Ч.). Этою мерою
полагается установить до некоторой степени единство в различных
частях нашего управления».38

Попытка свалить Д. А. Милютина, прикрываемая недовольством
направления «Русского инвалида», была довольно хорошо известна
в петербургских чиновничьих верхах. К тому же она была вынесена
и на страницы печати, ибо газета «Новое время», искусно пользуясь
«эзоповым» языком, поведала эту историю. В тексте объявленного
газете предостережения говорилось, что оно вызвано «резкими и
неприличными отзывами» газеты о действиях администрации
в Царстве Польском и Западных губерниях, а также потому, что ею
«постоянно перепечатываются из иностранных газет превратные и
даже враждебные толки о высших правительственных лицах и положе-
нии дел в нашем отечестве».40

Образование общеправительственной газеты вызвало отклики
в русской периодической печати. Доклад Тимашева, явно предназна-
ченный для самого узкого круга лиц и выдававший как распри внутри
правительства, так и методы руководства печатью, стал известен
журналистам. Доклад был умело обыгран публицистом «Отечествен-
ных записок», ведшим раздел «Современные заметки». Информация
о создании «Правительственного вестника» была помещена там среди
толков, волновавших петербургскую публику, хотя и не столь сильно,
как болезнь г-жи Лукки. Ссылаясь на «заявления и сообщения» газет
по этому поводу, автор язвительно пересказал такие «секретные»
сведения тимашевского доклада, как наличие в России субсидируемой
печати и отсутствие правительственного единства. Очень иронично
высказывался он по поводу прогнозов о возможной смерти официозов,
раз уж официальную пропаганду возьмет на себя правительственная
газета: «Если вообще существует потребность в том, чтобы некоторые,
так сказать, официальные мысли проводились в публику путем косвен-
ным, неофициальным, то потребность эта будет искать себе удовлетво-
рения и, конечно, где-нибудь найдет его и при существовании „Прави-
тельственного вестника"». Указывая на опыт французского «Мони-
тора» (также фигурировавшего в докладе), автор «успокоил» издателей
частных газет относительно конкуренции, якобы грозящей им со сто-
роны правительственной газеты.

«Правительственный вестник» сохранил свой статус главного
правительственного органа вплоть до 1917 г., являясь основным
поставщиком официальной информации всех ведомств и трибуной для
правительственных заявлений. В этом отношении его значение было
весьма велико для современников. «Вестник» остается важным ис-
точником и для историков, занимающихся правительственной полити-
кой. В газете помещались также все распоряжения, касающиеся
печати, и материалы политических процессов. Но если уже «Северная
почта» несла отпечаток казенной сухости, то «Правительственный
вестник», принципиально отказавшийся от «неофициального отдела»,
не печатавший публицистических, полемических материалов, и вовсе
оказался газетой официально-информативной, не влиявшей на обще-
ственные настроения, не имевшей надежд на завоевание читательских
симпатий. Когда же у правительства обострялась потребность обраще-
ния к общественным кругам, министры вновь и вновь возвращались
к мысли о неофициальном, скрытом воздействии на общество через
официозную или рептильную прессу.

В период второй революционной ситуации самодержавие, изыски-
вая способы борьбы с революционной пропагандой и революционным
движением, разнообразит свое вмешательство в дела печати, прибегая
к созданию официозов, организации литературных провокаций, массо-
вому изданию «книг для народа». Составной частью плана царизма
по насаждению охранительной идеологии явилось учреждение в 1881 г.
газеты «Сельский вестник», предназначенной специально для кресть-
янства. Подобная акция была вызвана как сильным брожением де-
ревни, нараставшими среди крестьян слухами о переделе помещичьих
земель, так и пропагандистской деятельностью революционных народ-
ников. Мужика следовало оградить от этой пропаганды и внушить ему
мысль о самодержавной опеке, обвинив в обнищании деревни «кулаков-
мироедов».

«Сельский вестник», возникший при Н. П. Игнатьеве как приложе-
ние к «Правительственному вестнику», в немалой степени обязан своим
учреждением инициативе Р. А. Фадеева, проявившего тогда большую
идеологическую и организационную (в частности, в сфере печати)
активность и представившего тогда самодержавию целую «охрани-
тельную программу».

1 Макеев Н. Н. Г. Чернышевский — редактор «Военного сборника». М., 1950. 107 с.

2 О «Морском сборнике» см.: Днепров Э. Д. «Морской сборник» в общественном
движении периода революционной ситуации в России: Автореф. . . . канд. ист. наук.
Горький. 1966. 19 с.

3 О них см.: Русская периодическая печать (1702—1894): Справочник. М., 1959.
836 с4

О газете МИД см.: Усов П. С. Из моих воспоминаний // Исторический
вестник. 1882. Май. С. 322—328.

3 О «Русском инвалиде» см.: Феоктистов Е. М. Воспоминания: За кулисами
политики и литературы. Л., 1929. С. 328, 334—335, 347; «Русский инвалид» за сто лет:
Юбилейный очерк. СПб., 1913. Ч. 1. 236 с.

& Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1965. Т. 2. С. 44.

7 К семидесятипятилетию издания «Земледельческой газеты». Пг., 1916. С. 1 —145.

8 Дейч Г. М. Губернские ведомости как исторический источник // ВИД. 1978. IX.
С. 236—253.

Подробнее см.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революци-
онной ситуации конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974. С. 90.

Ю Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. 1856—
1861 г. М., 1984. С. 79—80.

11 ОР и РК ГПБ, ф. 37, оп. 1, д. 213, л. 1—2 об.

12 ЦГИА СССР, ф. 1284, оп. 241, д. 30. л. 2—2 об.

13 Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив. 1911. № 2. С. 232—233.

14 Чичерин Б. Н. Воспоминания: Московский университет. М., 1929. С. 49.

13 А. С. Суворин — М. Ф. де-Пуле, 22 сентября 1861 г.//Ежегодник Пушкин-
ского Дома на 1979 г. Л., 1981. С. 148.

16 ЦГИА СССР, ф. 1284, оп. 241, д. 30, л. 27—27 об.

17 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 236—247.

О редакторстве И. А. Гончарова в «Северной почте» см.: Никсонов Н. К. Два
века русской литературы. М.; Пг., 1923. С. 162—166.

1 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. С. 243, 248, 250.

20 Северная почта. 1868. 25 янв.

21 Подробнее см.: Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформен-
ной России. М., 1978. С. 98—101.

22 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 1. С. 139.

23 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. С. 254.

24 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 139; Северная почта. 1862. 13 янв.

23 Северная почта. 1862. 17 февр.

26 ИРЛИ, ф. 559, Ns 21, л. 25. На записке Валуева, представленной царю вместе
с переводом из «Le Nord», стоит помета Александра II: «Хорошо».

27 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1956. Т. 3. С. 89.

28 Оржеховский И. В. Администрация и печать между двумя революционными
ситуациями (1866—1878 гг.). Горький, 1973. С. 67; Валуев П. А. Дневник. М., 1961.
Т. 2. С. 253.

29 Подробнее см.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до
начала 80-х гг. XIX в. Л., 1978. С. 136—198.

30 Русское прошлое. 1923. Кн. 3. С. 150—153.

31 Там же. С. 150—151.

32 Там же. С. 152.

33 ЦГИА СССР, ф. 1275, оп. 1, д. 79, л. 1—16.

34 ЦГАОР СССР, ф. 722, оп. 1, д. 95, л. 45 об.

33 ОР ГБЛ, ф. 120 (Каткова), папка 35, л. 46.

36 ПСЗ II. Т. XLIII. № 46402.

37 Там же, № 46518.

38 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 576, л. 41.

39 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 134—136.
40 Материалы, собранные особой комиссией, учрежденной 2 ноября 1869 г., для
пересмотра действующих постаиовленнй о цензуре и печати. СПб., 1870. Т. 2. С. 154.

41 Отечественные записки. 1868. Декабрь. С. 410.

42 Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Р. А. Фадеев, С. Ю. Витте и идеологические
искания «охранителей» в 1881 —1883 гг. // Исследования по социально-политической
истории России. Л., 1971. С. 311—313.

ОФИЦИОЗНАЯ ПЕЧАТЬ

Как было показано выше, официальная печать считалась в прави-
тельственных кругах неподходящим местом для ведения полемики
с общественными кругами, а потому не печатала публицистики.
Между тем потребность в публицистических выступлениях в на-
чале 60-х гг. ощущалась довольно остро, что и привело к включению
в программу политики по делам печати пункта об использовании для
этой цели официозов. Создание их в 60—70-е гг. свидетельствовало, что
самодержавие оказалось в условиях, когда оно не могло просто заткнуть
рот печати или игнорировать ее выступления, а вынуждено было
маневрировать, вступать в объяснения с нею, прибегать к закамуфлиро-
ванной пропаганде.

«Официоз» (в контексте условий русской истории второй поло-
вины XIX в.) — понятие своеобразное, разнящееся от того, что обычно
принято в него вкладывать, т. е. рупор правительства, выходящий
под частной или партийной вывеской. В России не существовало
ни правительства в строгом смысле этого слова (кабинет, объединен-
ное министерство), ни политических партий, участвующих в прави-
тельстве. Были лишь ведомства, зачастую расходившиеся во взглядах
на принципиальные вопросы политики, и монарх, к которому восходили
все ведомственные дела. Уже в силу этого официоз мог иметь только
министерский характер. Но это лишь одна сторона вопроса. Все
ведомства в рассматриваемое время прибегали к помощи периодических
изданий, принадлежавших частным лицам, для помещения инспириро-
ванных статей. Для этого в разное время и по каждому поводу выбира-
лись свои издания. Разумеется, такие обращения должны учитываться,
но они недостаточны для отнесения издания к официозу: в таком
случае вся русская печать оказалась бы официозной.

Проще всего было бы отнести к официозам издания, пользовав-
шиеся денежной поддержкой министерств. Однако, во-первых, казен-
ная помощь изданию может иметь много других форм, ставящих
газету или журнал в льготные условия, например предоставление им
права на публикацию казенных объявлений, преимущественное полу-
чение заграничной прессы, разрешение расширенной программы,
большей периодичности и т. п. Во-вторых, денежная поддержка может
оказываться и изданию, существование которого по какой-либо причине
признается в данный момент полезным, но с которым правительство
не связывает намерений по использованию его в качестве собственного
рупора.
Итак, выяснение официозности газеты — вопрос очень сложный.
История официозов изучена еще недостаточно и требует специальных
исследований. Сейчас к этому обнаружился определенный интерес,
и появились статьи о некоторых из них. В работах по истории отдель-
ных газет отмечены факты связи правительственных кругов с частными
изданиями. Это дает возможность сделать некоторые обобщения. Так,
думается, правомерно отнести к официозам те издания, относительно
которых точно известно, что они основывались как негласные прави-
тельственные издания.

В рассматриваемое время правительство постоянно (вследствие
многочисленных подготовляемых и проводимых преобразований)
испытывает потребность в притоке идей, поддержке своих намерений
и действий, в их пропаганде, ведущейся якобы от лица обществен-
ного мнения. Но особенно сильно эта потребность появляется в периоды
внутреннего кризиса, революционных ситуаций, когда оно оказывается
в сильной изоляции, и общественное недовольство, несмотря на
барьеры, прорывается на страницы печати, показывая, что его политика
вызывает почти всеобщее недовольство. Тогда-то правительственные
деятели переходят от разговоров к действиям, предпринимая меры
по созданию такой печати, голос которой противостоял бы обществен-
ному недовольству, но имел бы ту же общественную вывеску.

Первая мысль о необходимости для правительства закулисно
выступить в печати при помощи специального издания была выска-
зана еще в 1858 г. и принадлежала влиятельному в то время сановнику,
главноуправляющему II отделения Д. Н. Блудову и известна в пере-
сказе А. В. Никитенко.

«На этой неделе, — записал он в дневнике в ноябре 1858 г., —
обедал я у графа Д. Н. Блудова. Был, между прочим, разговор о Гер-
цене и его „Колоколе". Государь крайне огорчен и недоволен его
последними выходками. Хотели литографировать какую-то записку
по крестьянскому комитету, чтобы членам удобнее было ее читать.
Государь этого не велел, сказав, что только литографируй, а там она и
появится в „Колоколе". Правительство хочет иметь в литературе свой
орган, который должен быть вверен нескольким литераторам. Об этом
рассуждали у графа Блудова. Граф сказал, что насчитывает у нас три
рода литераторов: одни — злонамеренные и упорные в своих крайних
желаниях, другие — не имеющие никаких желаний, кроме желания
набить себе карман, и третьи — люди благородные и даровитые, кото-
рые могут действовать только по убеждению. Этих правительство
не иначе может привлечь на свою сторону, как сделав их участниками
своих благих видов. Разумеется, оно и может ожидать пользы только
от последних. Граф далеко не уверен в успехе замышляемой меры,
но не противится попытке в виде опыта». Но ни тогда, ни в 1859 г.,
когда был создай Комитет А. В. Адлерберга, имевший своей прямой
задачей оказание влияния на литературу, дело с места не сдвинулось.

Практические шаги к созданию официозов были предприняты
в конце 1861 г., когда, готовя к выпуску «Северную почту», П. А. Ва-
луев одновременно начал прощупывать почву для учреждения сразу
двух официозов, одного в Москве, другого в Петербурге. Переговорив
с предполагаемыми их издателями, он составляет всеподданнейший
доклад от 19 октября 1861 г. Общая цель его (а именно она представ-
ляет наибольший интерес) заключалась в том, чтобы подробно обосно-
вать целесообразность и условия издания официозов. Конкретная же
его задача состояла в том, чтобы получить разрешение на учреждение
такого официоза, которому были бы предоставлены некоторые льготы
и денежное вспомоществование. Докладная записка называлась
«О приобретении негласного влияния правительства на одну из ныне
издаваемых газет». Интересно, что подлинник ее с резолюцией Алек-
сандра II сохранился не в коллекции всеподданнейших докладов
министра внутренних дел, а среди личных бумаг автора. В записке гово-
рилось: «Чтобы противодействовать вредному влиянию прессы,нужно
употреблять одинаковое с нею оружие. . . Нужно искать содействия
в той самой среде, против влияния которой предстоит действовать.
Поэтому, если нужно полагать преграды влиянию вредному, то едва ли
и еще не в большей мере правительство обязано покровительствовать
тем изданиям, в стремлении которых оно встречает явные залоги
общественного спокойствия и порядка. Но и здесь действия его должны
быть крайне осторожны и обусловиться двумя неизменными прави-
лами: 1-е, не выражать своего покровительства гласно, чтобы не уро-
нить доверия публики к изданию, на которое тотчас может упасть
обвинение в подкупности,и 2-е, не давать этого покровительства таким
изданиям, которые лишены дарования и интереса для читателей».2
Далее прямо говорилось о возможности превращения в официоз газеты
Н. Ф. Павлова «Наше время».

20 октября дело об официозе было доложено Александру II, кото-
рый утвердил предложенное.

Первым официозом стала газета «Наше время», перешедшая на это
положение с 1862 г. Газета издавалась и редактировалась известным
в свое время литератором Н. Ф. Павловым, автором нашумевших
повестей «Ятаган» и «Аукцион», ныне основательно забытым. Книга
В. П. Вильчинского явилась попыткой возвращения его из историче-
ского небытия, однако биограф Н. Ф. Павлова довольно бегло осветил
именно последние годы его жизни, а официозный аспект истории
«Нашего времени» почти совсем обошел.

Недолгая и скандальная история первого официоза складывалась
в общих чертах следующим образом. В 1860 г. Павлов, член либераль-
ного кружка московской дворянской интеллигенции «западнической»
ориентации, гонимый материальной нуждой, в поисках доходного
предприятия основывает в Москве еженедельную газету «Наше время».
Газета ведется в умеренно-либеральном духе. Однако дела издания
идут плохо: малая периодичность, отсутствие политического отдела,
безликость, наличие журналов с прекрасной публицистикой, таких как
«Современник», «Русское слово», «Русский вестник», делают свое дело.
Газета не приносит доходов, и находящийся на грани финансового
краха Павлов морально подготовлен к тому, чтобы в обмен на предо-
ставленные правительством финансовые и иные льготы лишиться
независимости, поставив свое издание и собственное перо на службу
администрации. Неизвестно, кто сделал первый шаг, сам ли Павлов
предложил свои услуги или Валуев остановился на нем,5 но так или
иначе в октябре 1861 г. между ними уже велись переговоры о превраще-
нии этой газеты в орган, «инспирируемый правительством». Перего-
воры велись весь октябрь, и Павлов отчаянно «торговался».6

После разрешения на субсидирование официоза Валуев начал
согласовывать условия с тогдашним министром просвещения Е. В. Пу-
тятиным. Тот ответил секретным письмом от 4 ноября 1861 г. Не возра-
жая ни против увеличения периодичности и новой программы газеты,
ни против превращения «Нашего времени» в официоз (хотя он отнесся
к этому, видимо, сдержанно), министр просвещения высказался
за жесткие условия его финансирования. Указав на то, что казенные
газеты приносят «довольно значительный доход», он поддержал лишь
временное кредитование официоза, «заимообразно», «с возвратом»,
а относительно размеров пособия указал, что считает предельной
сумму в 10 тыс. руб. серебром по примеру «известного» Путятину
«лица», претендующего на такую же сумму «для подобного же дела».
Кроме того, Путятин отказывался кредитовать официоз из-за от-
сутствия денежных средств в Главном управлении цензуры.

В результате переговоров Павлов получил право на ежедневное
издание газеты (с политическим отделом!), помещающей частные
объявления. Субсидия была предоставлена Павлову Министерством
внутренних дел. Заимодавцем выступал только что назначенный дирек-
тором Департамента общих дел Пав. А. Шувалов. В расписке Павлова
в получении 15 тыс. руб. серебром, помеченной 13 октября 1861 г.
(а это было еще до получения Валуевым разрешения Александра II
на создание официоза), говорилось, что деньги даются взаймы на не-
определенный срок, с правом заимодавца потребовать возвращения
их после первого года издания газеты, но погашение долга в таком
случае производилось бы частями в течение 6 лет. В расписке указы-
валась лишь финансовая сторона договора, и единственное важное
в организационном отношении ограничение содержалось в п. 4, гласив-
шем, что Павлов не имеет права без согласия Шувалова переуступить
кому-либо издательские права. Очевидно, политические обязательства
Павлова относительно «направления» газеты были оговорены устно
либо в каком-либо не известном нам документе. Сохранились и другие
более поздние расписки Павлова в получении денег, теперь уже от Ва-
луева. Всеподданнейший доклад Валуева от 8 ноября 1861 г. знакомит
нас и с условиями финансирования официоза: ссуда в 15 тыс. руб.
заимообразно и 5 тыс. руб. серебром безвозвратно. В дальнейшем
Павлов опять просил о ссуде, и в феврале 1862 г. ему снова была
предоставлена ссуда в 3 тыс. руб. серебром заимообразно. Просьбы
Павлова о деньгах были постоянными. Уже 7 апреля 1862 г. после
неоднократных выдач ссуд (и временных и безвозмездных) он опять
обращается к Валуеву с просьбой о ссуде. «Павлов, — записывает
Валуев в дневник, — . . .ставит меня этим в затруднительное положе-
ние, ибо по моему ходатайству ему же ссужено до 26 тыс. руб.».

Поскольку Павлов вследствие неспособности к ведению дел и
неизбежных в каждом новом издании финансовых затрат все время
находился в тисках безденежья, он вынашивает проект организации
компании, финансирующей газету. Об этом он писал Валуеву, утверж-
дая, что интерес к изданию и готовность внести паевой взнос выразили
вел. кн. Елена Павловна, Бобринские, Шуваловы, Строгановы.10 Пав-
лов даже набросал проект создания компании, озаглавленный «Про-
грамма», он сохранился среди бумаг В. А. Цеэ. "Нопроекту не суждено
было осуществиться: слухи о подкупе газеты распространились немед-
ленно. Отчасти в этом был повинен и сам Павлов, обнаруживший
в разговорах свои связи с правительством. О чем не договаривал
Павлов, нетрудно было догадаться. Но когда о правительственном
подкупе стали громко говорить и даже писать, репутация газеты
оказалась подмоченной. Уже в январском письме 1862 г. Павлов жало-
вался Валуеву: «Мне говорили еще в Петербурге, что из 111 отделения
идет слух о том, что я продался правительству, а также здесь утверж-
дают иные, что это сделалось известно им от г. Потапова (А. А. Пота-
пов— заместитель шефа жандармов. — В. Ч.). Таким образом, цен-
зура и III отделение, давно уже помещенные общественным мнением
Европы в число рыцарских установлений, глава цензоров (выше
Павлов упоминал и о неблагожелательстве к нему в Москве представи-
телей цензурного ведомства.—В. Ч.) и глава шпионов возмутились
моей недобросовестностью и распространяют невыгодное мнение о чело-
веке, который не делал, подобно им, никаких уступок и не торговал
совестью». С. И. Лебедев в 1862 г. в цензорском отзыве свидетель-
ствовал, что «в публике» говорят, а в литературе «проскальзывают»
намеки на то, что Катков и Павлов «подкуплены правительством».14

Намеки эти были многочисленны и чрезвычайно язвительны.
Л. П. Блюммер в первом выпуске журнала «Свободное слово», изда-
ваемого им в Берлине, поместил корреспонденцию из Москвы, где
говорилось, что Павлов «сам накупился, т. е. предложил свои услуги»,
в первый раз получил отказ, а затем, после переговоров с П. А. Вязем-
ским (Министерство просвещения) и В. А. Долгоруковым (III отделе-
ние) получил «вспоможение» в размере 25 тыс. руб. Выдержка из этой
корреспонденции послужила А. И. Герцену основой для небольшой
заметки «Ятаган убит аукционом». В январской книжке «Современ-
ника» было сообщено (заметка, принадлежащая И. И. Панаеву, была
подписана «Новый поэт»), что, по слухам, Н. Ф. Павлов сумел обеспе-
чить издание газеты «в новом виде, независимо от подписки». Павлов
отбивался, как мог; в заметке «Изъявление благодарности „Современ-
нику“» он пригрозил вынести на читательский суд личную жизнь из-
дателей «Современника»,16 чего не исполнил за смертью Панаева.

Газета «Наше время» за краткое время своего существования
в качестве официоза стала заметным явлением русской журналистики
(хотя и не стала массовой), и это произошло по ряду причин. Одна
из них состояла в том, что в это время частные газеты универсального
типа были редкостью, и газета Павлова заполняла существовавший
вакуум, удовлетворяя потребность в свежей информации и оперативной
публицистике. Кроме того, интерес к ней был подогрет полемикой
с А. И. Герценом, когда другим изданиям она была запрещена, и,
наконец, в ней сотрудничал Б. Н. Чичерин, один из наиболее влиятель-
ных публицистов того периода. Именно в «Нашем времени» он по-
местил целый ряд статей по наиболее волновавшим тогда общество
вопросам: о роли дворянства, о неотложных реформах, либеральной
программе, Совете министров и т. п.17 Тогда же Чичерин занялся разра-
боткой «охранительного» варианта либеральной теории, находившего
отклик у той части общества, которая была напугана развитием собы-
тий. В своих воспоминаниях Чичерин счел необходимым объяснить свое
участие в скомпрометированном издании стремлением «поддержать
в трудных обстоятельствах старого друга моего отца».18

Кроме Чичерина в газете сотрудничали Н. В. Берг, Ф. М. Дмит-
риев, Н. А. Мельгунов, М. П. Погодин, Ф. И. Тютчев.

Поскольку Павлов жил и издавал газету в Москве, а Валуев нахо-
дился в Петербурге, между ними завязалась оживленная переписка.
К сожалению, наши представления о ней односторонни — в фонде
Валуева, хранящемся в Пушкинском доме, сохранилось 15 писем Пав-
лова Валуеву за 1862 г. Ответы Валуева отсутствуют как в этом
архивном фонде, так и в небольшом архивном фонде Павлова, храня-
щемся в ОР и РК ГПБ (ф. 556, 16 ед. хр.). Между тем они не менее,
а может быть и более интересны, поскольку именно в них содержатся
оценки помещаемых Павловым материалов, условно говоря, правитель-
ственные «директивы» и пожелания. По имеющимся письмам Павлова
восстановить их трудно.

Большая часть содержания писем Павлова заполнена жалобами
на финансовые затруднения, неполучение или получение с опозданием
заграничной информации, цензурные сложности. Жалобы сопровожда-
лись уверениями в интересе публики к газете, в упрочении ее влияния,
ссылками на перепечатку ее материалов другими периодическими
•’зданиями.

Вечный мотив писем Павлова — сетования на московскую цензуру,
задерживавшую или запрещавшую статьи. Ссылаясь на свою благо-
намеренность, умеренность, примирительность свой точки зрения,
преданность правительственному направлению, он стремился добиться
в Петербурге через Валуева и Головнина прохождения статей Чиче-
рина, полемизировавшего с «Русским вестником» и др. Павлов спраши-
вал у Валуева мнения о содержании газеты, о наиболее понравившихся
ему статьях. В связи с предложением Валуева написать статью о «фи-
нансах» просил министра сообщить ему подробнее о его «мыслях и
взглядах», а заодно и о настроениях правительственных сфер, об их
оценке настоящего экономического положения страны. Очевидно,
Павлов переписывался и с государственным секретарем В. П. Бутко-
вым, с которым договорился о получении сведений из Государственной
канцелярии.20

Три темы превалировали в проблематике газеты: вопросы крестьян-
ский и дворянский, а также мотив борьбы с революционными демокра-
тами. В газете была заведена специальная рубрика — «Крестьянское
дело», где публиковались сведения о ходе реформы, составлении устав-
ных грамот, говорилось о «доверии», испытываемом крестьянами
к мировым посредникам. Дворянство в газете изображалось в качестве
сословия, осознавшего необходимость отмены крепостного права и не
возражающего против реформы. Упрочение положения дворянства
104
среди других сословий в пореформенной России зависит от того, выбе-
рет ли оно осмотрительную, умеренную, здравую позицию. Эти идеи
проводились и в статьях Чичерина «Русское дворянство», «Что такое
среднее сословие», «Меры и границы», проповедовавших сочетание
управления с самоуправлением, централизации с децентрализацией,
т. е. сотрудничество общества с властями, принятие обществом «разум-
ной» меры свободы. «Наше время» показывало образцы умеренности и
готовности к сотрудничеству, приветствуя такую меру, как публикация
государственного бюджета 21 или создание «Северной почты», отличаю-
щейся «просвеченной точкой зрения», «воздержанностью», «терпи-
мостью» и т. п. Статья Валуева о дворянстве из «Северной почты»
была перепечатана в «Нашем времени» в качестве образцовой. Дей-
ствия тверских либералов редакция порицала, зато одобряла репрессии
против студенческого движения.

Газета Павлова своей откровенно занятой позицией защиты по-
местного дворянства как первого сословия, правительственных меро-
приятий, сохранявших сословное неравенство, противостояла демокра-
тическим установкам «Колокола», «Современника» и «Русского слова»
и вела с демократической идеологией, отстаивавшей права русского
крестьянства, постоянную полемику. Выступления газеты против изда-
ний революционной демократии поощрялись министром внутренних
дел. Накануне приостановки «Современника» в 1862 г. он неоднократно
пенял министру просвещения А. В. Головнину за пропуск цензурой
некоторых статей журнала и тогда же обратился к Павлову с извеще-
нием, что готовит в этой связи репрессии, видимо, прося их поддержать.
18 мая Павлов отвечал Валуеву обещанием немедленно напечатать
статью с критикой позиции «Современника», как только последний его
номер будет получен в Москве, и заверял, что влияние некрасовского
журнала падает, причем заслуга в этом принадлежит и «Нашему
времени».23 Обещанное выступление Павлова действительно вскоре
появилось в «Нашем времени» (1862, 22 мая) в виде передовой
статьи, построенной как оппонирование идеям Н. Г. Чернышевского,
якобы поощряющего «легковерие и легкомыслие юношей».

Валуев воспользовался «Нашим временем» и для того, чтобы
отвечать И. С. Аксакову на его нашумевшую статью о свободе слова.
Для этого Павлову была послана статья фактотума Валуева
В. Я. Фукса, возражавшего против самой возможности предоставления
печати права на свободное выражение взглядов.24 Павлов поддержал
и линию правительства на подавление студенческих волнений.

Это обусловило расположение императора к газете и благожела-
тельное отношение властей к издателю, что выразилось в своеобразной
льготе — праве на бесцензурное получение изданных за границей
русских и иностранных книг и периодических изданий. Льгота аргумен-
тировалась «просвещенным направлением» павловской газеты.

Однако сам издатель признал судьбу «Нашего времени» неудав-
шейся, начав в конце 1862 г. вынашивать планы издания другой
газеты — «Русские ведомости». Дело в том, что «Наше время» не
приносило доходов, ибо не имело массового читателя. Для правитель-
ства же не имело смысла брать на себя содержание газеты, вполне
удовлетворяющей его своим тоном и содержанием, но не имеющей
влияния. В начале 1863 г. издание газеты прекращается, совпав
со смертью Павлова.

К этому времени правительство располагает уже другим официозом.
Им стала газета «Голос», учрежденная опытным журналистом
А. А. Краевским, издателем «Отечественных записок», человеком бес-
принципным, но опытным организатором, умело подбиравшим сотруд-
ников в свои издания. Просуществовавшая около двадцати лет газета
«Голос» лишь отчасти выполнила свои функции официоза, поддержи-
вая и пропагандируя некоторые из мероприятий правительственной
политики, позволяя себе робкую оппозицию относительно других мер.
В начале 80-х гг. в связи с общим поправением правительственного
курса эта умеренная газета была поставлена в столь тяжкие цензурные
условия, что Краевский вынужден был отказаться от ее издания.
Но как бы то ни было, газета Краевского на всем протяжении своего
существования, меняя патронов, была наиболее близкой к высшим
бюрократическим кругам.

У колыбели «Голоса» стояли министры внутренних дел П. А. Ва-
луев, народного просвещения В. А. Головнин и финансов М. X. Рей-
терн. Все это были люди так называемой «эпохи реформ», пришедшие
на смеиу «николаевцам» в 1861—начале 1862 г. Они остро нуждались
в поддержке общественным мнением осуществляемых ими мероприятий
и своевременно позаботились о том, чтобы иметь под рукой хорошо
поставленное мобильное издание, с помощью которого можно будет
неофициально разъяснять и пропагандировать проводимую ими поли-
тику. С одной стороны, правительственные деятели искали подходя-
щего издателя, с другой — не очень стесняющиеся в выборе средств
журналисты искали правительственных субсидий. В. ноябре 1861 г.
в дневнике у Валуева появилась запись, гласящая, что среди литерато-
ров обнаруживается «вожделение» к казенным деньгам и «двое из либе-
ральнейших» предлагают свои услуги III отделению.26 Видимо, речь
шла о Н. Ф. Павлове и А. А. Краевском.

Первоначально намеревались сделать официозом «С.-Петербург-
ские ведомости», собственность Академии наук, сдававшиеся в аренду
А. Н. Очкину, соредактором которого был А. А. Краевский. Перего-
воры шли через III отделение и предполагалась передача их Краев-
скому. Поскольку III отделение не имело денег для финансирования
газеты, то оно обратилось в Министерство внутренних дел, и 5 января
1862 г. Валуев во всеподданнейшем докладе, напомнив Александру II,
что в Москве «через пособие» от казны обеспечено влияние прави-
тельства на одну из газет («Наше время»), предложил продолжить
подобное учредительство и в Петербурге. «В настоящее время, —
писал министр, — представляется возможность приобрести за сравни-
тельно дешевую цену такое же влияние на издаваемые в С.-Петербурге
Академические ведомости. Начальник штаба корпуса жандармов. . .
сообщил мне, что г. Краевский. . . согласен подчиниться влиянию
III отделения... и Министерства внутренних дел, если ему будет
оказано пособие до 6 тыс. руб. в год». Валуев считал такое предприя-
тие «полезным» и предлагал в качестве источника финансирования
кассу «Северной почты». Александр II согласился на этот план, что
еще раз свидетельствовало о его готовности вести в отношении печати
дифференцированную, гораздо более сложную политику, нежели
только карательную. Однако вскоре план создания официоза из
«С.-Петербургских ведомостей» отпал. Кандидатуре А. А. Краевского
как арендатора воспротивился президент Академии Д. Н. Блудов.28
Возможно, сыграли роль и соображения о том, что более будет
соответствовать своему назначению официоза частное, а не казенное
издание.

Тогда инициативу создания новой газеты взял на себя А. В. Голов-
нин. По рассказу Краевского, Головнин предложил ему сотрудничество
во вновь создаваемой газете сразу же после своего прихода в Министер-
ство просвещения.29 Он в 1862 г. добивается у Александра II для Кра-
евского права на издание ежедневной общественно-политической га-
зеты, которой предоставляется казенная субсидия в 12 тыс. руб. в год,
выплачиваемая регулярно, «безотчетно», помесячно, «на расходы
по составлению статей по части финансов и народного просвещения».
Содержание соглашения и поддержка министром финансов идеи финан-
сирования и позволяет говорить об участии М. X. Рейтерна в этой
сделке. Очевидно, в разработке других сюжетов политики Краевскому
была предоставлена свобода. Здесь Головнин не стеснял его. Выплата
денег производилась из Министерства финансов, и Валуев в 1863 г.
к субсидированию газеты причастен не был. Но в этом же году цензура
переходит в ведение Министерства внутренних дел. В новом финансо-
вом году министру финансов потребовалось согласие Валуева на про-
должение выплат. Об этом он в январе 1864 г. и запросил Валуева,
сообщив условия субсидирования, присовокупив, что в прошлом году
в газете было напечатано «много полезных статей по финансовой
части», и тем самым недвусмыслено поддержав со своей стороны идею
казенного пособия.

Отныне оценка содержания газеты с точки зрения ее соответствия
интересам правительственной политики переходила к министру внут-
ренних дел. Валуев сразу же показал, что он намерен держать Краев-
ского на гораздо более коротком поводке, производя выплату пособия
в зависимости от поведения издателя. Поэтому он ответил согласием
на выплаты, но не регулярные, а производимые каждый раз только
по особому его разрешению. В течение 1864 г. Краевский вынужден был
несколько раз обращаться к министру финансов с просьбой о выплате
денег. Рейтерн каждый раз запрашивал Валуева, и тот либо согла-
шался, либо задерживал их. Интересно одно из секретных писем Ва-
луева Рейтерну от 20 марта 1864 г. Министр внутренних дел писал:
«Имея в виду некоторые уклонения редактора газеты ,,Голос“ от того
направления, которое обязательно для газеты, получающей правитель-
ственную субсидию, я долгом считаю покорнейше просить Ваше пре-
восходительство, не изволите ли вы признать возможным приостано-
вить впредь до другого распоряжения выдачи означенной субсидии
г. Краевскому, или, если Ваше превосходительство изволит быть
довольным его статьями по финансовой части, то сократить оную
до половины, т. е. с 1000 до 500 руб. в месяц».
Хотя Краевский все же получил за 1864 г. все 12 тыс., но их выдача
обставлялась унизительной процедурой. В 1865 г. субсидирование
газеты было продолжено, причем отчасти потому, что Рейтерн высту-
пал за таковое, объясняя, что Краевский в 1864 г. «оказывал услуги
помещением в издаваемой им газете некоторых статей о наших финансо-
вых мерах, и в особенности о- внутреннем 5 % займе».32 1865 г. стал
последним годом финансирования газеты. В апреле 1865 г. Валуев
раздраженно оценивает «Голос» как газету, проводящую «нигилистиче-
ские тенденции»,33 а 21 ноября 1865 г. он в письме Рейтерну требует
прекращения субсидий, в общей форме мотивируя свое мнение «направ-
лением» «Голоса». Субсидирование газеты прекращается. Правда,
к этому времени газета крепко встала на ноги, и расходы на ее издание
начали окупаться.

Субсидирование газет никогда не оставалось тайной. Более всего
об этом писал М. Н. Катков в «Московских ведомостях», в 1863—
1864 гг. нападавший на самый принцип правительственной поддержки
частных газет, а в 1865 г. перешедший к прямым обвинениям «Голоса».
Особенно резко это было сделано в номере от 26 сентября, где называ-
лось время начала выдачи денег и даже их сумма. Немедленно узнал он
и о распоряжении Валуева о прекращении выплат, ибо в январе 1866 г.
известил своих читателей, что «Голос» не получает более субсидий,
и объяснил этим обстоятельством изменение «направления» газеты.
Официозность, зависимость издания от правительственных кругов,
имела две стороны. С одной стороны, это означало, что газета пользу-
ется особо надежными источниками информации и что ее содержание
отражает намерения и планы правительства. С другой — это же зна-
чило, что редакция несвободна в выражении мнений, что ее политиче-
ское направление, даваемые ею оценки правительственной политики
продиктованы властями. Именно за это последнее и упрекал Катков
«Голос» как своего оппонента, говоря, что за выпадами «Голоса» стоит
Министерство просвещения (что имело резонное основание). Обвине-
ния «Голоса» в подкупности вызывали волнения в общественных
кругах относительно основательности этих упреков и ожидания разъяс-
нений властей, хотя бы в форме административных «внушений» Кат-
кову.37 Однако Министерство внутренних дел молчало, и Краевский
«отбивался» в одиночку, утверждая, что «полуофициозность» (намек
на связи Каткова с представителями правящих кругов) гораздо хуже
откровенной официозности.

Официозный статус «Голоса» был заклеймен Н. П. Огаревым
в его эпиграмме «Пример неправильных, но справедливых ударений»:

Голос влажный, голос невский,
Головнинский, валуевский
Издает Андрей Краевский
(Наш Краевский, наш Андрей) —
Ты с болот своих петровских
Не достигнешь до московских,
До московских, до катковских
Полицейских, муравьевскнх
Доиосных «Ведомостей».38
Субсидирование «Голоса» в 1866 г. прекратилось, но, разорвав
зависимость финансовую, редакция сохранила связи с бюрократической
верхушкой. Краевский сознательно выбрал для своей газеты путь под-
держки правительства, в то время еще придерживавшегося буржуазно-
либерального направления в политике. Он ориентировался на либераль-
ные круги бюрократии, дворянства, интеллигенции, буржуазии. Газета
солидаризировалась с теми правительственными деятелями и ведом-
ствами, которые брали курс на умеренные реформы в духе всесослов-
ности и ограниченных буржуазных свобод. Поскольку же правитель-
ство состояло из разнородных элементов и поскольку его политика все
время претерпевала колебания, газета то солидаризовалась с общим
курсом политики, то, в случае его перемены, переходила на позиции
осторожной критики, либо поддерживала мероприятия ведомства, либо
критиковала их.

Объявление о подписке на газету, начавшую выходить с 1 января
1863 г., и ее программа были отредактированы А. В. Головниным.
Программа была развернута в передовой статье первого номера, и там
говорилось о намерении редакции всячески поддерживать политику
преобразований. В дальнейшем редакция неизменно этой программой
и руководствовалась.40 Публично заявленная программа не была лишь
уловкой редакции, Краевский примерно в тех же выражениях формули-
ровал задачу газеты и ее направление и в частной переписке. В письме
к В. Ф. Одоевскому от 9 сентября 1862 г. он писал: «Насколько сил
хватит у русского печатного органа, он должен поддерживать всякую
прогрессивную меру правительства, выражая собой одобрение лучшей,
образованнейшей части общества, и побивать всеми своими кулаками
всякое поползновение к ретроградности».41 Итак, редакция собиралась
говорить от лица «образованной» и благонамеренной части общества,
ей же газета и предназначалась. Краевский намеревался издавать
«солидную», «профессорскую» газету, исповедующую программу уме-
ренного либерализма. Хотя Краевский и был беспринципным журна-
листом, надо полагать, эта умеренная программа была его собственной,
и здесь он не грешил против истины. Многочисленные заявления
современников, что «Голос» был газетой чиновной бюрократии, ныне
подтверждены А. Н. Степановым, проанализировавшим ее содержание,
но нужно еще и еще раз подчеркнуть, что речь идет о бюрократии
либеральной, а далеко не вся бюрократия исповедовала либеральные
взгляды. Когда П. В. Долгоруков говорил о том, что «Голос» был
42

органом «константиновцев», т. е. людей, окружавших лидера санов-
иой бюрократии вел. кн. Константина Николаевича, с 1865 до 1881 г.
бессменно возглавлявшего Государственный совет, то он имел в виду
А. В. Головнина, М. X. Рейтерна, Д. А. Милютина. Вот их-то взгляды
и разделяла редакция «Голоса». И сотрудники были подобраны
А. А. Краевским соответственно этой программе.

Одно перечисление постоянных сотрудников газеты может дать
представление о ее направлении. Это были чиновники высокого ранга,
профессура и общественные деятели либерального толка: В. П. Безо-
бразов, Н. X. Бунге, А. И. Васильчиков, И. В. Вернадский, Ю. А. Гаге-
мейстер, А. Д. и Г. К. Градовские, Н. П. Колюпаиов, Н. А. Корф,
В. И. Ламанский, В. А. Татаринов, Ю. Э. Янсон. Все эти люди связали
свои имена с разработкой, обсуждением, проведением буржуазных
реформ. Существуют свидетельства о том, что в газете анонимно
сотрудничали и многие из министров. Живописную картину связей
бюрократии и журналистики дают воспоминания А. Е. Кауфмана,
сотрудничавшего в этой газете во второй половине 70—начале 80-х гг.:
«В доме на Литейном, где жил Некрасов, мне приходилось бывать,
когда я доставлял свои статьи в редакцию „Голоса11. В этой редакции
можно было встречать не одних генералов от литературы, но и настоя-
щих генералов. В „Голосе11 печатались тоже министры, настоящие и
будущие, между прочим, Победоносцев, Валуев, Д. А. Милютин,
Головнин, Тимашев и др. Недаром „Голос11, когда зашла речь об огра-
ничительных мероприятих против чиновников-писателей или, вернее,
о более строгом применении 529 ст. Св. Зак., не без тревоги заявил,
что воспрещение чиновникам участвовать в периодической печати
<-> 43

равносильно запрещению существования русской литературы».

Сотрудничество столичного чиновничества в «Голосе» было фактом
до такой степени лежащим на поверхности, что он нашел свое отраже-
ние в эпиграмме В. П. Буренина к 15-летнему юбилею газеты, где
говорилось:

«Болтали в ием, трудясь по мере сил,
Писцов, курьеров министерских стая».44

Эти связи делали «Голос» газетой весьма осведомленной, и на ее
страницах помещалось много сообщений, касающихся деятельности
министерств. Обычно они начинались фразами: «Как говорят», «Мы
слышали», «Нам говорили», «Говорят» и т. п. 1 января 1873 г. в «Го-
лосе», например, было сообщено о предполагаемой перестройке мини-
стерств государственных имуществ и внутренних дел, при которой
к Министерству государственных имуществ отойдут некоторые хозяй-
ственные функции МВД и оно станет называться Министерством
народного хозяйства, а МВД, сохранив функции политические и
присоединив к себе III отделение, превратится в Министерство поли-
ции. Оказалось, что Краевский и В. А. Бильбасов (с 1871 г. соредак-
тор) осведомлены лучше, чем министр внутренних дел Тимашев, кото-
рый немедленно запросил министра государственных имуществ Ва-
луева, не имеет ли тот каких-либо сведений по этому поводу и
можно ли опровергнуть сообщение категорически или обойти его
молчанием. Оказалось, что и для Валуева это было новостью, а потому
последовало официальное опровержение этих слухов.46 Однако ка-
ково же было его изумление, когда вскоре, в середине февраля 1873 г.,
о передаче «хозяйственной части» МВД в МГИ заговорил шеф жандар-
мов, а 20 февраля 1873 г. и сам царь.47

Публицисты «Голоса» вели постоянную полемику на два фронта —
против выступлений революционной демократии и против ее идей,
разрабатывавшихся демократическими органами печати. Но одновре-
менно, будучи убеждены в громадной опасности реакции как стимуля-
трра развития радикальных идей и радикальных средств общественной
110
борьбы, они выступали против правых изданий. Объектом их постоян-
ных нападок были газеты «Весть», «Русский мир», «Гражданин»,
«Московские ведомости».

С отставкой в 1866 г. А. В. Головнина редакция «Голоса» стано-
вится в оппозицию по отношению к его преемнику Д. А. Толстому,
прочно связанному с «Московскими ведомостями». Публицисты «Го-
лоса» отстаивают идею реального образования в пику классическому,
поставленному Толстым и Катковым в конце 60—70-х гг. в центр
охранительной программы народного образования. С поправением
состава государственных деятелей и курса внутренней политики «Го-
лос» начинает много заниматься внешней политикой и в 70-е гг.
считается в России и за границей официозом Министерства иностран-
ных дел. В конце 70-х гг. «Голос» в качестве официоза был рекомендо-
ван Бисмарку самим Александром 11 и министром иностранных дел
А. М. Горчаковым.48

Приход в начале 1880 г. к руководству внутренней политикой
М. Т. Лорис-Меликова, заявлявшего о себе как о стороннике продолже-
ния политики реформ и сотрудничества с «общественностью», обусло-
вило поддержку его политики «Голосом». Более того, «Голос» считался
официозом Лорис-Меликова, газетой, наиболее к нему близкой.49 При
Лорис-Меликове со страниц «Голоса» ведется осторожная пропаганда
модернизации государственного строя путем привлечения к законода-
тельству выборных представителей, идеи, которая подспудно всегда

содержалась в программе редакции.

Отставка Лорис-Меликова лишила «Голос» положения официоза
Министерства внутренних дел, при Игнатьеве оно переходит к «Новому
времени». Для Александра 111 с его реакционными намерениями
верноподданнический либерализм редакции «Голоса» оказался чрез-
мерным, противоправительственным^для него Краевский и Бильбасов
заслуживали лишь звания «скотов». В 1883 г. газета, наиболее близ-
кая к бюрократии в 60—70-е гг., оказалась в числе наиболее гонимых
и прекратила свое существование.

Кстати, поток репрессий и притеснений, обрушившийся иа газету
в начале 80-х гг., не был для нее чем-то принципиально новым. Абсолю-

тистский режим, даже в такую сравнительно «либеральную» его пору,
каким было царствование Александра 11, чрезвычайно болезненно
относился к любой критике или простому несогласию даже с частно-
стями правительственной политики, причем и в том случае, когда кри-
тика исходила из максимально близких царизму кругов. Поэтому
«Голос» оказался одной из первых газет, получивших предостережение,
введенное законом 6 апреля 1865 г., а издатель газеты Краевский —
одним из первых издателей, привлеченных к суду за нарушение зако-
нов о печати. «Голос» неоднократно получал предостережения, что,

однако, мало сказывалось на его связях с бюрократическими кругами.
Ссорясь и мирясь, они сосуществовали. Однако бескомпромиссность
установившегося в 1882 г. режима реакции делает невозможным су-

ществование даже таких умеренных элементов в журналистике.

Затруднения правительства с этими двумя официозами сказались
на последующем периоде политики в делах печати: долгое время
в правительственных кругах не ставится задача создания, а тем более
не предпринимаются попытки учреждения официозных изданий.
Министерства и ведомства ограничиваются отдельными обращениями
к разным изданиям для помещения нужных им материалов. Это,
разумеется, не исключает фактов оказания правительственной под-
держки, в том числе и финансовой, некоторым из периодических
изданий — «Северной пчеле», «Народному голосу» и другим, которые
правящие круги рассматривали как противовес демократической, а от-
части и либеральной журналистике. Такой позиции способствовало
и то обстоятельство, что многолетний министр внутренних дел Тимашев
отрицательно относился к самой идее официозов, считая такие заку-
лисные маневры неприемлемыми для правительства и предпочитая
прямолинейность репрессий.

Но вот относительно спокойные для самодержавия времена сме-
няются в конце 70-х гг. периодом внутреннего кризиса, когда сохранен-
ные самодержавием остатки крепостничества стали давать знать о себе
во многих формах: все учащающихся неурожаях, росте недоимок,
малоземельи крестьян, начале глухого брожения деревни, случаях
крестьянских волнений. Русско-турецкая война 1877—1878 гг. ухуд-
шила положение крестьянина и принесла казне огромный дефицит
бюджета, препятствовавший каким-либо мерам экономической под-
держки деревни. В конце 70-х гг. в России вновь складывается рево-
люционная ситуация.

Потребность правительства в воздействии на общественное мнение
возрастала во времена внутренних кризисов, широкого распростра-
нения революционной пропаганды, оживления либерального движения,
усиления требований реформ. Поэтому период второй революционной
ситуации рубежа 70—80-х гг. отмечен, с одной стороны, быстрым
возникновением (и столь же быстрым умиранием) целого ряда либе-
ральных органов печати, преимущественно газет, в то время привлек-
ших к себе внимание («Русь», «Страна», «Земство», «Порядок»),
с другой стороны — учреждением официозов.

Самыми известными официозами конца 70-х—начала 80-х гг.,
созданными правительством, им финансируемыми, но существовав-
шими под частными вывесками, были газеты «Отголоски» и «Берег».
Советские исследователи, постепенно расширяющие круг своей тема-
тики, проявили в последнее время интерес к этим изданиям и усилиями
Н. П. Емельянова и М. А. Силаева история этих правительственных
изданий в общих чертах выяснена.

У истоков того и другого издания стоял П. А. Валуев, в 1879 г. —
министр государственных имуществ, а с 1880 г. — председатель Коми-
тета министров. Еженедельная газета «Отголоски» была им основана
в прямом смысле «для себя». «Отголоски» издавались в течение трех
лет — с января 1879 до конца 1881 г. Ее официальным издателем стал
книгопродавец К. К. Ретгер, редактором — довольно известный в то
время историк и литератор Е. П. Карнович, имевший к тому времени
за плечами не только тридцатилетнюю писательскую работу, несколько
занимательных книг по русской истории, сотрудничество в самых
известных газетах и журналах, но и навык к редакторству. Он был
редактором выходившей сразу после реформы газеты «Мировой по-
средник» и, в 1875 —1876 гг., «Биржевых ведомостей». Но фактическим
редактором «Отголосков», во всяком случае их общественно-политиче-
ской части, был Валуев, к тому же самый плодовитый сотрудник
газеты, поставлявший в первые два года издания еженедельника мате-
риалы чуть ли не в каждый номер газеты. За первых три с половиной
месяца издания газеты в 15 ее номерах было помещено около 40 при-
надлежавших его перу статей, за полтора года — около 100.

Издавалась эта юридически частная газета на казенные деньги,
переводимые из бюджета министерств. О финансировании ее заботился
Валуев. Среди его бумаг есть небольшая, написанная его рукой записка
с грифом «Для памяти», помеченная 26 ноября 1879 г., где среди других
дел, предназначенных к докладу Александру II, значится: «О газете
,,Отголоски" и о возможности оказать на дальнейшее издание оной
пособия из остатков от сумм министерства (государственных иму-
ществ.— В. Ч.) по колониальному управлению, при предполагаемом
и на будущий год отчислении 35 тыс. руб. из капиталов министерства
54
на лесоразведение и улучшение скотоводства».

Итак, часть средств, предназначенных на лесоразведение и ското-
водство, было сочтено более целесообразным и предпочтительным
употребить на литературную инспирацию. Но в декабре 1879 г. Валуев
был назначен председателем Комитета министров и поэтому лишился
возможности оперировать с бюджетом министерства, ему пришлось
обратиться к тогдашнему министру финансов С. А. Грейгу и в июле
1880 г. от него получить средства на «обеспечение судьбы» своей
газеты на 1881 г.55 Только эти казенные деньги и позволили изданию
просуществовать три года. Если бы издание находилось в зависимости
от подписчиков, оно было бы обречено на иедолговременность.

Избранная учредителями периодичность превращала издание
в нечто среднее между журналом и газетой и диктовала формы его
материалов: в еженедельнике было мало хроники и официальной ин-
формации, ибо они «перехватывались» ежедневными газетами, в «Отго-
лосках» преобладали крупные по размеру статьи по внутри- и внешне-
политическим вопросам. «Внутренние» и «внешние» обозрения сбли-
жали газету с журналами, восполняя отсутствие хроники. Но издатели
и не ставили перед собой в качестве главной задачи предоставление
читателю текущей информации, а рассчитывали на идеологическое
воздействие. «Отголоски» были как бы своеобразным публицистиче-
ским приложением к «Правительственному вестнику», ограничивав-
шемуся почти исключительно информационными рамками. В «Отго-
лосках» достаточно много места занимала внешняя политика, но ак-
цент ставился все же на дела внутренние. «Коньком» газеты были
проблемы экономические, преимущественно же аграрные и финансовые.
Производство хлебов, их урожайность, сельскохозяйственный кредит,
обеспеченность сельскими рабочими, государственный бюджет, денеж-
ное обращение, курс рубля. Помещались статьи о состоянии промыш-
ленности и торговли. Даже человек, не осведомленный в происхожде-
нии еженедельника, сразу же уловил бы его связь с Министерством
государственных имуществ, ибо обычно статистические сведения и
необходимые аргументы извлекались из материалов этого ведомства,
в частности из трудов «валуевской» сельскохозяйственной комиссии
1872—1873 гг., из издававшихся тогда Департаментом земледелия и
сельской промышленности «сборников» и т. п. Даже при обсуждении
проблем деятельности высших государственных учреждений авторы
статей оперировали ссылками на опыт этого министерства. Наглядный
пример тому — передовая статья (1879, 10 июля), полемизировавшая
с русской печатью, критиковавшей деятельность «различных ве-
домств». Задето было все центральное управление, но, доказывая
односторонность этой критики, ее «неверность», автор статьи обра-
щался только к Министерству государственных имуществ. Другая
передовая (1880, 8 июня) была специально посвящена компетенции
и деятельности Департамента земледелия этого министерства. Ей была
созвучна другая статья (1880, 29 июня), рассматривавшая долго
дискутировавшуюся в России тему об учреждении — на базе Мини-
стерства государственных имуществ — Министерства земледелия.
Специальная публикация от 15 июня 1880 г. освещала историю органи-
зации в России управления сельским хозяйством. Но Валуев смотрел
на свою миссию гораздо шире, нежели только как на разрешение
проблем, касающихся лишь его министерства. Еще до занятия им поста
председателя Комитета министров он видел назначение газеты в том,
чтобы поднять престиж всех министерств, правительственной власти
вообще, защитить ее от критики русского общества. Его газета отмечала
создание и работу многочисленных в то время правительственных
комиссий, в частности по экономике, железнодорожному делу, сокра-
щению государственных расходов и т. п., с похвалой отзывалась об их
составе как о людях компетентных, заслуживающих доверия. Настой-
чиво проводилась мысль, что только что закончившаяся русско-
турецкая война нанесла удар по экономике страны, но это были неиз-
бежные потери, после завершения войны положение уже стабилизи-
руется, и правительственные комиссии — свидетельство, что власти
деятельно ищут средств упрочения сельского хозяйства, финансов,
промышленности, торговли. Одобрительно газета отзывалась о дея-
тельности Министерства внутренних дел даже тогда, когда сделать это
было весьма затруднительно. В связи с волновавшей тогда русское
общество эпидемией чумы газета, например, в номере от 7 января
1879 г. обращала внимание на энергию управляющего МВД (им был
Л. С. Маков), «систему полной гласности» вокруг принимаемых сани-
тарных мер, вызывающую «сочувствие» и приносящую «успокоение»
обществу. Циркуляр Макова о том, что крестьянам нечего ждать
передела земель, был расхвален за то, что он составлен в сдержанном
тоне и что там отсутствуют «попреки и угрозы».56 Отставку известного
своим ретроградством министра просвещения Д. А. Толстого востор-
женно приветствовала вся Россия. А передовая «Отголосков» за 4 мая
1880 г., упомянув о «толках» по этому поводу, заявляла, что редакция
не намерена идти вслед за ними, но зато не может не признать «несом-
ненные заслуги» Толстого, ибо «он был твердым защитником правиль-
ных начал высшего образования». Именно такая, противостоящая
не только демократической, но даже и умеренно-либеральной прессе
установка издания не раз давала повод газетам и журналам отмечать
одинокость «Отголосков» в обширном море русской печати и подчерки-
вать, что за ними никто не стоит, они не имеют читателей, число их
подписчиков невелико. И редакции приходилось признавать справедли-
вость упреков, но отстаивать свою позицию, уверяя, что она и не
рассчитывала на успех, сознательно ставя себе целью проводить
«по преимуществу мнения, которые не проникают в печать».57

Газета не пользовалась успехом потому, что представляла точку
зрения, шедшую вразрез с многими распространенными в то время
убеждениями. В острейшем в то время крестьянском вопросе, когда
преобладало убеждение в необходимости радикальных мер для облегче-
ния положения русского крестьянства — развития переселений для
малоземельных, предоставления ему дешевого кредита, Валуев и его
газета становились на строго казенную позицию, доказывая неправо-
мерность утверждений о переизбытке рабочих рук, необходимость
предельной осторожности при разрешении переселенческого вопроса.58
Что касается кредита, то и здесь редакция отстаивала «осторожность»,
принцип обоюдной выгодности, «невозможность государственной
благотворительности».

По поводу много раз высказывавшихся тогда упреков бюрократии,
противопоставления управления самоуправлению, а чиновника дворя-
нину редакция, относившаяся к помещику с нескрываемой симпатией,60
резонно указывала на неразрывную связь тех и других, утверждая,
что состоящий на службе помещик не перестает быть дворянином,
а выслужившийся чиновник становится дворянином. Тут же она
полемизировала не только с оппонентами слева, но и справа, с В. П. Ме-
щерским, всячески подчеркивавшим «бескорыстную» службу дво-
рянства.61 В период революционной ситуации только оборонительная
позиция, защита ведомств, чиновничества, панегирики полиции 62были
явно недостаточны. Поэтому одной из важнейших, но достаточно сдер-
жанно проводимых идей было приглашение общества к сотрудничеству
с правительством в борьбе с революционерами. Сообщая о фактах
революционной деятельности, редакция старательно подчеркивала, что
теория и практика «нигилистов» стоят вне привычных форм европей-
ского движения, что это — одиночки, действия которых не только
не поддерживаются («все сословия сошлись в энергичных проте-
стах»), но единодушно осуждаются всем обществом. Здесь-то обычно и
следовала сентенция о том, что борющейся в одиночку с «адскими пре-
ступлениями» государственной власти общество не оказывает нужной
поддержки.63 Общество призывалось к сотрудничеству с властями не
только на политическом, но и на экономическом поприще: неукосни-
тельно проводилась мысль о том, что ему предоставлены широкие
возможности для экономической деятельности в рамках земских учреж-
дений, на ниве «народного продовольствия», частного кредита, сель-
ского хозяйства.

Как выше говорилось, сам Валуев считал необходимым для призна-
ния деятельности официоза успешной соблюдение двух обстоятельств:
распространенность издания (и отсюда влияние на читателей) и неглас-
ность казенной подоплеки издания. «Отголоски» не удовлетворяли
ни тому, ни другому требованию. То, что «Отголоски» — официоз,
было хорошо известно. Когда валуевское издание заговорило о необхо-
димости правительственной печати дать отпор построениям Ю. Э. Ян-
сона о недостаточности крестьянских наделов и чрезмерности платежей
за них, «Новое время» (1880, 15 декабря) прямо спросило «Отго-
лоски», почему они сами не сделали этого, отнеся газету в разряд
«правительственной прессы».

А известно было не только то, что «Отголоски» — официоз, но и то,
что его ведет Валуев. Последний не испытывал иллюзий на этот счет.
Когда в прессе началась кампания против него в связи с обвинением
Министерства государственных имуществ в злоупотреблениях, Валуев
решил, что печать «платит» ему за «Отголоски».

То, что «Отголоски» — газета Валуева, заявлял и К. А. Скальков-
ский, который в своей известнейшей книге-справочнике о верхушке
русской бюрократии в очерке о Валуеве упомянул о том, что тот «осно-
вал собственный орган — „Отголоски1'». J

В правительственных кругах существовало разное отношение к «От-
голоскам». А. В. Головнин, в то время член Государственного совета,
не только одобрял идею официозов и с этой точки зрения приветствовал
издание «Отголосков», но и восторженно отзывался о характере этого
издания, считая его образцовым. «Я вырезываю некоторые статьи
из „Отголосков" и составляю себе коллекцию образцов, как просвещен-
ная и желающая истинной пользы пресса должна бы относиться к не-
которым вопросам.66 Правда, он тут же признавался, что не может
ответить на задаваемый им себе вопрос о том, окажет ли воздействие
на остальную печать эта газета своим примером. Головнин всячески
пытался помочь Валуеву в распространении газеты, рекомендовал пра-
вительственным деятелям на нее подписываться и посылать туда мате-
риалы. В конце 1879 г. Валуев просил Головнина оказать ему в этом
содействие, и тот 9 октября 1879 г. представил на усмотрение Валуева
свой проект такого рода рекомендательного письма: «Многоуважаемый
N. N. Полагая, что у вас нет времени читать газеты, но что вы не менее
Кавура и Бисмарка признаете их значение в наше время. . . позволяю
себе. . . при начале административно-законодательного сезона обра-
тить ваше внимание на газету, которая замечательна безупречностью
своего направления, прекрасными статьями, отсутствием всего безнрав-
ственного, правильностью языка, изяществом наружного вида, аккурат-
ностью выхода. Я говорю об „Отголосках" и полагаю, что сообщением
этой газете интересных сведений для подготовления нашего общества
к правительственным мероприятиям наши правительственные учрежде-
ния принесли бы истинную пользу, распространяя здравые понятия».67

Однако это обращение Головнина к близким ему государственным
деятелям далеко не всегда имело положительный отклик. Министр
финансов С. А. Грейг ответил ему резким отказом, написав следующее
весьма характерное письмо: «С „Отголосками" я никаких сношений
иметь не могу, потому что они печатают по вопросам финансовым и
народного хозяйства статьи, наполненные еретическими воззрениями
и отличающиеся редким невежеством. Подготовлять же при их по-
средстве общество к правительственным мероприятиям вряд ли воз-
можно, т. к. еженедельный журнал этот никто не читает, и ни одна
газета из него ничего не перепечатывает».68 Итак, расхождение взгля-
дов по экономическим вопросам плюс убеждение в невлиятельности
газеты — вот что заставило коллегу Валуева уклониться от участия
в этом издательском предприятии. Головнин не преминул передать
Валуеву выдержку из записки Грейга. Последний был излишне катего-
ричен в утверждении, что газету не читают вовсе: в журналистике,
как было показано выше, были на нее ссылки, но в отношении оценки
ее эффективности он был прав.

Собственно историю «Отголосков» как официоза следует обрывать
концом 1880 г., когда газета была преобразована в журнал, где, как
говорилось в объявлении, преобладающее значение отдавалось литера-
турному отделу. Журнал смог просуществовать еще год, ибо на него
были заранее отпущены средства. «Отголоски» жили сравнительно
долго не только вследствие казенной поддержки, но и потому, что
Валуев два года изо дня в день сам занимался этим изданием.

История другого официоза, курировавшегося Министерством внут-
ренних дел, — ежедневной газеты «Берег» — была намного короче.
Она просуществовала менее года.

Своим возникновением газета была обязана 111 отделению, глава
которого генерал А. Р. Дрентельн в июне 1879 г. в Комитете министров
выдвинул — в качестве необходимого средства противодействия «вред-
ному влиянию» печати — задачу создания проводящего официальную
идеологию органа. Комитет министров поддержал предложение, и
осуществление его было возложено на шефа жандармов, министра
внутренних дел Л. С. Макова и министра финансов С. А. Грейга.
Последний был привлечен к делу потому, что официоз должен был,
естественно, содержаться на казенные средства.69 Хотя П. А. Валуев
формально к учреждению этого издания привлечен не был, именно ему
новый официоз был обязан кандидатурой издателя-редактора газеты
П. П. Цитовича, юриста, профессора Новороссийского университета,
стяжавшего себе в то время известность своими крайне резкими выступ-
лениями против революционной демократии. Его непримиримая пози-
ция импонировала Александру II, поэтому, в частности, он и был
утвержден юридическим издателем официоза, а впоследствии ока-
зался и фактическим.70 Помощником Цитовича был А. А. Дьяков
(псевдоним — Незлобии), сменивший свои нестойкие революционные
убеждения на крайне правые, публицист и беллетрист, во второй поло-
вине 70-х гг. печатавшийся в «Московских ведомостях», а после «Бе-
рега» оказавшийся среди сотрудников «Нового времени».

Газета «Берег» начала выходить в Петербурге с 15 марта 1880 г.
Непосредственно курировать газету, очевидно, должен был тогдашний
министр внутренних дел Маков, но, не будучи прямым инициатором
основания газеты, склонным заниматься редакторской или авторской
работой, да к тому же еще и озабоченный борьбой правительственных
группировок и своим шатким положением, он отнесся к официозу,
по выражению Валуева, «замечательно небрежно и равнодушно».71
Известно, что Маков в конце марта 1880 г. написал для «Берега»
статью.72 По предположению М. А. Силаева, это была передовая в но-
мере от 29 марта,73 но несомненно участие Макова в издании было
минимальным, и газета была в полной мере органом Цитовича, прибе-
гавшего иногда к консультациям Валуева.

В отличие от «Отголосков», которые его негласный издатель
Валуев держал в рамках внешней корректности, не допуская примитив-
ных выпадов и развязного тона, «Берег» сразу же опустился до приемов
самого грубого пошиба. Высказывания газеты по наиболее жгучим
проблемам общественно-политической жизни были откровенно реак-
ционны и прямолинейны.

Передовая первого номера новой ежедневной газеты была по обы-
чаю отведена под разъяснение платформы газеты. Получив еще до по-
явления на свет репутацию консервативного органа, редакция стала ее
опровергать, постаравшись укрыться за тезисом о том, что разница
между консерваторами и либералами в России ничтожно мала и
сводится к некоторым частностям при общности принципов. Главная
установка газеты была обозначена в фразе о верности ее «принципам
исторически выработанного государственного и гражданского порядка»
и убежденности в «пригодности» существующей государственной
власти для ограждения порядка и интересов граждан.74 В пору почти
всеобщих утверждений о неспособности самодержавия поддержать
правопорядок и разрешить не только политические, но даже социально-
экономические задачи, а отсюда и проистекающей необходимости
перехода к монархии представительной, это заявление могло только
подтвердить крайне правые установки нового официоза. Следующий
номер (от 16 марта) определил такую направленность. Газета выра-
жала крайне негативное отношение к революционному движению,
представители которого перешли от пропаганды к действиям, сменив
«брошюру» на «кинжал и динамит». Утверждая, что 80 % его состава
принадлежит к образованным классам общества, редакция нападала
не на существующий социальный и политический строй, заставляющий
протестовать даже лиц из сравнительно обеспеченных групп, а на ин-
теллигенцию, систему образования, прямо называя Медико-хирургиче-
скую и Петровскую земледельческую академии, а также Технологиче-
ский институт основными центрами воспитания революционеров.75

В отличие от «Отголосков» в «Береге» преобладали телеграммы,
хроника, сообщения, заметки, подборки новостей из столичной, провин-
циальной и заграничной печати. Главной формой публицистики была
передовая статья. Наряду с постоянными резко враждебными напад-
ками редакции на революционеров характерной особенностью ее содер-
жания было развенчивание и либералов как их косвенных пособников.
Канва рассуждений редакции сводилась к тому, что революционеры
разрушают существующий порядок, и в момент, когда только прави-
тельство ведет с ними борьбу, либеральная пресса, вместо того чтобы
поддержать правительство в этой схватке, выдвигает лозунг заверше-
ния реформ, что означает: «. . .уступить требованиям, исходящим из
подполья».76 Газета опровергала тезис демократической и либеральной
печати о переобременении крестьянства налогами, доказывая умерен-
ность прямого обложения и сводя вопрос к системе их взыскания. Она
предлагала либералам не говорить о тяжести займов у кулака-ростов-
шика, а организовать через земство общественый дешевый кредит и
т. п. В поисках стабилизирующего социального элемента («третьего со-
словия», по европейской терминологии), Цитович (в номере от
18 марта) развивал план превращения в таковое «одиннадцати миллио-
нов раскольников», которые, получив общегражданские права, возьмут
в свои руки экономику и обеспечат прочность экономического и полити-
ческого строя.

Однако симпатии редакции принадлежали и помещикам, абсентеизм
которых, по мнению газеты, ослабляет земство, является причиной
его неудовлетворительной деятельности. Абсентеизм же — результат
того, что помещики вытесняются неразборчивыми (в отличие от них)
в средствах кулаками.77

Газета поддерживала все правительственные мероприятия, включая
и те, что были отмечены продиктованным временем казенным либе-
рализмом. Распоряжение Верховной распорядительной комиссии
об изучении положения с административно-ссыльными и пересмотре
на основе полученных данных их статуса 78 было воспринято редакцией
с «радостью» как «отрадный, подкупающий симптом», «спасительная
рука», протянутая учащейся молодежи, вовсе не преступной, а лишь
заблуждавшейся.79

Вторая революционная ситуация, в ходе которой выдвигались тре-
бования изменения государственного строя, породила ряд бюрократи-
ческих проектов, предусматривавших минимальную уступку таким тре-
бованиям. Один из них принадлежал министру государственных
имуществ А. А. Ливену, предложившему создать окружные и цент-
ральный сельскохозяйственный съезды, своеобразные аграрные парла-
менты, где представители сельскохозяйственных обществ, земства и
чиновничества совокупно обсуждали бы аграрные проблемы, разреше-
ние которых затем шло обычным путем. Проведенный через Комитет
министров закон о сельскохозяйственных съездах, обеспечивавший
преобладание в иих чиновничьего элемента, был враждебно воспринят
общественным мнением, распознавшим уловку. Зато «Берег» неодно-
кратно с похвалой отзывался об этой мере и возлагал на нее большие
надежды. Правда, когда была опубликована предложенная Департа-
ментом земледелия повестка дня съездов и обнаружилось, что для
обсуждения выбраны чисто агрономические темы, газета (в № 62—95
и др. за 1880 г.) сменила тон и стала выражать сомнение в практи-
ческой пользе съездов, компетенция которых была ограничена второ-
степенными делами.

Задуманная как правительственный официоз газета должна была
курироваться Министерством внутренних дел, остальные министерства,
оказавшись формально к ней непричастны, не проявили никакого инте-
реса к делу. Маков, человек консервативных убеждений, мало зани-
мался газетой, передоверив ее ведение Цитовичу. Возможно, направ-
ление газеты представлялось Макову отвечающим требованиям мо-
мента. Но в это время уже действовал Лорис-Меликов, избравший путь
умеренных либеральных уступок, и наличие «Берега» в качестве офи-
циоза стало бессмысленным. Просуществовав до конца 1880 г. «по недо-
смотру начальства» и потому, что продолжались ассигнования на этот
год, «Берег», почти не имевший читателей, прекратил свое существо-
вание. Можно считать, что это была самая неудачная из попыток созда-
ния официозов. Не говоря уже о том, что столь грубая пропаганда реак-
ционных установок в то время и не могла иметь успеха, ее издатель
с самого начала был скомпрометирован ставшей известной обществу
связью с правительством. Факты о подкупе Цитовича распространи-
лись еще до выхода первого номера. 25 января 1880 г. газета «Совре-
менные известия» довела до сведения читателей, что П. П. Цитович
отбывает в Петербург, будучи приглашен Комитетом министров изда-
вать газету, на что ему отпущено 100 тыс. руб. Заметку тотчас же пере-
печатала газета «Молва» (прежние «Биржевые ведомости»), имевшая
значительный круг читателей.80 Напечатанное Маковым опровержение
уже не могло парализовать действие этого сообщения. Сразу же после
выхода первого номера «Берега» П. А. Монтеверде откликнулся на это
событие, разобрав помещенную в первом номере программу газеты и
предсказав «бесцветность» издания.81

«Берег» был постоянной мишенью нападок прессы вследствие
прямолинейной реакционности своей позиции. Место газеты как эпи-
гона «Московских ведомостей» было вскрыто В. П. Бурениным (кото-
рый и сам впоследствии не отличался передовыми взглядами, однако
тогда критиковал Цитовича слева) в язвительной эпиграмме, представ-
ляющей парафраз крыловской басни «Осел и соловей», где в роли Со-
ловья выступал Катков, а в роли Осла — А. А. Дьяков (Незлобии),
помощник Цитовича по редакции. Катков, по просьбе Дьякова читает
«передовицу погрозней».

«Катков скончал, Дьяков, уставясь в землю лбом,
„Изрядно, — говорит, — сказать неложно,
Тебя без скуки слушать можно;

Но жаль — с Цитовичем ты мудрым незнаком:
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился41».82

На прекращение «Берега» суворинское «Новое время», тяготевшее
тогда все к большей умеренности, откликнулось 3 января 1881 г. репли-
кой, отражавшей отношение к этой газете даже отнюдь не либеральных
журналистов: «Казенные и частные субсидии могут дать газете кратко-
временное существование, но не могут дать читателей».

Это замечание «Нового времени» приведено здесь как распростра-
ненный вывод из опыта издателей и редакторов, поясняющий и при-
чину неудач деятельности самодержавия в учреждении официозов.
Издания, ие отвечавшие настроениям читателя, не выражавшие его
интересов и требований, могли поддерживаться казенными денежными
вливаниями, но их подкармливание теряло для правительства свой
смысл, поскольку они учреждались именно для распространения
в обществе официальной идеологии. Люди, обладавшие способностями
к издательской и публицистической деятельности, предпочитали избе-
гать денежных связей с правительством. Даже беспринципные изда-
тели (типа А. А. Краевского) входили в конфликт с властями, ибо
должны были учитывать реакцию читателей на публикуемые матери-
алы, возможность успеха или осуждения выступления газеты.

История официозов 60—70-х гг. убедительным образом свидетель-
ствует, что надежды самодержавия на возможность влиять на обще-
ственное мнение через эти инспирируемые издания оправдывались
лишь в минимальной степени, что этот пункт программы политики
в делах печати был реализован в самой незначительной части.

1 Никитенко А. В. Дневник. А., 1955. Т. 2. С. 43.

2 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1. д. 142, л. 5—8 об.

3 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 1. С. 122.

4 Вилъчинский В. П. Николай Филиппович Павлов. Жизнь и творчество. Л., 1970.
182 с.

5 И. Я. Анзеншток предполагает, что цензурные гонения, которым подвергался
Павлов накануне перехода газеты в ранг официоза, имели своей целью подготовку из-
дателя к предложению правящих кругов (см.: Комментарии // Никитенко А. В. Дневник.
Т. 2. С. 583).

*’ Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 123.

7 ЦГИА СССР, Ф. 908, ОП. 1. Д. 142, л. 14—15 об.

8 Там же, л. 11 — 22.

9 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 157.

10 ИРАН, ф. 559 (Валуева), № 53, л. 12—14, 23—24 об.

11 ОР и РК ГПБ, ф. 835, № 74, л. 1—5.

12 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. С. 235—236.

13 ИРАН, ф. 559. № 53, л. 1 об.

14 Рудаков В. Е. Последние днн цензуры в Министерстве народного просвещения
(Председатель С.-Петербургского цензурного комитета В. А. Цеэ). СПб., 1911. С. 28.

15 Герцен А. И. Собр. соч. М., 1959. Т. 16. С. 83, 377; Колокол. 1862. 15 марта.
С. 1044.

16 Наше время. 1862. 10 февр.

17 Чичерин Б. Несколько современных вопросов. М., 1862. 256 с.

18 Воспоминания Б. Н. Чичерина. Московский университет. М., 1929. С. 69. Между
прочим, считалось, что упомянутые статьи о дворянстве написаны «по внушению» вел.
кн. Константина Николаевича и нового главы Министерства народного просвещения
А. В. Головина (см.: Из запнсок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив. 1911. Март.
С. 388).

13 ИРАИ, ф. 559, № 53, л. 1—32.

20 Там же, л. 28.

21 См.: например: Наше время. 1862. 20 и 26 янв.

22 Там же. 21 янв.

23 ИРАИ, ф. 559, оп. 1, д. 53, л. 15.

24 Наше время. 1862. 27 мая.

25 Герасимова Ю. И. Из нсторнн русской печати в период революционной ситуации
конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974. С. 170.

Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 128.

27 ЦГИА СССР. ф. 908, оп. 1, д. 142. л. 17—17 об.

28 Веселовский К. С. Воспоминания // Русская старнна. 1901. № 12. С. 495—528.

29 Феоктистов Е. М. Воспомннання: За кулнсамн политики и литературы. А., 1929.
С. 132—133. Об обстоятельствах учреждения газеты см. также: Зайцева А. А. Деятель-
ность А. А. Краевского по созданию газеты «Голос» // Проблемы истории СССР. М.,
1983. Вып. XIII. С. 217—229.

30 ЦГИА СССР, ф. 1282, оп. 2, д. 1947, л. 1—1 об.

Там же, л. 8—9 об.

32 Там же, л. 13.

33 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 2. С. 36.

34 ЦГИА СССР, ф. 1282, он. 2, д. 1947, л. 15.

Зл Степанов А. Н. Газета А. А. Краевского «Голос» (1863—1883) // Журналистика
и литература. М., 1972. С. 139—140.
36 Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 227, 241.

37 Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив. 1911. № 6. С. 246; Одоев-
ский В. Ф. Текущая хроника и особые происшествия // Литературное наследство. М.,
1935. Т. 22—24. С. 200.

38 Огарев Н. П. Стихотворения и поэмы. Л., 1956. С. 367.

39 ЦГИА СССР, ф. 773, оп. 1, д. 377, л. 222—228.

40 Степанов А. Н. Газета. . . С. 138—139.

41 Русская старина. 1904. Июнь. С. 587—588.

42 Колокол. 1867. 15 марта. С. 1935.

43 Кауфман А. Е. Из журнальных воспоминаний // Исторический вестиик. 1912.
Октябрь. С. 129.

44 Глинский Б. Б. Среди литераторов и ученых. СПб., 1914. С. 83.

45 ЦГИА СССР, ф. 908, ОП. 1, д. 644, л. 20—20 об.

46 Правительственный вестиик. 1873. 3 янв.

47 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 282—283.

48 Сказкин С. Д. Конец Австро-Русско-Германского Союза. М., 1974. С. 92.

49 Афанасьев А. П. Столичные либеральные газеты и лорис-меликовская «дикта-
тура» (начало 80-х годов XIX в.) // Проблемы истории СССР. М., 1973. Вып. III. С. 183.

50 Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX в. М., 1970. С. 285—
286.

51 Балуев Б. П. Политическая реакция 80-х годов XIX века и русская журналистика.
М., 1971. С. 43—44.

52 Емельянов Н. П. Из истории русских официозов 1879—1880 гг. // Вопросы
журналистики: Межвуз. сб. статей. Л., 1960. Вып. 2. Ки. 2. С. 72—80; Силаев М. А.
Правительственный официоз газета «Берег» (1880 г.) // Труды ГИМ. М., 1976. Вып. 46.
С. 214—237.

53 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 33, 101.

54 ИРЛИ, ф. 559, оп. 1, д. 21, л. 85.

55 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. С. 107.

56 Отголоски. 1879. 24 июня.

57 Там же. 22 июля; 1880. 28 дек.

58 Там же. 1879. 1 июля.

59 Там же. 14 янв.

60 См., напр.: Отголоски. 1880. 14 сеит. Передовая этого номера объясняла, что
многие неурядицы крестьянского управления происходят из-за его обособленности от
влияиня помещиков.

61 Отголоски. 1879. 19 и 26 июля.

62 В передовой «Отголосков» от 17 февраля 1880 г. в связи с воззванием «к жителям
столицы» говорилось, что разговор о ее бездействии — плод обывательского страха.

6 Отголоски. 1879. 8 апр.; 1880. 10 февр.

64 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. С. 104.

65 Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 10.

66 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 528, л. 67.

67 Там же, л. 786—78б об.

68 Там же. л. 78г—78г об.

69 Емельянов Н. Из истории. . . С. 76. Если «Берег» курировался Министерством
внутренних дел, то и III отделеине не осталось в стороне от собственного начинания.
В 1880 г. была основана и недолгое время выходила ежедневная газета «Россия»,
ставившая своей задачей пропаганду православия и самодержавия. Всего вышло 103 но-
мера этой газеты (см.: Кантор Р. М. Газета III отделения: Архивная справка о газете
«Россия» // Современник. М., 1923. Ки. 2. С. 141 —150).

70 Силаев М. А. Правительственный официоз. . . С. 216.

71 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. С. 76.

72 Там же. С. 79.

73 Силаев М. А. Правительственный официоз. . . С. 220.

74 Берег. 1880. 15 марта.

70 Такие ссылки должны были служить доказательством преимуществ классиче-
ского образования, крайним сторонником которого был Цитовнч. С его точки зрения, оио
вводилось Д. А. Толстым недостаточно последовательно.

76 Берег. 1880. 2 мая.
77 Там же. 16 апр.

78 Подробнее см.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870_

1880-х годов. М„ 1964. С. 182—189.

79 Берег. 1880. 6 апр.

80 Емельянов Н. Из истории. . . С. 78.

81 С.-Петербургские ведомости. 1880. 16 марта.

82 Цит. по: Глинский Б. Б. Среди литераторов и ученых. С. 84.

ПРАВАЯ ПЕЧАТЬ

Как показывает программа политики в делах печати, правительство
Александра II вполне сознательно ставило целью поддержку такой
печати, которая выражала бы взгляды, разнящиеся с теми, что господ-
ствовали в высших бюрократических сферах, — более правые, нежели
магистральное направление внутренней политики. Такая печать состав-
ляла бы выигрышный фон для умеренных преобразований самодержа-
вия и взяла бы на себя задачу полемики с демократической и отчасти
с либеральной идеологией. Правой печати отводилась также роль
откровенного защитника институтов, которые самодержавие хотело
сохранить, но не могло делать этого явно, а должно было прикрывать
свои намерения. Речь шла об абсолютизме, поместном землевладении,
привилегиях дворянства, религии, отсутствии политических свобод.
В существовании такой прессы самодержавие оказывалось заинтересо-
ванным особенно в моменты кризисов, когда общественная борьба
обострялась, а правительство прибегало к крайним, реакционным ме-
рам, проповедуемым и поддерживаемым этой правой печатью. Однако
теоретически верные расчеты самодержавия на правую печать практи-
чески в значительной своей части рушились вследствие того, что оно
сталкивалось не только с пропагандой крайне правых взглядов, но и
с сильной критикой справа в свой адрес. Кроме того, существование
и влияние правой печати оказывалось зависимым от настроений обще-
ственных кругов, в большинстве своем отвергавших узость охранитель-
ной идеологии. Правая печать в рассматриваемое время была относи-
тельно немногочисленной, подавляющее большинство изданий правого
толка могло продержаться лишь короткое время. В череде этих прехо-
дящих изданий, не оставивших следа, известное исключение состав-
ляют «Журнал землевладельцев» (1858—1860), «Московские ведо-
мости», «Весть» (1863—1870), «Гражданин» (1872—1878 и 1882—
1914).

В рассматриваемое время первым опытом администрации в деле
поддержки издания, стоящего на более правых, чем линия правитель-
ственной политики, позициях, были ее отношения с «Журналом земле-
владельцев», издававшимся в 1858—1859 гг. и прекратившим свое
существование вследствие постепенной утраты подписчиков. Последнее
было обусловлено изменившейся обстановкой, в которой отстаивание
односторонних интересов помещиков стало откровенно бесперспек-
тивным.

Следующее издание — «Весть», представлявшее заметное явление
в публицистике правого толка, возникло после некоторого перерыва.
Консервативно настроенное дворянство, предводительствуемое аристо-
кратией, хотя и мечтало о собственном издательском предприятии,
не сразу сумело достичь цели. Его печатным органом оказалась газета
«Весть», начавшая выходить в Петербурге лишь в августе 1863 г.,
хотя планы изданий вынашивались много раньше. Остановка была
за литературными силами. В 1863 г. они были найдены. Издателями и
одновременно редакторами газеты стали журналисты В. Д. Скарятин
и Н. Н. Юматов, пришедшие в «Весть» из «Русского листка» Г. И. Кори.1
В агентурных данных, представленных в 1866 г. в комиссию М. Н. Му-
равьева и содержавших характеристики всех известных журналистов,
о Скарятине было сказано: «Барич, оскорбленный 19 февраля и вслед-
ствие этого примкнувший к партии действий. Он не прочь устроить и
революцию, но с условием, чтобы ему воротили крепостное право,
да непременно с розгами. Чрезвычайно горд, самонадеян и вследствие
этого имеет мало друзей. Если бы г. Скарятину сразу дать андреевскую
ленту или министерский портфель, то от него откажутся самые умерен-
ные агитаторы».2 С такой характеристикой перекликается другая, также
проясняющая взгляды Скарятина, развивавшиеся им в газете: «Он до-
казывал (речь идет о пребывании Скарятина в Вильно. — В. Ч.), что
самый нужный оплот России остается только в аристократии; все осталь-
ное гниль, угрожающая государству анархией».3

Скарятин был издателем и редактором газеты «Весть» на всем
протяжении ее существования. Юматов же в январе 1867 г. сложил
с себя обязанности редактора.4 Современник так писал о причинах
его ухода: «Он перебрался в „Новое время" из скарятинской „Вести",
как говорили, вследствие легкомысленных отношений к некоторым
принципам, отстаиваемым Скарятиным. По существу своих идей оба
публициста вовсе не разногласили, но Юматов любил игривое направ-
ление и главным образом озабочивался подпискою и розничною
продажею. Такое направление в те поры было еще ново, не то, что ныне,
и вот игривый Юматов должен был перекочевать к Киркору, который
сидел на мели со своим изданием и рад был всяким деньгам, откуда бы
они ни пришли».'5 В отсутствие обоих издателей (обычно они летом
уезжали за границу) их замещал Кори; позже Скарятин, оставшись
один, оставлял вместо себя А. С. Пензина.

Один перечень учредителей газеты дает представление о ее идеоло-
гической платформе. Все это люди, на грани 50—60-х гг. представляв-
шие аристократическую фронду, — Н. А. Безобразов, А. П. Платонов,
гр. В. П. Орлов-Давыдов, кн. П. Н. Трубецкой.6 К этим именам
А. И. Дельвиг прибавляет гр. А. П. Бобринского.7 Связи газеты с по-
следним вполне объясняют то особенное внимание, которое уделяла
газета Обществу взаимного поземельного кредита, где Бобринский был
п редседателем.

Первоначально издатели смогли обеспечить лишь еженедельный
выпуск газеты, затем она начала наращивать периодичность, выходя
в 1865—1866 гг. два, в 1867—1868 гг. три раза в неделю, а с 1869 г.
ненадолго стала ежедневной. В октябре 1868 г. одну из передовиц
посвятили пятилетию газеты. Малая периодичность в начале ее суще-
ствования объяснялась редакцией тем, что газета возникла в крайне
неблагоприятный момент, а именно «в самый разгар либерализма»
и потому «не пользовалась в особенности сочувствием бюрократов»,
и это «несмотря на строго-охранительный характер» ее направления.
«Невелика была вначале группа людей, нам сочувствовавших», —
признавался автор. Однако и в то «неблагоприятное» время среди
правительственных деятелей были люди, со «вниманием» относившиеся
к изданию. Редакция «Вести», всегда охотно говорившая о созвучии
ее взглядов с идеями некоторых правительственных деятелей, в этой
статье тщательно подчеркивала свою независимость, неофициозность.
Рост периодичности объяснялся автором именно упрочением охрани-
тельных позиций в стране и симпатией к газете, положение которой
автор рисовал в канун новой подписки на издание в радужных красках.
А уже в конце апреля 1870 г. читателям было объявлено, что дальней-
шее издание газеты невозможно «вследствие совершенного истощения
денежных средств».9 Действительно, газеты охранительного направ-
ления, как правило, имели очень малый круг подписчиков и могли
держаться только пожертвованиями.

«Весть» была учреждена как газета политическая и литературная.
Она имела такие отделы: внутренняя жизнь, зарубежная, наука, литера-
тура, а также «Фельетон» и «Объявления». В мае 1866 г. издатели
ходатайствовали перед Главным управлением по делам печати о разре-
шении учредить еще раздел «Юридическая хроника», причем с правом
помещения не только решений суда, но и их обсуждения. Их просьба
была удовлетворена,10 и они воспользовались этим для критики судо-
производства. Вскоре это право избавило нх от судебного преследо-
вания, когда прокурор Петербургского окружного суда вознамерился
привлечь их к ответственности за выпады против судебного решения
по делу А. Н. Пыпина—Ю. Г. Жуковского.

Первоначально газета была подчинена предварительной цензуре,
но после реформы 1865 г. по просьбе издателей была от нее освобож-
дена. В Петербургском цензурном комитете за газетой внимательно
следил цензор А. И. Смирнов, в Главном управлении по делам пе-
чати — член Совета Ф. М. Толстой. В газете больше всего печатались
ее издатели — редакторы, выступавшие и в качестве авторов передовых
статей, писем, корреспонденций и т. д. Ее авторами были Г. Б. и
П. Б. Бланки, В. М. Жемчужников, А. С. Зеленый, В. К. Ржевский,
П. Ф. Лилиенфельд-Тоаль, Н. А. Лобанов-Ростовский, Д. Н. Шидлов-
ский. Публицистика «Вести» была приметным явлением консерватив-
ного течения общественной мысли, другие газеты и журналы постоянно
держали ее под огнем своей критики.11 Иногда авторы «Вести» соби-
рали свои статьи в сборники, тогда их выступления складывались уже
в целостную концепцию 12 и становились предметом специального
рассмотрения.1'1

«Весть» была учреждена для того, чтобы способствовать консоли-
дации консервативного дворянства и пропагандировать его взгляды. Эта
часть дворянства искала объединения сторонников разными путями:
в дворянских собраниях, ученых и кредитных обществах, клубах,
наконец, в печати. Главной темой публицистики «Вести», которой
обычно отводились первая и вторая страницы газеты, были судьбы
дворянства, причем не дворянства вообще, а поместного, столбового,
изображаемого в виде единственной консервативной силы, в существо-
вании которой должны быть заинтересованы правительство и монарх.
Для «Вести» новое, служилое дворянство — носитель враждебных для
столбового дворянства идей. Все вопросы внутренней политики (кре-
стьянский, национальный, народного образования, военный, самоуправ-
ления ит. п.) рассматривались публицистами «Вести» под углом зре-
ния сохранения привилегий поместного дворянства. Особенно враж-
дебно относилась «Весть» к идеям всесословности, и здесь своими
главными противниками редакция объявляла публицистов «Совре-
менника» и «Русского слова», проповедующих демократические идеи.
Демократия же в России может быть, объявляла «Весть» (1865, 1 но-
ября), лишь «мужицким царством», «самым ярым коммунизмом».
Однако почти столь же непримиримо была настроена газета и против
либеральной идеологии с ее проповедью буржуазных цензов, не сослов-
ного, а имущественного происхождения. Наиболее резкая полемика
велась в этом смысле с «Голосом», олицетворявшим для «Вести» либе-
ральные преобразовательные идеи, поддерживаемые частью бюро-
кратии.

Перед помещиками после отмены крепостного права встала задача
перестройки хозяйства на новых началах, и весьма скоро выяснилось,
что наиболее острыми являются проблемы рабочих рук и ипотечного
кредита. Первая из них теснейшим образом увязывалась с судьбами
общинного землевладения, и здесь дворянство по-разному оценивало
общину. Одни предпочитали прикрепление крестьянина к земле с ее по-
мощью и разрешение проблемы рабочих рук путем отработок, исполь-
щины, мелкой аренды. Другие же, и на этой точке зрения стояла
редакция «Вести», предпочитали, с одной стороны, обезземеленного
крестьянина, превращающегося в батрака, и с другой — кулака, арен-
дующего у помещика крупные участки земли. Издатели газеты энер-
гично пропагандировали идею разрушения общинного землевладения
в ученых обществах и на страницах газеты. Н. Н. Юматов в 1864 г.
очень напористо выступил в Петербургском собрании сельских хозяев
против общины, утверждая, в частности, что она была сохранена
вопреки мнению дворянства и ныне существует только по причине
отсутствия прямого влияния поместного дворянства на политику,14
В это же время Скарятин выступает с аналогичными идеями на заседа-
нии Вольного экономического общества, наделавшими большой шум.15
В «Вести» 18 октября 1864 г. публикуется статья Г. К. «Значение
крестьянской общины в современном денежном кризисе» и 11 ноября
1865 г. — речь Скарятина «Общинное землевладение», проводившая
принципиальные для этого издания идеи вредоносности общинного
и пользы частного землевладения.

О поземельном кредите «Весть» больше всего начала писать в 1866 г.
когда дворянская верхушка предприняла очередную попытку спло-
чения консервативных сил, организационным и экономическим оплотом
которых должно было стать Общество взаимного поземельного кре-
дита. Организатором его был А. П. Бобринский. Еще до утверждения
устава общества «Весть» становится его рекламным агентом, расхвали-
вая принцип самодеятельного непредпринимательского кредитного
учреждения, основанного на круговом ручательстве и взаимовыручке.
Одновременно критикуются проекты акционерных предприниматель-
ских банков, выступавших в то время конкурентами общества. В газете
публикуется и информация, касающаяся общества, и публицистические
статьи, доказывающие высокие мотивы его организаторов, благотвор-
ность предстоящей ему роли кредитора землевладельцев. В 1866 г.
особенно энергично разрабатывается тема широкого сплочения консер-
вативных сил, причем к сотрудничеству призываются и «Московские
ведомости».16 Консервативные силы в России того времени были до-
вольно инертны и создать партию «свежепросольных тори», по выра-
жению Герцена, «Вести» не удалось. Но приход в 1866 г. и последую-
щие годы на министерские посты консервативно настроенных деятелей
(П. А. Шувалова, А. Е. Тимашева, Д. А. Толстого, К. И. Палена,
позже А. П. Бобринского) с одновременным удалением либерально
настроенных лиц оказало «Вести» сильную поддержку, во всяком
случае моральную.

Крестьянский вопрос занимал большое место в публицистике газеты
по причине его неотрывности от дворянского. Здесь основная мысль
редакции сводилась к тому, что с отменой крепостного права русский
крестьянин, не привыкший к самостоятельности, лишившийся попечи-
тельного внимания помещика, растерялся, запил, стал бездельничать,
и хозяйство его пришло в совершенный упадок. Дополнительные аргу-
менты публицистам «Вести» предоставил неурожай и голод в северо-
западных губерниях в 1867—1868 гг. В это время «Весть» особенно
часто занимается аграрной политикой, доказывая неслучайность го-
лода, причины которого лежат в «обеднении населения и упадке произ-
водительных сил», «пьянстве, распущенности, праздности». Итогом
упадка крестьянского хозяйства является и разрушение хозяйства
помещиков. «Помещичье хозяйство падает от распущенности населе-
ния. . . необеспеченности договоров рабочих с помещиками о найме», —
писала «Весть» 21 июля 1868 г. Отсюда вырастает и задача создания
законодательства о порядке найма сельских рабочих и наказания их
за нарушения договоров, ставшая в 60—70-х гг. одной из неразрешимых
для царизма проблем.

Поскольку эти построения «Вести», основанные на доказательстве
губительности освобождения крестьян для положения сельского хозяй-
ства, вызывали возражения других публицистов, то она встала в позу
незаслуженно обиженного человека, в чьей правоте напрасно сомне-
ваются, и выдвинула идею создания специальной правительственной
комиссии по образцу английских парламентских, учреждаемых по рас-
поряжению монарха для проведения «расследования». Комиссия соби-
рает как сведения, так и мнения, а потом излагает свои заключения
монарху и Государственному совету.17 Чуть позже эта идея была раз-
вита Н. А. Лобановым-Ростовским в его книге «Молодая Россия»,
затем подхвачена П. А. Шуваловым и П. А. Валуевым и воплощена
в работе валуевской комиссии.

И к национальному вопросу публицисты «Вести» подходили с со-
словных позиций, игнорируя национальные различия в рядах собствен-
ного класса и доказывая единство хозяйственных и политических
интересов поместного дворянства. Газета начала выходить в 1863 г.,
когда, пожалуй, наиболее горячей темой публицистики был польский
вопрос. В правительственных и общественных кругах в это время проя-
вилась тенденция к изменению аграрного законодательства в западных
губерниях страны: предоставлению льгот крестьянству за счет помещи-
ков польского происхождения. И такие меры были проведены. Сторон-
никами этих мер и апологетами людей, их проводивших, в частности
М. Н. Муравьева, выступали М. Н. Катков и П. М. Леонтьев. «Весть»
же всегда отстаивала интересы землевладельцев, какого бы происхож-
дения они ни были. Польские и остзейские поместные дворяне для
публицистов «Вести» были собратьями по классу. Доказательству
их элитарности и лояльности посвящались многие передовицы газеты,
и это было причиной хронической и резкой полемики между двумя
консервативными органами — «Вестью» и «Московскими ведомо-
стями», для которых национальный принцип был главной темой их пуб-
лицистики на протяжении 60-х гг. Эта яркая особенность платформы
«Вести» подсказала Ф. И. Тютчеву эпиграмму на В. Д. Скарятина:

«Вы нс родились поляком.

Но шляхтич вы по направленью,
И русский вы, сознайтесь в этом
По третьему лишь отделенью».18

Для русской консервативной фронды целью было сосредоточение
в своих руках политической власти, средством — олигархическая кон-
ституция. Тема конституционного устройства, необходимости допуще-
ния поместного дворянства к государственному управлению, не сходила
со страниц газеты, где высказывалась обычно в завуалированной
форме, не дававшей поводов для формального преследования ее за
нарушение запрета обсуждать государственное устройство России. Га-
зета стремилась всячески поддерживать конституционные поползнове-
ния дворянства, и наиболее серьезное столкновение газеты с цензурой
произошло именно на этой почве. Оно связано с московским адресом
января 1865 г., когда дворянское собрание приняло ходатайство о со-
зыве «общего собрания выборных людей». Инициаторами принятия
адреса были пайщики «Вести» Н. А. Безобразов и В. П. Орлов-Давы-
дов, а В. Д. Скарятин, видимо предупрежденный о предстоящих собы-
тиях, отправился в Москву в качестве корреспондента газеты. Несмотря
на наложенный правительством запрет публиковать материалы собра-
ния, именно «Весть» оказалась изданием, нарушившим его и опублико-
вавшим 14 января 1865 г. текст адреса. Это событие вообще и самый
адрес вызвали в русском обществе огромный интерес, и номера газеты
были нарасхват (продаваясь по 10 руб. серебром). И хотя симпатии
министра внутренних дел были на стороне московского дворянства
(ибо он сам неоднократно пытался осуществить идею общегосудар-
ственного представительства), он, выполняя указания императора,
занялся наказанием виновных в публикации. Скарятина оштрафовали,
газета была на 8 месяцев запрещена и возобновилась лишь в сентябре
1865 г.19 В этом году вышло немногим более 30 номеров газеты.
Газета придерживалась западнической ориентации, причем ее кон-
сервативным идеалам соответствовало английское социальное и госу-
дарственное устройство с влиятельным поместным элементом в местном
самоуправлении и в парламенте. Обычно, рассматривая какие-либо
законы или явления русской жизни, публицисты «Вести» сопоставляли
их с английскими и высказывались в пользу последних. В одной из пе-
редовых (28 августа 1867 г.), провозглашая свой идеал «органического
государства», являющегося «красноречивым и победоносным отрица-
нием всех революционных теорий, измышленных завистью и нена-
вистью», автор тут же пояснил: «. . .нечто подобное мы видим в Анг-
лии».

Объектом нападок «Вести» было Военное министерство и его газета
«Русский инвалид», обвинявшиеся в крайнем «демократизме», и Ми-
нистерство просвещения, когда его возглавлял А. В. Головнин. В гла-
зах публицистов «Вести» школа была доведена до плачевного состояния,
выпуская одних лишь «нигилистов».

В целом нужно сказать, что «Весть» стояла в русской публицистике
того времени поразительно одиноко, не имея союзников даже в консер-
вативной прессе и солидаризируясь, скажем, с «Московскими ведо-
мостями» лишь в отдельных случаях.

Особенностью характера ее публицистики был резкий, раздражи-
тельный и одновременно требовательный по отношению к правитель-
ству тон, так что газета доставляла властям много поводов для репрес-
сивных мер.

Репутацией органа охранительного направления, причем не только
в глазах читателей, но и администрации, была ежедневная газета
«Русский мир». Исследователи ее историей почти не занимались,
между тем и судьба издания, и ее публицистика представляют интерес
с разных точек зрения: истории журналистики, общественной мысли,
внутренней политики. Это была газета со своей проблематикой, направ-
лением, своеобразным составом сотрудников. Внешнюю сторону исто-
рии этого издания рисуют документы «досье» этой газеты, собранные
в свое время Главным управлением по делам печати.20

Уже первый взгляд на эти документы обнаруживает необычайную
концентрацию вокруг этого издания отставных военных. Прошение
в Главное управление по делам печати от 12 апреля 1871 г. об учрежде-
нии газеты было подписано двумя полковниками, В. В. Комаровым
и С. А. Райковским, выступавшими в качестве равноправных издате-
лей-редакторов. Райковский умер еще до выхода газеты в свет. И ее
единственным редактором-издателем остался Комаров. Уже осенью
1872 г. в редакционно-издательском кружке «Русского мира» возникает
недовольство Комаровым как редактором, ему начинают искать замену.
Среди кандидатур возможных преемников Комарова были Н. С. Лес-
ков, А. П. Милюков, В. Г. Авсеенко, А. С. Суворин. Комарову было
предложено отступное за то, что он отойдет от дел. Договорились
на том, что он оставит газету после окончания подписки на 1873 г.,
чтобы не подрывать финансового положения издания.21 Официальным
редактором издания Комаров продержался до конца мая 1873 г., когда
он оставил свои издательские права полковнику В. Ю. Джулиани. Тот
не взял на себя официальное редакторство, а возложил его на коллеж-
ского секретаря, доктора философии П. А. Висковатова (сына генерала,
военного историка). Последний также недолго оставался редактором.
Главное управление по делам печати сразу отнеслось к нему насторо-
женно, ибо III отделение в ответ на запрос об отношении к его личности
как редактора отозвалось, что, хотя «препятствий» к утверждению
Висковатова редактором и не видит, но зато и «не принимает на себя
ответственность за будущую деятельность Висковатова в звании редак-
тора».22 В дальнейшем Висковатов был буквально вытеснен с долж-
ности редактора Главным управлением, которое ограничило срок его
пребывания на посту и угрожало запретить выпуск газеты без утверж-
дения постоянного ответственного редактора. В декабре 1873 г. Виско-
ватов сдал издание газеты, права на которую к этому времени ему уже
не принадлежали, генерал-майору М. Г. Черняеву. Черняев тут же,
в декабре 1873 г., официально передал издание газеты отставному
поручику И. Д. Похитонову, а тот в свою очередь просил об утвержде-
нии редактором отставного прапорщика Н. М. Стромилова. В какой
мере такая передача была действительной, а не формальной, призван-
ной служить прикрытием редакторства Черняева, неизвестно. Такое
положение длилось лишь год. В январе 1875 г. издатель газеты Похито-
нов ходатайствовал о разрешении ему временного редакторства (права
подписывать издание и одновременно ответственности за него) до при-
искания нового редактора. Причем, по сведениям управления, причиной
просьбы был конфликт между официальными издателем и редактором,
из которых последний отказывался подписывать номер, а потому газета
не могла выйти в свет. Ходатайство было удовлетворено. Но в это
время следуют предостережения и приостановка газеты, и после истече-
ния срока приостановки на авансцену выходит М. Г. Черняев, прини-
мающий на себя издание, а одновременно и редакторство газеты.
В этом качестве Черняев официально пребывал до мая 1876 г., когда
вернулся к своей военной деятельности, отправившись в Сербию.
С этого момента издание переходит в руки штатских, и это означало
изменение проблематики его публицистики. Черняев оставил права
издателя Ф. Н. Бергу, а редактором стал коллежский секретарь
д. и. Стахеев. Последняя перемена редакции происходила в декабре
1877 г.—марте 1878 г., когда Берг сначала взял на себя редакторство
газеты, а затем передал права издателя и редактора титулярному
советнику Е. К. Раппу, ведшему газету до 1880 г.

Газета была задумана как ежедневное издание широкого профиля.
Проект ее программы ничем не отличался от других литературно-
политических изданий. В ней значились разделы: внутренние и внеш-
ние известия, учено-литературный, хроника общественной жизни и
справочный. В отделе внутренней жизни планировалось печатать
юридическую хронику, что было расшифровано издателями как публи-
кация отчетов о судебных заседаниях и их «определений», причем
с «разбором и обсуждением этих определений», т. е. собственно предпо-
лагалась полемика по вопросам организации суда и судопроизводства.
Разрешение на отдел в такой его форме создавало опасность критики
судебного ведомства, а потому Главное управление обратилось
к министру юстиции, который отказался санкционировать широкую
программу отдела, поскольку якобы не мог допустить обсуждение
юридических вопросов лицами, «которые нигде не доказали познаний
своих по этой части» (несмотря на то, что Райковский фигурировал
в качестве выпускника юридического факультета Петербургского
университета).23 Поэтому программа была утверждена с исключением
пункта об обсуждении решений суда. Более того, в ней было специально
оговорено, что решения суда публикуются «без обсуждения оных».

Итак, повторим, что «Русский мир» начал выходить с 1 сентября
1871 г. как газета политическая и литературная, но в 1874 г. редактор
газеты, решив создать отделы «финансовый и торговый», просил
об изменении названия ее на «политическую, экономическую и литера-
турную», и со второй половины года она начала выходить по расширен-
ной программе. Первое время в газете сотрудничали уже упоминав-
шиеся Лесков, Милюков, Авсеенко. Печатался там и Вл. С. Соловьев.

Большую часть газеты составляла информация: заграничные изве-
стия, петербургская и провинциальная хроника, правительственные
распоряжения. Всю четвертую страницу занимали объявления. В газете
печатались рассказы и литературные обозрения, целые подвалы сооб-
щений от специальных корреспондентов (особенно в период 1876—
1878 гг.). Однако она печатала не только информацию. Большинство
публицистических материалов помещалось в виде передовых или проб-
лемных статей на первой-второй страницах издания.

Издание «Русского мира», судя по времени его основания, было
задумано вскоре после прекращения выпуска «Вести». Однако с этой
газетой «Русский мир» не имел никакой организационной преемствен-
ности и даже как один из органов консервативной публицистики сильно
от нее отличался, хотя тоже был органом оппозиции идеям всесослов-
ности. Особенностью его судьбы была эволюция от консерватизма
к либерализму, от «благонамеренности» к «неблагонадежности».

Концентрация военных вокруг этого издания была отмечена выше
не случайно: газета задумывалась как оппонент «Русского инвалида»,
ежедневный и строгий критик осуществляемых военным министром
Д. А. Милютиным преобразований в армии, известных под названием
«военных реформ»,24 в основе которых лежала всесословная воинская
повинность и допуск в офицерство лиц разных сословий. Эти прин-
ципы, а также и множество чисто специальных вопросов, например,
об организации окружной системы, вызывали недовольство и споры.
В кругах консервативного дворянства чрезвычайно болезненно отно-
сились к утрате дворянством права на освобождение от воинской
службы и одновременно привилегированного положения в армии.
Сильная оппозиция милютинским идеям существовала в военных,
правительственных и придворных кругах, причем в правительственных
кругах ее представлял шеф жандармов П. А. Шувалов, а в военных —
находившийся не у дел, но стремившийся вернуться на службу фельд-
маршал А. И. Барятинский, друг императора. Как говорил военный
министр, газета предназначалась «низвергать хулы» на Военное мини-
стерство и на него лично.25 Это заявление подтверждал, например,
и С. Ю. Витте, полагавший, что Комаров основал газету «специально
для борьбы с противоположной (т. е. Милютина. — В. Ч.) партией».26
К. Д. Кавелин, человек, близкий к семье Милютиных, говорил, что
газета состояла под покровительством гр. И. И. Воронцова-Дашкова,
близкого к наследнику престола, и была «новосозданным» (после
«Вести») органом «клики» консерваторов — Шувалова, Валуева и
Тимашева.27 Скорее всего, за ее учреждением стояли Шувалов, Баря-
тинский и Воронцов-Дашков. Доказательство причастности шефа жан-
дармов к основанию «Русского мира» можно найти в досье газеты.
Получив от Комарова прошение о разрешении издавать газету, Главное
управление, согласно существовавшему тогда порядку, обратилось
в III отделение, чтобы узнать его мнение по этому поводу. Обычно
в таких случаях оно отзывалось стереотипной формулой, что «не встре-
чает препятствий» к учреждению издания или утверждению редактора.
Но на этот раз ответ был нестандартным. Заместитель Шувалова
сообщил, что шеф жандармов не только согласился на удовлетворение
просьбы, но и «изволил выразить, что имеет повод надеяться, что
предпринимаемое издание принесет существенную пользу».28 Разу-
меется, для Главного управления это была лучшая рекомендация.
Доказательством же причастности к изданию Барятинского является
сотрудничество в газете генерала Р. А. Фадеева, своего рода литера-
турного секретаря фельдмаршала, писавшего по наущению последнего,
и активность Фадеева в организационных делах издания наряду
с Черняевым, что засвидетельствовано Н. С. Лесковым. Соблазн
отнесения газеты в разряд официозов наталкивается на резонное
возражение, что военные реформы Милютина были официальной
линией правительственной политики.

Один из конкретных вопросов, требующих ответа, — это степень
участия Черняева в ведении издания. Издателем-редактором газеты
юридически он был всего лишь около полутора лет, ио с его именем
прежде всего связывают газету, и сохранившиеся воспоминания говорят
именно о нем как вершителе редакционных дел.29 Известно, что Чер-
няев и финансировал издание.30 С. Ф. Либрович говорил о кн. Лоба-
нове-Ростовском тоже как о человеке, поддерживавшем материально
это издание.31 Вероятно, речь идет о Н. А. Лобанове-Ростовском, пред-
ставителе аристократической фронды, консервативном публицисте,
работы которого предвосхитили план деятельности первой порефор-
менной сельскохозяйственной правительственной комиссии под пред-
седательством П. А. Валуева.32 Кстати, фрагменты из книги Лобанова-
Ростовского были помещены в первых же трех номерах «Русского мира»
за 1871 г., демонстрируя круг редакторских симпатий.

Одно из существенных отличий публицистики «Русского мира»
от «Вести» — это ее националистический характер, в противополож-
ность западнической, английской ориентации «Вести». Именно этим
объясняется сотрудничество в нем Лескова и участливое внимание
к газете М. Н. Каткова, во всяком случае на первых порах существова-
ния газеты. «Русский мир» тогда, пожалуй, ближе всего стоял к «Мос-
33
ковским ведомостям» и неоднократно восторженно о них отзывался.
Сразу же после выхода в свет первого номера газета «Русский мир»
начала свою атаку на уже проведенные в русской армии преобразова-
ния, в частности на военно-судебную реформу. В октябре-ноябре 1871 г.
в газете сообщаются факты из практики окружных военных судов,
и затем они используются как доказательства пагубности для армии
разделения военной и военно-судебной властей, ведущего к упадку
дисциплины.34 В передовой от 6 октября 1871 г. после рассказа о заседа-
нии Одесского окружного суда, в ходе которого подсудимый, солдат,
якобы разразился «бранью», «Русский мир» сообщал: «В последние
годы у нас неумолкаемо идет говор о падении дисциплины в войсках,
об утрате армиею добрых преданий, упадке воинского духа и основных
понятий воинского чинопочитания». Критика либеральных преобразо-
ваний 60-х гг. и защита сословной исключительности дворянства
в газете первое время велась преимущественно в сфере военного дела.
«Русский инвалид» и Военное министерство были и постоянной темой
нападок «Вести», и в этом смысле можно говорить об известной темати-
ческой преемственности газет. Возможно, имея в виду именно эти
выпады против ведомства Милютина, Лесков уже в середине октября
1871 г. писал в письме П. К. Щебальскому: «Комаров со своим ,,Monde
Russe“ совсем заехал в ,,Весть“ и уедет в этом направлении, кажется,
еще подалее. По моим наблюдениям, он вовсе неспособен к редак-
35
торству».

Статьи, осуждавшие военно-окружную систему, положенную Ми-
лютиным в основу реорганизации армии, печатал в «Русском мире»,
часто анонимно, Р. А. Фадеев. Одна из них была опубликована
29 января 1873 г. Она была особенно резка по тону и приписывала идею
военно-окружной системы Н. Г. Чернышевскому (он подавался авто-
ром как близкий сотрудник Милютина по «Военному сборнику»
1862 г.). Это сразу же вызвало ответную реплику «Русского инвалида»,
возражавшего против дискредитации армейского начальства в России
и за границей и показывающего неблаговидную роль анонимного
автора, наносящего урон престижу России. Тогда Фадеев ответил
письмом, опубликованным «Московскими ведомостями», продолжая
свои нападки уже открыто. Задетый попутно «Вестник Европы» всту-
пился за «Русского инвалида» и очень умело показал инспирирован-
ность статей Фадеева, заметив, что они писаны писарским почерком
на «царской» бумаге, предназначенной для всеподданнейших докла-
дов.36 Это был понятный намек на связь Фадеева с главой III отделе-
ния, известным в качестве главного оппонента Милютина в правящих
кругах.

Все стороны деятельности Военного министерства подвергались
обсуждению и порицанию на страницах этой газеты, включая якобы
дорогостоящую доставку провианта интендантским управлением.37
При всем благожелательстве Главного управления по делам печати
к газете и наличии высокопосталенных покровителей такие выпады
время от времени вызывали разного рода репрессии: кратковременное
запрещение розничной продажи (например, 15 сентября 1872 г. за кри-
тику порядков в армии), предостережения. Довольно часто от газеты
требовали напечатания опровержений. Так было со статьей о про-
вианте, между прочим написанной на основании ведомственных мате-
риалов. Именно потому, что статья выглядела вполне достоверной,
Главное интендантское управление прислало пространное возражение,
опровергающее материалы и выводы статьи, которое редакцию обязали
опубликовать.

Газета в полном соответствии с основаниями консервативной идео-
логии сетовала на разрыв после крестьянской реформы длительной
и благодетельной связи крестьянина и помещика, искала пути ее восста-
новления и находила их в создании всесословной волости, которую
возглавит землевладелец. Грубыми выпадами встречала редакция
сообщения о деятельности I Интернационала и его русских участниках,
« 38
называя их «смесью недоросля с недоучкой», а революционеры,
действующие в России, аттестовались не иначе как «нигилисты». Вина
за развитие передового общественного движения возлагалась на
«псевдолибералов», «натравливающих» молодежь, в частности студен-
ческую, на правительство, вовлекающих ее в политику.39 Видя в класси-
ческом образовании опору существующему строю, газета в вопросе
организации среднего и высшего образования смыкалась с его главным
апологетом и пропагандистом — «Московскими ведомостями».

В период редакторства П. А. Висковатова репутация газеты в гла-
зах цензурного ведомства падает. Это было связано не только с дву-
смысленным и настораживающим отзывом III отделения, но и с тем, что
Висковатов начал довольно остро высказываться по такому болезнен-
ному вопросу, как положение печати в России. Первым поводом к этому
послужил закон 28 июня 1873 г., предоставивший министру право
вводить временное запрещение на обсуждение «неудобных» вопросов
и устанавливавший административные наказания за это нарушение.
Висковатов в передовой встал на точку зрения либеральной печати,
добивавшейся освобождения бесцензурной печати от административно
налагаемых кар.40 Развитием темы о стеснении печати в России
явились и августовские передовицы газеты, где утверждалось, что
молчание печати по какому-либо вопросу не есть признак благополучия,
и, напротив того, может сослужить плохую службу, вовремя не обна-
ружив опасностей. В качестве примера в одной передовице (за 21 ав-
густа 1873 г.) приводился неурожай в Самарской губернии, о котором
молчала пресса вплоть до появления письма Л. Н. Толстого. В другой
передовице (за 22 августа) доказывалось, что итогом стеснения печати
является сокращение числа периодических изданий, а сведение их
к нулю могло бы, с точки зрения Фамусова, быть окончательным
«пресечением зла», но, язвительно добавлял автор, тогда бы пришлось
упразднить за ненадобностью и Главное управление по делам печати,
а это уже было бы «печально».

Наблюдавший за «Русским миром» цензор Петербургского цензур-
ного комитета в своем докладе отметил эти статьи в качестве примеров
«постоянного порицания» газетой деятельности Главного управления.41
Однако на этот раз оно не стало применять взысканий, а, увидев при-
чину выхода газеты за рамки благонамеренности в личности редактора,
решило устранить Висковатова. «Представить мне дело об утверждении
временным редактором г. Висковатова», — начертал на донесении
134
цензора М. Н. Лонгинов, и метод решения дела был найден. «Газета
,,Русский мир“ с половины июня, — доносил Лонгинов министру внут-
ренних дел 16 октября 1873 г., — совершенно изменила свой характер
и сделалась как бы новым отголоском, хотя и несколько ослабленным,
того нежелательного направления, которым отличаются большинство
органов нашей журналистики». Вместе с тем Лонгинов предлагал дать
владельцам газеты немного времени, чтобы найти Висковатову замену.
«Но, — добавлял Лонгинов, — ввиду желания собственников этой
газеты, в руках которых она, как можно надеяться, сделается по-преж-
нему органом охранительного направления, когда будет приискан
надлежащий постоянный редактор, и принимая в соображение то, что
перерыв в издании газеты, вероятно, уничтожил бы совсем возмож-
ность продолжения издания органа, могущего вскоре вновь сделаться
полезным, Главное управление полагало бы возможным утвердить
г. Висковатова временным редактором „Русского мира“ до 1 декабря
1873 г.».42 Так и поступили. Висковатов вынужден был передать изда-
ние генералу М. Г. Черняеву.

1873—начало 1874 г. было временем усиленной разработки шефом
жандармов консервативных планов по укреплению социальной и поли-
тической роли дворянства. Необходимо было обосновать консерватив-
ную программу, и задачу возложили на Р. А. Фадеева. В тот самый
момент, когда надо было к тому же возвращать газете репутацию
охранительного органа, Фадеев в начале 1874 г. выступил в газете
с серией статей, развивающих программу превращения русского помест-
ного дворянства в «культурный слой», консервативную политическую
силу, которая сумеет делать в стране политическую погоду и не до-
пустит того, чтобы «нигилизм» смог, подобно тому, как это случилось
во Франции в марте 1871 г., взять власть в свои руки. Статьи эти были
тут же собраны в книгу и выпущены в свет.43 Как сообщал в Москву
М. Н. Каткову его петербургский осведомитель Б. М. Маркевич
в марте 1874 г., в этих статьях, по признанию шефа жандармов, следует
видеть «некую программу» его, Шувалова, и Фадеев перед написанием
консультировался и с шефом жандармов, и с наследником.44 Это было,
пожалуй, одно из наиболее ярких публицистических выступ-
лений газеты. Вокруг книги Фадеева, о которой немедленно распрост-
ранились слухи как об инспирированной и представляющей
консервативную правительственную программу, завязалась очеред-
ная дискуссия о перспективах существования дворянства как
сословия.

Репутация газеты в цензурных кругах с уходом Висковатова восста-
новилась, чему, возможно,содействовал и Фадеев (статьями о дворян-
стве). Все его сочинения были проникнуты тревожной мыслью: какими
мерами не допустить усиления демократических настроений и револю-
ционной деятельности в России? Уже в январе 1875 г. начальник
Главного управления по делам печати В. В. Григорьев, объясняя свои
попытки предотвратить прекращение выхода в свет «Русского мира»
в связи с распрями в редакции, вновь писал министру внутренних дел
о газете как «благонамеренной», а потому и пользующейся «особым
покровительством» Главного управления.45
«Русский мир» числится в это время по-прежнему лояльным изда-
нием, хотя в характере его публицистики происходят некоторые изме-
нения, явившиеся следствием перемен в правительственных верхах.
Летом 1874 г. была дана отставка шефу жандармов, покровителю
газеты, В самом начале 1875 г. уезжает в Египет Р. А. Фадеев, в силь-
ной степени утративший свои позиции после утверждения Устава
о воинской повинности. Эти обстоятельства сделали тон газеты,
лишившейся влиятельных покровителей, несколько более умеренным,
хотя и не перевели ее в разряд либеральных изданий. Внимательно
наблюдавший за положением в журналистике А. С. Суворин осведом-
лял в это время публику, что газета «значительно изменила свои
убеждения, разорвав с той партией, которая угощала в прошлом году
произведением ген. Фадеева ,,Чем нам быть?».46

Несмотря на утверждение Александром II последних документов
военной реформы, армейская тема не уходит из газеты, а лишь меняет
аспект, переходя от обсуждения проектов к критике положения в армии.
В январе 1875 г. одна из передовых была посвящена беспорядкам
в Медико-хирургической академии, что явилось поводом для возвраще-
ния к критике Военного министерства. Признавая преемственность
в военном вопросе нынешней редакции газеты с предшествующими,
автор статьи преподносил студенческие волнения как следствие реорга-
низации управления Академией и того «либерализма», который свойст-
вен новому академическому начальству, ищущему популярности среди
студентов. Вина за беспорядки возлагалась на высшее армейское
начальство, реорганизовавшее Академию.4' Однако критика задевала
императора, недавно подписавшего документ об организации управле-
ния Медико-хирургической академией, а потому, с точки зрения
министра внутренних дел, и не могла быть оставлена без наказания.
Объявив газете второе предостережение, министр представил Алек-
сандру II доклад, где объяснил его содержащейся в статье критикой
высочайшего повеления — «крайне резкими выражениями», которыми
«возводится обвинение на Военное министерство в действиях, несоглас-
ных с законами», якобы доведшими Академию «до самого ненормаль-
ного положения». «Ввиду такого содержания статьи, выходящей из пре-
делов дозволенного законом обсуждения правительственных распоря-
жений, находя, что хотя названная газета постоянно отличалась вполне
благонамеренным общим направлением (выделено мною. — В. Ч.),
но подобные статьи ни в каком случае не могут быть оставляемы без
последствий», газете, как заключил министр, выносится предостере-
48
жение.

Предостережение не остановило редакцию и вскоре появляются
критические статьи о Туркестанском и Оренбургском округах, во главе
которых стояли командующие К. П. Кауфман н Н. А. Крыжановскнй.
Администрация областей обвинялась в бесконтрольности, произволе
и т. д. Автор призывал организовать ревизию округов.49 Немедленно
последовало третье предостережение газете с приостановкой издания
на 3 месяца. Предостережение лишь ссылалось на статьи, его вызвав-
шие.50 В отношении же к главноуправляющему III отделением оно
расшифровывалось так: статьи «в крайне неблагоприятном свете»
изображают деятельность генерал-губернаторов и «подвергают безу-
словному порицанию высочайше утвержденные меры управления этими
генерал-губернаторствами».51

Наступил перерыв в выпуске газеты. И все же благосклонное
отношение Главного управления по делам печати по причине «общей»
благонамеренности газеты сказалось и в это время: издателю было
разрешено на это время рассылать подписчикам — в виде компенса-
ции — газету «С.-Петербургские ведомости».

После возобновления газеты Черняев официально берет на себя
издание и редакторство. Один из ее читателей передал общее впечатле-
ние от характера ее публицистики, отметив усиление в ней национали-
стических тенденций. Черняев, писал он, «громил русскую бюрократию,
немцев и вообще иноземцев, приписывая им все невзгоды России».52
Впечатления эти были верными. Если в «Московских ведомостях»
буквально за всеми негативными, с их точки зрения, явлениями стояли
поляки, то в «Русском мире» — немцы. Газете даже вскоре после
возобновления было дано новое предостережение за статьи, критикую-
щие бюрократию как порождение засилья немцев.53 «Редакция доказы-
вает, — говорилось во всеподданнейшем докладе, — что в нашем
высшем гражданском и военном управлении господствует непомерное
преобладание немцев и, идя далее в своих посылках и заключениях,
доводит извращение фактов до того, что даже так называемый ниги-
лизм приписывает влиянию созданного немцами у нас бюрократизма,
,.ставшего как бы непроницаемою стеною между властью и наро-
дом"».54 Сотрудник «Русского мира» при Черняеве, ведший рубрику
«Мнения и отзывы», где он помещал материалы столичной и провин-
циальной прессы по вопросам «общественного значения» и свои оценки
этих материалов, Д. И. Стахеев отзывался о сотрудниках газеты этого
времени как о весьма неоднородной и в целом посредственной среде.
«Были всякие, — говорил он, — и умные и глуповатые, и честные и
плутоватые; умных и честных — меньше, глуповатых и плутоватых —
больше. Покойный Евгений Рапп, писавший на „разные темы", хва-
лился, например, тем, что он сотрудничает и в „Голосе", и в „Русском
мире". „В «Голосе», — говорил он, — пишу по вопросу о народном
образовании, а в „Русском мире" возражаю на этот вопрос"».

Но при всей резкости критики бюрократии во времена редакторства
Черняева и при последующих многочисленных нарушениях редакцией
разного рода запретов в период «восточного кризиса» газета сохраняла
свою репутацию охранительного органа и была на хорошем счету
у Главного управления.

В 1876 г. в связи с освободительным движением на Балканах проис-
ходит переключение внимания всей русской печати на славянский во-
прос. Усиленно разрабатывается тема о позиции России в восточном
вопросе. Редакция «Русского мира» приняла в обсуждении самое
деятельное участие, причем и после отъезда М. Г. Черняева летом
1876 г. в Сербию. Редакторство принял у него Д. И. Стахеев. Русское
правительство долгое время пыталось держаться нейтрально, надеясь
добиться дипломатического урегулирования^ сопротивлялось появле-
нию в периодике «алармирующих» материалов о балканских событиях.
которые бы возбуждали общественное мнение и тем самым подталки-
вали правительство к вступлению в войну. Специальным распоряже-
нием было запрещено затрагивать политику русского правительства
на Балканах. В нарушениях именно этого запрета и оказалась повинна
редакция «Русского мира», получившая в мае 1876 г. второе предосте-
режение, а в конце июля и в ноябре последовало запрещение розничной
продажи. В «Русском мире» в 1876—1878 гг. (и в информации, и в пуб-
лицистике) преобладает тема балканских событий, их значения, уча-
стия России в войне, маневров ее дипломатии. Редакция с осуждением
отнеслась к решениям Берлинского конгресса, пересмотревшего в сто-
рону ограничения соглашения в Сан-Стефано, и в этой связи критике
подвергся и П. А. Шувалов — руководитель русской делегации на Бер-
линском конгрессе.5 Зато редакция горой встала на защиту своего
бывшего редактора М. Г. Черняева, когда появились сведения об отчис-
лении его из состава Кавказской армии, где он в 1877 г. находился.
Слухи эти были названы «клеветой», а Черняев аттестован как лич-
ность безупречная и необходимая армии.57

1878 г. становится последним этапом в истории издания газеты.
В марте издание и редакторство переходит к Е. К. Раппу. Тот, согласно
его формулярному списку, окончил Константиновское военное училище
и затем «практическое отделение» Михайловской артиллерийской ака-
демии, но выпущен был с правами по гражданскому чинопроизводству.
Прошел службу землемера, мирового посредника, служил по судебному
ведомству, а в момент приобретения прав на издание «Русского мира»
числился на службе в Министерстве финансов, куда был рекомендован
какими-то влиятельными лицами. При Раппе характер газеты резко
меняется, что и стало в конце концов причиной прекращения издания.
По словам Стахеева, предшественника Раппа в редактировании газеты,
последний «в два-три месяца издательства уронил подписку до того,
что из 3—4-х тыс. подписчиков в ней осталось их сотни две. Причина
понятна: он из консервативной газеты задумал сразу сделать либераль-
ную — и провалился».58 По-видимому, сведения Стахеева о сокращении
числа подписчиков справедливы, но знакомство с документами Глав-
ного управления по делам печати заставляет предполагать, что при-
чина сокращения заключается и в том, что Главное управление сразу же
поставило издание под угрозу запрещения, не простив редактору
переориентации. 1878 г. может считаться последним годом издания
газеты, в течение которого Главное управление напористо вытесняло
Раппа с поста редактора. Рапп стал определять лицо газеты в то время,
когда вторая революционная ситуация, подхлестнутая русско-турецкой
войной, начинала набирать силу. Русская печать настойчиво заговорила
о продолжении политики реформ. Начавшееся брожение крестьянства
и деятельность революционных народников усиливали либеральные
настроения благонамеренной части общества. Консервативная линия
в публицистике теряет позиции. Ответом на возрастание либеральных
настроений русского общества и становится «либерализация» «Русского
мира».

Главной темой либеральных выступлений периода второй револю-
ционной ситуации становится идея изменения государственного строя.
Симптомом общественного подъема, связанного со славянским движе-
нием в России, стало появление в «Русском мире» еще в 1876 г. пере-
довой, ставящей задачу организации общественного мнения в форме
народного представительства. Сделано это было «эзоповым» языком,
легко переводимым читателями и цензорами. В статье говорилось
об отсутствии в стране «внешних способов» проявления «внутренних»
сил народа и необходимости создать условия для того, чтобы «полити-
ческие чувства» народа могли проявляться в «более организованной
форме».59 Цензура увидела в этом «явное» стремление к «учреждению
в России народного представительства», и потому министр объявил
газете третье предостережение с приостановкой газеты на три месяца.60

Взяв на себя в начале марта 1878 г. редактирование газеты,
Е. К. Рапп сразу же принялся за критику правительственной политики.
В конце марта в одном номере газеты появились две статьи, принадле-
жавшие его перу и обратившие на себя внимание цензора Петербург-
ского цензурного комитета. В передовой обсуждалась внешнеполитиче-
ская деятельность России, а в статье «Невозможный проект», подписан-
ной Раппом, речь шла о проекте дисциплинарного устава, который
характеризовался как ревизия судебной реформы «в полицейском
смысле», отмена независимости суда, предоставление решения дел
«бюрократическому произволу».61 В этот момент в Главном управлении
не был еще окончательно решен вопрос о редакторстве Раппа, и эти
статьи послужили для министра внутренних дел толчком, чтобы,
не принимая административных мер взыскания, попытаться изменить
направление газеты недопущением Раппа к должности постоянного
редактора. Он был утвержден лишь временным. Рапп обратился
к покровительству управляющего канцелярией министра финансов
Д. Ф. Кобеко, засвидетельствовавшему «благонадежность» Раппа
и сообщавшему Главному управлению, что он, Кобеко, со своей сто-
роны, «внушил ему быть на будущее время осмотрительнее». Однако
к этому времени Рапп поместил статью «Печальная история» об оправ-
дании Веры Засулич, где вместо столь необходимых для администра-
ции обвинений революционеров и присяжных содержалась критика
произвола властей и неогражденности прав личности, явившихся при-
чиной покушения.62 Министр внутренних дел тут же вынес газете пер-
вое (после приостановки) предостережение, определив в докладе Алек-
сандру II сущность статьи как изображение «нашей администрации
в самом ненавистном виде» и назвав ее «чисто агитационной», имеющей
целью доказать, что действиями властей «руководит не закон и желание
общего блага, а ничем не сдерживаемый произвол».63

Поэтому Раппу вновь было отказано в утверждении его редактором,
и началась длительная борьба между Главным управлением и ним.
Раппа неоднократно вызывали в Главное управление для объяснений,
ему ставили условием продолжения издания немедленное представле-
ние кандидатуры нового редактора, принуждали печатать опроверже-
ния и т. п.64 Рапп шел на всяческие уловки, чтобы продлить существо-
вание газеты. Однажды им в качестве редактора была предложена
кандидатура известного юриста и публициста А. В. Лохвицкого,
но вскоре он объявил Главному управлению, что не сошелся с Лохвиц-
ким при определении окончательных условий. Одновременно Главное
управление было извещено III отделением, что оно считает необходи-
мым «отклонять вообще ходатайства о назначении редактором ка-
кого бы то ни было периодического издания д. ст. сов. А. В. Лохвиц-
кого».65 Поняв тщетность своих усилий, Рапп, которому нечего было
терять, углубил оппозиционность газеты. Особенное раздражение
Министерства внутренних дел и III отделения вызвала статья юриста
А. Б. Думашевского «По поводу правительственного сообщения»,
имевшая в виду обращение правительства от 20 августа 1878 г. с призы-
вом к населению оказать содействие в его борьбе с революционерами.
Поводом к обращению правительства явились случаи их вооруженного
сопротивления властям. Редакция сочла нужным предпослать статье
свое обращение к читателю, призывая его со вниманием отнестись
к выступлению «известного юриста».

Статья действительно заслуживала внимания. Она говорила об
отсутствии в России политических свобод и общегосударственного
представительства. Думашевский как будто с пониманием относился
к обращению правительства к населению, однако тут же весьма умело
вскрывал его бесплодность. В условиях экстремальных, писал он,
а Россия находится именно в таких обстоятельствах, всякое правитель-
ство прибегает к чрезвычайным мерам, клонящимся в ограничению
ражданских прав: свободы личности, слова, печати и т. п. Но для
России этот путь закрыт, ибо и в «обычное-то», «мирное» время она
живет в условиях их стеснения. Думашевский доказывал, что, напри-
мер, возможность расширения административной ссылки исключена,
ведь она и так доведена до предела— 15 тыс. человек в год. Для
сотрудничества, как он полагал, не существует «никаких установленных
законом способов» и остается надеяться, что, «призвав весь русский
народ к содействию», правительство предоставит ему «легальную воз-
можность осуществить на деле. . . свое содействие».66

«Русскому миру» тут же дается второе предостережение,67 как
нарушившему неоднократное распоряжение не касаться вопроса
о реформе государственного строя. Но, кроме того, по договоренности
между министром внутренних дел и III отделением Думашевский был
вызван к исправляющему должность шефа жандармов Н. Д. Селивер-
стову для объяснений. Поводом был вопрос об источнике его сведений
о числе административно-ссыльных, целью — помещение опроверже-
ния не в обычном порядке, от имени задетого ведомства, а за под-
писью самого автора. И хотя Думашевский указал официальные
источники («Журнал уголовного и гражданского права», материалы
комиссии о тюремных преобразованиях) и тем самым снял с себя
обвинение в искажении фактов, III отделение вынудило его опублико-
вать опровержение, указав там цифры, предоставленные ему этим
ведомством.

Очередная гроза разразилась над изданием в начале 1879 г.
4 февраля Рапп поместил в газете передовую, в мрачных тонах рисую-
щую международную изоляцию России не по причинам внешнеполи-
тическим, а в связи с ее «внутренним состоянием», ее «затхлой» полити-
ческой репутацией. В статье констатировалось общественное недоволь-
ство и разочарование. «Мы, очевидно, жестоко ошибались, — заканчи-
валась статья, — когда видели в славянском движении и в самоотвер-
женном порыве добровольцев признаки общественного пробуждения
и серьезного поворота к лучшему. Это движение, в котором „Русский
мир“ играл такую деятельную и энергичную роль, осталось лишь мимо-
летным проблеском народного чувства, вырвавшегося на минутку
из-под грузной оболочки государственного организма и потонувшего
затем в общей болезненной спячке. Для нас лично этот плачевный
конец борьбы был самым жестоким разочарованием. Остается теперь
сидеть спокойно в своем родном болоте до тех пор, пока солнце, ветер
и ,,авось“ не принесут нам лучших перемен». Другая статья этого же
номера «На очереди» обращала на себя внимание уже самим своим
названием. В качестве неотложного преобразования называлось введе-
ние народного представительства, причем на этот раз оно обосновыва-
лось необходимостью общественного контроля над расходованием
средств государственного бюджета, осуществляемого представитель-
ным учреждением.

Изданию было объявлено третье предостережение с приостановкой
на четыре месяца.68

Собственно говоря, на этом можно считать историю газеты окончен-
ной, ибо издание ее было возобновлено не через четыре месяца, а лишь
9 декабря 1879 г. и вскоре прекращено. Рапп вошел в большие долги
по изданию газеты, его стали теснить не только власти, но и кредиторы.
Имущество его было арестовано, а право на издание газеты — в возме-
щение денежных претензий — было в 1880 г. судебным приставом
поставлено на продажу с публичного торга. Таковой и состоялся
5 августа, когда право на издание приобрел за 125 руб. 15 коп. издатель
«Биржевого вестника» С. М. Проппер.

Почти одновременно с «Русским миром» возникает еще одно изда-
ние — литературный и политический еженедельник «Г ражданин».
Это издание в известной мере повторило (с некоторой модификацией)
судьбу своих предшественников. Неизменным издателем его был
кн. В. П. Мещерский. В силу того что газета в общей сложности просу-
ществовала долгое время и что ее издатель стоял на откровенно реак-
ционных позициях, был близок к двум императорам — Александру III
и Николаю II — и потому газета имела репутацию официоза, наконец,
поскольку Мещерский был приметным великосветским романистом,
издание это — одно из наиболее известных в истории журналистики
и часто упоминаемых. Однако следует помнить, что газета прошла два
этапа: первый — 1872—1878 гг., после чего ее издание надолго пре-
кратилось, и второй— 1882—1914 гг. Газета «скончалась» в момент
подъема второй революционной ситуации и не была возобновлена
до наступления после разгрома народовольческого движения волны
реакции. Вот тогда настало благоприятное время для консервативного
издания, которое не прижилось в период преобладания либеральных
иллюзий. Общественные настроения не способствовали в 60—70-е гг.
прочному существованию правой печати, потому столь одинакова была
в то время судьба изданий правого направления. Исключение составля-
ют лишь «Московские ведомости», да и то в 70-е гг. их влияние падает.
Поэтому в годы первого подступа к изданию «Гражданина» газета
не была столь приметна в журналистике, как в более позднее время.

Причины, подвигнувшие Мещерского на издание «Гражданина»,
и обстоятельства учреждения подробно изложены в его мемуарах.
Газета была задумана как сугубо консервативная, противостоящая двум
наиболее влиятельным столичным либеральным органам — «Голосу»
и «С.-Петербургским ведомостям», пользовавшимся влиянием не только
в общественных, но, что казалось Мещерскому наиболее прискорбным,
«в сферах петербургских сановников в особенности». Учреждение
консервативной газеты представлялось Мещерскому ёще необходимее
оттого, что в Петербурге, с его точки зрения, не было ни одного консер-
вативного издания в то время, когда «Голос» держался «противоправи-
тельственного» направления, а Суворин в «С.-Петербургских ведомо-
стях» вел «шальную нигилистическую линию». Газета Мещерского
предназначена была поднять голос «в защиту церковного авторитета,
самодержавия и в обличение всех увлечений либерализма».69

Основывая издание «с охранительными задачами», Мещерский
в полной мере представлял себе все трудности его ведения в обстановке
господствующих в журналистике и обществе либеральных воззрений
и враждебного отношения к охранительству («. . .Тогда быть консерва-
тором значило одно и то же, что быть мошенником»). Мещерский
в то время состоял при Министерстве внутренних дел чиновником
особых поручений, а потому и осведомился у Тимашева об отношении
последнего к своим журналистским планам. Тимашев заявил, что
служба несовместима с юридическим статусом ответственного редак-
тора и поставил условием привлечение к редакторству человека посто-
роннего. Редактор был найден Мещерским в лице Г. К. Градовского,
журналиста, сотрудничавшего и в либеральных изданиях, и в «Москов-
70
ских ведомостях».

«Гражданин», первый номер которого появился в январе 1872 г.,
прошел трудный период организационных перестроек. Градовский про-
держался в роли ответственного редактора только в течение первого
года существования газеты. Позже он твердо связал свое имя с либе-
ральным направлением в журналистике и претерпел поэтому множество
цензурных гонений. Он, видимо, стыдился своего участия в издании
«Гражданина» и так и не дал вразумительного объяснения, что же
побудило его согласиться на редакторство в таком правом издании.
В воспоминаниях он свел дело к «неосторожности»,71 а в написанной для
С. А. Венгерова автобиографии глухо сослался на тогдашнее «офици-
альное положение» Мещерского, послужившее «главнейшим обсто-
ятельством» его согласия на редакторство. Как уже упоминалось,
Мещерский был в это время чиновником Министерства внутренних дел,
и, может быть, это давало Градовскому какие-то надежды на широкую
информацию и лояльное отношение цензуры. Но одновременно неофи-
циально Мещерский был человеком, близким к наследнику, чего
не скрывал. Возможно, что имя наследника повлияло на решение Гра-
довского. Однако разногласия с Мещерским, переложившим на Градов-
ского официальную ответственность, но считавшим издание своим,
рбщая враждебность к газете журналистики, крушение каких-то лич-
ных планов, связанных с изданием, заставили Градовского через год
отказаться от редакторства. Это событие следующим образом охаракте-
ризовано в его автобиографии: «С этого же первого номера и благодаря
той встрече, которая ему была оказана в наиболее уважаемых органах
печати, я убедился, что все мои расчеты и все те толки, которыми
окружалось это издание, оказались ложными. Мое положение оказдг
лось фальшивым, невыносимым в нравственном смысле. Год, проведен-
ный в сношениях с князем Мещерским, я считаю самым несчастным
временем моей жизни и литературной деятельности. Единственным
помыслом моим было — как бы поскорее развязаться с этим тягостным
положением. Осенью я предложил кн. Мещерскому: или передать мне
вполне право на „Гражданина", или освободить от выполнения заклю-
72
ченного нами на два года контракта».

Замену Градовскому Мещерский нашел в Ф. М. Достоевском,
который редактировал «Гражданина» в 1873—апреле 1874 г. Досто-
евского привлекла возможность переключиться на публицистику,
от которой он отошел в 1865 г. Достоевский занимался редактор-
ской и журналистской (ему принадлежит ряд обзоров, фельето-
нов, статей и заметок) работой в «Гражданине», но наибольшую
известность ему доставил «Дневник писателя» — литературно-пуб-
лицистические размышления о самых разных современных вопросах.
Тяжесть редакционной работы, идеологические расхождения с Ме-
щерским, стремление вернуться к беллетристике вскоре вынудили
и Достоевского оставить редакторство в «Гражданине», где его
сменил В. Ф. Пуцыкович, и только тогда редакторство стало ста-
бильным.

В 70-е гг. кружок людей, поддерживавших издание и сотрудни-
чавших в нем, составляли К. П. Победоносцев, А. Н. Майков,
Ф. И. Тютчев, Б. М. Маркевич, Н. Н. Страхов, М. О. Коялович,
Т. И. Филиппов, Вас. И. Немирович-Данченко, А. Н. Апухтин.
Мещерский писал А. И. Васильчикову, предлагая сотрудничество
в газете, но тот уклонился и с первых номеров увидел подтверждение
правильности своей позиции. 4 января 1872 г. А. И. Васильчиков
писал Н. А. Корфу: «Получили ли вы первый номер „Гражданина"?
По некоторым статьям, передовым и задним, я вижу, что направле-
ние этого журнала не мое и, кажется, не ваше — и душевно радуюсь,
что ие вступил в число патронов этого благонамеренного издания».73
Платформа газеты не была секретом еще до выхода первых номе-
ров, хотя редакторство Градовского и должно было озадачить жур-
налистов, но Мещерский сразу же взял крутой той, заявив в одном
из первых номеров о необходимости «поставить точку» в разработке
И осуществлении либеральных реформ. Это сразу же определило
и лицо издания, и отношение к нему либеральной и демократической
журналистики. В «Будильнике» (1873, № 4, 19 января) появилась
на Мещерского и «Гражданина» едкая стихотворная сатира
Д. Д. Минаева.

В «Сказке о славном виконте Сыр-Бри» Мещерский (виконт
Сыр-Бри) получал несколько наставлений, как следует вести учреж-
денное им издание. Наставление ворона звучало так:
«Ты полемикою жаркой, —
Начал враи, — журнал спаси,
Как зловедиый ворон, каркай
Постоянно иа Руси;

Предвещай беды и горе,
Попридерживай прогресс,
И тогда в журнальном хоре
Будешь брать ты перевес».74

Эта сатира метко передавала общее направление публицистики
«Гражданина», вещавшей о разрушении народных нравов, развитии
пьянства, упадке религиозности, семейных устоев и т. п., и все это
как результат предпринятых в 60-е гг. буржуазных преобразований,
подтачивающих патриархальную, исконную Россию. В этой связи
и выдвигались задачи перехода к охранительной политике.

В «Отечественных записках» (1874, январь) подчеркивалась
беспочвенность правых позиций газеты: «„Гражданин11 желает
что-то охранить, он желает блеснуть своим консерватизмом. Но что
именно он желает охранить, это, по всей вероятности, неизвестно ему
самому».

Газета Мещерского, в которой сам он выступал и с романами,
и с многими статьями, в частности с «политическими письмами»,75
в дворянском вопросе сильно напоминала «Весть». Это была та же
горечь по поводу падения значения поместного дворянства, вытесне-
ния его «чиновником и либералом бессословным», «куртизаном»,
«земцем», «акционером». Процесс этот подавался как следствие
реформ, отрицать которые с порога Мещерский не решался, но кри-
тиковал их за «уничтожение дворянства». Мещерский выступал
в «Гражданине» как защитник сословности, панегирист поместного
дворянства, якобы являвшегося в прошлом (до отмены крепостного
права) главным носителем лучших ценностей — религиозности,
патриотизма, нравственности. С идеей возрождения дворянства
и выступал Мещерский.

По признанию самого Мещерского, его газета не пользовалась
успехом не только в общественных, бюрократических, но и, что инте-
ресно, в дворцовых сферах. В царской семье ее поддерживали лишь
наследник и вел. кн. Николай Николаевич. Подписчиками «Гражда-
нина» были преимущественно лица из среды духовенства и высшего
общества. Газета стояла особняком и подвергалась, по словам издателя,
е. 76

«осмеянию или брани» за свое «ретроградство».

При всем том, что газета защищала самодержавие, религию, дворян-
ство, нападала иа «нигилистов» и с иеменьшей силой иа либералов,
им попустительствующих, она вступала в конфликт с цензурой. В фев-
рале 1873 г. против Ф. М. Достоевского как редактора Петербургский
окружной суд по просьбе Петербургского цензурного комитета возбу-
дил дело по нарушению закона о печати, выразившемуся в напечатании
без санкции министра императорского двора корреспонденции о приеме
Александром 11 киргизских депутатов. За это Достоевский был приго-
ворен к штрафу в 25 руб. и двухдневному пребыванию на гауптвахте.77

1873 г. был неурожайным для Самарской и окрестных губерний,
и вся печать много занималась этой темой. Нашла свое отражение она
и иа страницах «Гражданина», причем и здесь был брошен упрек в ад-
рес администрации в том, что оиа отстраняется от помощи крестьянству,
144
предоставив дело на откуп общественной благотворительности.78 За это
была почти на два месяца запрещена розничная продажа газеты. Пер-
вое предостережение было вынесено газете за статью «Два слова
по поводу мнения князя Бисмарка о русских немцах», статью, не только
трактовавшую национальный вопрос, но и задевавшую этого государ-
ственного деятеля.79 Извещая императора об объявленном уже редак-
тору предостережении, министр внутренних дел объяснял его тем, что
в статье «заключаются высказанные в самых резких выражениях
совершенно превратные суждения, клонящиеся к возбуждению вражды
против одной из частей населения империи». На это император ото-
звался: «Дельно».80

С возникновением кризиса на Балканах, развитием там освободи-
тельного движения славян Мещерский поддержал это движение и
начал агитацию в пользу вмешательства России в события, в то время
как в правительственных кругах многие были сторонниками нейтрали-
тета. Ими были министры военный, внутренних дел и финансов,
первоначально и Александр II старался не быть втянутым в конфликт.
Поэтому, когда в «Гражданине» (1876, 1 августа) была помещена
статья Мещерского «Славянская летопись», по его признанию «нака-
танная» им «в один присест» в «воинственном и славянофильском
угаре»,81 то Тимашев распорядился о приостановке издания на два
месяца.82 Во внимание было принято не только содержание, но и обще-
ственный интерес к статье, разоблачающей коварство Австрии и
настаивающей на самостоятельности позиции России. Цены на этот
номер газеты доходили до 25 руб., редакция стала получать массу
сочувственных откликов. Для карьеры Мещерского эта статья озна-
чала конец его службы в Министерстве внутренних дел: он был вызван
к министру и поставлен перед альтернативой — отставка или прекра-
щение журналистской деятельности. Мещерский выбрал журнали-
стику. (Правда, его тут же взял в Министерство просвещения
Д. А. Толстой).

Следующая кара, 3 ноября 1876 г., была вызвана тем же «славяно-
фильским азартом» Мещерского. По крайней мере именно так он объяс-
няет причину второго предостережения, формально объявленного
за статью «Московская университетская история 1861 г.», где якобы
задевалась московская полиция. По сведениям же, полученным Мещер-
ским из Главного управления, предостережение было следствием
распоряжения Тимашева, возмущенного его «славянской» агитацией,
«придраться» к любой статье.8

Одним словом, в 1876—1878 гг. газета Мещерского причиняла
Главному управлению по делам печати много забот своим содержанием
и еще потому, что издатель был человеком, вхожим в кабинеты ми-
нистров и салоны великокняжеских дворцов. Начальник Главного
управления В. В. Григорьев, не зиая, как поступить, не раз обращался
к А. Е. Тимашеву эа советом. Просмотрев в Совете Главного управле-
ния последние номера газеты, Григорьев в январе 1877 г. писал мини-
стру о затруднительности своего положения. Совет, извещал он, едино-
душно сошелся на том, что «кн. Мещерский есть особого рода юроди-
вый, для которого не писаны законы, назначенные для здравомысля-
щих», и просил: «. . .извольте указать, как с ним расправиться, сами
в полном недоумении». В этот раз Тимашев ответил: «Оставить без по-
следствий эту пустую болтовню нашего доморощенного оракула».84
Мещерский не перестал вызывать недовольство властей и после вступ-
ления России в войну с Турцией. Он резко отзывался о русской дипло-
матии, критиковал штабистов, осуждал отказ от захвата Константи-
нополя, в сильных выражениях вспоминал тех представителей русских
правящих сфер, которые выступали против войны. (Они «опаснее
Нечаевых», однажды заявил он85). «Как прикажете вразумить
„Гражданина"?», — вопрошал Григорьев Тимашева в январе 1878 г.86
Третье предостережение с приостановкой было объявлено газете
в июне 1877 г.87 После этого, сдав редакцию полностью Пуцыковичу,
Мещерский уехал на театр военных действий, сначала на Кавказ,
а затем на Балканы, где и пробыл до весны 1878 г.

В 1878 г. Мещерский еще пытается издавать «Гражданина», но по-
лучает в январе 1878 г. новое предостережение, а в июле газету приоста-
навливают за напечатание речи И. С. Аксакова с осуждением Берлин-
ского конгресса за «предательство», речи, наделавшей много шума и
вызвавшей высылку оратора.88

На этом издание газеты и было прекращено.

Еще одним крупным изданием правого направления явилась газета
А. С. Суворина «Новое время». Приобретенная им в 1876 г. и
оказавшаяся долгожительницей, она в рассматриваемый период лишь
определяла свое лицо, эволюционируя в отличие от «Русского мира»
слева направо. Издание явилось в полной мере детищем Суворина.

Начало литературной деятельности Суворина совпало с пиком пер-
вой революционной ситуации, и он, типичный разночинец, не мог
не занять в ней либеральную и даже демократическую89 позицию.
В начале 60-х гг. он сотрудничает в журнале «Русское слово», в москов-
ском еженедельнике «Русская речь». Переломным в его судьбе оказы-
вается 1862 Г., когда он перебрался в Петербург, чтобы заняться там
журналистской деятельностью, мечтая о работе в качестве секретаря
редакции. Он получил предложение об этом сразу от двух издателей:
от А. А. Краевского, предпринимавшего тогда издание «Голоса» и
от В. Ф. Корша, получившего в аренду «С.-Петербургские ведомости»,
издание Академии наук. Как вспоминал Суворин 30 лет спустя, он
«качался» между Коршем и Краевским, пока наконец выбрал «С.-Пе-
тербургские ведомости», ибо не захотел связать свое имя с «Голосом»,
чья зависимость от Министерства народного просвещения была уже
90
известна.

В «С.-Петербургских ведомостях» Суворин выполнял обязанности
секретаря редакции и в течение десяти лет вел издание вместе с Кор-
шем, занимаясь и редакторской работой, и улаживанием отношений
с цензурными учреждениями, и журналистским трудом. Он много
печатался, главным образом в этой ежедневной газете, но к тому же и
в «Русском инвалиде», позже — в «Вестнике Европы». Однако наи-
большую известность ему как журналисту принесли его фельетоны.
печатавшиеся в «С.-Петербургских ведомостях», где он ядовито под-
трунивал над ностальгией помещиков по дореформенным временам,
нравами плутократии и т. п. Эти фельетоны снискали ему симпатии
литераторов либерального лагеря, в частности И. С. Тургенева, считав-
шего их «остроумными»,91 А. В. Никитенко, называвшего их «живой
« 92 D

струей газеты», «умными и остроумными» сочинениями, d значитель-
ной мере на фельетонах Суворина держался интерес читателей к этой
газете. Симпатии публики подкреплялись еще и тем, что Суворин
оказался в числе тех журналистов, кто первым попал под судебные
преследования.93

Проработав более десяти лет в «С.-Петербургских ведомостях»,
Суворин прошел хорошую журналистскую и редакторскую школу и
был готов к тому, чтобы начать собственное издание. Есть сведения
о том, что с ним велись по этому поводу переговоры, правда, успехом
не увенчавшиеся. 1874 г. обострил эту проблему. В этом году Главное
управление по делам печати решило сделать направление «С.-Петер-
бургских ведомостей» более умеренным, причем особо сильным раздра-
жающим фактором в газете был именно Суворин. Это было относи-
тельно легко сделать, сменив издателя газеты — В. Ф. Корша, арендо-
вавшего газету у Академии наук. Газета была передана Академией
в ведение Министерства просвещения, что расторгало ее контракт
с Коршем, а Министерство просвещения свой контракт заключило уже
с другим издателем. Корш оказался не у дел, и Суворин также начал
искать другое пристанище.

В то время — в середине 70-х гг. — легче было купить издание,
нежели учредить новое: власти препятствовали созданию новых газет и
журналов, требующих дополнительных трудов по надзору за ними.
Поэтому Суворин и выбрал путь приобретения уже выходящей газеты.
Выбор пал на «Новое время», газету, существовавшую с 1868 г. и
учрежденную не без помощи П. А. Валуева. Ее издавали А. К. Киркор
и Н. Н. Юматов. С 1874 г. она принадлежала К. В. Трубникову. Газета
была бесцветной и влачила жалкое существование. Переговоры с Глав-
ным управлением по делам печати, видимо, были нелегкими. Г. К. Гра-
довский вспоминал, что разрешение на приобретение Сувориным
«Нового времени» было расценено журналистами как признак неко-
торого смягчения цензурного режима. В. В. Григорьев, посмеиваясь,
объяснял: ставка делается на то, что Суворин, непрерывно подводив-
ший Корша, станет благоразумнее, как только вся ответственность
за издание падет на него персонально.94 Григорьев оказался прав, хотя
газета не сразу встала в первые ряды реакционной прессы, а лишь
со временем. Газета и ее издатель эволюционировали от умеренно-либе-
ральных взглядов к крайнему национализму и шовинизму. Первый
ее номер вышел 29 февраля 1876 г. Передовая его была весьма осторож-
ной, не предвещая издание ее в реакционном духе. В передовой выделя-
лась четко обозначенная редакцией задача: поставки читателям не
только информации, но и публицистики — «высказывать свои мнения
о различных явлениях общественной жизни», причем эта публицистика
должна была основываться на научных построениях, преломленных
сквозь призму «практического взгляда». Издатель называл себя членом
«общества», созданного реформами 60-х гг. н обещал отдать все свои
силы «на общее дело», сотрудничая с «лучшими людьми и деятелями
на всех поприщах», чтобы формировать общественное мнение. К сотруд-
ничеству в газете призывались именно эти «лучшие люди». Ничего
определенного в передовой относительно направления, которого наме-
рен придерживаться издатель, не было сказано. Фельетон, подписан-
ный хорошо известным псевдонимом Суворина «Незнакомец», был
продолжением передовой, и автор тоже уходил от ответа на вопрос
о принадлежности газеты к какому-либо направлению, хотя и называ-
лись три из них: радикальное, либеральное и консервативное, однако
ирония по поводу консерваторов давала основание считать, что уж
к ним-то издатель не относится.

Начало издания газеты Сувориным совпало с событиями на Балка-
нах, и издатель, чутко улавливающий общественные настроения, стал
усиленно разрабатывать тему поддержки национально-освободитель-
ного движения славян против турецкого ига. Активная агитация
«Нового времени» в славянском вопросе контрастировала со сдержан-
ной позицией влиятельнейшей петербургской газеты — «Голоса» и
снискала симпатии патриотически настроенной части русского обще-
ства. Уже через год «Новое время» расходилось в 15 тыс. экз. и вышло
в число наиболее читаемых.9 Читательский интерес к газете возрос и
после начала в 1877 г. военных действий, когда Суворин отправился
на Балканы и начал присылать оттуда военные корреспонденции.
Суворин впоследствии сам признавал ту огромную роль, которую сыг-
рали события русско-турецкой войны в становлении газеты. В начале
русско-японской войны он вспоминал предшествующую и сопоставлял
их значение в собственной судьбе. «Это, — писал он, — моя лебединая
песня. То же было в 1876 г., когда началась сербская война. И тогда
я воодушевлял, и теперь».96

Успех газеты, упрочение финансового положения издателя, другие
его издательские предприятия (журнал «Исторический вестник», кален-
дари, справочники), склонность к компромиссу с властями пред-
определили, по словам В. И. Ленина, переход Суворина «к национа-
лизму, к шовинизму, к беспардонному лакейству перед власть иму-
97

ЩИМИ».

В январе 1879 г. газета характеризуется министром внутренних дел
как издание, «отличающееся вообще благонамеренностью направления
и крайней (выделено мною. — В. Ч.) воздержанностью в выражениях
при обсуждении серьезных вопросов как внешней, так и внутренней
политики».98 Одиако слова эти были сказаны в связи с объявлением
газете первого предостережения, ибо она позволила себе в передовой
статье от 1 января дать правительству «советы и рекомендации». Второе
предостережение газета получает в 1880 г., в период неприменения
карательных мер, на этот раз за «укоризны» в адрес финансового
ведомства, но репутация газеты в глазах Главного управления по делам
печати как лояльного издания сохраняется.99 Однако превалирующие
в годы революционной ситуации (70—80-х гг.) в «благонамеренном»
обществе (а именно ему служило «Новое время») настроения в пользу
реформ сказываются на позиции газеты, которая не идет против господ-
ствующих идей. В это время в газете развиваются предложения о со-
зыве Земского собора и происходит сближение ее с новым министром
внутренних дел Н. П. Игнатьевым, придерживавшимся тех же воззре-
ний и готовившим его созыв. Но по мере отступления революционной
ситуации и упрочения охранительных планов и мероприятий царизма,
связанных уже с именем Д. А. Толстого, «Новое время» быстро скаты-
вается на правые позиции и становится надолго наряду с «Москов-
скими ведомостями» самой влиятельной из правых газет.

Среди охранительных изданий, особняком стоят «Московские
ведомости» — влиятельная, распространенная, пользовавшаяся под-
держкой консервативных слоев общества и правительства газета.
Поэтому рассказ о ней далее — в отдельной главе.

1 Скороспелова В. А. Основание газеты «Весть» и ее программные задачи //
Проблемы истории СССР. М., 1973. Вып. 3. С. 228—230.

2 Щукинский сборник. М„ 1906. Вып. 5. С. 507.

3 Зыков С. П. Наброски моей жизни // Русская старина. 1910. Июнь. С. 490.

’ ЦГИА СССР. ф. 776, оп. 3, д. 90, л. 165.

5 Окрейц С. С. Из литературных воспоминаний // Исторический вестннк. 1907.
№ 4. С. 73.

6 Колокол. 1867. 15 марта. С. 1933.

7 Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М.. 1913. Т. 4. С. 285.

8 Весть. 1868. 4 окт.

9 Весть. 1870. 28 апр.

10 ЦГИА СССР. ф. 776, оп. 3, д. 90, л. 89—95.

11 Елисеев Г. 3. Екатерининский дворянии и современная дворянская газета
«Весть» // Современник. 1865. № 9. Отд. III. С. 28—40.

12 /7. -Л. Земля и воля. СПб., 1868. 239 с.; Бланк Г. Движение законодательства
в России. СПб., 1868. 300 с.

13 Отечественные записки. 1869. № 10. С. 238—241.

н Заседания ПССХ. 1864. № 15 (29 дек.). С. 11—17.

15 Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив. 1911. № 5. С. 153—154.

16 Весть. 1866. 10 янв.—3 апр.

17 Весть. 1869. 24 мая.

18 Тютчев Ф. И. Соч. 2-е изд. СПб., 1900. С. 273.

19 Подробиее см.: Скороспелова В. А. Московское дворянское собрание 1865 г. и
газета «Весть» // Вестник МГУ. 1974. № 2. С. 27—44.

20 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1—2.

21 -Лесков Н. С. Собр. соч. М., 1958. Т. 10. С. 350—353.

22 ЦГИА СССР. ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1, л. 124.

23 Там же, л. 15.

24 См.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860—1870 гг. в России. М., 1952.
390 с.

25 Милютин Д. А. Диевиик. М., 1949. Т. 2. С. 36—37.

26 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 1. С. 32.

27 Кавелин К. Д. Соч. СПб., 1898. Т. 2. Стб. 865.

28 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1. л. 6 об.

29 Стахеев Д. И. Группы и портреты: Листочки воспоминаний//Исторический
вестннк. 1907. № 2. С. 464—478; Литвин С. К. (Эфрон). Воспоминания о М. Г. Чер-
няеве //Там же. 1898. № 9. С. 938—951.

30 Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 10. С. 350.

31 Либрович С. Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы. Пг.,
1916. С. 40.

32 Европеец. Молодая Россия. Штуттгарт, 1871. 149 с.

33 Русский мир. 1871. 4 сент.

34 Зайончковский П. А. Военные реформы. . . С. 114.

35 -Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 10. С. 338.
36 Вестиик Европы. 1873. Март. С. 376—379.

37 Русский мир. 1873. 20 марта.

38 Там же. 1871. 29 сеит.

39 Там же. 5 сеит. и 14 иояб.

40 Там же. 1873. 22 июля.

41 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5. 1871, д. 52, ч. 1, л. 143—144 об.

42 Там же, л. 150—150 об.

43 Фадеев Р. Русское общество в настоящем н будущем. (Чем иам быть?). СПб.,
1874. 250 с.

44 ОР ГБЛ, ф. 120, папка 27, д. 4, л. 20.

45 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1, л. 220.

46 Суворин А. С. Очерки и картинки. СПб., 1875. Ч. 1. С. 38.

47 Русский мир. 1875. 17 яив.

48 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1, л. 232—233.

49 Русский мир. 1875. 27, 28 февр. и 1 марта.

50 Правительственный вестиик. 1875. 4 марта.

51 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 1, л. 243.

52 Либрович С. Ф. На книжном посту. . . С. 40.

53 Русский мир. 1875. 12 и 14 дек.

54 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 11, л. 21—22.

55 Исторический вестиик. 1907. № 2, С. 474—475.

56 Русский мир. 1878. 20 июня.

57 Там же. 1877. 9 сеит.

58 Исторический вестиик. 1907. № 2. С. 475.

59 Русский мир. 1876. 18 авг.

60 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 12, л. 25—26.

61 Русский мир. 1878. 29 марта.

62 Там же. 2 апр.

63 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 14, л. 26—26 об.

64 Там же, оп. 5, 1871, д. 52, ч. 2, л. 1 —183.

Там же, л. 124. Видимо, это было обусловлено иедовольсвом III отделения дея-
тельностью Лохвицкого иа посту редактора «Судебного вестника».

66 Русский мир. 1878. 26 авг.

67 Правительственный вестиик. 1878. 29 авг.

68 Там же. 1879. 5 февр.

69 Мещерский В. П. Мои воспомииаиия. СПб., 1898. Ч. 2.
С. 158—160.

70 Там же. С. 150—160.

71 Градовский Г. К. Иэ мииувшего // Русская старииа. 1908. № 2. С. 329.

72 Публицист-граждаиии: Литературный сборник, посвящеииый памяти Г. К. Гра-
довского. Пг., 1916. С. 7.

73 Русская старииа. 1894. Октябрь. С. 192.

74 Поэты «Искры». М., 1955. Т. 2. С. 250.

75 Оии были собраиы в сбориик: Мещерский В. П. Речи коисерватора. СПб., 1876.
Вып. 1. 40+178+172 с.

76 Мещерский В. П. Мои воспомииаиия. Ч. 2. С. 162—169.

77 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л., 1980. Т. 21. С. 364.

78 Гражданин, 1873. 15 окт.

79 Там же. 1874. 11 марта.

80 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. '1. д. 10. л. 3—3 об.

81 Мещерский В. П. Мои воспомииаиия. Ч. 2. С. 288.

82 Правительственный вестиик. 1876. 3 авг. № 170.

83 Мещерский В. П. Мои воспомииаиия. Ч. 2. С. 311.

84 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, д. 95, ч. 1, л. 181.

85 Гражданин, 1877. 8 яив.

86 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 5, д. 95, ч. 1, л. 219 об.

87 Там же, оп. 1, д. 13, л. 33—34 об.

88 Цимбаев Н. И. Речь И. С. Аксакова о Берлииском конгрессе и закрытие Москов-
ского славяиского общества // Россия и восточный кризис 70-х годов XIX в. М., 1981.
с. 184—193.
89 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 22. С. 43—44.

90 Суворин А. С. Диевиик. М.; Пг., 1923. С. 84—85.

91 Тургенев И. С. Письма. М.; Л., 1965. Т. 10. С. 285.

99 Никитенко А. В. Диевиик. Л., 1955. Т. 3. С. 257—258.

Его книга «Всякие», вышедшая в момент правительственных репрессий в связи
с покушением Д. В. Каракозова, явилась поводом для привлечения автора к суду. Книга
была уничтожена, а ее автор отсидел три недели иа гауптвахте в Старом арсенале.

Градовский Г. К. К истории русской печати // Русская старииа. 1882. Февраль
№ 2. 498—499.

95 Суворин А. С. Диевиик. С. 25.

96 Там же. С. 307.

97 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 22. С. 44

98 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 15, л. 1 об.

99 Там же, д. 16, л. 17—17 об.

М. Н. КАТКОВ И «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»

Своей популярностью газета «Московские ведомости» была це-
ликом обязана ее редактору и публицисту М. Н. Каткову. Выходить
под его (и П. М. Леонтьева) редакцией это принадлежавшее Москов-
скому университету издание стало с января 1863 г., будучи сдано
в аренду на 12 лет. Кандидатура М. Н. Каткова для передачи ему
одной из крупнейших казенных газет была выбрана не случайно. Изда-
тельскую деятельность Катков начал в 1856 г. с основания журнала
«Русский вестник», который одним из первых в то время выдвинул
программу либеральных преобразований: отмену крепостного права,
расширение прав печати, развитие самоуправления, преобразование
суда. Англия была для Каткова тем государством, которое должно
служить России образцом для моделирования реформ.1 Во второй
половине 50-х гг. он оказался в либеральной оппозиции к медленно
разворачивавшемуся на путь преобразований самодержавию и часто
подвергался цензурным преследованиям. Но по мере упрочения демо-
кратической журналистики и ее воздействия на молодежь, по мере
развития массового крестьянского и революционного движения он на-
чинает все больше тревожиться относительно возможного оборота
событий, резко нападать на передовую идеологию, не стесняясь под-
стрекать власти к расправе с нею, и все чаще видеть в самодержавии
союзника по борьбе с надвигающейся революцией. «Либеральный,
сочувствующий английской буржуазии и английской конституции,
помещик Катков во время первого демократического подъема в России
(начало 60-х годов XIX века) повернул к национализму, шовинизму и
бешеному черносотенству», — характеризовал эту эволюцию В. И. Ле-
нин.2

Уже в 1862 г. Катков был для правительства самой подходящей
фигурой для того, чтобы наконец публично обрушиться с политиче-
скими обвинениями на А. И. Герцена, упоминание имени которого
до того было запрещено. Каткову предложили начать полемику, и
он с готовностью за это взялся. С этого времени и начались его прочные
связи со многими правительственными деятелями и самим императо-
ром. Поэтому, когда в этом же году возникает вопрос об арендаторах
для «С.-Петербургских. . .» и «Московских ведомостей», кандидатура
Каткова обсуждается в обоих случаях.

Катков получает «Московские ведомости» в момент наивысшего
напряжения обстановки в стране: к упомянутым выше событиям при-
соединяется разлив национально-освободительного движения в Цар-
стве Польском и Западных губерниях. Это подстегивает охранитель-
ские склонности Каткова и превращает его в «идеолога самодержа-
вия»,3 но самодержавия прямолинейного, неуступчивого, диктатор-
ского. И в той мере, в какой это совпадало с намерениями правительства
Александра II, его пропаганда чрезвычайно ценилась и поощрялась.
Но Катков был скорее идеологом самодержавия в той его форме, какую
оно приняло при Александре III. Самодержавие 60—70-х гг. еще ориен-
тировалось на реформы и держало в своем арсенале уступку, занимаясь
либеральным маневрированием. В рядах правительства Александра II
были люди, придерживавшиеся разных взглядов на методы правитель-
ственной политики, средства для достижения целей. Поэтому в поре-
форменное двадцатилетие пропаганда Каткова нередко расходилась
с магистральной линией политики либо с направлением деятельности
отдельных министерств. И тогда дело доходило до конфликтов.
В. А. Твардовская ярко и полно в своем исследовании показала тесней-
шую идеологическую связь Каткова и самодержавия, но поскольку
ее интересовала именно эта связь, то обойденными оказались его рас-
хождения с властями, являющиеся другой стороной их отношений. Са-
модержавию периодически приходилось расплачиваться за поддержку,
которую Катков ему оказывал, терпеть оскорбительные упреки, ценя
ту полицейскую функцию, которую добровольно брал на себя Катков,
порицаемый за это не только передовой, но даже и умеренной журна-
листикой.

«Московские ведомости» начали выходить с января 1863 г. и выход
первых их номеров совпал с началом восстания в Царстве Польском.
Ход восстания, его причины, отношение к нему стали наиболее острым
вопросом в политике и общественном мнении. И Катков, прежде
сравнительно мало уделявший внимания национальному вопросу, сразу
и надолго делает национальный вопрос главным в своей программе.4
Он начинает с умеренного тона, пытаясь объяснить события особен-
ностями польского национального характера, страстным, но «слепым»
патриотизмом, умело эксплуатируемым руководителями восстания.5
По мере роста выступлений европейской прессы и дипломатии в под-
держку поляков тон «Московских ведомостей» становится все более
крутым. Отвечая европейской прессе, он утверждает, что в восстании
не участвует главная часть населения — крестьяне, торговцы, промыш-
ленники, а следовательно, нет оснований говорить о стремлениях
повстанцев как о стремлении народа.6 Тут же он обосновывает мысль
об отсутствии у поляков каких-либо прав на особое государственное
устройство, эти права должны быть одинаковыми у всех подданных
империи.7 Поскольку его беспокоит потеря престижа России в Европе,
он начинает торопить события, требуя скорейшего подавления восста-
ния. Отсюда идут критика компромиссной линии наместника вел. кн.
Константина Николаевича, требование перехода к диктатуре как
в Царстве Польском, так и в западных губерниях. Он настаивает
на быстрейшем подавлении восстания военной силой и в этом сходится
с военным министром Д. А. Милютиным. В жестокости повинны не рус-
ские офицеры, утверждает Катков, а исключительно «сами поляки».8
Поэтому он приветствовал замену вел. кн. Константина Николаевича
гр. Ф. Ф. Бергом и назначение Виленским генерал-губернатором
М. Н. Муравьева, получившего чрезвычайные полномочия и немед-
ленно начавшего применять крайние меры. Катков поощрял их деятель-
ность. Твердую позицию неуступки занял в то время Катков в деле
отношений с европейскими державами. Но нужно сказать, что в 1863 г.
подавляющее большинство правительственных деятелей придержива-
лось той же линии, а потому было признательно Каткову за то, что
он прямолинейно, напористо, безапелляционно обосновывает и защи-
щает самые крутые меры, возводя их в ранг государственной мудрости.

Постепенно Катков начинает разрабатывать обширный спектр тем,
связанных с национальной проблемой. Это темы патриотизма, наибо-
лее правоверным представителем которого он себя выставляет, государ-
ственного единства страны, русификации, критика сепаратизма и
т. д. Наиболее близко Катков в это время сходится с министром ино-
странных дел А. М. Горчаковым, отклонявшим многие требования
европейских держав, с военным министром Д. А. Милютиным и его
братом Н. А. Милютиным, назначенным в гражданскую администра-
цию Царства Польского, и особенно с М. Н. Муравьевым.

Известно письмо А. М. Горчакова М. П. Каткову от 17 сентября
1863 г..написанное почтительно, как собрату по политике, делающему
то же дело, но внутри страны. Горчаков сообщал о последних и пред-
стоящих дипломатических действиях, объяснял их, приносил благодар-
ность за доставленные Катковым «сведения», осведомлялся о здо-
ровье, «скорбел», что оно «нехорошо». Министр иностранных дел писал:
«Ваше превосходительство исполняете свою задачу с энергией и успе-
хом, которые государь и Россия высоко ценят. Эта заслуга, которая
одна может прославить вашу жизнь. . . Считаю себя счастливым, что
нравственно наша дипломатия имела возможность содействовать той
задаче, исполнение которой вы приняли на себя с таким самоотверже-
нием. . .».9

В 1863 г. приязненные отношения установились у Каткова с
П. А. Валуевым, который тоже высоко ценил его, считался с его
влиянием и намеревался использовать его перо в интересах правитель-
ства. Именно к 1863—1864 гг. относится наиболее оживленная их
переписка.10 В 1863 г. во время приезда Каткова в Петербург они
почти каждый день встречались и обсуждали все внутренние и внешне-
политические проблемы. В это время их позиция по польскому
вопросу совпадала в одном из главнейших моментов — и тот и другой
считали, что решение польского вопроса состоит в создании в России
центрального представительного учреждения, тогда представительные
учреждения в Царстве Польском будут совершенно органичны.11

Тут же заметим, что позже их взгляды на политику в Царстве
Польском и Западных губерниях разошлись в значительной мере
потому, что Валуев считал невозможным применение в мирных
условиях чрезвычайных средств, а Катков начал ожесточенно отстаи-
вать такую точку зрения.

Катков быстро становится, по меткому выражению современника,
«лейб-гоф-обер-журналистом».12 Чувствуя растущую популярность и
зависимость от него правящих кругов, он обретает все более резкий тон,
безапелляционность, агрессивность, присваивая себе исключительное
право на истину. Он не просто пропагандирует свои взгляды, он
сражается против иных точек зрения. Его тон начал коробить даже и
тех, кто первоначально разделял многие из его взглядов. «Посади
свинью за стол, она и ноги на стол, — писал о Каткове в 1863 г.
А. В. Никитенко. — Успех его газеты совершенно одурил, отуманил
его голову. Он сделался каким-то наглым, ничего и никого не уважаю-
щим, поставил себя вне условий образованного общества».13

Очень скоро бескомпромиссность Каткова приходит в резкое
столкновение с маневрами правительства. Это случилось уже в 1864 г.,
когда острота национальной борьбы спала, услуги Каткова стали
цениться меньше, и нападки на переориентировавшихся правительст-
венных лиц стали ощущаться последними все болезненнее. В том же
году Катков, щедро бросавший правительственным деятелям обвине-
ния в измене, произвел такой демарш по отношению к министру
просвещения, что дело обсуждалось в правительственной среде, и
министр вынужден был представлять свои объяснения. Поводом
к этому послужило известное сочинение о Польше барона Ф. И. Фир-
кса, печатавшегося за границей под псевдонимом Шедо-Ферроти.
Оно было инспирировано А. В. Головниным и должно было оправдать
политику компромиссов и ее представителя вел. кн. Константина
Николаевича.

Брошюра была разослана Головниным по учреждениям Министер-
ства просвещения. Ее получение в Московском университете, боль-
шинство профессуры которого поддерживало арендаторов «Московских
ведомостей», сопровождалось скандалом: Совет университета, назвав
книгу «памфлетом», принять ее отказался. Катков немедленно разобла-
чил инспирацию и сделал недоуменное лицо по поводу точки зрения
Головнина. «Нам особенно приятно вспомнить теперь письмо, получен-
ное нами в прошлом году от г. министра народного просвещения,
который предлагал нам собрать статьи наши по польскому вопросу. . .
и вызвался приобрести большое число экземпляров этой книги для
рассылки по всем учебным заведениям», — писал он в «Московских
ведомостях» 16 сентября 1864 г.

«Регентская» комиссия, занимавшаяся делами высшего управления
в отсутствие Александра II, заинтересовалась вышедшей наружу
инспирацией и запросила у Головнина объяснений. Головнин обратился
к Александру II с письмом, где оправдывался и выражал готовность
уйти в отставку.14 Александр II оценил брошюру как «медвежью
услугу»,15 хотя отставку Головнина не принял. Но этому инциденту
втайне радовался министр внутренних дел, и на сей раз не принимая
репрессивных мер против Каткова. Однако катковские безымянные
обвинения в измене постоянно падали и на самого Валуева. Кроме
того, Валуев отдавал себе отчет, что безнаказанность Каткова подры-
вает положение администрации вообще и затрудняет отношения цен-
зурного ведомства с печатью в целом. И он начинает готовить средства
нажима на Каткова.

В октябре 1864 г. член Совета министра по делам книгопечатания
О. А. Пржецлавский представил в Совет записку о характере издания
«Московских ведомостей»,16 скорее всего составленную по заказу
П. А. Валуева. Содержание записки сводилось к следующему. Во время
событий 1863 г. газета искуснее и настойчивее всех других изданий
начала разрабатывать тему общегосударственных интересов России,
патриотизма и т. п., что снискало ей необычную популярность.
Но затем, дабы не утратить престижа, редакция стала искусственно
изыскивать сюжеты, при разработке которых могла играть на «народ-
ных чувствах», присвоила себе исключительное право судить катего-
рично о важнейших вопросах политики, вынося оценку действиям пра-
вительства и давая ему советы. Между тем, говорил Пржецлавский,
государственное устройство России таково, что дискуссия в печати
по вопросам законодательного характера может происходить не иначе,
как «по инициативе» и с «разрешения» верховной власти. Нападки же
на государственных деятелей вообще не могут иметь места, поскольку
те назначены императором и действуют по его указаниям. Редакция
«Московских ведомостей» превысила свои права, заключал Пржец-
лавский, ее поведение — «явление ненормальное, несогласное с сущест-
вующими коренными основами государственного устройства».1

Члены Совета, признав, что газета бесспорно «вышла из пределов,
дозволенных у нас в печати», заявили, что протокола заседания
не подпишут, так как «не могут согласиться с безусловным осуждением
московской газеты», и стали ожидать распоряжений от министра,
которому Пржецлавский представил эту записку. И. А. Гончаров,
член Совета, письменно представил свои соображения.18 Но и Валуев
не хотел брать на себя ответственность за «приговор» Каткову и
в ноябре 1864 г. распорядился о повторном рассмотрении записки
в Совете.

Разногласия между Валуевым и Катковым, Катковым и Москов-
ским цензурным комитетом множатся, но влияние Каткова столь велико
и потребность правительства в его деятельности столь насущна, что
Валуев (до рассмотрения записки) прибегает к прямым переговорам
с Катковым. 21 ноября 1864 г. Валуев писал Каткову: «Меня часто
ставит в грустное раздумье мое разномыслие с вами. . . Видно так
суждено на Руси. Ни соглашений, ни союза нет. Может быть одно
подчинение; но ни вы, ни я не привыкли ограничиваться в деле
мысли одним подчинением. Могу вас удостоверить в одном. Действуя
возбудительно, Вы не достигаете цели, потому что возбуждаете только
тех, которые не обладают средствами для принесения какой-либо
прочной пользы».

7 декабря 1864 г. министр помечает в дневнике: «В Москве начина-
ется открытая война между „Московскими ведомостями" и цензу-
рою».19 Дело в том, что Катков стал печатать статьи, цензурным
комитетом запрещенные, и альтернативно требовал освобождения его
издания от цензуры, мотивируя это своей «несомненной благонамерен-
ностью и добросовестностью». В случае отказа он угрожал прекраще-
нием издания.20 В конце декабря 1864 г. Катков приезжал в Петербург,
чтобы обеспечить себе поддержку своих почитателей из правительст-
венных кругов в деле освобождения газеты от цензуры. Он встречался
с министром иностранных дел, и 26 декабря 1864 г. тот объяснялся
с Валуевым о деле Каткова. 26 декабря встречался Катков и с шефом
жандармов В. А. Долгоруковым. 27 и 28 декабря 1864 г. Катков был
у Валуева и имел с ним трехчасовые беседы с целью отстоять для
газеты «исключительное положение». Министр не верил издателю Кат-
кову, но сам был неискренен.21

Вернувшийся в конце декабря 1864 г. в Москву и убежденный
в своей победе Катков встретился с председателем Московского
цензурного комитета М. П. Щербининым и выяснил, что дипломати-
ческие речи Валуева вовсе не означали фактического освобождения
газеты от цензуры. Это было для Каткова ударом по его максима-
лизму: все или ничего.

А. В. Никитенко, которого сильно занимал Катков, писал в это
время: «„Московские ведомости1' мечтают о разделении власти между
собою и правительством: ему предоставляют они пока вещественную,
а себе умственную диктатуру......Московские ведомости" опьянели

от успеха. Они считают себя всесильными, способными под эгидою
московских оваций бороться даже с властью».22

У Каткова было одно сильнодействующее средство — угроза отказа
от аренды. К ней он и прибегнул, известив о том Щербинина и Валуева.
Последний бросился за поддержкой к Александру II, чтобы отвести
ходившие объяснения его действий как сведение личных счетов. Тот
поддержал министра, заодно рассказав о полученных им сведениях, что
Каткова настраивает министр иностранных дел.23

щербинин, со своей стороны, уговорил Каткова не печатать
заявление об отказе с 1 января 1865 г. от аренды и, получив обещание
(бесспорно, в ответ на какие-то посулы), телеграфировал Валуеву
31 декабря: «Статья о прекращении деятельности Каткова, котором он
вчера телеграфировал, по-моему настоянию не появилась в печати».24
На телеграмме рукой Александра II помечено: «Весьма рад». Есе или
почти все, что касалось «Московских ведомостей», уже в это время
считалось достойным внимания императора и немедленно ему сообща-
лось. Об этом он получал сведения не только от Валуева, но и из III от-
деления. Министр внутренних дел здраво увидел в напористой позиции
Каткова поддержку правительственных кругов (в частности, братьев
Д. А. И Н. А. Милютиных25).

В Москве была организована кампания в поддержку Каткова.
Университет просил Каткова остаться во главе издания и предложил
ходатайствовать по инстанциям — сначала перед попечителем, а через
него перед Министерством просвещения об освобождении газеты от
цензуры. К. Н. Лебедев живописует обстановку, сложившуюся в
Москве в январе 1865 г. вокруг редакции «Московских ведомостей»:
с ним солидаризируется дворянский съезд, английский клуб, «. . .гене-
рал Шипов написал шефу жандармов письмо, в котором „гонения
на Каткова1' называет причиною общего ропота и негодования не
в одной Москве, но во всех концах России».26

Ходатайство университета по инстанциям дошло до Комитета
министров. Инициативу рассмотрения дела там Валуев приписывал
себе, утверждая, что А. В. Головнин намеревался просто-напросто
отклонить его, а он получил согласие Александра II на передачу
прошения в Комитет министров.27 Предполагалось, что решение выс-
шего государственного учреждения, не связанное с чьим-либо именем
и получившее скрепу императора, сделает его более авторитетным
и парализует разговоры о личной неприязни. Кстати, и Валуев и
Головнин крайне болезненно относились к разговорам о личных
счетах с издателями. Заседания Комитета состоялись 12 и 19 января
1865 г. Там все сочли нужным отклонить прошение Университета,
но большинство настаивало иа сохранении Каткова в качестве
редактора. За это, подчеркивая его заслуги «в самых преувеличенных
выражениях», высказались А. А. Зеленый, Д. А. Милютин, М. А. Корф,
А. М. Горчаков. Последний даже заявил, что отказ Каткова от издания
чрезвычайно «затруднит» управление Царством Польским и будет
воспринято Европой как «перемена» в национальной политике. Валуев
и Головнин пытались держаться нейтрально. Апологетам Каткова
оппонировали В. Ф. Адлерберг и М. X. Рейтерн. «Почти никто
не думал о пользе собственно дела и о достоинстве правительства. . .
Везде личные взгляды играли главную роль», — подводил итоги двух
заседаний министр просвещения.28

Решение Комитета министров признавало в констатирующей части
крупные заслуги издателей, в резолютивной — отклоняло просьбу
Московского университета о передаче ему цензурования газеты. Отказ
был смягчен ссылкой на рассмотрение в Государственном совете
нового устава о печати.29 Такое постановление исключало возможность
одновременного принятия репрессий против Каткова, и судьба записки
Пржецлавского была предрешена.

Легко представить, с каким жгучим интересом взирала вся русская
пресса за поединком Каткова с правительством. Разговоры вокруг
этого побудили Каткова выступить с ответом. «В последнее время мы
стали предметом беспрерывных толков как в туземной, так и в иност-
ранной печати», — признавал М. Н. Катков, не преминувший дать
свое толкование событий.30

Начавшись столь остро, 1865 г. стал далее относительно спокойным
в отношениях правительства и Каткова. Катков, хотя и не получил
требуемого, был компенсирован комплиментами Комитета министров,
реакцией Александра II на сведения о сохранении им редакторства
(«Весьма рад»), а такие факты немедленно становились Каткову из-
вестны, поддержкой московского дворянства и университета. Опре-
деленную роль, очевидно, играло и ожидание нового закона о печати.
С сентября 1865 г. он вошел в силу, и издания Каткова в числе
первых были освобождены от предварительной цензуры.

«Московские ведомости» в этих условиях не сдали позиций.
По-прежнему, объектом их нападок было Министерство просвещения,
по-прежнему они отстаивали грубые средства борьбы с польским
элементом в западных губерниях и насаждение там русского землевла-
дения, что противоречило точке зрения министра внутренних дел,
неоднократно им высказываемой и отстаиваемой. В конце 1865 г.
последовала отставка М. Н. Муравьева с поста Виленского генерал-
губернатора, что было уступкой Александра II более умеренной
политике в национальном вопросе, представляемой Валуевым. Это
вызвало негодование Каткова, поддерживавшего Муравьева до такой
степени, что А. И. Герцен отождествлял и их личности, и их позиции,
всячески подчеркивая их идейную близость.

Московский цензурный комитет, как показывают письма его нового
председателя Н. П. Мансурова к П. А. Валуеву за 1865 г., более
всего в это время заботят два издания — аксаковский «День» и
«Московские ведомости» Каткова.31 Мансуров крайне бережно от-
носится к Каткову, боится как-нибудь обидеть, задеть издателя
«Московских ведомостей». Он превосходно разбирается во всех явных
и скрытых выпадах Каткова против правительственных деятелей или
представляемой ими линии правительственной политики, однако, как
и Валуев, стремится избежать конфронтации. Правительство постоянно
колебалось между своей заинтересованностью в деятельности Каткова,
обрушивавшего обвинения на революционную демократию и нацио-
нально-освободительное движение, призывавшего к борьбе с ними, и
своим недовольством его резкими выпадами против отдельных прави-
тельственных деятелей или против правительственной политики, а они
становились все резче по мере молчания «сфер». Колебания начинались
еще не доходя до министерских кругов — в среде цензоров, Москов-
ском цензурном комитете и Совете Главного управления по делам
печати.

Мемуаристы задавались вопросом, за какую именно статью Катков
получал предостережения формально и за какую — в действитель-
ности. Но дело было не в какой-либо статье (или статьях), а в его
притязаниях на особое положение, в попытках диктовать правитель-
ству программу. «Правительство с каким-то тупым остолбенением
видит перед собой до сих пор неизвестную ему власть, которую
хочет по миновании надобности прогнать — и которая упирается», —
писал в это время А. И. Герцен со свойственной ему проницатель-
ностью.32

Первому предостережению, вынесенному «Московским ведомо-
стям» в марте 1866 г., предшествовало неоднократное рассмотрение
в Совете Главного управления нарушений их издателями закона
о печати. Почти все заседание Совета Главного управления от 3 марта
1866 г. было посвящено выпаду Каткова против Главного управления.
Курировавший в Совете «Московские ведомости» М. Н. Турунов,
бдительно следивший за направлением газеты, дал устный отзыв
о передовице в номере от 2 марта 1866 г. Передовая была откликом
на помещенную несколько ранее (23 февраля) в «Северной почте»
публикацию переписки рижского цензора с Главным управлением
о полемике по остзейскому вопросу и циркуляра Главного управления
от 14 декабря 1865 г., запретившего эту полемику. В «Московских
ведомостях» циркуляр Главного управления назывался «странным,
исполненным внутренних противоречии» документом, осыпающим
русскую печать «укорами», и «подбодряющим партию антирусских
патриотов в Прибалтийском крае». «Северная почта» упрекалась
в «голословности» и «бездоказательности» и призывалась к ответу
за публикацию несообразных, с точки зрения «Московских ведомо-
стей», документов.

Это было очередное обвинение, выдвинутое «Московскими ведо-
мостями», правительственных лиц (прежде всего, самого Валуева)
в покровительстве сепаратистским тенденциям окраин.33 Турунов
считал, что выступление носит характер «неприличного отзыва» о
действиях Главного управления, «превратно толкует» официальный
документ, а посему является нарушением закона о печати и подлежит
«карательной силе закона».

Предложение Турунова сразу же встретило возражения со стороны
председателя М. П. Щербинина и членов Совета И. А. Гончарова и
Н. В. Варадинова. Соглашаясь, что «Московские ведомости» «заслужи-
вают предостережения», они воспротивились вынесению его по той
причине, что речь идет о «полезном органе нашей журналистики».
Пытаясь не задеть Каткова, но одновременно как-то оградить админи-
страцию, в том числе и самое Главное управление, от его выпадов, они
предложили поместить в «Северной почте» заявление, что передовая
статья «Московских ведомостей» «крайне неприлична» по «способу
изложения» и является нарушением закона о печати.

В. Я. Фукс считал вынесение предостережения нецелесообразным,
ибо газета постоянно и в более грубой форме нарушала закон, зани-
маясь критикой правительственных лиц, однако преследованию
не подвергалась.34 Большинством голосов Совета было принято реше-
ние поместить в «Северной почте» реплику, что статья является нару-
шением закона. Валуев в резолюции на журнале Совета, заметив, что
«неприличий» в «Московских ведомостях» «встречается немало»,
предложил, однако, Главному управлению воздержаться от принятия
какой-либо меры.35

7 марта Совет вновь отмечает нарушение закона «Московскими
ведомостями» в номере от 4 марта. В заметке «Петербургское губерн-
ское собрание дворянства» содержались выдержки из речи губернского
предводителя, предлагавшего подачу адреса императору с просьбой
о введении обязательного рассмотрения ходатайств земств и дворянства
в высших государственных учреждениях с участием при этом депутатов
от дворянства и земства.36 Царизм стремился всячески избегать
огласки конституционных поползновений дворянства, потому были
приняты меры к недопущению в печать выступления Г. А. Щербатова,
а закон 6 апреля 1865 г. (имея в виду именно такую коллизию)
требовал специального разрешения властей на публикацию постанов-
лений дворянских собраний. Поскольку напечатано было не постанов-
ление собрания, а лишь речь, легшая в его основу, и притом в вы-
держках, можно было квалифицировать дело по-разному. На этот раз
Совет решил: «. . .не подвергать газету „Московские ведомости"
карательной мере, вышеизложенную же статью „принять к сведению"».
Решение было скреплено Валуевым 20 марта 1866 г.37
23 марта 1866 г. в Совете 38 рассматривалась передовая газеты
от 19 марта о положении европейских федеративных государств.
Такие рассуждения были нужны М. Н. Каткову для пропаганды своих
взглядов по национальному вопросу. Противопоставляя единство и
военную прочность Пруссии австрийскому федерализму (и отсюда
военной слабости), утверждая, что федеративное устройство ослабляет
государство внешнеполитически и разрушает чувство патриотизма,
Катков обвинял группу неких русских деятелей (включая и при-
надлежащих к правительственным кругам) в том, что они стремятся
к федеративному устройству России, а, стало быть, к уничтожению
ее единства и крушению патриотизма. Безымянные сторонники сепара-
тизма окраин и федеративного устройства России (имелись в виду
прежде всего Финляндия, Царство Польское и Прибалтика), укоренив-
шиеся в правящих кругах, назывались Катковым «неугомонными и
ожесточенными противниками» единства России.39

Мнение членов Совета, как обычно, когда речь шла о «Московских
ведомостях», разделились. Члены Совета — Ф. И. Тютчев, Ф. М. Тол-
стой, Н. В. Варадинов, И. А. Гончаров считали ненужным и предо-
стережение, и опровержение. Им оппонировали В. Я. Фукс и М. П. Щер-
бинин, предлагавшие вынести предостережение. Невынесение взыска-
ний по аналогичным случаям, на которые ссылалось большинство,
не являлось, по их мнению, основанием для вечного бездействия
Главного управления. Мнение Щербинина в журнале Совета было
сформулировано в следующих выражениях: «В видах ограждения
авторитета правительства Главное управление, по существу лежащих
на нем обязанностей, должно положить предел выходкам неосторож-
ного публициста и энергически предостеречь его самого от дальнейших
« 40

нарушении закона, а всю остальную прессу — от опасного примера».

В виде мнения двух членов Совета о вынесении предостережения
и мнения большинства о невынесении журнал Совета попал в руки
П. А. Валуева. Последнему чрезвычайно не хотелось начинать трудную
тяжбу с Катковым, однако медлить далее было для него невозможно:
статья била прямо в него, выставляя его противником государственного
единства, что было серьезным обвинением. Но это была лишь одна,
личная сторона дела. Была еще и другая, касающаяся принципа
политики: администрация не могла допустить «неуправляемости»
газеты. С этой точки зрения, выраженной в словах Щербинина,
следовало показать всей прессе, что правительство не отступит от
принципа ограничения печати даже для такого наиболее ценимого им
органа печати, как «Московские ведомости».

Вопрос о «Московских ведомостях» был так важен, что почти
всякое мероприятие по отношению к этой газете решалось в кабинете
Александра 11. Поэтому, получив журнал Совета и решившись на объ-
явление предостережения, Валуев предварительно докладывает об этом
Александру 11: «Нужно было предупредить его величество насчет
могущих последовать за тем толков. Все так боятся Каткова, что
в Совете по делам печати только два голоса — председателя и Фукса —
были поданы в пользу предостережения и из них первый подан только
потому, что Щербинин, зная мой взгляд, не решился подать его
в другом смысле. Государь одобрил мой взгляд», — пишет он
в дневнике за 23 марта.41 Подчеркнем это «высочайшее» одобрение
и запомним его на будущее, когда окажется, что Александр II не счел
себя связанным своим участием в вынесении административной
кары. Заручившись согласием Александра II на вынесение Каткову
предостережения, Валуев написал на журнале Совета свою резолюцию:
«Нельзя допускать ad infinitum, чтобы издатели „Московских ведо-
мостей" провозглашали себя изобретателями единства России и
обвиняли в государственной измене всех тех, кого они предполагают
не разделяющими их воззрений на тот или другой вопрос. Дальнейшее
снисхождение имело бы вид поставления этой газеты как бы вне
общего закона».42

Первое предостережение издателям «Московских ведомостей»
последовало 26 марта 1866 г. и, как говорилось в распоряжении
министра, выносилось за передовую от 19 марта, хотя на самом деле
статья была лишь удобным предлогом. В действительности же взыска-
ние следовало за двухлетние выступления «Московских ведомостей»
с обвинениями, возводимыми на правительственных деятелей, и
критику правительственной политики. В предостережении говорилось,
что статья «возбуждает недоверие к правительству», ибо «приписы-
вает» правительственным деятелям «стремления, свойственные врагам
России», и обвиняет их в «противодействии» идее «государственного
единства империи».43

Предостережение вызвало большой общественный резонанс, и
начались оживленные обсуждения причин и поводов, вызвавших
взыскание. Накануне вынесения предостережения в «Московских ведо-
мостях» (т. е. 25 марта) появилась пространная статья-отклик на
выступление Шарля Мазада во французской прессе по польскому
вопросу. В статье Каткова, возражавшего Мазаду, содержался выпад
против его оппонентов из правящих кругов в форме утверждения, что
статья Мазада ими инспирирована. Однако прямой связи между
откликом Каткова на статью Мазада и первым предостережением
не было. Передовица Каткова о статье Мазада была написана очень
ярко, агрессивно, эмоционально. В ней сравнивалось современное
положение национального (конкретно — польского) вопроса в России
с тем, какое сложилось в начале XVII в., в «смутное время» польской
интервенции. Но не поляки объявлялись ныне главными врагами,
а свои, русские «воры», предатели национальных интересов страны.
Именно эти современные «воры» водили пером Мазада. Его статья,
как и некоторые другие, объявлялись Катковым инспирированными,
не имеющими никакого отношения к авторам, давшим статьям только
свое имя, но получившим материалы от влиятельных петербургских
лиц. Он заявлял, что она в точности напоминает сочинения Шедо-
Ферроти (т. е. А. В. Головнина и стоявшего за ним вел. кн. Констан-
тина Николаевича). «У одного министра искусана рука, у других
исподнее в клочьях... Сам Константин Николаевич на нашел
спуску», — комментировал ситуацию А. И. Герцен.44

Статья Мазада, направленная против национализма и персональ-
но Каткова (как носителя его идей), парировалась Катковым, подни-

11 В. Г. Чернух:

161
мавшим национализм как знамя. «В настоящую пору, — заявлял Кат-
ков, приписывая себе роль знаменосца в борьбе с изменой, — борьба
у нас идет не между демократической партией, как объясняет г. Мазад,
и какой-либо умеренной, а просто между честными людьми и ворами».
Национализм Катков и выдвигал в качестве единственно возможной
доктрины «честных людей», другая точка зрения категорически
объявлялась изменой, «воровством». Как бы зная или предчувствуя
готовящиеся против него репрессивные меры, он выступал с предо-
стережением правительству. Объяснив, что сила его заключается
в поддержке общественного мнения и что он исключительно серьезно
относится к нему и к своей миссии публициста, он заявлял: «Политиче-
ский характер нашей деятельности поняли мы в самом обязательном
для себя смысле, и ни на минуту не забывали, чего требует от всякого
честного человека деятельность политического свойства. Мы немед-
ленно отказались бы от нее, если бы почувствовали, что не можем
вести ее в строгом соответствии с долгом русского подданного».
Статья Каткова содержала дифирамбы русскому дворянству и русской
«политической печати», независимость которой он отстаивал, но только
для своих изданий.

Этот выпад Каткова мог только укрепить в Валуеве мнение
о своевременности вынесенного Каткову предостережения. Причина
предостережения «Московским ведомостям» объяснена А. В. Ники-
тенко, долго служившим в цензурном ведомстве и в данном случае
глянувшим на ситуацию глазами цензора: «Каково бы ни было
правительство, но пока оно не свергнуто, рядом с ним не может быть
терпима сила, стремящаяся заодно с ним управлять государством.
„Московские ведомости", поощренные успехом, в последнее время
именно приняли такой характер. Приверженцы их даже распускали
слухи, что правительство не осмелится поступить с „Московскими
ведомостями" так, как оно поступает с другими газетами, и были
уверены, что, если это случится, то в Москве произойдет нечто вроде
бунта. Противники же их, напротив, находят, что пора вылить ведро
холодной воды на головы опьяневших от успеха издателей».45

Катков понимал, что за «предостережением» стоит требование
о подчинении его установленным для всей печати правилам, о ликвида-
ции его исключительного положения в прессе, от которого он, как и от
своей роли первого советника, отказываться не собирался. Поэтому
вместо капитуляции он предпочел бой.

По закону он должен был немедленно опубликовать распоряжение
министра в газете. Он же не только не сделал этого, но заявил, что
и не поместит его, и выступил в «Московских ведомостях» (1866,
3 апреля) с критикой этой меры. В написанной вслед за официальным
получением предостережения передовице он отнес его к явлениям того
же порядка, что и статья Мазада. Подчеркивая в очередной раз
коренное различие между могущими ошибаться министрами и
верховной властью, точка зрения которой непререкаема, Катков от-
казывался признать себя «верноподданным» министров, «обязанным
сообразовываться с личными взглядами и интересами того или другого
из них». Предостережение объявилось им «несправедливым», «ошиб-
кой и недоразумением», и исправление этой ошибки ставилось им
в зависимость от наличия у Главного управления (Катков старательно
обходил имя Валуева) личного мужества для совершения такого
поступка. В статье заявлялось и о готовности прекратить издание
газеты.

Сразу по получении этого номера «Московских ведомостей»
состоялось заседание Совета Главного управления.46 М. Н. Турунов,
подробно проанализировав содержание передовой статьи от 3 апреля
и признав, что в ней «заключается вполне оскорбление министра
внутренних дел и народного просвещения с противодействием власти»,
сделал вывод, что этот проступок издателей подлежит судебному
преследованию. Его мнение было поддержано Ф. И. Тютчевым,
Ф. М. Толстым и И. А. Гончаровым. Другое же предложение, ис-
ходившее от В. Я. Фукса, А. Г. Петрова, Н. В. Варадинова и М. П. Щер-
бинина, предусматривало вынесение второго предостережения. Раз-
вернутая аргументация этого предложения была дана Фуксом: «Эта
полемика, если правительство примет выжидательное положение до
исхода суда или в течение трех месяцев применительно к ст. 33
Отд. II закона 6 апреля, имея характер бездействия власти, будет
поддерживать неуместное раздражение в общественном мнении и
произведет сначала недоумение, а затем подражание в прочих по-
временных изданиях, доселе строго соображавшихся с постановлением
закона относительно порядка напечатания и обсуждения объявленных
им предостережений. . .».47

Журнал Совета был представлен Валуеву с двумя редакциями его
решения. Валуев же, сославшись на особенности момента, потребность
в общественном единении, отвел оба, пообещав дать ответ министер-
ства в «Северной почте» и предписав «сообщить Московскому цензур-
ному комитету журнал Совета с своею резолюциею».48

Распоряжение Валуева свидетельствовало о его нежелании обост-
рять отношения с Катковым и одновременно содержало угрозу. Ответ
Валуева вскоре появился в газете. Это была информация о заседании
Совета Главного управления от 4 апреля, где сообщалось о пред-
ложениях членов Совета — начать судебное преследование или вы-
нести второе предостережение и о том, что министр отклонил эти
предложения.49 Валуев выдал Каткову сотрудников Главного управле-
ния и, противопоставив им свою позицию, явно предлагал мировую.
Однако Катков, увидев слабость министра, протянутую руку не принял.
И для того и для другого вопрос о выигрыше имел жизненную
важность.

Стычка министра и Каткова, державшегося так, как если бы у него
было больше власти, чем у министра, была объектом пристального
внимания всего русского,следящего за печатью общества, но особенно
интересовались этим журналисты, издатели. Ведь речь шла о положе-
нии печати, о возможностях, которые она себе отвоюет. Поэтому
Главное управление серьезно отнеслось к заявлениям печати, под-
державшей «Московские ведомости». С выражением одобрения того,
как они парировали правительственное предостережение, выступила
газета «С.-Петербургские ведомости» (5 апреля), и этот факт
фигурировал среди прочих при обсуждении 7 апреля 1866 г. Советом
Главного управления вопроса о репрессивных мерах против «Москов-
° 50

ских ведомостей».

Масла в огонь подлила газета «Весть», заявившая 25 апреля:
«Люди, сочувствующие и не сочувствующие этому изданию, в равной
степени отдают справедливость блестящему таланту и тому величаво
спокойному тону, которыми дышит каждая строка этой газеты. Для
царя нашей политической печати наступают последние дни, он поет
свою лебединую песнь, он защищается как лев и продолжает нападать
с ловкостью тигра». «Весть» не сочувствовала многим основным
идеям «Московских ведомостей», а поэтому, восхитившись бойцов-
скими качествами их издателей, тут же вступила с ними в полемику
по национальному вопросу, заявив, что есть «люди русского проис-
хождения», которые «скорее способны на государственную измену
против России, нежели иной русский поданный польского или немец-
кого происхождения». Это был намек на Д. В. Каракозова.

Выступление «Вести» послужило основанием для решения Совета
Главного управления от 25 апреля: иметь его в виду при последующем
определении репрессивных мер против газеты «Весть».51 Ф. И. Тютчев,
с большой симпатией относившийся к Каткову и ценивший его
издание, пытался предотвратить скандал, телеграфно и в письме
убеждая (через А. И. Георгиевского) «подчиниться закону» н про-
должать издание газеты в прежнем направлении. Тютчев поддерживал
катковские идеи, во всяком случае внешнеполитические, но осуждал
его амбициозность, подвергающую полезное, с его точки зрения,
издание риску.52

Московские почитатели Каткова всячески поощряли его не печатать
предостережения. «Московское общество, — утверждает К. Н. Лебе-
дев, — за немногими исключениями, все за Каткова. Он жертва, он
герой. Думают подпиской покрыть платимые им штрафы. Мои сена-
« 53

торы готовы разразиться на меня, не разделяющего их увлечении».

Ответ Каткова в передовых статьях «Московских ведомостей»
от 17 и 20 апреля 1866 г., последовавший немедленно вслед за
публикацией «Северной почты», был по форме отповедью Главному
управлению по делам печати, а по существу — министру внутренних
дел. Катков искусно обыгрывал решение Комитета министров о
«Московских ведомостях» 1865 г. и напоминал Валуеву, что ему было
предложено оказывать газете «всевозможные облегчения». Ссылаясь
на то, что Комитет признал деятельность издателей «Московских
ведомостей» «полезной» и что характер газеты не изменился за про-
шедшее время, Катков сталкивал позиции Комитета и Главного
управления, тем самым дискредитируя последнее. В статье еще раз
выражалась готовность отказаться от издания и отстаивалось право
не печатать предостережение как противоречащее закону.

В том же духе была составлена и статья в номере от 20 апреля,
где направление газеты отстаивалось в полемике с другими органами,
в частности с «Современником». Она вызвала блистательную реплику
А. И. Герцена. Он писал в «Колоколе» 15 мая: «Главное управление
по делам печати получило второе предостережение от Каткова. Оно
повеся голову ждет третьего, а затем и упразднения. Перепуганный
Валуев. . . поспешил умилостивить правительствующего издателя сми-
рением, уничижением — похвальной кротостью. Но арендатору этого
мало и, если кающаяся администрация не отречется, бия себя в грудь
и ланиты, от своего предостережения, он грозит сложить с себя
регентство».

Покушение Каракозова на Александра II, по времени совпадавшее
с начатым Министерством внутренних дел походом на Каткова, и
сопутствовавшая покушению обстановка наложили сильный отпечаток
на историю этого единоборства, обусловив еще большую остроту
борьбы. Покушение в определенной мере упрочило позиции М. Н. Кат-
кова, ибо возрастала его роль знаменосца антинигилизма, человека,
который мог бы сплотить «благонамеренные» слои вокруг царизма,
обрушив грубые обвинения на демократические силы и заранее благо-
словив все репрессии. Кстати, Катков немедленно откликнулся на поку-
шение верноподданническими статьями в ряде апрельских номеров
своей газеты (№70—78 и др.). Но это, так сказать, общая посылка.
Были и конкретные обстоятельства, укрепившие позиции Каткова
в правящих сферах: замена Головнина Д. А. Толстым и отставка
петербургского генерал-губернатора А. А. Суворова.

Влиятельной фигурой в политике становится М. Н. Муравьев,
назначенный председателем Верховной следственной комиссии по делу
Каракозова. Катков мог рассчитывать на его поддержку.54

Катков и Леонтьев в этих условиях потому и заняли столь
непримиримую позицию, что чувствовали за собой поддержку части
правительственных и общественных кругов, постоянно получали знаки
сочувствия, поддержки и благодарности. 16 апреля 1866 г. «Москов-
ские ведомости» отозвались на назначение Д. А. Толстого как
подающее «много ободряющих надежд» и изложили в этой связи
задачи министерства, а 17 апреля Толстой уже обращался к Каткову
с письмом, в котором, в частности, предлагал П. М. Леонтьеву
поступить на службу в министерство.55

Выражения общественного сочувствия издателям в связи с взрывом
верноподданнических настроений, вызванных покушением Каракозова,
множились еще более. В Москве патриотическая манифестация
монархически настроенного студенчества по поводу «чудесного спасе-
ния» царя сопровождалась шествием к зданию типографии «Москов-
ских ведомостей» для выражения пожелания, чтобы Катков продолжал
свою издательскую деятельность.56

Однако покушение 4 апреля 1866 г. вызвало и известную консолида-
цию правительственных кругов, упрочив идею «обуздания» общества
и печати. Она проводилась в программных министерских записках.

28 апреля 1866 г. на заседании Особой комиссии под председатель-
ством П. П. Гагарина,57 созданной для выяснения мер, которые следует
принять по укреплению внутриполитического положения, рассматрива-
лась и судьба «Московских ведомостей». Присутствовавшие сильно
расходились во мнениях, и все же тогда был в принципе решен
вопрос о репрессиях против печати вообще и «Московских ведомостей»
в частности.58 Поскольку эта газета принадлежала Министерству
просвещения, то Валуев обратился к Д. А. Толстому за советом, а тот
1 мая 1866 г. ответил письмом: «Поскольку вы обращаетесь ко мне
одновременно как к министру народного просвещения, я должен,
в качестве такового, быть защитником „Московских ведомостей11.
Действительно, наиболее опасны для нашей молодежи теории социа-
лизма и нигилизма (печальная и уникальная национальная филосо-
фия!); к несчастью, они отчасти распространились потому, что
преподавательский состав бессилен в борьбе с ними; одна лишь
литература может это сделать. Где, каковы органы прессы, которые
приходят на призыв правительства и общества с этой стороны? Их
почти нет, за исключением „Московских ведомостей*1. В этом смысле,
должен сказать со всей откровенностью, эта газета делала и продолжает
делать много хорошего. Я резюмирую: 1) нужно уважать власти,
2) нужно стремиться не закрывать „Московских ведомостей", одновре-
менно найдя средство принудить их уважать закон. В случае, если этот
совет не будет принят, благоволите сохранить эти строки как предвиде-
ние прискорбных результатов, которые бесспорно связаны с упраздне-
нием „Московских ведомостей". Я буду скорбеть об этом за всю нашу
59
учащуюся молодежь».

6 мая 1866 г. Совет Главного управления вновь собрался для
обсуждения дела и на этот раз высказался за вынесение новых
предостережений. Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, Совет
провел в один день два заседания, вынеся на одном решение о втором
предостережении издателям, а на другом — о третьем предостережении
с приостановкой издания на два месяца.60 Оба эти решения были
санкционированы министром. «Согласен с большинством, — писал
Валуев. — Следует в точности держаться закона, который не делает
изъятия для „Московских ведомостей"».61

В распоряжении министра от 6 мая 1866 г. второе предостережение
«Московским ведомостям» в лице их издателей выносилось за «пре-
вратное истолкование. . . правительственного распоряжения» и возбуж-
дение «общественного недоверия к правительственной власти, которою
сделано это распоряжение». 1 ретье предостережение с приостановкой
газеты (распоряжением министра от 7 мая) было объявлено формально
за передовую в номере от 4 мая, где «заключается настойчивое
порицание относящегося к этой газете правительственного распоряже-
ния, и в прямом противоречии закону проводится мысль, будто
от повременных изданий зависит принимать или не принимать
объявляемые им на законном основании предостережения».63 Причина
одновременного вынесения второго и третьего предостережений заклю-
чалась в необходимости «скорее привести дело к критической раз-
вязке и предупредить напечатание таких статей, которыми сам Катков
мог бы пожелать вызвать третье предостережение, а между тем
еще более взволновать страсти в среде своих читателей и поклонни-
64
КОВ».

Объявляя о приостановке газеты на два месяца, министр внутрен-
них дел в действительности не собирался ни приостанавливать
газету вовсе, ни устранять Каткова и Леонтьева. Он намеревался
лишить на два месяца «Московские ведомости» политического отдела,
а издателей газеты — возможности публицистической деятельности.
Посмотрим внимательно на два документа — на текст третьего
предостережения и на ответную реплику Каткова—Леонтьева.

В тексте распоряжения о временной приостановке газеты говори-
лось: «. . .приостановить продолжение означенного повременного изда-
ния на два месяца за исключением казенных объявлений и всего, что
настоящие издатели-редакторы обязаны печатать в „Московских
ведомостях11 на основании п. 3-го контракта, заключенного ими с прав-
лением Императорского Московского университета».65

9 мая 1866 г. распоряжение министра о временной приостановке
«Московских ведомостей» было вручено чиновником особых поручений
московского обер-полицмейстера Каткову и Леонтьеву под специаль-
ную расписку, обязательную в такого рода случаях. Дав подписку,
издатели одновременно сделали обер-полицмейстеру Н. У. Арапову
заявление, где просили известить «кого следует», что п. 3 не имеет
отношения к изданию «Московских ведомостей», зато п. 10 преду-
о ° 66

сматривает случаи отстранения издателей.

Итак, издатели «Московских ведомостей» в грубой форме отвергли
предложенный министром вариант и, сославшись на тот же контракт,
9 мая прекратили издание газеты. С 9 по 18 мая включительно
газета не выходила.67

10 мая 1866 г. собралось правление Московского университета,
и ходатайствовало о назначении временным редактором ординарного
профессора Н. А. Любимова, ближайшего сотрудника Каткова, т. е.
фактически оставило газету в руках последнего.6” Уже 11 мая Д. А. Тол-
стой доложил о ходатайстве Александру II, распорядившемуся,
чтобы дело обсудили Д. А. Толстой, П. А. Валуев и С. Г. Строганов.

13 мая был день всеподданнейшего доклада Валуева, речь шла
о Каткове, и министр понял, что император поддерживает Толстого.69
С этим впечатлением он и пошел на переговоры со Строгановым и
Толстым, зная, что ему придется уступить. Спор шел вокруг условий
допущения Любимова к редакторству. Для Валуева они сводились
к публикации всех трех предостережений. По возвращении с этой
встречи Валуев составляет всеподданнейший доклад, помеченный
13 мая, о том, что новый редактор будет допущен, только если
будут опубликованы предостережения. «Хорошо», — отозвался на это
Александр II.70

Разрешение на возобновление издания было дано без промедления
(оно помечено 14 мая 71). Издание газеты возобновлялось под времен-
ной редакцией Н. А. Любимова впредь до передачи газеты другим
арендаторам. Валуев специально оговорил, чтобы публикация рас-
поряжения была задержана.72 Им был написан и сопроводительный
текст, объяснявший распоряжение ходатайством университета и отсут-
ствием в Москве другой ежедневной газеты и интересами иногородних
73
ПОДПИСЧИКОВ.

14 мая 1866 г. Валуев обратился к Толстому с официальными
уведомлениями о временном редакторстве, одновременно прося пере-
дать через попечителя, что издатели неверно понимают свои обязан-
ности. Они должны (по закону) продолжить издание информацион-
74
ного отдела и не имеют права самоустраняться от издания.

На 98-м номере издание «Московских ведомостей» было задержано.
99-й номер вышел лишь 19 мая уже под новой временной редакцией.
В номере были помещены заявления: «От издателей», подписанное
М. Н. Катковым и П. Л. Леонтьевым, и «От временного редактора».
Катков и Леонтьев не только не сдавали позиций, но нападали на цен-
зурное ведомство, противопоставляя его «правительству». «Деятель-
ность наша, — заявляли экс-издатели в номере от 19 мая, — хотя
и не одобрявшаяся Цензурным комитетом, была одобрена правитель-
ством в его совокупности».75

Временный редактор обещал читателям, что «Московские ведо-
мости» и впредь «останутся верны тому направлению, которое они
получили в последние годы».

Было напечатано и распоряжение министра внутренних дел о
возобновлении газеты под иной редакцией с упоминанием о при-
остановке после трех предостережений. Однако текст предостережений
напечатан не был и никогда не появлялся в газете.

Заявление Каткова и Леонтьева обратило на себя внимание
Московского цензурного комитета и Главного управления. Газета
оказалась под особо пристальным надзором цензурного ведомства.
Редакторство Н. А. Любимова продолжалось немногим более месяца.
Выдвижение его в качестве подставной фигуры сохранило структуру
газеты в прежнем виде. Кроме того, сам Любимов признавал, что его
редакторство было «номинальным».76 «Московские ведомости» в этих
обстоятельствах продолжали прежнее направление, и цензурное ведом-
ство все время обсуждало меры давления на них.

Однако вскоре события приняли для Валуева еще худший оборот.
25 мая 1866 г. Александр II отправился в Москву, чтобы провести
месяц в своей подмосковной усадьбе с. Ильинском. Продолжительное
пребывание его в Москве было решено использовать для организации
встречи Александра II и Каткова, во всяком случае для переговоров
о возвращении журналиста к деятельности. Самое большое участие
в этом принимали императрица (и, очевидно, А. Д. Блудова),
Д. А. Толстой и П. А. Шувалов. По-видимому, император заранее
был настроен на переговоры с Катковым, ибо только это может
объяснить тот факт, что сопровождавший царя шеф жандармов
по поручению Александра II встретился с Катковым сразу же по при-
езде в Москву. Катков интересовал Александра II не как советник,
разрабатывающий для правительства программу действий, а как про-
пагандист самодержавия, без всяких прикрас проповедующий эту
идею, умело влияя на общественное мнение.

Свидание Шувалова с Катковым имело место примерно 28—29 мая,
поскольку 29 мая помечено письмо П. А. Шувалова Александру II
с отчетом о встрече, имевшей целью в осторожной форме прозондиро-
вать планы и намерения Каткова. Каткову было заявлено, что
император «вполне ценит» деятельность Каткова, который сможет
к ней вернуться по истечении двухмесячного срока при условии, что
168
«достоинство правительства» будет ограждено, так же как и достоин-
ство «другой стороны». Однако Катков держался (по его версии)
довольно твердо, заявив, что возвращение к деятельности «очень
трудно» вследствие позиции министра внутренних дел и что ему лично
не нужно «никакого удовлетворения», но необходимо «поднять дело»,
которому он служил, ибо оно «брошено в грязь и унижено». Объясняя
принятые против издателей меры, Шувалов охарактеризовал их дея-
тельность как «борьбу с правительством», его «дискредитацию». «Мы
прежде дискредитировали», — признавался Катков в своей эволюции
слева направо, — ныне же «мы не дискредитируем правительство,
а напротив, поддерживаем там, где от нас желали бы иного действия»,
т. е. Катков собственно заявил, что лучше правительства понимает
его задачи. Речь шла прежде всего о национальном, польском и
западном вопросах.77 При этом свидании обсуждалась и возможность
встречи Каткова с императором для личных объяснений.

Дополнением рассказа Любимова о встрече является упомянутое
письмо П. А. Шувалова, являющееся свидетельством другой стороны.

«Мое объяснение с Катковым, — докладывал он, — направленное
в указанном Вашим Величеством духе, было очень продолжительное
и совершенно откровенное. Катков показался мне человеком вполне
преданным своему государю и страстно любящим Россию, но фанатик
того идеального знамени, которому он считает себя призванным
служить. Это знамя превратилось, кажется, в idee fixe. Он не покинул
надежды продолжать свою литературную деятельность после двух-
месячного срока, но никогда не согласится напечатать ни прошлых
предостережений, ни будущих, если бы таковые воспоследовали.
На служебное поприще он, вероятно, не вступит и при невозможности
быть редактором газеты, он намерен учредить частный лицей или
в Москве или за границей».78

Вскоре после объяснения с Шуваловым Катков обращается к
Александру II с письмом, открывающим их переписку.79 Оно преследо-
вало несколько целей: добиться возвращения к издательской деятель-
ности без напечатания предостережений, обеспечить себе исключитель-
ное положение в печати, ослабить позиции «противников» из Мини-
стерства внутренних дел.

Решенное в принципе «прощение» Каткова упиралось в необходи-
мость соблюсти приличия по отношению к министру внутренних дел.
Это означало получение от Каткова обещания о публикации предосте-
режений. Однако он не соглашался сделать этого и уже имел свой
сильный ход: введение в контракт условия о праве издателей в случае
вынесения им административного взыскания, т. е. официального
порицания их деятельности, тут же отказаться от ведения издания.
Тогда Д. А. Толстой набросал три пункта, содержащие компромиссное
решение с Валуевым.

«I. Желаемые изменения в контракте весьма допустимы и будут
зависеть преимущественно от Министерства народного просвещения.

11. Эти изменения, однако же, не избавляют редакторов напечатать
первое предостережение, после которого они могут, если пожелают,
прекратить свою деятельность.
III. Угодно ли его величеству повелеть немедленно спросить
мнение министра внутренних дел, дабы этот вопрос мог быть решен
немедленно, во время присутствия его величества в Москве».80

Император принял эти пункты и поручил переговорить о них
с Катковым и согласовать дело с Валуевым. Катков с условиями
согласился, но публиковать прежние предостережения отказался.
Шувалов (как он извещал Валуева) предупредил об этом императора и
якобы охарактеризовал публициста как человека, которому «недоста-
точно восхвалять собственную честь», но нужно одновременно, чтобы
«правительство провозгласило его единственно честным человеком
в журналистике и взирало бы, следовательно, на остальных как
на плутов».81 Шеф жандармов писал о деле Каткова как о предрешен-
ном и просил Валуева телеграфом сообщить его отношение. Валуев
понял, что он остался в одиночестве и что Шувалов также действует
в пользу Каткова. Позже Шувалов каялся Валуеву в этом. «Граф
Шувалов рассчитывал на прочное и преобладающее влияние в своих
отношениях к государю и думал, что он и на Каткова будет иметь
влияние, которого я не сумел приобрести. Он ошибся в том и в другом
и впоследствии признавался в ошибке, но для сознания этой ошибки
нужно было время», — объяснял Валуев в 1868 г. мотивы поведения
шефа жандармов.82

Валуев проиграл сражение с Катковым и оговорил два условия:
в газете будет помещен текст нового контракта с обязательством
печатать будущие предостережения (разумеется, теперь вынести их
было много труднее), и разрешение на возобновление издания при
<-> ° 83

прежней редакции выйдет не от имени императора.

Катков был принят Александром II 20 июня 1866 г. наедине.
Император призывал публициста не доходить до крайностей, публи-
цист жаловался на «врагов». Последовало разрешение писать прямо
царю, минуя «врагов».84

Итогом было подписание между университетом и Катковым нового
контракта об аренде газеты, суть которого осталась прежней, но огова-
ривалось право ухода. «Это маскирует слабость правительства и
в сущности мое отступление», — оценивал этот маневр своих коллег
по правительству и императора министр внутренних дел.85

Издание газеты под редакцией Каткова и Леонтьева возобновилось
25 июня 1866 г. с № 132. Объявление о перемене редакции было
составлено в туманных выражениях, дано от имени Московского
цензурного комитета со ссылкой на «предложения» московского гене-
рал-губернатора и санкционирование министром просвещения изменен-
ных условий контракта издателей с университетом. С помощью ссылки
на телеграмму министра внутренних дел давалось понять, что и он
согласился на возвращение издателей. Передовая намекала на получен-
ное ими благословение на продолжение деятельности самим императо-
ром. Там же выражалось намерение идти прежним путем под «дорогим
знаменем» и содержалась угроза уйти от деятельности в случае первого
же конфликта, как то предусмотрено новым пунктом контракта.

Возвращение Каткова к деятельности было его триумфом. Слухи,
что он возвращен самим Александром II, широко распространились,
чему способствовали издатели. Катков усиленно занимался саморекла-
мой и в газете, подтверждая слухи. 17 мая Московский университет,
всегда поддерживавший арендаторов газеты, устроил благодарствен-
ный обед по поводу их возвращения. Это было публичное заявление
о причастности императора к событию, а Катков на страницах газеты
информировал об обеде, использовав его еще и как повод для верно-
подданнических заявлений самого низкого уровня. В передовой,
«навеянной» парадным обедом, Катков вновь развивал столь импони-
рующую всякому автократу идею — о преимуществе политических
обязанностей перед политическими правами. «Плодотворно только то
право, которое видит в себе не что иное, как „обязанность", а первая
обязанность подданного — быть „слугой государевым"», — писал
Катков 19 июля. В этой же статье говорилось, что главным «виновни-
ком» торжества является император. Тем самым публично подтвержда-
лись слухи о возобновлении деятельности издателей по настоянию
самого царя. Упоминались поступающие отовсюду изъявления
читательского признания и энтузиазма (что издатели относили
не к себе, а к «направлению», ими представляемому). Тут же публико-
валось одно из таких писем от жителей Курска. В нем о роли Алек-
сандра II говорилось уже «открытым текстом», ибо там была фраза,
что курские обыватели «с большой радостью встретили известие
о всемилостивейше дарованном государем прежним издателям дозволе-
нии продолжать их полезную деятельность».

Валуев, преданный императором и коллегами, намеревавшийся даже
выйти в отставку, оказался перед прежней проблемой — необходи-
мостью принудить Каткова подчиниться цензурным правилам 6 апреля
1865 г., ибо в противном случае это создавало опасный прецедент и
могло сделать всю печать неуправляемой. Поскольку Катков не напеча-
тал текста предостережения, Московский цензурный комитет по распо-
ряжению Главного управления в августе 1866 г. направил прокурору
Московского окружного суда Н. И. Ланге письмо о возбуждении
судебного преследования издателей «Московских ведомостей»
за нарушение закона о печати. Началась острая борьба учреждений
Министерства внутренних дел и юстиции. Новые судебные учреждения
не собирались слепо исполнять распоряжения. Более того, Ланге
сделал все, чтобы не привлекать Каткова к ответственности, причем
все в рамках законности, приводя в бешенство чиновников цензурного
ведомства, и более всего Валуева.

19 августа 1866 г. Ланге запросил Московский цензурный комитет:
«1) по собственной ли инициативе Комитета или по требованию
Главного управления по делам печати возбуждается преследование
гг. редакторов и 2) по собственному ли ходатайству г. Каткова раз-
решено ему 25 июня вновь принять в свое заведывание редакцию
означенных „Ведомостей" или же, как гласит общественная молва,
была на то воля Государя императора». Прокурор предупреждал, что
ответы определят «то направление, которое он. . . должен будет дать
86
настоящему делу».

Это был мастерский ход. Прокурор прекрасно показал свою и
общую осведомленность в деле и вскрыл всю нелепость ситуации,
при которой император призывает журналиста к издательской дея-
тельности, а министр (прокурор весьма прозрачно намекнул, что
Московский цензурный комитет здесь не при чем) начинает его
судебное преследование.

Московский цензурный комитет, перенеся этот нокдаун, нашел,
что запрос прокурора не подлежит удовлетворению, однако, будучи
лишь пешкой в большой игре, донес о том в Главное управление.87
Одновременно Главное управление сделало представление министру
юстиции о поведении прокурора. Однако Ланге не думал отступать.
Он несколько раз обращался в Московский цензурный комитет
с объяснением, что его вопросы имеют не праздный, а принципиальный
характер и что ответ на них следует ускорить, ибо закон предоставляет
лишь недельный срок для начала дела. Валуеву оставалось только
негодовать. В этот напряженный момент Катков сделал, возможно
не без консультации хорошего юриста, ход конем, объявив, что
согласен заплатить штраф, и М. П. Щербинин, по указанию Валуева,
обрадовавшегося хотя бы этой уступке со стороны Каткова, известил
Московский цензурный комитет, что добровольное внесение штрафа
устранит повод к судебному преследованию. Председатель Москов-
ского цензурного комитета И. В. Росковшенко, напрасно прождав
от Каткова уведомления об уплате штрафа, сам направился к издате-
лям. Те подтвердили готовность заплатить штраф, но сослались
на неведение о его размере и заявили, что в случае, если он велик,
предпочтут судебный процесс. Начались длительные переговоры о раз-
мерах штрафа. Однако вскоре цензурному ведомству и персонально
Валуеву был нанесен нокаут. Ланге отказал Московскому цензурному
комитету в его иске против Каткова и Леонтьева. 8 октября 1866 г.
он известил Комитет, что «не признает возможным начать судебное
преследование». Отклонение иска мотивировалось двумя обстоятель-
ствами: применением к издателям «высшей меры наказания, положен-
ного в законе за подобные нарушения», т. е. приостановки издания,
и тем, что возвращение им права издания не было ограничено обяза-
тельством напечатать предостережения.88

Валуев был взбешен и решил сделать соответствующее представ-
ление министру юстиции. Д. Н. Замятнин вступился за прокурора,
оправдав выдвинутое им требование о представлении дополнительных
сведений стремлением к «успешному» исходу дела. После этого
министром внутренних дел и Главным управлением было решено:
представить прокурору существующую по делу переписку, т. е. скрыть
именно ту закулисную сторону дела, которой интересовался прокурор
и которая составляла его существо, но не оставила никаких делопроиз-
водственных документов. Московскому цензурному комитету был
подсказан расчет суммы штрафа — за срок от объявления первого
предостережения до вынесения третьего. Новый тур переписки по делу
был приостановлен последовавшим в декабре 1866 г. общим снятием
всех административных взысканий. Под него попадали и «Московские
ведомости». Поэтому Московский окружной суд дело прекратил.89

В 1866 г. назревал конфликт Каткова и с Муравьевым, поскольку
публицист отверг версию следственной комиссии о покушении Карако-
зова как результате деятельности московских «нигилистических»
кружков. Он упрекнул следственную комиссию в перестановке причин
и следствий и занялся привычной критикой петербургской бюрократии,
допустившей террор вследствие общей неверной установки правитель-
ственной политики в народном образовании, национальном вопросе,
в отношении к общественному движению, печати, суду. Статьи Каткова
вызвали недовольство императора, и он обратился к Каткову, так
сказать, «частным образом», не через цензурное ведомство, а шефа
жандармов попросил продолжить свою роль посредника. Последний
1 октября написал Каткову письмо: «Милостивый государь Михаил
Никифорович! В минувшем июне месяце Его Величеству угодно было
сблизить нас для обмена взаимных мыслей, и я всегда с удовольствием
вспоминаю проведенное в беседе с Вами время. Ныне государь
император благоволил избрать меня снова для сообщения Вам
некоторых замечаний Его Величества по поводу статей, помещенных
в последнее время в издаваемой вами газете. Государь, следя постоянно
за вашею общественной деятельностью, заметил не без сожаления, что
позднейшие статьи отличаются враждебным направлением против
администрации. Ряд преобразований, совершенных в его царствование,
служит достаточным доказательством, что Его Величеству не угодно,
чтобы все разнородные интересы государства оставались в руках одной
лишь администрации; но с другой стороны, ни земские учреждения,
ни законоположения о печати, ни гласный суд, ни иные какие-либо
реформы, не вызваны им к жизни для того, чтобы уничтожить
правительственное начало, администрацию, во главе которой сам госу-
дарь и от которой себя отделить Его Величество не желает и не может.
Помянутые статьи, направленные против администрации, неминуемо
возбуждают нерасположение ваших многочисленных читателей к этому
началу. Государь, вспоминая последнее свидание его с вами, изволил
присовокупить, что продолжение подобного направления в ваших
статьях Его Величество счел бы несогласием с теми чувствами и
убеждениями, которые были ему высказаны вами. Я старался передать
вам с возможною точностью слова государя и прошу вас, много-
уважаемый Михаил Никифорович, принять уверение в моем к вам
почтении и преданности. Шувалов».90

Связанный по рукам и ногам, министр внутренних дел попытался
через Комитет министров воздействовать на Каткова, не прекратившего
выпадов против властей и после письма Шувалова. Он представил
туда справку по итогам пяти месяцев издания «Московских ведомостей»
после восстановления в правах редакции, где скрупулезно показал,
что объектом критики этой газеты являются министерства внутренних,
иностранных дел, финансов и др. Однако Комитет министров в декабре
1866 г. оставил записку «без последствий».91

Катков, прослышав о рассмотрении в Комитете министров справки
счел необходимым объясниться. 11 января 1867 г. им была составлена
записка-объяснение, не имеющая прямого обращения (а значит,
пришедшая при сопроводительном письме), но адресованная Алек-
сандру II, хотя последний фигурировал в этом документе лишь
в третьем лице. Представляется, что ее следует рассматривать как
непосредственное обращение к царю и числить ее в кругу тех писем
Каткова к Александру II и Александру III, что были опубликованы
в свое время в «Красном архиве».

Как и все объяснения Каткова, это — пространное, многословное,
напористое — отстаивало право на пропаганду собственной программы.
Более всего места в записке было уделено подробному разъяснению
«различия между значением Верховной власти и администрации»,
причем указывалось, что эта проблема неоднократно разрабатывалась
газетой во второй половине 1866 г. Из ее передовиц этого времени и
были заимствованы Катковым рассуждения записки о колоссальности
значения и роли монарха и скромности роли администрации (по срав-
нению с верховной властью), являющейся лишь орудием царя. Катков
беззастенчиво (если иметь в виду адресата) воскуривал фимиам
самодержавию, зато, игнорируя такую его черту, как крайняя центра-
лизация и отсюда санкционирование всех мало-мальски важных вопро-
сов самим монархом, доказывал, что бюрократия может руководство-
ваться ложными доктринами, заблуждаться, отчего и возможно
проникновение «вредных» идей. Враги Каткова объявлялись им
«врагами государя».

Всякое каждение принципу абсолютизма, идее неприкосновенности
верховной власти вызывало одобрительные реплики Александра II.
Фраза: «Верховная власть не есть только достояние лица, которое
держит ее; она есть народное благо. Преобразования, изменяющие
государственный быт России, как бы ни были велики, не должны
колебать это начало, и самый широкий общественный прогресс,
самое богатое развитие народной жизни должны быть не только
совместимы с ним, но и находить в нем свое главное обеспечение», —
отчеркнута царем и на полях помечено: «Это справедливо».93

Одиако последовательно проводимое в записке разделение понятий
«верховная власть» и «бюрократия», «администрация» вызвало не-
согласие императора. В ответ на заявление Каткова об «опасности»
отождествления верховной власти с администрацией последовала
маргиналия: «Но противные доктрины еще опаснее».94

Катков объяснял, что в переживаемое страной время преобразова-
ний чрезвычайно важно избрать правильный путь, не оказаться
в плену ложных идей («доктрин»), а возможность избежать ложный
путь коренится в свободе общественного мнения, заинтересованного
в судьбах страны не в меньшей степени, чем бюрократия. Отсюда
вытекал вывод о праве Каткова на полную свободу провозглашения
и отстаивания собственного «направления». Заметим еще раз, что для
Каткова свобода общественного мнения была отнюдь не общим
принципом, а лишь его частным случаем, обращаемым им на свои
издания. К прессе противоположных направлений принцип этот не
имел отношения, и Катков постоянно подталкивал правительство
к лишению революционно-демократической печати свободы выражения
мнения.

Приближавшийся к отставке Валуев больше не шел на конфронта-
цию с Катковым, хотя цензурное ведомство заботливо следило
за его изданиями, а Московский цензурный комитет исправно доносил
о резкостях, допускаемых газетой. В 1867 г. Катков много писал
в газете о внешнеполитических проблемах, железнодорожном строи-
тельстве, военной реформе. Особенно много статей было посвящено
внедрению в Западных губерниях русского землевладения. Эта тема
развивалась в связи с созданным Товариществом приобретателей
имений в Западном крае, всячески поддерживаемым Катковым.

В конце 1867 или начале 1868 г. в Главном управлении по делам
печати была составлена справка о статьях этой газеты, обративших
в 1867 г. на себя внимание цензуры.95 Корреспонденция из Варшавы
(5 мая), в которой утверждалось, что во дворце наместника ежедневно
идет католическое богослужение, была опровергнута по требованию
наместника помещенной в той же газете «обязательной поправкой».

В передовицах от 21 сентября, 15 и 25 октября содержались выпады
против такого управления Прибалтийским краем, которое позволяет
развиваться сепаратизму. Передовицы от 19 и 20 сентября критико-
вали политику в области печати, препятствующую свободному выра-
жению мнения, что опасно для тех лиц из высших правящих сфер,
которые интригуют против проведенных реформ. «Все эти статьи, —
подводился общий итог, — приняты были Советом к сведению для
определения дальнейшего направления „Московских ведомостей1' и на
случай принятия против этого повременного издания каких-либо
карательных мер».96

Принимать карательные меры против Каткова пришлось уже
преемнику П. А. Валуева А. Е. Тимашеву. Первое «внушение»
М. Н. Каткову, наряду с другими издателями и редакторами москов-
ских газет, было сделано еще в январе 1868 г. товарищем министра
кн. А. Б. Лобановым-Ростовским. Московские журналисты были
призваны «к порядку» в связи с осложнившимся в это время балкан-
ским вопросом, что ставило перед самодержавием альтернативу: дипло-
матическое урегулирование либо военный конфликт. Поскольку тогда
чаша весов склонилась в пользу дипломатии, то естественно было
стремление правительства погасить «раздувание» балканской проб-
лемы, чем усиленно занимались «Московские ведомости» и газеты
Аксакова «Москва» и «Москвич».97 Александр II решил негласно
дать знать редакторам, чтобы они прекратили обсуждение этой темы.
21 января 1868 г. А. Б. Лобанов-Ростовский «конфиденциально»
поручил дело московскому генерал-гебернатору В. А. Долгорукову.
Тот вызвал Каткова и других редакторов, каждого порознь, и довел
до их сведения распоряжение императора, в ответ получив заверения,
что «требуемая сдержанность и умеренность» в статьях на эту тему
«будут соблюдаемы ими в точности», о чем довели до сведения Алек-
сандра II.98

Однако правительству понадобилось в конце 60-х гг. еще несколько
акций, чтобы принудить Каткова снять со страниц газеты постоянное
обсуждение национального вопроса. Второй раз это имело место
в том же 1868 г. Отказ от чрезвычайных мер в национальной политике
в Западных губерниях и Царстве Польском, характеризовавшейся
особым, отличным от великорусских губерний решением крестьянского
вопроса, некоторые персональные перемены в составе генерал-губер-
наторов (назначение А. Л. Потапова, П. П. Альбединского) вызвали
усиленное обсуждение вопроса о национальной политике в прессе
вообще, московских газет в частности, «Московских ведомостей» в осо-
бенности. На этот раз требование «Московскими ведомостями» жест-
ких мер русификации, продолжения политики, провозглашенной
в 1863—1864 гг., распространения ее на Прибалтику противоречило
новому взгляду правительства на дело, да к тому же и задевало таких
влиятельных людей, как П. А. Шувалов, недавний прибалтийский
генерал-губернатор, его преемник и приятель П. П. Альбединский,
А. Л. Потапов, недавний управляющий III отделением, в это время
возглавлявший администрацию Северо-Западного края.

В 1868 г. «Московские ведомости» неоднократно оказывались
в сфере внимания цензуры, но дело не доходило до административных
кар, а тем более судебного преследования. Возможно, «срабатывало»
предупреждение Каткова об автоматическом отказе от деятельности
в случае вынесения ему публичного порицания, юридически оформ-
ленное в новом тексте контракта на аренду «Московских ведомостей».

Министерство юстиции в июле 1868 г., найдя, что текст высочай-
шего повеления от 12 марта 1868 г. об обеспечении горнозаводского
населения напечатан в газете «в искаженном виде», а потому «вводит
крестьян» в «заблуждение», потребовал от Каткова обязательной
публикации в газете «официального сообщения».99 В одном из июль-
ских номеров «Московских ведомостей» была рассказана судьба
минчанина Минкевича, сосланного местными властями за то якобы,
что он задолго до восстания 1863 г. предупреждал о назревающем
заговоре. Это подавалось как польская интрига, опутавшая русскую
администрацию Северо-Западных губерний. А. Л. Потапов заявил
министру внутренних дел, что он не считает для себя возможным
«оставлять безнаказанно» несправедливые нарекания на его пред-
шественников по управлению краем, представил документы о причи-
нах действительной высылки Минкевича и потребовал опровержения,
которое и было напечатано.

Тем не менее в передовой от 14 сентября вновь появились обвинения
в том, что администрация покровительствует польскому элементу,
изгоняя со службы лиц «с русским образом мыслей».

Это и другие выступления «Московских ведомостей» с критикой
никем не стесняемых «сепаратистских тенденций» в Западных губер-
ниях и Прибалтике вызвали раздражение Александра II. По распо-
ряжению царя в Министерстве внутренних дел было заготовлено
письмо и 28 сентября направлено московскому генерал-губернатору.
Там от имени императора порицались «Московские ведомости», веду-
щие «крайне резкую полемику, которая, избирая своим предметом
преимущественно положение дел и управление в Западных и Прибал-
тийских губерниях, принимает характер систематического осуждения
и нередко извращения действий местной администрации, не избегая
даже оскорбительных укоризн против лиц, облеченных особым монар-
шим доверием». Они «затрудняют» политику на национальных окра-
инах и ведут полемику в «духе вражды и озлобления против лиц
и даже против целых классов» (имелись в виду помещики польского
и немецкого происхождения), и это вместо «зрелого и спокойного»
обсуждения. Надлежало предупредить редакцию о репрессивных
мерах, которые их ожидают в будущем.10

Долгоруков вызвал Каткова и Аксакова (5 октября губернатор
писал о том Тимашеву), и редактору «Московских ведомостей» были
поставлены в вину статьи о Минкевиче и книге Ю. Ф. Самарина
«Окраины России». Катков оправдывался своей позицией патриота,
не могущего спокойно взирать на пропаганду «германизма» или «поль-
щизны», но соглашался с тем, что полемику надо вести сдержаннее.
«Г. Катков, — заключал Долгоруков, — постоянно выражая искрен-
нюю преданность государю императору и пользам дорогого ему Оте-
чества, которому он посвятил всю свою деятельность в обязанности
благонамеренного и добросовестного публициста, считает священным
долгом для себя исполнить волю высокоуважаемого им монарха
и обещал мне соблюдать умеренность в статьях, помещаемых в его
газете».103

Поскольку дело ограничивалось предупреждениями, то в 1868 г.
национальная идея еще продолжала звучать на страницах «Москов-
ских ведомостей», встречая и сторонников, и оппонентов. Примером
этих двух сторон могут служить известный великосветский романист
и корреспондент Каткова Б. М. Маркевич и А. К. Толстой.104

Неизбежность столкновения с Катковым нового министра внутрен-
них дел назревала на всем протяжении 1868—1869 гг. Ограничи-
тельным мерам против Каткова по-прежнему препятствовали заинте-
ресованность царизма в прямолинейном и остром пере московского
публициста, его популярность и влияние, угроза прекратить деятель-
ность. В 1869 г. он упрочил свое положение, открыв лицей в память
умершего цесаревича Николая Александровича/05 В этом же году
статьи «Московских ведомостей» неоднократно рассматривались на
заседаниях Совета Главного управления по делам печати.106 Главным
поводом к тому была национальная проблема в Западных губерниях
и Прибалтике. Противниками умеренной линии А. Л. Потапова явля-
лись Виленский губернатор И. А. Шестаков и попечитель Виленского
учебного округа П. Н. Батюшков. Они-то и поставляли в «Московские
ведомости» материалы, могущие послужить поводом для критики.107
Однако и Потапов был слишком крупной и влиятельной фигурой,
к тому же облеченной полномочиями на проведение определенной
политики. Заметим, что правительство колебалось, искало средства
для стабилизации и, не получив желаемого успеха от одной программы
действий, переходило к другой, подбирая и соответствующего исполни-
теля. Поэтому Потапов нетерпимо относился к критике его меропри-
ятий и действовал через Александра II, пользуясь правом всепод-
даннейшего доклада. Выпады газеты вызвали появление всеподданней-
шего доклада Потапова «о неприличном и враждебном отношении
газеты ,,Московские ведомости"» к управлению «высочайше вверен-
ным» ему краем, как он сообщил об этом 11 апреля 1869 г. Тимашеву.
24 апреля Потапов вновь обращал внимание министра на передовую
от 17 апреля и просил оградить управление Северо-Западного края
«от неправильных и оскорбительных обвинений и нареканий».108
Но и на этот раз меры приняты не были, а потому обвинения по
адресу Потапова в том, что его действия противоречат директивам,
получаемым им от монарха, продолжались.1 9

Другой крайне неприятной для правительственных кругов темой,
разрабатываемой в это время Катковым, была тема немецкого земле-
владения в Прибалтике. Существование там сильной немецкой про-
слойки, употребление в административной практике немецкого языка
противоречили национальной идее Каткова. Появление в «Русском
архиве» (1869, № 7—8) статьи Ю. Ф. Самарина о православных
латышах было использовано Катковым для пропаганды русификатор-
ства110 и вызвало представление Московского цензурного комитета
в Главное управление по делам печати от 7 июля 1869 г. Цензура
сетовала на статьи, которые «не дают никакого повода к судебному
преследованию редактора», но тем не менее «могут служить к возбуж-
дению общественного мнения против прибалтийского дворянства».111
Ситуация обострялась еще и тем, что к проведению политики в этом
крае был причастен шеф жандармов, взятый в III отделение с поста
прибалтийского генерал-губернатора. Критика пестования немецкого
элемента администрацией края косвенно задевала и его.

«Публицисты, и особенно М. Н. Катков, становятся открытою
силою, и министры заискивают», — замечает в 1869 г. К. Н. Лебедев,
узнав из «С.-Петербургских ведомостей», что министры иностранных
дел и народного просвещения передают сведения в «Московские
ведомости» прежде, чем в «Правительственный вестник».112 Это заме-
чание Лебедева поясняет сложность коллизии. На Тимашева оказыва-
лось двустороннее давление. Понимая, что меры против Каткова
принять будет крайне трудно, поскольку по отношению к нему в пра-
вительстве не было единства, Тимашев попробовал заручиться реше-
нием Совета министров, которое бы связало руки участникам обсужде-
ния и лишило их возможности интриговать против принятой репрес-
сивной меры. К тому же, как показывал опыт 1866 г., следовало
связать решением и самого царя. 15 ноября 1869 г. Тимашев представил
Александру II всеподданнейший доклад, преамбула которого содер-
жала общие проблемы политики печати, а самое существо каса-
лось «Московских ведомостей». Император разрешил обсудить
доклад в Совете министров. Заседание Совета состоялось 20 ноября
1869 г."3

К этому времени Совет министров собирался крайне редко.
В 1868 г. он заседал всего 4 раза, в 1869 г. — дважды. Обычно на
рассмотрение Совета, возглавляемого императором, выносились наи-
более общие вопросы правительственной политики. На этот раз —
частный, о мерах по отношению к одной из газет. Заседание пытались
сохранить в секрете.114 На нем была прочитана записка Тимашева
о «Московских ведомостях». Подробно рассмотрев всю историю отно-
шений редакции с администрацией, министр находил особое положение
газеты, ею отвоеванное, «нетерпимым», но тут же признавался, что
единолично действовать не может. Он прямо говорил, что ему нужна
поддержка коллег, что он боится «разномыслия и нареканий с их
стороны».115 В Совете министров не велись протоколы, а лишь состав-
лялось решение. Но на этот раз было принято только устное поста-
новление. О ходе обсуждения и его результатах можно судить только
по мемуарным источникам. От Никитенко известно, что в защиту
«Московских ведомостей» говорил министр иностранных дел, объяс-
нявший, что международное положение требует «существования неза-
висимой печати». Он считал, что «Московские ведомости» «устояли»,116
зато Валуев, получивший от Тимашева сведения о защитительном
выступлении Горчакова, совершенно правильно оценил ситуацию, ибо
она была ему хорошо знакома по периоду его руководства Мини-
стерством внутренних дел. Во-первых, он увидел, что дело это давно
назревало, во-вторых, что Тимашев не хочет персональной ответ-
ственности за репрессивную меру, в-третьих, он сразу предположил,
что решено «принять такую (т. е. репрессивную. — В. Ч.) меру при
первом ее могущем вызвать случае».11

Обычно Катков оказывался немедленно осведомленным о том, что
происходит за плотно закрытыми дверями высших государственных
учреждений, особенно, если дело касалось его самого. Бесспорно,
так было и на этот раз. Именно этим и объясняется его тон и поведе-
ние, когда вслед за заседанием последовали репрессивные меры.
Слухи справедливо приписывали инициативу репрессий против Кат-
кова министру внутренних дел и шефу жандармов.118 Тимашев пред-
ставил в Совет всеподданнейший доклад, Шувалов поддержал его
в своем отчете по III отделению за 1869 г., причем ударил по Каткову,
пожалуй, еще крепче, ибо, хорошо зная характер царя, попытался
дискредитировать самый сильный аргумент Каткова: оправдание своих
действий ревностной службой идее самодержавия и персонально Алек-
сандру II. Там говорилось: «Правительству не следует заблуждаться
в мнении своем насчет Каткова и Леонтьева. Многие правительствен-
ные лица полагают, что оба эти публициста принадлежат к искренним
поборникам у нас ныне существующей формы правления. Заблуждение
это происходит от того, что Катков и Леонтьев во время последнего
польского восстания, вооружившись знаменем патриотизма, нашли
нужным идти в тон общественного мнения, возмущенного действиями
поляков. Катков и Леонтьев, как люди весьма способные и снедаемые
самолюбием, стремились прежде всего приобрести известность и под-
держку со стороны высших властей. Они достигли своей цели двумя
путями: постоянною агитациею общественного мнения путем патриоти-
ческой пропаганды, возбуждением ненависти против немцев и с по-
мощью весьма хитрых сделок с некоторыми из влиятельных лиц.
Хотя Катков и Леонтьев в настоящее время проявляют несколько
слабее усвоенное ими направление, но они все еще остались и остаются
до сей поры верными двум главным началам своей публичной дея-
тельности: началам народного представительства и необходимости
соединения всех славянских племен в одно политическое тело. Патрио-
тизм, любовь к государю суть маска, дающая широкую возможность
редакторам „Московских ведомостей11, пользуясь сочувствием неко-
торых правительственных лиц, безнаказанно возбуждать и поддер-
живать беспорядки в окраинах империи. Нравственное брожение
в Финляндии и Прибалтийских губерниях, равно как и чиновничья
агитация в Северо-Западном крае, поддерживаются вследствие про-
паганды „Московских ведомостей" и органов прессы».119

Таким образом, деятельность Каткова была охарактеризована как
вредная во всех главных ее направлениях. Надо думать, что и о такой
ее оценке Каткова поставили в известность.

3 января «Московские ведомости» подводили итоги года. Поло-
жение страны оценивалось в них довольно критически. Катков, верный
обыкновению искать причины в «польской интриге», повторил слова
Муравьева о том, что «главный ржонд» (польское революционное
правительство 1863 г.) находится не в Вильно или Варшаве, а «на
берегах Невы».

8 января 1870 г. газете было объявлено первое предостережение
за изображение в передовицах от 3 и 4 января положения страны
и деятельности правительства в «превратном виде», что могло возбу-
дить «недоверие» общества к правительству.120

«Московские ведомости» очень интересовали общественное мнение.
В. А. Муханов и А. В. Никитенко сообщают о «бесконечных толках»
петербургского общества в связи с репрессией. Ожидая заявления
Каткова об уходе из журналистики, недоумевали, почему столь тради-
ционная для него статья с привычными рассуждениями о «петер-
бургском ржонде» вдруг рассердила правительство.121

Но тут Катков удивил всех, напечатав текст предостережения
и покаявшись публично в передовице от 11 января. Это так озадачило
Никитенко, что он подумал: не сообщено ли секретно редакторам
«от высшей власти», чтобы они «не смущались и не устрашались»,
а действовали по-прежнему, но «в более умеренном тоне».122 После
этого Катков стал сдержаннее, но все же продолжал писать о политике
в Западных губерниях. В этом отношении интересна его передовая
в номере от 12 марта, обратившая на себя внимание Московского
цензурного комитета и послужившая темой его представления в Глав-
123
ное управление.

В ней формулировались три основных пункта его программы
преодоления обособленности Западного края: завершение крестьян-
ской реформы, внедрение русского землевладения и введение русского
языка в католическое богослужение. Признав, что лишь крестьянская
реформа развивается успешно, Катков утверждает, что политика
насаждения русского землевладения «потерпела фиаско», а указание
монарха о внедрении русского языка не исполняется.

Критика политики правительства в Западных губерниях как неэф-
фективной содержалась также и в передовицах ряда других номеров
(102 и 104, 128), а также корреспонденциях из Киева (№ 148),
из Вильно (№ 156 и 169). Все они были взяты на заметку Московским
цензурным комитетом.124

В 1870 г. Катков много писал о налоговой политике, о земстве
и его значении, о ходе обсуждения податного проекта в земских собра-
ниях. Целый ряд передовых статей был отведен проекту админи-
стративно-полицейской реформы (№ 19, 24, 39, 60, 70). Вообще
газета откликалась на все злободневные события — будь то нечаев-
ский процесс или <;уд над стачечниками Невской бумагопрядильни.
Особенно внимательно Катков следил за разрабатывавшимися в бюро-
кратических сферах законопроектами и мгновенно на них реагировал.
Вступивший в апреле-мае 1870 г. в число петербургских сотрудников
«Московских ведомостей» Г. К. Градовский пишет, что М. Н. Каткову
сообщались все законопроекты, правительственные новости, предстоя-
щие служебные перемещения.125 С 1871 г. Катков перестал обсуждать
национальный вопрос, «замолк» вплоть до 1882 г., обходя эту тему
вовсе, осознав невозможность изменения принятой политики, либо,
как считает его биограф Щегловитов, получив «негласные предпи-
126
сания».

1870—1871 гг. дали Каткову много пищи для раскрытия своих
внешнеполитических воззрений в связи со столкновением Германии
и Франции, а затем с провозглашением Парижской коммуны. Герман-
ская или французская ориентация России в условиях опасного возвы-
шения Германии — вот что волновало русское общество. М. Н. Катков
оказался во главе тех, кто отстаивал франко-русский союз против
растущей агрессивности Германии, расходясь в этом с А. М. Горча-
I27
ковым.

Установление во Франции власти революционного народа вызвало
развитие на страницах катковских изданий антиреспубликанских
и антиреволюционных идей, важных для Каткова в связи с судьбами
России, с необходимостью извлечь урок из французских событий.
Отношение Каткова и сотрудников его изданий к Парижской коммуне
тщательно проанализировано Б. С. Итенбергом,1 затронуто оно
и в книге С. Д. Кунисского.129

Видимо, Катков был сильно обеспокоен сведениями о заседании
Совета министров, потому что специально в декабре 1870 г. отправился
в столицу наладить там отношения с деятелями, издавна подвергав-
шимися его уничтожающей критике,— вел. кн. Константином Никола-
евичем, А. В. Головниным.

Если точен Е. М. Феоктистов (человек, очень близкий к Каткову
вообще и в то время в частности), то приехал Катков в Петербург
26 декабря. Повод—«переговоры с гр. Толстым об изготовленном
этим последним ряде проектов по училищной части».130 Надо полагать,
что это действительно была главная и открыто провозглашаемая
задача. Однако всякий приезд в чиновную столицу использовался
Катковым для деловых встреч вообще. В этот приезд он встречался,
кроме Д. А. Толстого, с Е. М. Феоктистовым, А. В. Никитенко,
давней своей почитательницей славянофилкой А. Д. Блудовой, вел. кн.
Константином Николаевичем, прибалтийским генерал-губернатором
П. П. Альбединским. Встречался он с П. А. Валуевым, который,
по словам Каткова, «был обольстителен», как будто между ними
и не было конфликта. К этому приезду относится и успешная попытка
Каткова сблизиться с шефом жандармов. Феоктистов, со слов Кат-
кова, писал: «Но особенно любезный прием оказал этому послед-
нему (Каткову. — В. Ч.) гр. Шувалов! Он задержал его на добрую
часть утра, толковал с ним о внешней и внутренней политике, об ост-
зейском и польском вопросах, о воинской повинности ит. п.,и оказа-
лось, что почти во всем он одинакового мнения с Катковым!!».131
Видимо, итогом этой рекогносцировки, проведенной в конце декабря
1870—начале 1871 г., и было решение Каткова отказаться от преиму-
щественного обсуждения национального вопроса и сделать главным
в своей публицистике тему образования. Нижеследующие слова Кат-
кова из письма его к Александру III (февраль 1884 г.) можно считать
выводом, сделанным им в то время вообще и в результате поездки
в Петербург в частности. Подчеркнем особенно, что Катков имеет
в виду не только 1870 г., но и чуть более позднее время — 1870—
1872 гг. «К концу 60-х годов, — объяснял Катков свою судьбу жур-
налиста, — вошли в большую силу в правительстве противники нацио-
нальной политики. Все пошло вопреки ей, в подрыв патриотическому
духу. . . Сила отходила от моего органа, голос его становился бесполез-
ным криком. Противникам моим удалось, наконец, лишить „Москов-
ские ведомости1* их, как тогда говорили, привилегированного положе-
ния и взять их под свою руку. Я пережил тогда тяжелые минуты,
но, вопреки ожиданиям моих противников, остался при деле, переси-
лив свое самолюбие, ввиду великого для будущности России учебного
вопроса, который тогда поднимался. Государь (Александр II.—
В. Ч.), уступив министрам „Московские ведомости**, сохранил ко мне
лично все свое благоволение и полное, ни разу не поколебавшееся
доверие к моему чувству и суждению, что касается вопросов народного
просвещения.- Тогда я обрек себя почти исключительно на это дело».132

Вынужденный отход Каткова в 70-е гг. от проблем национальной
политики и крен в сторону народного образования не был внезапным,
резким и произошел не сразу по возвращении Каткова в Москву
в январе 1871 г.: он еще не раз зондировал почву относительно воз-
можности полемики по национальному вопросу, хотя, как представ-
ляется, и выяснил в этот приезд в Петербург, какая «сладкая жизнь»
будет ему обеспечена, если он откажется от критики правительственной
политики в остзейском и польском (или «западном») вопросах. Встреча
с Шуваловым, вполне дружественная, была обнадеживающей, но при-
мирение еще не состоялось.

В 1871 г. наряду с вышеупомянутыми внешнеполитическими про-
блемами Катков выступает со статьями о процессе нечаевцев, по
аграрному вопросу (переселение крестьян, мировые посредники, съезд
сельских хозяев, сельскохозяйственные рабочие), рабочему вопросу.
Интерес его в это время к рабочему вопросу был обусловлен постав-
ленной царизмом в 1870 г. задачей создания общего законодательства
о найме. Законопроект о найме сельских и фабричных рабочих раз-
рабатывался в это время комиссией П. Н. Игнатьева и в октябре
1871 г. был составлен. Статьи Каткова и явились попыткой оказания
давления на характер законодательства.133

Процесс «нечаевцев» рассматривался М. Н. Катковым в номерах
от 25 и 27 июля. Он иронизировал над вежливостью судей по отноше-
нию к обвиняемым, призывал извлечь уроки из процесса, доказывая,
что истоки нечаевской организации, этой, по Каткову, группы людей
«без нравственности и чести», восходят к программе и политике рус-
ских либералов. Либерализм был признан Катковым ответственным
за революционное движение. И это был не частный выпад, а общее
место его построений. Но если революционеры вызывали у Каткова
резкую неприязнь, то и члены нечаевской организации считали Кат-
кова одним из вреднейших людей в России. В. Н. Черкезов в своей
речи заявил, что «Народная расправа» хотела бы уничтожить минист-
ров внутренних дел (прежнего и настоящего), товарища шефа жан-
дармов, петербургского обер-полицмейстера и. . . Каткова, о котором
лучше всего сказал Герцен: «. . .это публичный мужчина в России».134

В 1871 г. у Каткова еще были стычки с цензурным ведомством,
самая крупная была связана с публикацией (7 марта) статьи о Фин-
ляндии. 12 марта издателям газеты было объявлено второе предосте-
режение за представление отношений России и Финляндии в «пре-
вратном виде», эа обвинение правительственной политики в поощрении
сепаратизма, причем указывалось, что статья демонстрирует «упорство
газеты в том вредном направлении, за которое ей было уже объявлено
в минувшем году первое предостережение». Текст предостережения
был вручен издателям под расписку, обязывающую опубликовать
135
его.

В апреле 1871 г. Катков вновь приехал в Петербург, когда в Госу-
дарственном совете шло обсуждение законопроекта о реформе среднего
образования, составленного, по утверждению Никитенко, М. Н. Кат-
ковым и П. М. Леонтьевым. Катков, по его же свидетельству, «без-
выходно» сидел у Толстого, наставляя министра просвещения, как
отстоять проект, сломив возникшую в Совете оппозицию. Но это
был опять лишь один из поводов. Другим послужило второе предосте-
режение. Катков знал, что Александр II им недоволен, императрица
перестала читать «Московские ведомости», он стал «опальным чело-
веком». В такой ситуации усиленно распространяемые петербургской
прессой слухи о том, что за проектом реформы с ее упором на клас-
сическое образование стоит Катков, могли, считал ои, повредить
прохождению проекта через Государственный совет. Это побудило
его приехать в Петербург и идти на поклон к властям предержащим,
в частности к Шувалову, что послужило вскоре установлению посто-
янных между ними связей, как об этом свидетельствовал Е. Феок-
тистов: «Не знаю, как происходила между ними беседа, но мие известно
только, что беседа эта продолжалась более двух часов, и Катков воз-
вратился в совершенном восторге. Мир был заключен. Шувалов
обещал Каткову на другой же день при утреннем докладе рассказать
все, что Катков приводил в свое оправдание. Действительно, на другой
день в два часа сидел я у Каткова, когда влетел к нему шеф жандармов,
в полном мундире и звездах, прямо из дворца. Разумеется, я поспешил
тотчас же уйти, но впоследствии слышал от Маркевича (Катков оста-
навливается у него), что и на этот раз беседа продолжалась очень
долго. Уже гораздо позднее я упомянул Каткову о своих опасениях,
что Шувалов заставит его говорить, повытянет из него различные
признания и затем повернется к нему спиною. „Ну, иа этот счет не
беспокойтесь, — отвечал Катков, — я ведь тоже шельма и меня нелегко
надуть. С Шуваловым я буду откровенен лишь настолько, чтобы
расположить его в свою пользу и надеюсь, что мне удастся заставить
его поддерживать проекты Министерства народного просвещения всем
его влиянием"».137

Отношения шефа жандармов с Катковым, начавшие складываться
во время их встреч в декабре 1870 г.—январе 1871 г. и апреле 1871 г.,
были закреплены в дальнейшем — в Москве в августе 1871 г. во время
поездки туда Александра II. Об этой встрече в Петровском дворце
Шувалов и Катков рссказывали по-разному. Шувалов довольно ци-
нично отзывался о Каткове в разговоре со своим приятелем П. П. Аль-
бединским. На вопрос о том, была ли дана Каткову аудиенция, шеф
жандармов отвечал, что «это было бы слишком много чести» для
Каткова, но так как Катков очень хотел встречи, то Шувалов сделал
ему «одолжение». Шеф жандармов утверждал, что Александр И,
«сказав ему несколько слов» (имеются в виду, очевидно, компли-
менты), «все-таки намылил ему при этом голову за его статьи против
Военного министерства». Катков же либо этого «намыливания» не
заметил, либо, передавая этот эпизод Феоктистову, просто постарался
скрыть, называя эту часть рассказа Шувалова «сущим вздором»,
и подчеркивал, что император был с ним «очень милостив и любезен».
Однако упреки бесспорно имели место, ибо, как вынужден был при-
знать Катков, Александр II хоть и «очень мягким тоном», но попенял
ему за некоторые статьи. Смысл его упрека был: «. . .зачем же обнару-
живать перед иностранцами наши слабые стороны?». Шеф жандармов
воспринял поведение Каткова как капитулянтское и утверждал в раз-
говоре с Альбединским: «. . .все люди таковы, все на один покрой.
Катков во мне теперь нуждается, ну вот он и заговорил другим тоном».
Шувалов называл издателя «большим консерватором», чем он сам,
и приводил в качестве примера занятую им в ходе процесса по делу
«нечаевцев» позицию, резко критичную по отношению к новому
138
порядку судопроизводства.

Итак, и шеф жандармов, и Катков вели трезвую, чтобы не сказать
циничную, игру, взвешивая возможности, которые им сулит сделка,
и не обманываясь относительно планов партнера. Разумеется, внешне
все выглядело сплошной учтивостью.

Шеф жандармов не делал «одолжений» даром, тем более, что их
условность была почти одновременно подчеркнута вторым предосте-
режением, и Каткову пришлось отступить основательно, сняв с обсуж-
дения как остзейский, так и польский вопросы, задевавшие и лично
шефа жандармов, да к тому же и вообще в катковской их постановке
противоречившие принятому в то время правительственному курсу.

Умеренность Каткова была оценена правительством, и он сравни-
тельно недолго жил в условиях вынесенного предостережения. 29 мая
1872 г. последовала — в связи с 200-летием рождения Петра I —
отмена административных взысканий с тех органов печати, которые
в течение последнего года никак не нарушили предписаний цензурного
ведомства.139 Под эту льготу попадали и «Московские ведомости».
С этих пор и на долгое время средством давления на газету становятся
официальные опровержения. Газета продолжает существовать в обста-
новке покровительства ей министра просвещения и огромных связей
в бюрократических сферах, между прочим с московским генерал-
губернатором.

23 апреля 1871 г. возмущенный министр внутренних дел, только
что вторым предостережением пытавшийся поставить Каткова в общие
условия, создаваемые правительством для печати, вынужден был
сделать выговор московскому генерал-губернатору: в «Московских
ведомостях» (№ 20) был опубликован рескрипт на имя Долгорукова
прежде появления его в «Правительственном вестнике», откуда част-
ные издания могли перепечатывать официальные документы. Ясно,
упрекал его министр, что редакция «имела возможность получить
текст оного из канцелярии Вашего сиятельства», а потому он просил
на будущее не допускать таких случаев.140

В этом же году у Московского цензурного комитета еще дважды
был повод для недовольства газетой. В июне в ней без разрешения
появились материалы обсуждения Московским земством податного
проекта, а в ноябре газета позволила себе резкую критику действий
Главного управления по делам печати, сделавшего предостережение
газете «Русский мир» за неуважительное высказывание о реформах
в военном ведомстве. В лучших традициях своего доносительства
Катков указал цензурному ведомству, что журнал «Вестник Европы»
и газета «Петербургские ведомости» постоянно «глумятся» над рефор-
мой Министерства просвещения, но никаких репрессий в этой связи
не испытали. Оба инцидента были оставлены без внимания.141

В 1872 г. позиции Каткова сильно упрочились. 3 февраля 1872 г.
шеф жандармов извещал М. Н. Каткова: «Государю императору
угодно было повелеть мне сообщить вам, многоуважаемый Михаил
Никифорович, что его величество с особенным удовольствием изволил
прочесть передовую статью „Московских ведомостей" по поводу воп-
роса, возбужденного в Московском дворянском собрании. Вам ближе
других известны дурные влияния, проникшие в известную часть
нашей молодежи вследствие полученного ею превратного образования.
Разоблачение этих ран, к сожалению, не популярно, а потому честная
твердость, с которою Вы высказались об этом предмете, особенно
142
ценится его величеством».

За этим последовали еще какие-то шаги Шувалова по установле-
нию прямых связей с Катковым. Бесспорно, что Катков для Шувалова
был крупной картой в политической игре, которую он вел, вмеши-
ваясь во все сферы управления и играя роль первого министра. Однако
при всем том Шувалов, преследуя свои цели, мог не обо всем инфор-
мировать императора или выдавать собственные стремления за поже-
лания царя. В дневнике Валуева за 1874 г. есть запись, относящаяся
к моменту ухода Шувалова с поста шефа жандармов. Часть своих
«деликатных», негласных обязанностей он, по поручению царя, пере-
дал Валуеву. Среди них были «по высочайшему поручению им исправ-
лявшиеся» «особого рода сношения с Катковым».14 Они установились,
надо полагать, в 1872 г., когда Катков и Шувалов договорились, что
посредником у них будет выступать Б. М. Маркевич, чиновник особых
поручений Министерства просвещения, автор великосветских романов,
актер-любитель и корреспондент Каткова.
26 января 1873 г. Маркевич был у Шувалова и они условились
о еженедельных встречах по понедельникам в 11 часов утра. Шувалов
предложил Маркевичу заготавливать вопросы, сам же пообещал предо-
ставлять Каткову все «особенно интересные» правительственные доку-
менты.144 Так начались эти встречи. Их намеченная регулярность
не выдерживалась, так как шеф жандармов был человек занятой,
но тем не менее они были постоянными вплоть до отставки Шувалова
летом 1874 г. Все связанные этим секретным альянсом лица преследо-
вали свои цели. Александр II намеревался приручить нужного ему
журналиста, Шувалов рассчитывал на поддержку своей программы
укрепления экономических и политических позиций крупного дворян-
ства, Катков надеялся на усиление своего влияния на политику и упро-
чение своего издания, для Маркевича это была, очевидно, высоко-
оплачиваемая работа.

В ходе встреч Шувалова с Маркевичем шеф жандармов передавал
впечатления Александра II и мнение его о статьях «Московских ведо-
мостей». Разумеется, степень точности этой передачи неизвестна, и она
вызывала у Маркевича большое сомнение. 15 марта 1873 г. он откро-
венно писал о своих подозрениях Каткову: «Шувалов так тонок, что
очень может быть, что неудовольствие Государя весьма и преувеличено
для того, чтобы дать нам понять, что лишь его представительству
следует приписать успех еп fin de cause Вашего письма».145 В своих
попытках заполучить Каткова в качестве проводника своих планов
Шувалов прибегал и к прямой лести, и ко всякого рода почтительным
жестам, выказывая свое доверие и уважение. Он даже просил Каткова
в виде «особого знака дружбы» отыскать для его сына наставника,
который смог бы воспитать его в русском духе, в первую очередь
научить его «думать по-русски» (!). Шувалов, крайне неразборчивый
в средствах проведения политики человек, ставил условие, чтобы такой
наставник был человеком «высоконравственным». Маркевич насмеш-
ливо спрашивал Каткова, нет ли у него на примете такой редкой птицы,
ибо «желательно было бы оказать эту добрую услугу такому чело-
146
веку».

Перед Маркевичем Шувалов развивал свои планы, тот в свою
очередь пересказывал их Каткову. Были такие пункты, в которых они
сходились, и здесь поддержка была обеспечена. Например, в это время
Шуваловым было задумано упразднение общинного землевладения
и круговой поруки, противником которых был и Катков, но были
и расхождения, которые шефу жандармов надлежало преодолевать
ценою компромиссов. Таким отступным была система образования,
вопрос для Шувалова безразличный, но бывший разменной монетой
в его политике. Зато Шувалов был очень заинтересован в отставке
военного министра Д. А. Милютина, добиться которой можно было
путем дискредитации военной реформы,147 и здесь он обращался за
помощью к Каткову. «По-видимому, — писал Маркевич в письме
от 15 марта 1873 г., — Шувалову весьма желательно, чтобы
вообще „Московские ведомости*1 приняли более живое участие в
горячем ныне вопросе о быть или не быть милютинской военной
148
системе».
Однако Катков шел только на такие уступки, которые не затра-
гивали существа отстаиваемой им программы, и не склонен был стать
«пером» или «печатным станком» шефа жандармов. Напротив, он
строил на нем свои расчеты. Логично предположить, что письма
Каткова Маркевичу были рассчитаны на «августейшее око». Об этом
говорит и следующее сообщение Маркевича Каткову от 29 марта:
«Письма Ваши прочел я Шувалову; второе он просил меня дозволить
ему переписать, чтобы показать его государю. „Как это мудро!“, —
149
повторял он несколько раз во время моего чтения».

Связь с Шуваловым облегчала Каткову и отношения с цензурным
ведомством. «В среду я увижусь с Шуваловым и сообщу ему о невоз-
можном поступке Мишки Л[онгино]ва (тогдашний начальник Глав-
ного управления по делам печати.—В. Ч.), который просто ошалел
на своем председательском месте», — писал Маркевич 30 апреля
1873 г.150 Когда же Маркевич сообщил о «Мишке» Шувалову, тот
заявил, что, если дело еще не передано в суд, то он «велит» Лонгинову
не давать ему хода, а если же передано, то он затребует его у министра
юстиции под предлогом необходимости посмотреть его с точки зрения
его соотношения с готовящимся новым законом о печати, и, цинично
заявлял Шувалов, «это производство так у него и пропадет навсегда».

Шувалов развивал перед Маркевичем свои идеи и планы, передавал
Каткову через него правительственные документы. Один из его планов
сводился к разделению Министерства внутренних дел на два — госу-
дарственного хозяйства и государственной полиции, куда войдут кроме
полиции почта и телеграф, а также 111 отделение. Причем Шувалов объ-
явил Маркевичу, что не станет во главе Министерства полиции, так как
«третьеотделенские занятия» ему всегда «претили». Шувалов просил
Маркевича передать Каткову, чтобы тот пока не говорил в печати
об этой его идее, над которой он «работает», ибо лучше, если она будет
исходить «от самого императора».151

В 1873—1874 гг. Шувалов был озабочен идеей создания общенацио-
нального, преимущественно дворянского, представительства. Губерн-
ские предводители дворянства, заседающие в законосовещательных
комиссиях, — в таком виде он рассчитывал реализовать этот план,
пользуясь своим влиянием на Александра 11. Эта тема занимала видное
место в разговорах Шувалова с Маркевичем. Шувалов шел здесь в паре
с Валуевым, в 1872 г. занявшим пост министра государственных иму-
ществ, и Валуев восстановил с Катковым давно прерванные отноше-
ния.152

Однако были и другие сюжеты, затрагивавшиеся Шуваловым, и он
развивал, в частности, свой план решения рабочего вопроса, который
в то время лишь начал выдвигаться на авансцену политической жизни,
но был своевременно расценен шефом жандармов как очень важный.153
В одном из писем Маркевича Каткову (февраль 1873 г.) читаем: «Шу-
валов обещал сообщить мне как-нибудь составленную им уже давно
записку, которая, — говорит он, — заслужила одобрение многих эконо-
мистов в Европе, которым он ее показывал, и имеет задачею возможное
предупреждение в России будущих стачек (он, собственно, отделяет
strikes — явление, могущее существовать совершенно независимо от со-
циалистических учений). Это нечто вроде эмеритуры. К плате рабочего
прибавляется хозяином несколько копеек или вычитается из нее, и эти
деньги вносятся в учреждение, состоящее под ведением правительства.
Капитализация приращенных процентами этих денег дает под старость
рабочему известную сумму, способную обеспечить его. Все убытки, по-
несенные хозяевами вследствие стачки, уплачиваются из этого банка ра-
бочих по приговору судебного места».154

Каткову были обещаны агентурные сведения о русской революцион-
ной эмиграции в Швейцарии с выражением надежды на то, что по их по-
лучении последует отклик Каткова, сообщено о работе «тюремной ко-
миссии», о ходе движения законодательства по делам печати и т. д.
и т. п.

В конце сентября 1873 г. встречи Шувалова и Маркевича прерва-
лись в связи с отъездом в Крым шефа жандармов и возобновились
только в ноябре. Перед отъездом он выражал желание встретиться
с Катковым в Петербурге. Такая встреча состоялась в конце ноября—
начале декабря 1873 г. Предположительно Катков мог быть вызван
в Петербург в это время, чтобы договориться о совместных действиях
в деле военной реформы, контроля дворянства над народными школами
и созыва общенационального представительства. Среди бумаг архива
Каткова сохранилась адресованная ему записка Шувалова: «Не за-
будьте, многоуважаемый Михаил Никифорович, что обсуждение из-
вестного вопроса будет у меня завтра, в воскресенье в 2 часа. Искренне
преданный Шувалов.»155 Помечены только число и месяц — 1 (13) де-
кабря, год не указан, но второе декабря падало на воскресенье в 1873 г.,
поэтому приглашение может быть точно датировано. По сведениям Ми-
лютина, на совещании у Шувалова, где собралась «аристократическая
клика» министров (он называет министра юстиции Палена, Валуева,
Тимашева и Победоносцева), был и Катков. Милютиным не назван
Д. А. Толстой, но он должен был там присутствовать, поскольку обсуж-
дался вопрос о допуске в армию учащейся молодежи, против чего,
в частности, интриговал шеф жандармов.156 Возможно, там обсужда-
лась только военная реформа, но во время приезда Каткова должны
были возникнуть и другие вопросы и, бесспорно, — о передаче в руки
дворянства контроля над народными школами, ибо автором последовав-
шего вскоре затем рескрипта от 25 декабря 1873 г. на имя министра про-
свещения называли Каткова.157

Проект рескрипта готовился в строгой тайне и рассматривался 23 де-
кабря в Совете министров, вызвав большой скандал, поскольку предсе-
датель Государственного совета вел. кн. Константин Николаевич,
за спиной которого все это было проделано, считал вопрос входящим
в компетенцию этого учреждения, тем более что в это время там обсуж-
дался проект, касающийся начального образования. Внезапная пере-
дача начального образования под контроль дворянства вызвала недо-
умение и догадки современников.158 Мера эта была звеном в реализа-
ции Шуваловым программы восстановления значения дворянства и
была важна для него как приободряющий дворянство жест, за которым,
как он намекал предводителям дворянства на последовавших за рес-
159
криптом заседаниях, должны последовать и другие.
Вырвать у Александра II уступки в виде общенационального пред-
ставительства шеф жандармов надеялся с помощью аргумента о револю-
ционной угрозе, бороться с которой можно лишь теснейшим сплочением
правительства с дворянством. Рескрипт 25 декабря 1873 г. был прове-
ден Шуваловым через Совет министров с применением такого объясне-
ния. Во всеподданнейшей записке он доказывал Александру II, что
нужно уберечь «народ» от растлевающего влияния «преступной пропа-

I 60
ганды», в частности через начальную школу.

Катков отозвался на рескрипт 25 декабря восторженной статьей
о радости и благодарности дворянства за этот «знак доверия». Дворян-
ство — в противоположность земству — подавалось как единственная
«организованная сила» русского общества, «способная сослужить ту
службу, в которой правительство теперь нуждается», т. е. проследить
за воспитанием народа в начальной школе в духе охранительства.
Статья была написана совершенно в духе шуваловских воззрений об ис-
ключительной роли дворянства в России.

Контакты Шувалова с Катковым продолжались вплоть до отставки
шефа жандармов летом 1874 г., существуя не только по воле царя, но и
по причине возлагаемых ими друг на друга расчетов. Н. С. Лесков
рассказывал, как однажды написанная им по просьбе Каткова статья
по «остзейскому» вопросу была набрана, но не появилась. На вопрос
о причине издатель отвечал: «Статья очень хороша, а мне нужен Шува-
лов, и с ним надо было помириться».161 В 1874 г. их контакты были
устойчивыми, просьбы — взаимными. Катков обращался к Шувалову
с жалобой на Н. А. Манасеина (Министерство юстиции), Шувалов —
с просьбой о помещении приветственного отклика на приезд в Москву
австрийского императора. Шеф жандармов в марте 1874 г. после арестов
членов кружка «чайковцев» сообщал Маркевичу о «новом политиче-
ском деле», арестах студентов Медико-хирургической академии и техно-
логов и, «что уже хуже, и многих рабочих», развивал свои идеи сплоче-
ния консервативных сил.162 Их отношения закончились скандалом, пра-
вда, уже после отставки шефа жандармов.

8 июля 1874 г. министр внутренних дел накануне предстоящего про-
цесса «долгушиицев» запретил — под угрозой кары — публикацию
любых о нем сведений, кроме перепечаток из «Правительственного вест-
ника». И вот в «Московских ведомостях» (№ 183) печатается полный
текст речи Е. И. Утина, защищавшего А. В. Долгушина, до появления
ее в «Правительственном вестнике», где она была приведена к тому же
в сокращенном виде. Такая «вольность» «Московских ведомостей»
была немедленно замечена. В Москву из Главного управления по делам
печати полетели телегракилы: запрос о том, была ли предупреждена ре-
дакция о распоряжении, предписание спешно принять меры к недопу-
щению перепечатки другими газетами материала из «Московских ведо-
мостей». В Главном управлении был изготовлен проект распоряжения
о приостановке газеты сроком на две недели. И тут на свет появились
документы, которые поставили главу Министерства внутренних дел
в крайне тяжелое положение. Издатели газеты не стали скрывать ис-
точника своей информации. Председатель Московского цензурного ко-
митета И. В. Росковшенко телеграфировал в Главное управление: «Ре-
дакция „Московских ведомостей** печатает отчет о политическом про-
цессе по корректурам „Правительственного вестника1*, доставляемым
ей по распоряжению шефа жандармов из III отделения».163

Второй документ являлся краткой запиской бывшего шефа жандар-
мов А. Б. Лобанову-Ростовскому, замещавшему А. Е. Тимашева. Шу-
валов пытался придать неожиданно обострившемуся делу вид некой
случайности: «Дорогой князь, Пален (министр юстиции. — В. Ч.) со-
общил мне инцидент с „Московскими ведомостями**. Моя вина! Катков
был в Петербурге, и я сообщил ему корректуры обзоров и официаль-
ных сообщений, которые я получил из Главного управления. Стало
быть, вина за их напечатание падает на меня, который и виноват. Ты-
сяча приветов. Шувалов. 23 июля».164 Озадаченный Лобанов вызвал
к себе запиской исправляющего должность начальника Главного управ-
ления Н. В. Варадинова: «Вот письмо гр. Шувалова, которому Вы поди-
витесь! Если телеграмма в Москву (о приостановке газеты. —В. Ч.)
не отправлена, то приостановите ее и приезжайте ко мне завтра поутру
переговорить».165

Вряд ли удастся когда-либо восстановить, хотя бы приблизи-
тельно, этот интересный разговор, в котором, надо полагать, досталось
и бывшему главе жандармского ведомства, и издателю газеты. Катков
был оправдан, но оставлять его ненаказанным тоже было невозможно.
Решено было приостановить газету не на две недели, а на три дня.166
Оба издателя пытались добиться отмены приказа о приостановке изда-
ния, но безуспешно. Управляющий Министерством поручил через Рос-
ковшенко передать Каткову свои оправдания: минимальность наказа-
ния, невозможность оставить дело без последствий и т. д. Однако Лоба-
нов прекрасно понял маневры Каткова, в котором верх над идеологом
взял издатель, заинтересованный в тираже газеты и стремящийся по-
этому дать максимум информации, недоступной другим газетам. По-
этому он одновременно поручил сделать Каткову и выговор, тем более
что тот лишился своего покровителя. «Каткову нельзя бы не заме-
тить, — наставлял Лобанов Варадинова относительно содержания
письма Главного управления в Москву, — что эти корректурные листы
еще не были просмотрены Министерством юстиции, и, по известному
мне направлению „Московских ведомостей**, он мог бы сам от себя, при
большем внимании, воздержаться от печатания этой апологии социали-
стических теорий». И тут же, утверждая приоритет в этом деле своего
ведомства, Лобанов восклицал: «Отмена же распоряжения Министер-
ства внутренних дел зависела от самого министра, а не от шефа жандар-
мов!».167

После отставки Шувалова связи с Катковым взял на себя Валуев.
Однако его архив не сохранил каких либо следов таких отношений. Пе-
реписка Маркевича с Катковым на долгое время оборвалась, ибо Мар-
кевич спутал карты Каткова, намеревавшегося взять в аренду «С.-Пе-
тербургские ведомости», добившись ее для Ф. М. Баймакова.

Влияние «Московских ведомостей» во второй половине 70-х гг.
по сравнению с 60-ми падает. Отношения «Московских ведомостей»
с цензурным ведомством в это время сравнительно спокойны, инци-
Д4щты ограничиваются публикацией опровержений. В конце 1874 г. ис-
текал срок аренды «Московских ведомостей» у Московского универси-
тета. Издатели не собирались отказываться от продолжения деятель-
ности, университет был доволен арендаторами. Д. А. Толстой получил
согласие Александра II на продление контракта. П. М. Леонтьев уми-
рает в 1875 г., и Катков остается единственным редактором-издателем.
В этом году он много пишет по аграрному и рабочему вопросам, о пог
следнем в связи с деятельностью комиссии П. А. Валуева, в очередной
раз переделывавшей проект о найме рабочих и прислуги.

Русско-турецкая война 1877—1878 гг. надолго переключила внима-
ние общественного мнения к внешнеполитическим проблемам, к освобо-
дительному движению на Балканах. Активное участие в полемике
по славянскому вопросу принял и Катков.168 Выступления «Московских
ведомостей» в 1876 г. еще не беспокоили цензурное ведомство. Зато
в 1877 г. вопрос этот не однажды вносился в повестку дня заседания
Совета.169

Усилиями В. А. Твардовской достачно полно исследована позиция
Каткова и руководимой им газеты в период революционной ситуации,
начиная с выстрела В. И. Засулич в петербургского градоначаль-
ника Ф. Ф. Трепова и потрясшего всех оправдательного вердикта, вы-
несенного ей судом присяжных. Одни ликовали, другие негодовали.
В числе негодующих был М. Н. Катков. Нарастание в стране революци-
онной обстановки ставило перед царизмом альтернативу: уступка или
репрессии. И если либеральная печать видела причины развития рево-
люционного движения в незавершенности реформы, а выход — в реор-
ганизации власти, то Катков отстаивал с особой энергией решительный
отпор не только революционным, но и либеральным требованиям, раз-
вивал идею «сильной власти», уверял в преданности народа монархии
и ненависти его к интеллигенции, несущей либеральные и демократи-
ческие идеи.

Создание Верховной распорядительной комиссии во главе
с М. Т. Лорис-Меликовым в начале 1880 г. было осуществлением про-
поведывавшейся Катковым идеи диктатуры. Однако Лорис-Меликов
вскоре обнаружил намерение идти стезей уступок, и здесь пути не
только Каткова и Лорис-Меликова, но и Каткова и магистральной ли-
нии правительственной политики разошлись.

Катков, в литературном мире всегда находившийся в известной изо-
ляции, на этот раз оказался в изоляции полнейшей, поскольку общест-
венное мнение почти единодушно высказывалось в пользу реформ, на-
чинаемых с реформы государственного управления, а царизм, обнару-
живая свою слабость, смирился с мыслью об уступке и прикидывал
лишь, как ограничиться минимальными потерями.

Широко известно высказывание Каткова об охватившем его отча-
янии в связи с поворотом Александра II на путь компромисса, но оно
так многое объясняет, что следует привести его еще раз. На вопрос
П. К. Щебальского о причинах пассивности М. Н. Каткова, Б. М. Мар-
кевич приводил ему слова редактора «Московских ведомостей», сказан-
ные летом 1880 г.: «Для кого писать? Тот, для кого я единственно дер-
жал перо в руках, сам отступается от своей власти, удерживая только ее
внешность. Все остальное — мираж на болоте. Л.-М. и К° — тот же
фельетон „Голоса*1 («Голос» был официозом Лорис-Меликова.—
В. Ч.), тот же подъем мысли и тот же государственный смысл, что

D 170

у этих стрекулистов, dot вам и ключ».

Общественная изоляция Каткова была настолько прочной, что
в конце концов он, всегда державшийся очень напористо, впервые за по-
чти двадцатилетнее ведение газеты дрогнул и фактически публично
предложил либералам примирение, протянув на пушкинских торжест-
вах (июнь 1880 г.) бокал своему противнику И. С. Тургеневу, но не был
последним поддержан. Подавленное состояние Каткова было усилено
инцидентом с одной из его статей, в которых он попытался дискредити-
ровать идею конституции. Используя интервью французской газеты
с Гартманом, Катков утверждал, что конституция, о которой говорит
печать и которую, по слухам, готово дать правительство, является же-
ланной целью русских революционеров, по его терминологии, «преступ-
ников». 1 Катков, очевидно, рассчитывал на успех своей статьи в пра-
вительственных кругах, у Александра И, но она вызвала негодование
сначала у московского генерал-губернатора, нашедшего, что статья «ос-
корбительна» для русского правительства, изображаемого в ней «весьма
слабым» и «стоящим на краю своей гибели». Генерал-губернатор считал
невозможным оставить ёе без последствий, поскольку это создало бы
опасный прецедент для дальнейших «предосудительных» выступле-
ний «Московских ведомостей» и других газет. По требованию Долгору-
кова, Московский цензурный комитет сделал соответствующее пред-
ставление в Главное управление.172 История дошла до Лорис-Мели-
кова, и он рассказывал, как защищался отвыкший от каких-либо
«притеснений» Катков. Он был возмущен Долгоруковым, угрожал
уходом, писал Толстому, объяснявшемуся по этому поводу с Алек-
сандром II.173

Ударом для Каткова была и последовавшая в апреле 1880 г. отставка
Д. А. Толстого, с которым его связывали долголетние тесные отноше-
ния, хотя в последнее время Толстой и начал тяготиться Катко-
вым. 174

Для Каткова в 1880—1881 гг. при Лорис-Меликове наступил самый
тяжелый период, когда голос его оказался ненужным даже правитель-
ству, осознавшему, что без перемен обойтись нельзя. Всегда делавший
ставку на поддержку правительственных кругов и не могший без нее су-
ществовать Катков одновременно не мог сменить курс, взяв направле-
ние на либеральные реформы. Тот зондаж, каким явилась его протяну-
тая на пушкинском празднике либералам рука, показал, что отношение
к нему как к ренегату исключает возможность примирения. Ему оста-
валось выжидать, рассчитывая на возможный крутой поворот событий.
В 1880—начале 1881 г., очевидно, прочные отношения в правящих кру-
гах связывали Каткова лишь с К. П. Победоносцевым.175 Однако в это
время Победоносцев не играл большой роли в политике, находясь в оп-
позиции. Наследник, вел. кн. Александр Александрович, близко свя-
занный с Победоносцевым,176 в это время находился в неприязненных
отношениях с Александром 11 вследствие второго брака отца
с Е. М. Долгоруковой, значит путь действий через него Победоносцеву
и Каткову был закрыт.
В то время он должен был, и на этот раз всерьез, думать об отходе
от издательской деятельности. Почва для отступления у него была под-
готовлена — существовал основанный им ранее частный лицей.
В письме к Александру III (1884 г.) он, признавая, что «в последние
годы минувшего царствования тяжело было оставаться в положении
праздного наблюдателя, который ясно видит зло и пути его, но не может
ничего сделать», самым трудным временем называл для себя все же пе-
риод цосле 1 марта, когда он решил удалиться,177 но, видимо, это была
некоторая натяжка, сделанная для того, чтобы представить свою сле-
дующую деятельность как обусловленную исключительно просьбой но-
вого императора.

В. А. Твардовская пишет, что, напротив, после 1 марта Катков не-
медленно заговорил в полный голос, вернулся к своим пророчествам
и обвинениям, призывал к крайним мерам, к жесткому курсу, отвергая
с порога идею уступки. В этих условиях, рассчитывая на перемену пра-
вительственного курса, он приехал в Петербург для поддержки Победо-
носцева. И хотя его участие как автора в составлении известного мани-
феста от 29 апреля 1881 г., провозгласившего новый курс,178 проблема-
тично, но бесспорно, что в манифесте была выражена именно его линия
правительственной политики.179 И если Катков, как представляется,
был нужен Александру II, деятелю «западнической» ориентации, испо-
ведующему умеренность в политике, только лишь как публицист крайне
правого направления, твердо и бескомпромиссно противостоящий рево-
люционно-демократической публицистике и революционно-демократи-
ческому движению, более того, сдерживающий даже сколько-нибудь
широкие устремления либералов, как публицист, но отнюдь не как офи-
циальный идеолог, то для Александра III идеология Каткова стала та-
кой же казенной идеологией, как «официальная народность» в годы
царствования Николая I. Совершенно прав П. А. Зайончковский, счи-
тая, что «зенит» влияния Каткова — это 80-е гг.180

Программа Каткова в 60—70-е гг. была лишь одной из программ,
разрабатывающихся в то время в либеральных и консервативных кру-
гах, в том числе и правительственных. Была своя программа у министра
внутренних дел, а позже государственных имуществ П. А. Валуева,
была программа у шефа жандармов П. А. Шувалова, была у вел. кн.
Константина Николаевича. И все они были защитниками монархии
и дворянства, борцами с радикализмом революционеров. Царизм же все
время «примерял» эти программы: либеральные, умеренно-либераль-
ные, консервативные, по обстоятельствам выбирая отдельные пункты
из разных программ, в том числе и катковской. Полное совпадение
взглядов Каткова и Александра III на основные проблемы правитель-
ственной политики придало официальный характер программе Каткова,
сделало из него правительственного идеолога.

1 О Каткове 1856—1862 гг. подробнее см.: Розенталь В. Н. Общественно-политиче-
ская программа русского либерализма в середине 50-х годов XIX в. (По материалам «Рус-
ского вестника» за 1856—1857 гг.) // Исторические записки. М.» 1961. Т. 70. С. 197—
222; Китаев В. А. От фронды к охраннтельству. М., 1972. С. 50—73 и др.; Твардов-
ская В. А. Политическая программа «Русского вестника» на рубеже 1850—1860-х го-
дов // Освободительное движение в России в XIX веке. Саратов, 1975. Вып. 4. С. 62—78.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 22. С. 43—44.

3 Подробнее см.: Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия:
М. Н. Катков н его издания. М., 1978. 279 с.

4 Подробнее о его взглядах по национальному вопросу см.: Твардовская В. А. Идео-
логия. . . С. 24—73.

5 Московские ведомости. 1863. 30 янв.

ь Там же. 9 марта.

7 Там же. 29 марта.

8 Там же. 23 марта.

9 Старнна н новизна. СПб., 1898. Кн. 2. С. 272.

10 Русская старнна. 1916. Июнь. С. 346—365. Как показала Твардовская, переписка
их опубликована далеко не полностью.

1Г Валуев П. А. Дневник. М„ 1961. Т. 1. С. 251—252, 341—342.

12 Никитенко А. В. Дневник. Л., 1955. Т. 2. С. 353.

13 Там же. С. 354.

14 ЦГИА СССР, ф. 851, оп. 1, д. 11, л. 25.

15 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 296.

16 Выдержки из записки см.: Любимов Н. А. М. Н. Катков и его историческая за-
слуга. СПб., 1889. С. 302—306.

17 Там же. С. 306.

18 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. С. 476—491; Гончаров И. А. По поводу записки
т. сов. Пржецлавского // Русская старнна. 1917. № 1. С. 30—43.

19 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 304.

20 Там же. С. 359.

21 Там же. С. 308..

22 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. С. 483.

23 Валуев П. А. Дневник. Т. 1. С. 308—309.

24 ИРЛИ, ф. 559, № 21, Л. 22.

25 Валуев П. А. Дневник. М., 1961. Т. 2. С. 11.

26 Русский архив. 1911. № 6. С. 224—225.

27 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 12.

28 ЦГИА СССР, ф. 851, on. 1, д. 11, л. 109—112, 145.

29 Там же, ф. 1263, 1865, д. 3139. Особый журнал от 12 н 19 января 1865 г.

30 Московские ведомости. 1865. 16 янв.

31 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 576, л. 1—64.

32 Колокол. 1865. 15 декабря. С. 1719.

33 По меткому определению Л. И. Мечникова, «сепаратисты да нигилисты» в это
время составляли «кошмар» М. Н. Каткова, т. е. две основные темы его выступлений
(«Колокол». 1866. 1 дек. С. 1881).

34 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 166—167 об.

35 Там же, л. 163.

36 Подробнее об этом см.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины
50-х до начала 80-х гг. XIX в. Л., 1978. С. 50—51.

37 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 168, 170—170 об., 171 об.

30 Там же, л. 184—190 об.

39 Московские ведомости. 1866. 19 марта.

40 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 190.

41 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 112.

42 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 184.

43 Северная почта. 1866. 31 марта.

44 Колокол. 1865. 15 дек. С. 1719.

45 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 21 — 22.

46 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 197—201.

47 Там же, л. 198—200 об.

40 Там же, л. 197.

49 Северная почта. 1866. 14 апр.

50 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 203—203 об.

51 Там же, л. 233 об.—234.

52 Чулков Г. Летопись жизни н творчества Ф. И. Тютчева. М.; Л., 1933. С. 178—
180.

53 Русский архив. 1911. № 7. С. 359.
54 Редакция «Московских ведомостей» восторженно приветствовала иазначенне
М. Н. Муравьева главой следственной комнсснн.

55 Твардовская В. А. Идеология. . . С. 155.

56 Оржеховский И. В. Администрация н печать между двумя революционными си-
туациями (1866—1878 гг.). Горький. 1973. С. 48.

57 Подробнее см.: Оржеховский И. В. Комитет «общественного спасения» 1866 г. //
Общественно-политическая мысль и классовая борьба в России в XVIII — XIX вв. Горь-
кий, 1973. С. 55—58.

58 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 121.

59 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 645, л. 1—1 об.

60 Там же, ф. 776, оп. 2, д. 2, л. 262—265 об.

61 Там же, л. 264.

62 Северная почта. 1866, 8 мая.

63 Там же. 11 мая.

6 ,1 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 411.

65 Северная почта. 1866. 11 мая.

69 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 85—86.

6' Оржеховский И. В. Администрация и печать. . . С. 49.

68 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 74—76 об.

69 Валуев П. А. Дневник, Т. 2. С. 124—125.

70 ИРЛИ, ф. 559, № 21, Л. 30.

71 Северная почта. 1866. 19 мая.

72 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 92.

73 Там же, л. 92 об.

74 Там же, л. 88—90.

75 Имелось в виду решение Комитета министров от 19 января 1865 г.

76 Любимов Н. А. Указ. соч. С. 339—340.

77 Там же. С. 341—342.

78 ОР ГБЛ, ф. 610, оп. 1, д. 1, л. 8.

79 Былое. 1917. № 4(26). Октябрь. С. 4—6.

80 Цит. по: Кантор Р. М. Кризис «Московских ведомостей» в 1866 г. Пг., 1922. С. 89.

81 ОР ГБЛ, ф. 610, оп. 1, д. 1, л. 11—11а.

82 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 410.

83 ЦГИА СССР, Ф- 776, оп. 3, д. 124, л. 132—133.

84 Любимов Н. А. Указ.соч. С. 343—344; Неведенский С. Катков н его время. СПб.,
1888. С. 254—255.

85 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 133.

86 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 171—171 об.

87 Там же, л. 171 —172.

88 Там же, л. 180—202.

89 Там же, л. 229—230; оп. 1. д. 2, л. 35—36.

90 ОР ГБЛ, ф. 120, оп. 1, папка 19, л. 27—27 об.

91 Оржеховский И. В. Администрация и печать. . . С. 51—52.

92 Былое. 1917. № 4(26). Октябрь. С. 1 — 32.

93 ЦГИА СССР, ф. 908, оп. 1, д. 282, л. 11 об.—12.

94 Там же, л. 10 об.

95 Там же. Это были статьи в номерах от 5 мая, 19—21 сентября, 15 н 25 октября.

96 Там же, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 272, об.

97 Официальным редактором «Москвича», издаваемого вместо временно приоста-
новленной «Москвы», был П. И. Андреев.

98 ЦГИА СССР. ф. 776, ОП. 1, д. 4, л. 1—1 об.

99 Там же, оп. 3, д. 124, л. 320—334; Московские ведомости. 1868. 11 августа.

100 Московские ведомости. 1868. 12 июля.

101 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 124, л. 316—332; Московские ведомости.
1868. 18 авг. Подробнее о позиции А. Л. Потапова в национальном вопросе см.:
Самбук С. М. Политика царизма в Белоруссии во второй половине XIX века. Минск,
1980. С. 65—66.

102 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 4, л. 22—23 об.

103 Там же, оп. 3, д. 124, л. 344 об.

104 См. их переписку: Письма Б. М. Маркевича к графу А. К. Толстому, П. К. Ще-
бальскому и др. СПб., 1888. С. 109—114; Толстой А. К. Собр. соч. М., 1964. Т. 4.
С. 258.
10° Историческая записка имп. лицея в память цесаревича Николая за 30 лет. М.,
1899. 653 с.

106 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 6, л. 14—16, 42—44, 114—116, 229—232,
234—236, 240—241, 313—315.

107_____Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 157—159; Мещерский В. П. Мои воспомина-
ния. СПб., 1898. Ч. 2. С. 105—112; Неведенский С. Катков и его время. СПб., 1888.
С 273 275

108 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 125, л. 13—14.

109 Московские ведомости. 1869. 13, 21 и 24 сеит., 4 и 14 окт.

110 Там же. 3—6 июля.

111 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 125, л. 15—17.

112 Русский архив. 1911. № 11. С. 329.

113 ЦГИА СССР, ф. 1275, on. 1, д. 80, л. 1-11.

114 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 275.

115 ЦГИА СССР, ф. 1275, оп. 1, д. 80, л. 4—7 об.

116 Никитенко А. В. Диевиик. Т. 3. С. 161.

117 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 275.

110 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 161; Оржеховский И. В. Администрация
и печать. . . С. 58—59.

119 Красный архив. 1925. № 1 (8). С. 230—231.

120 Правительственный вестник. 1870., 10 января.

121 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 165.

122 Там же. С. 166.

123 ЦГИА СССР, ф. 776, ОП. 3, д. 125, л. 50—51 об.

124 Там же, л. 54—56 об., 57—57 об., 59—60, 61—62, 64—65.

125 Г радовский Г. К. Воспоминания // Русская старика. 1908. Ки. 1. С. 81.

126 Неведенский С. Катков. . . С. 285.

127 Оболенская С. В. Франко-прусская война и общественное мнение Германии
и России. М., 1977, С. 179—189; Россиев П. А. Эпизод из жизни М. Н. Каткова //
Исторический вестиик. 1913. № 11. с. 615—616.

20 Итенберг Б. С. Россия и Парижская коммуиа. М., 1971. С. 23—40.

129 Кунисский С. Д. Русское общество и Парижская коммуна. М., 1962. С. 51 — 55.

130 Дневник Е. М. Феоктистова // ИРЛИ. 9121, L Пб. 13, л. 13.

131 Там же, л. 16.

132 Былое. 1917. № 4 (26). С. 22.

133 Об отношении М. Н. Каткова к рабочему вопросу вообще см.: Тбардовская В. А.
Идеология. . . С. 91 —102.

134 Колокол. 1865. 15 сеит.

135 Правительственный вестннк. 1871. 13 марта; ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3,
д. 185, л. 83. .

136 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. С. 204.

137 ИРЛИ, №9121, L Пб. 13, л. 24—25.

130 Там же, л. 41 об.—46.

139 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 1, д. 8, л. 18—18 об.

140 Там же, оп. 3, д. 125, л. 92—92 об.

141 Там же, л. 93—96, 101—101 об.

142 ОР ГБЛ, ф. 120, оп. 1, д. 19, л. 27 об.—28.

143 Валуев П. А. Диевиик. Т. 2. С. 313.

144 ОР ГБЛ, ф. 120, папка 27, д. 3, л. 4, 7.

145 Там же, л. 18.

146 Там же, л. 23—24.

147 Об этом см.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860—1870 гг. в России.
М., 1952. С. 127—129.

140 ОР ГБЛ, ф. 120, папка 27, д. 3, л. 19.

149 Там же, л. 28.

150 Там же, л. 40.

151 Там же, л. 25—26.

152 Подробнее см.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины
50-х до начала 80-х гг. XIX в. Л., 1978. С. 67—118.

153 См. опубликованную П. Парадизовым переписку П. А. Шувалова //История
пролетариата СССР. Сб. 10. М., 1937. С. 50—90.
| эИ ОР ГБЛ, ф. 120, папка 27, д. 3, л. 16.

155 Там же, папка 13, ед. хр. 43, л. 2.

156 Милютин Д. А. Дневник. М., 1947. Т. 1. С. 110. Подробнее об отношении
М. Н. Каткова к военной реформе см.: Твардовская В. А. Идеология. . . С. 162—170.

157 Валуев П. А. Дневник. Т. 2. С. 151.

158 Оржеховский И. В. Из истории внутренней политики самодержавия в 60—
70-х годах XIX века. Горький, 1974. С. 149—157* Рождественский С. В. Исторический
обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802—1902. СПб., 1902.
С. 548—555.

159 Подробиее см.: Чернуха В. Г. Внутренняя политика. . . С. 95—96.

160 ОР ГБЛ, ф. 610, оп. 1, д. 9, л. 13—13 об.

161 Лесков Н. С. Собр. соч. М., 1958. Т. 11. С. 340.

162 ОР ГБЛ, ф. 120, папка 27, д. 4, л. 1—20.

183 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 125, л. 186.

164 Там же, л. 191.

165 Там же, л. 185.

166 Там же, л. 192.

167 Там же, л. 193—193а.

168 Подробно см.: Рыбаченок И. С. Восточный кризис 1875—1878 гг. и русско-
турецкая война на страницах газеты «Московские ведомости» // Россия и восточный
кризис 70-х гг. XIX в. М., 1981. С. 168—183.

169 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, д. 17, л. 181 — 192, 371—375, 434—437, 488—489.

170 Письма Б. М. Маркевича. . . С. 154.

171 Московские ведомости. 1880. 20 марта.

172 ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 3, д. 125, л. 253—254 об.

173 Валуев П. А. Диевиик. 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 82—83.

174 См. письмо М. Н. Каткова Александру III, где он говорит: «...гр. Толстой
в последние годы не внимал никаким убеждениям и отшатнулся от меня в надежде
умиротворить своих противников» // Былое. 1917. № 4. С. 23.

175 К. П. Победоносцев н его корреспонденты. Письма н записки с предисловием
М. Н. Покровского. М.; Пг., 1923. Т. 1, полутом 1 (1878—1883). С. 169—170.

176 Готье Ю. В. К. П. Победоносцев н наследник Александр Александрович.
1865—1881 //Записки ОР ГБЛ. М„ 1928. № 2. С. 107—134.

177 Былое. 1917. № 4 (26). С. 20—28.

178 О манифесте см.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и
манифест 29 апреля 1881 г.//Исторические записки. М., 1938. Т. 2. С. 240—299.

1 9 Твардовская В. А. Идеология. . . С. 200—202.

180 Зайончковский Н. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. (Поли-
тическая реакция 80-х—начала 90-х годов). М., 1970. С. 70.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Реформы 60-х гг., расчистившие для России пути буржуазного
развития в экономической и социальной сфере, не затронули основ
государственного строя — самодержавия, абсолютной монархии —
режима, возникшего и укрепившегося в условиях феодальных отноше-
ний. Тем самым была заложена и платформа хронического кризиса
царизма как государственной системы, проявлявшегося на всем про-
тяжении второй половины XIX—начала XX вв. с разной степенью
интенсивности. Архаичность государственной системы, настаивавшей
на своих прерогативах в изменившихся социально-экономических ус-
ловиях, проявлялась, в частности, в том, что из-под ее контроля
начинали ускользать целые сферы социально-экономической и обще-
ственно-политической российской жизни, еще недавно находившиеся
в полном ее подчинении. И печать была одной из таких сфер. На
отношениях печати и самодержавия отчетливо отпечатался кризис
«верхов», которые все еще хотят, но уже не могут управлять
по-старому.1

Впервые это резко проявилось во второй половине 50-х гг., когда
самодержавие убедилось, что пробудившееся русское общество спо-
собно отстаивать свои интересы, что запрет на обсуждение
вопросов политики будет обойден, ибо такова общественная потреб-
ность. Тогда на Россию обрушилась лавина не поддающейся никакому
контролю или опровержению литературы: рукописных записок, проек-
тов, публицистических сочинений, принявших форму частных писем,
наконец, изданных за границей злободневных произведений. Под дав-
лением растущих признаков собственного бессилия самодержавие стало
отступать de facto, разрешая учреждение все новых периодических
изданий. К этому подталкивало самодержавие и еще одно обстоятель-
ство: сложившееся уже в то время в правящих кругах представление
о печати как форме выражения общественного мнения. Отказывая
российскому обывателю в таких гражданских правах, как свобода
собраний, союзов, политических партий, свобода слова, оно должно
было давать хотя бы некоторый простор печати. Для того чтобы
властвовать, правительство должно было знать обстановку в стране
и общественные настроения, и потому оно столько же нуждалось
в деятельности печати, сколько было и заинтересовано в ее молчании
там, где их воззрения совершенно расходились. Поэтому в основании
политики самодержавия в делах печати в это время были уже заложены
противоречивые тенденции: и содействия, и противодействия ее
развитию. Как оказывается, в это время и общество, и правительство
довольно много занимались проблемой печати как формой проявления
общественного мнения, его правами и возможностями, реальной
силой.

Уступая de facto, самодержавие встало перед задачей оформить
новые отношения с печатью и de jure. Сначала следовало обосновать
политику в делах печати, и это было сделано в 1861 —1862 гг. тогдаш-
ним министром внутренних дел П. А. Валуевым. Он был назначен
министром сразу же после провозглашения крестьянской реформы,
в момент наибольшего обострения революционной ситуации, и потому
именно на него пало выдвижение программы внутренней политики
вообще, но в конкретных условиях революционного кризиса. Будучи
хорошо подготовленным государственным деятелем, осознавая реши-
тельное изменение для самодержавия момента исторического развития,
он попытался свести концы с концами, в максимальной степени
сохранив незыблемость абсолютизма, но обеспечив его существование
все же с помощью некоторых уступок.

В 1861 —1862 гг. он развернул общегосударственную программу,
в которую как ее составная часть была вписана программа политики
в делах печати. Одно было неразрывно связано с другим и из него
вытекало. Валуев предлагал ввести общенациональное представитель-
ство с законосовещательными правами, сохранив за верховной властью
законодательные прерогативы и удовлетворив верхушечную и наиболее
активную политически часть дворянства и других цензовых элементов.
При этом печати можно было противопоставить это некоторое подобие
представительных учреждений в качестве «организованного», признан-
ного правительством общественного мнения, специально созданного
для «дознания нужд». Он предлагал также укрепить правительствен-
ную власть с помощью усиления полицейского аппарата, а также
сплочением правящей верхушки в своеобразном «кабинете», учрежде-
нии, которое обеспечило бы единство платформы и действий министров
и главноуправляющих. Эта монолитность власти помогала бы противо-
стоянию печати и одновременно противоборству с ней, проведению
координированной политики.

Ряд мер экономического характера должен был оздоровить хозяй-
ственную обстановку в стране, снять острое социальное недовольство
царизмом. Тогда-то, обосновывал Валуев, самодержавие сможет сдер-
живать печать в необходимых «пределах» и даже использовать ее
в своих интересах. Непосредственно же касающаяся печати часть
программы сводилась к следующему: создание нового законодатель-
ства, которое определит правовое положение печати, пределы ее сво-
боды, отношения с властью; учреждение такой правительственной и
официозной печати, которая поможет правительству вести идеологиче-
скую пропаганду идей самодержавия; поддержка правой прессы,
которая возьмет на себя полемику с радикальными идеями, поможет
правительству балансировать между разными влияниями.
Даже максимально полное осуществление государственной про-
граммы, разработанной Валуевым, вряд ли обеспечило бы царизму
действительный контроль над печатью и гарантировало ее лояльность.
Но когда из общегосударственной программы были выброшены такие
важнейшие ее пункты, как парламентская реформа, создание однород-
ного министерства, программа политики в делах печати сразу же
повисла в воздухе, ибо ее не поддерживало прочное основание.

Сохранение многих феодальных пережитков диктовало самодержа-
вию необходимость сильно ограничивать свободу публицистики, чтобы
задержать, воспрепятствовать пропаганде буржуазных, а тем более
демократических преобразований, затрагивавших опоры монархиче-
ского строя. Отсюда произошла мизерность цензурной реформы
1865 г., сохранившей предварительную цензуру на всем пространстве
Российского государства, введшей принцип бесцензурного издания
только для части столичных журналов и газет, оставившей админи-
стративной власти право наложения на печать взысканий. Цензурная
реформа, связанная с деятельностью новых судебных учреждений,
оказалась с ними «несостыкованной».

Новая практика судопроизводства с гласным и состязательным
процессом, участием в судебных заседаниях присяжных, возможным
присутствием прессы, не могла сосуществовать с практикой цензурного
ведомства, не привыкшего стеснять себя рамками законов. Первые же
судебные процессы обнаружили уязвимость претензий цензурного
ведомства к издателям и авторам, и ему вскоре пришлось сделать
несколько больших шагов назад, отказавшись от кооперации с судеб-
ными учреждениями, и перейти исключительно к административным
взысканиям. Это обострило отношения правительства с печатью и
обществом, заставило общество постоянно протестовать против стесне-
ния прессы, прибегать к уловкам, помощи зарубежных типографий
и т. п.

Надежды самодержавия на казенную общественно-политическую
печать как идеологическое оружие потерпели полный крах. Правитель-
ство, неоднократно обсуждавшее этот вопрос, смогло создать лишь
информационные органы — «Северную почту», «Правительственный
вестник», «Сельский вестник», в ничтожной мере осуществлявшие
идеологическое воздействие. Созданию в этих органах публицистиче-
ских разделов препятствовали опасение самодержавия оказаться
втянутым в полемику с печатью и возможность терпеть при этом
явное поражение, а также отсутствие кадров талантливых журналистов,
которые согласились бы сотрудничать в казенной прессе.

В правительственных кругах по-разному смотрели на целесообраз-
ность официозной печати. Однако в поисках идеологической поддержки
к ее созданию все же неоднократно прибегали, осознавая, что ее
действенность возможна только при соблюдении двух условий:
полной негласности правительственного влияния и широкого распро-
странения инспирируемого издания. Опыт издания «Нашего времени»,
«Голоса», «Отголосков», «Берега» показал, что сохранить сделку в
тайне, выдать «направляемое» издание за независимое невозможно,
а сведения о подкупленности издателей немедленно роняют авторитет
газеты в глазах читателей, уменьшают тираж. Газета либо не могла
долго протянуть на казенных дотациях и должна была прекратить
существование, либо, как то было с «Голосом», должна была отказаться
от казенных денег и дурной репутации продажного издания.

Столь же слабыми оказались результаты сознательной поддержки
правительством правой печати. В условиях набиравшего силу капита-
лизма она не могла быть многочисленной, а тем более популярной.
И если свою задачу ведения прямолинейной критики революционно-
демократической и либеральной идеологии эта часть прессы неукосни-
тельно выполняла, то все же ее пропаганда, как правило, была
слишком груба и примитивна, чтобы оказывать серьезное влияние
на русское общество. Ведь правым изданиям противостояла самая
талантливая, передовая группа русских публицистов, чьи идеи и
способы их пропаганды в глазах читательской массы бесспорно вы-
игрывали.

Особняком среди печати правого толка стояли «Московские ведо-
мости», единственное издание, умевшее вести за собой читателей.
Но следует иметь в виду, что правая печать не ограничивала свои
цели только лишь ведением критики социалистических идеалов
революционеров-демократов и буржуазных идеалов русских либералов.
Она имела собственную платформу социальных требований, которую
напористо и агрессивно выдвигала и отстаивала. Она настаивала
на исключительных правах дворянства, в том числе и праве на прямое
участие в государственном управлении, на государственной помощи,
финансовой поддержке помещиков и т. д. И не имевшее (в силу
объективных причин) возможности удовлетворить эти ее домогатель-
ства, а также не желая делиться властью даже с поместным дворянст-
вом, самодержавие оказывалось под огнем ее нападок и обвинений,
угроз и прорицаний погибели. Высоко ценя «заслуги» правой прессы
в деле критики общественного движения, власти нередко прибегали
к репрессиям против этих союзников, выведенные из равновесия их
упреками. Словом, помощь правой печати оборачивалась и одновремен-
ным явным уроном.

Верным признаком того, что самодержавию не удалось достичь
в области печати поставленных ею задач, является тот факт, что ему
не удалось искоренить революционно-демократическую журналистику,
несшую идеи социального равенства, материализма, республиканского
устройства, обеспеченных законодательством и государственным
строем гражданских свобод. Однако этот сюжет не был предметом
рассмотрения в данной книге и ждет своего исследователя.

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 26. С. 218.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Абаэа Н. С. 51, 81, 82

Авсеенко В. Г. 129, 131

Адлерберг А. В. 64, 100

Адлерберг В. Ф. 157

Айэеншток И. Я. 121

Аксаков И. С. 12—14, 22, 29—31, 35, 91,
98, 105, 146, 150, 177

Аксаков К. С. 12

Аксакова В. С. 29, 30

Александр II 14, 16, 20, 23—36, 40—42,
47, 49—51, 53, 55, 57—59, 61. 63, 64, 67,
72—74. 76, 82, 87, 88. 92. 95, 98, 101, 102,
106, 107, 111, 113. 117, 123, 136. 139, 144,
145, 152, 154, 156—158, 160, 165, 167,
168, 170, 171, 173—175, 178, 179, 182—
184, 186, 187, 189—193

Александр III. 25, 26, 51, 111, 141, 152,
182, 192, 193, 197

Альбединский П. П. 176, 181, 184

Альтман М. М. 35

Анаиьич Б. В. 99

Андреев П. А. 195

Анненков Н. Н. 25

Антонович М. А. 69, 82

Апухтин А. Н. 143

Арапов Н. У. 167

Арсеньев И. А. 89

Арсеньев К. К. 12, 22, 53

Артемьев А. И. 89

Афанасьев А. П. 122

Баймаков Ф. М. 190

Балуев Б. П. 122

Барсуков Н. П. 34

Бартенев П. И. 31

Барятинский А. И. 33, 131, 132

Баталии Ф. А. 84

Батюшков П. Н. 177

Безобразов В. П. 109

Безобразов Н. А. 124, 128

Бенкендорф А. X. 8

Берг Н. В. 104

Берг Ф. Н. 130

Берг Ф. Ф. 24, 29, 153

Берте А. А. 66

Бильбасов В. А. 81, 110, 111

Бисмарк О. 111, 116

Благосветлов Г. Е. 5, 9, 45

Бланк Г. Б. 125, 149

Бланк П. Б. 125

Блудов Д. Н. 29. 100, 107, 168

Блудова А. Д. 29, 30, 181

Блюммер Л. П. 103

Бобринские 103

Бобринский А. П. 124, 126, 127

Богучарский В. Я. 5

Бокк 32

Будберг А. Ф. 25

Бунге Н. X. 109

Буреиин В. П. 110, 120

Бутков В. П. 104

Валуев П. А. 14—16, 18, 24, 28, 29, 31, 32,
34—62, 64, 66—68, 72—76, 78, 81—83,
85, 87—93, 96, 98, 100, 102—108, 110,
112—118, 121, 122, 127, 132, 147, 153—
157, 159, 160, 162—164, 166, 167, 169—
172, 175, 176, 178, 181, 185, 188, 191,
193—197, 199

Варадииов Н. В. 86, 89, 159, 160, 163, 190
Варустин Л. Э. 5, 22, 34, 35

Васильчиков А. И. 47, 49. 53, 109, 143

Вахрушев И. С. 5

Велепольский А. 29

Венгеров С. А. 142

Вердеревский Е. А. 85

Вернадский И. В. 109

Веселовский К. С. 121

Вильчииский В. П. 101, 121

Висковатов П. А. 130, 134, 135

Витте С. Ю. 99, 132, 149

Воронин К. И. 53

Воронцов-Дашков И. И. 132

Вяземский П. А. 103
Гагарин П. П. 24, 44, 74, 91

Гагемейстер Ю. А. 109

Ганелин Р. Ш. 99

Гармнза В. В. 62

Гартман Л. Н. 192

Георгиевский А. И. 164

Герасимова ГО. И. 5, 22, 24, 34, 35, 52, 82,
85 98 121

Герцен А. И. 6, 9, 10, 15, 22, 42, 100, 103,
121, 127, 151, 158, 161, 164, 183

Глинский Б. Б. 122, 123

Головнин А. В. 13, 24, 38, 39, 41, 64, 66,
104—107, 109—111, 116, 117, 121, 129,
154, 157, 165, 181

Гончаров И. А. 89, 98, 155, 159, 160, 163,
194

Горчаков А. М. 92, 111, 153, 157, 178, 181

Готье Ю. В. 197

Градовскнй А. Д. 109, 180

Градовскнй Г. К. 109, 142, 143, 147, 150,
151, 196

Грейг С. А. 113, 116, 117

Греч Н. И. 85

Григорьев В. В. 81. 135, 145—147

Громека С. С. 15, 22, 29, 88, 89

Грушин Б. А. 23

Дейч Г. М. 98

Дельвиг А. И. 124, 149

Демерт Н. А. 45

Джулианн В. Ю. 130

Дмитриев Ф. М. 48, 53, 104

Днепров Э. Д. 52, 98

Добролюбов Н. А. 5, 6, 9, 10, 22

Долгоруков Вас. А. 25, 103

Долгоруков Вл. А. 156, 175, 177, 185, 192

Долгоруков П. В. 109

Долгорукова Е. М. 192

Долгушин А. В. 189

Достоевский Ф. М. 25, 143, 144, 150

Дрентельн А. Р. 117

Думашевскнй А. Б. 140

Дьяков А. А. (Незлобии) 117, 120

Евгеньев-Максимов В. Е. 5, 10, 22, 35

Егоров А. (Конспаров) 34

Елена Павловна, вел. кн. 91, 103

Елисеев Г. 3. 45, 149

Емельянов Н. П. 5, 112, 122, 123

Ермолов А. С. 84

Есин Б. И. 5, 83

Заблоцкий-Десятовскнй А. П. 84

Зайончковскнй П. А. 5, 52, 53, 83, 122,

123, 149, 193, 196, 197

Зайцева А. А. 121

Замятнин Д. Н. 73—76, 78, 83, 172

Засулич В. И. 139, 191

Захарова Л. Г. 52, 98

Зеленый А. А. 157

Зеленый А. С. 125

Зотов Р. М. 85

Зыков С. П. 149

Игнатьев Н. П. 51, 97, 111, 149

Игнатьев П. Н. 39, 91, 182

Итенберг Б. С. 181, 196

Кавелин К. Д. 6, 10, 22, 48, 132, 149

Кавур К. Б. 116

Каменский Д. И. 89

Кантор Р. М. 122

Каракозов Д. В. 44, 74, 151, 164, 165, 172

Карамзин Н. М. 31, 35

Карновнч Е. П. 112

Катков М. Н. 4, 15, 24, 29, 39, 40, 44, 45, 47
75, 85, 92, 95, 96, 98, 103, 108, 111,
120, 128, 132, 135, 151 — 197

Кауфман А. Е. 100, 122

Кауфман К. П. 136

Каханов М. С. 17

Кнркор А. К. 124, 147

Кнтаев В. А. 193

Кобеко Д. Ф. 139

Ковалевский В. И. 84

Ковалевский Е. П. 25, 65—66

Колюпанов Н. П. 109

Комаров В. В. 129, 130, 132, 133

Комаровский Е. Е. 25, 26

Константин Николаевич, вел. кн. 32, 33,
36—39, 91, 95, 96, 109, 121, 152, 154,
161, 181, 188, 193

Корн Г. И. 124

Корф М. А. 34, 64, 157

Корф Н. А. 109, 143

Корш В. Ф. 85, 146, 147

Кошелев А. И. 25, 34, 39, 48, 49, 53

Кояловнч М. О. 143

Краевский А. А. 81, 89, 106—111, 120,
121, 146

Крыжановскнй Н. А. 136

Кузнецов Ф. Ф. 5, 83

Куломзнн А. Н. 75, 83, 93

Куннсскнй С. Д. 181, 196

Кюшеваль-Кларнньи 12

Жемчужников В. М. 125

Жеребцов М. Д. 43

Жуковский Ю. Г. 75, 76, 125

Лаверычев В. Я. 53

Ламанскнй В. И. 109

Ланге Н. И. 171, 172

Ланской С. С. 40, 86
Лебедев К. Н. 88, 98. 121, 122, 149.

156, 164, 178

Лебедев С. И. 103

Лемке М. К. 5. 16. 22. 72, 82

Ленин В. И. 8. 22. 54. 62, 83, 148, 151,
194

Леонтьев П. М. 85, 128, 151, 165, 167,
168, 170, 179, 183, 191

Лесков Н. С. 129, 131—133, 149, 150,
189, 197

Либрович С. Ф. 82, 132, 149, 150

Ливен А. А. 119

Лилиенфельд-Тоаль П. Ф. 125, 149

Литвин С. К. (Эфрон) 149

Лобаиов-Ростовский А. Б. 175

Лобанов—Ростовский Н. А. 125, 127,
132, 190

Лонгинов М. Н. 135, 187

Лорис-Меликов М. Т. 17, 19, 33, 51,
81, 82, 111, 119, 191, 192

Лохвицкий А. В. 139, 140, 150

Любимов Н. А. 167—169, 194, 195

Маэад Ш. 161, 162

Майков А. Н. 143

Макеев Н. 98

Маков Л. С. 31, 51, 81, 82. 96, 114,
117—120

Маиасеин Н. А. 189

Маркевич Б. М. 35, 75, 135, 143, 177,
183. 185—191, 195, 197

Маркс К. 21, 23

Медем Н. В. 85

Мезенцев Н. В. 50

Мельгунов Н. А. 104

Мельников П. И. 85

Мечников И. И. 84

Мечников Л. И. 194

Мещерский В. П. 115, 141 —146, 150, 196

Милюков А. П. 129, 131

Мнлютнн Д. А. 10, 15, 93, 95, 96, 109,
1Ю, 131—133, 149, 153, 156, 157, 186,
188, 197

Мнлютии Н. А. 10, 40, 132, 153, 156

Мииаев Д. Д. 143

Мникевнч 176

Моитеверде П. А. 120

Муравьев М. Н. 40, 124, 128, 153, 158,
172, 180, 195

Муханов В. А. 180

Мухаиов Н. А. 64

Назимов В. И. 39

Найденов М. Е. 52

Наполеон III. 9, 12, 36

Наполеон, прииц 29

Нардова В. А. 52

Неведенский С. (Щегловнтов С. Г.) 121,
195, 196

Некрасов Н. А. 5, 7, 110

Немирович-Данчеико Вас. И. 143

Никитенко А. В. 6, 22, 28, 31, 34, 35, 65,

68, 73, 75, 82, 83, 85, 88, 89, 93, 98,

100, 121, 147, 151, 154, 156, 162,
178, 180, 181, 183, 184, 196

Николай I 6, 8, 28, 29, 193

Николай II 141

Николай Александрович, вел. кн. 177, 196

Николай Николаевич, вел. кн. 144

Норов А. С. 59, 68

Оболенская С. В. 34, 196

Оболенский Д. А. 66, 74, 91

Огарев Н. П. 9, 68. 69, 108, 122

Одоевский В. Ф. 109, 122

Окрейц С. С. 149

Оржеховский И. В. 5, 22, 83, 98, 195—

197

Орлов Н. А. 25

Орлов-Давыдов В. П. 124, 128

Островский А. Н. 7, 22

Очкин А. Н. 106

Павлов Н. Ф. 41, 101 —106, 121

Пален К. И. 32, 78, 127, 188, 190

Панаев И. И. 103

Панин В. Н. 7, 25

Парадизов П. 196

Пензин А. С. 124

Петр I 184

Петров А. Г. 163

Пиксаиов Н. К. 98

Писарев Д. И. 4, 10, 61

Платонов А. П. 124

Победоносцев К. П. 25, 34, 110, 143, 188,

192, 193, 197

Поггеиполь Н. П. 38

Погодин М. П. 6, 22, 34, 104

Позеи М. П. 25

Покровский М. Н. 197

Полонский Л. А. 19

Полонский Я. П. 25

Потапов А. Л. 103, 176—178, 195

Похвиснев М. П. 28, 83

Похитонов И. Д. 130

Пржецлавский О. А. 155, 157, 194

Проппер С. М. 141

Пуле де, М. Ф. 98

Путятии Е. В. 41, 61, 64, 102

Пуцыкович В. Ф. 143, 146

Пыпин А. Н. 75, 125

Райковский С. А. 129, 131

Рапп Е. К. 130, 137—141

Рейтерн М. X. 18, 23, 106—109, 157

Ретгер К. К. 112
Ржевский В. К. 89, 125

Рождественский С. В. 197

Розенталь В. Н. 22, 193

Росковшеико И. В. 172, 189, 190

Россиев П. А. 196

Ростовцев Я. И. 7

Рудаков В. Е. 35, 121

Рыбачеиок Н. С. 197

Тройницкий А. Г. 68, 89

Трубецкой П. Н. 124

Трубников К. В. 147

Тургенев И. С. 22, 147, 151, 192

Турунов М. Н. 159, 163

Тютчев Ф. И. 31, 104, 128, 143, 149,

160, 163, 164, 194

Тютчева А. Ф. 6, 22, 29

Тютчева Д. Ф. 29

Салтыков-Щедрин М. Е. 5

Самарии Ю. Ф. 31, 32, 35, 39, 49 53,
177, 178

Самбук С. М. 195

Селиверстов Н. Д. 140

Семенов Н. П. 22

Середоиин С. М. 22, 52

Серно-Соловьевич Н. А. 61

Силаев М. А. 112, 117, 122

Симина Н. Г. 35

Скабичевский А. М. 5

Сказкин С. Д. 122

Скальковский К. А. 116

Скарятин В. Д. 124, 126, 128

Скороспелова В. А. 149

Сладкевич Н. Г. 52

Смирнов А. И. 125

Соловьев В. С. 131

Соловьев Я. А. 31

Сологуб В. А. 53

Стасюлевич М. М. 6, 22

Стахеев Д. И. 130, 137, 138, 149

Стебут И. А. 84

Степанов А. Н. 109, 122

Стояновский Н. И. 72, 73

Страхов Н. Н. 143

Строганов С. Г. 91, 167

Строгановы 103

Стромилов Н. М. 130

Суворин А. С. 44, 75, 81, 88, 98, 129,
136, 142, 146—148, 150, 151

Суворов А. А. 32, 165

Татаринов В. А. 109

Татищев С. С. 53

Твардовская В. А. 152, 191, 193—197

Теплииский М. В. 5

Тизеигаузеи Г. 35

Тимашев А. Е. 15—17, 28, 47, 49, 64,
78, 93—96, 110, 112, 127, 132, 142,
145, 146, 175, 177—179, 188, 190

Толстой А. К. 35, 177, 195

Толстой Д. А. 49, 111, 114, 122, 127,
145, 149, 165—169, 181, 188, 192, 197

Толстой Л. Н. 134

Толстой Ф. М. 125, 160, 163

Трепов Ф. Ф. 191

Троицкий Н. А. 53

Уиковский А. М. 34

Урусов С. Н. 18, 72, 77

Усов П. С. 98

Утии Е. И. 189

Фадеев Р. А. 15, 22, 48, 49, 53, 97, 99,
132, 133, 135, 136, 150

Фаркад Э. 37

Феоктистов Е. М. 93, 95, 96, 98, 121,
181, 183, 184, 196

Филиппов Т. И. 143

Фирке Ф. И. (Шедо-Ферроти) 154, 161

Фукс В. Я. 75, 89, 105, 159, 160, 163

Хорос В. Г. 22

Цез В. А. 27, 30, 34, 67, 103, 121

Цимбаев Н. И. 22, 35, 98, 150

Цитович П. П. 50, 117—120

Черкасский В. А. 12

Черкезов В. Н. 183

Чериуха В. Г. 23, 52, 62, 98, 194, 196,
197

Чернышевский Н. Г. 5, 6, 9, 10, 19, 22,
40, 52, 61, 98, 105, 133

Черняев М. Г. 130, 132, 135, 137, 138, 149

Чичерин Б. Н. 6, 10, 11, 25, 88, 89, 98,
103—105, 121

Чулков Г. А. 194

Шебалов А. В. 93

Шевырев С. П. 25

Шедо-Ферроти (см. Фирке Ф. И.)

Шелгунов Н. В. 45

Шестаков И. А. 177

Шидловский Д. Н. 125

Шидловский М. Р. 28

Шипов С. П. 25, 156

Шувалов Пав. А. 88, 102

Шувалов Петр А. 14, 15, 24, 32, 48, 93,
95, 127, 131, 132, 135. 138, 168—170, 173,
176, 179, 181, 183—190, 193, 196
Щебальский П. К. 35, 133, 195

Щегловитов С. Г. (Неведеиский С.)

181, 195, 196

Щепкии С. П. 84

Щербатов Г. А. 14, 159

Щербинин М. П. 29, 30, 156, 159,
163, 172

Щетинина Г. И. 53

Энгельгардт А. Н. 84

121, Энгельгардт Н. А. 5

Энгельс Ф. 6, 21, 23

Юматов Н. Н. 124, 126, 147

160 КЭхиева Н. В. 62

Якоби Н. Б. 75

Ямпольский И. Г. 5

Янсой Ю. Э. 47, 53, 109, 116
ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение................................................ 3

Часть I. Программа политики в делах печати . 6

Общественное мнение и печать .... 6

Политика Александра II в делах печати . . 23

П. А. Валуев и программа политики..............35

Программа усовершенствования законодательных и ад-
министративных мер............................ 53

Часть II. Реализация программы политики в отношении печати 63

Законодательство . . . 63

Официальная печать . 83

Официозная печать . . 99

Правая печать.................... . 123

М. Н. Катков и «Московские ведомости» . .151

Заключение ... .198
Валентина Григорьевна
Чернуха

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА
В ОТНОШЕНИИ ПЕЧАТИ
60—70-е ГОДЫ XIX ВЕКА

Утверждено к печати
Ленинградским отделением Института
истории СССР Академии наук СССР

Редактор издательства А. Ф. Варустина
Художник Л. А. Яценко
Технический редактор Р. А. Кондратьева
Корректоры О. И. Буркова, Н. Г. Каценко н
Г. И. Суворова
ИБ № 33365

Сдано в набор 25-07.88. Подписано к печати 01.02.89.

М-30052. Формат 60X90'/t6. Бумага для глубокой
печати. Гарнитура академическая. Печать офсетная.
Фотонабор. Усл. печ. л. 13. Усл. кр.-от. 13.42. Уч.-нзд.

л. 16.18. Тираж 1300. Тип. зак. № 644. Цена 3 р.

Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Наука».
Ленинградское отделение.

199034, Ленинград, В-34, Менделеевская линия, 1.

Ордена Трудового Красного Знамени
Первая типография издательства «Наука».

199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12.
В. Г. Чернуха

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА

в отношении печати. 6О 7О е годы XIX века