Приближения

Метафизика опьянения
Эрнст Юнгер

ПРИБЛИЖЕНИЯ

Метафизика опьянения

Касталия
УДК 159.964.21
ББК71

Эрнст Юнгер.

Приближения. Метафизика опьянения

(Аппакегип§еп. Вго§еп ип<1 Каизск) — «Касталия», 2022. — 348 с.

Для Юнгера опьянение - средство приобщения человека к духовному
миру. Сначала опьянение - это чистое удовольствие с выгодой и опасностью,
затем оно становится приключением с его фантастическими, эстетически-
ми и духовными сферами, но, в конце концов, оно становится приближени-
ем. В ходе многочисленных экспериментов над собой вместе с Альбертом
Хофманом, изобретателем ЛСД, Юнгер исследует аспекты интоксикантов
и их связь с соответствующими культурами.

18ВЫ 978-5-521-18657-0

Переводчик: Анара Боташева.

Редакторы: Никита Миронов,
Арджуна Горбачёв.

Художник картины на обложке: Денис Ермолов.

© «Касталия», 2022
СА8ТАЫА

Интеллектуальный клуб

Дорогие друзья!

Вот уже больше десяти лет, мы представляем Вам уни-
кальные книги. Глубинная психология Юнга, древние и
современные оккультные традиции, священные тексты
восточных народов, темный путь, символическая поэзия,
литература и еще много интересного. Вы можете приоб-
рести книги как в бумажном, так и в электронном формате.

Добро пожаловать на наш сайт: Ьнр$://са$1а11а.ги/
Также на сайте представлены избранные главы издавае-
мых нами книг, множество отдельных статей, эссе, литера-
турныхтворений.

Наш проект представляет огромный лекторий, в кото-
ром есть как отдельные открытые лекции, так и серии
обучающих курсов по глубинной психологии Юнга, Таро,
Рунам, Алхимии и многим другим эзотерическим направ-
лениям.

Также, мы проводим регулярные открытые лекции в
Москве и Санкт-Петербурге. Всю информацию можно
получить на странице руководителя проекта
Олега Телемского

Ьсгр5://ук.сот/о1е$1Ье1ет51ау

Ь«р8://мгчг\у.ГасеЬоок.сот/о1е§Ле1ет8к1у/

Касталия приглашает к сотрудничеству авторов, переводчиков,
а также другие психологические и эзотерические школы
Эля реализации совместных проектов.

Электронный адрес для связи а1опдз@уап<1ех.ги

са$1аНа.ги
Содержание:

Вход

Череп и рифы.............................6

Наркотики и эйфория.....................15

Растения как автономная сила............31

Рауш: Родина и странствия...............35

Траектории — экскурсия Смерти...........40

Свет по ту сторону Стены................45

Европа

Дозы....................................52

Ранний вход.............................58

Пиво и вино I...........................74

Книги и города..........................79

Великий Вавилон.........................88

Опалённые крылья.......................103

Пиво и вино II.........................115

О гробианизме..........................124

По следам Мопассана....................131

Опьянение..............................144

Белые ночи.............................150

Восток

Опиум..................................173

Дополнительные примечания к опиуму.....191

Карп по-польски........................193

Распоряжаться и судить.................206

О гашише...............................208
<• •>

Переходы

Свадьба Фигаро........................214

Дело Вагнера..........................225

Оптические модели.....................232

Сюрреалистическое наступление.........252

Мексика

Расширенные зрачки....................260

Суррогаты.............................263

Китайские сады........................269

Психонавты............................275

Ретроспективный взгляд на Годенхольм...282

Грибной симпозиум.....................296

Снова ЛСД.............................302

Пейот.................................306

Утончённая материя....................316

Скепсис при необходимости.............320

Парерга к «Приближениям»

Кошки и собаки........................323

Об азартных играх.....................332

Сила и состояние......................335

Пруссаки и война......................336

Книги и читатели......................338

Болезнь и демонизм....................340
Вход

Череп и рифы

1

«Господин Лудовико, что толкает вас на глупости?» - спросил карди-
нал Ипполит фон Эсте после прочтения «Орландо Фуриозо» своего став-
ленника Лудовико Ариосто.

«Неистовый Орландо» наряду со стихотворениями Байрона принад-
лежал ранее к моим любимым произведениям; я ознакомился с ним, когда
мне было пятнадцать или шестнадцать лет, во внушительном фолианте с ил-
люстрациями Доре, в переводе Германа Курца. Куда меньше мне понравил-
ся перевод Гриса, изданный «Рекламом». Я прочел его весной 1917 года на
линии Гинденбурга *, и оба томика вернулись со мной домой. Мне кажется,
что во время войн я прочитал больше, чем в другие периоды, и так же прои-
зошло со многими.

Литература Ариосто опасна, это знал и Сервантес. Действительно, ли-
тературное образование устанавливает высокую планку, недостижимую в
реальности; игровое поле простирается слишком далеко.

Скептический вопрос Ипполита фон Эсте часто занимал меня, также
и при работе над этой книгой. Перед нами постоянно возникает вопрос:
почему мы совершаем те или иные поступки, какой линии мы следуем. Мы
задумываемся об этом из-за возникающей ответственности.

2

Едва ли следует опасаться, что, как утверждалось ранее, «эпикуровы
поросята» ворвутся на маковые и конопляные поля. Эпикуреец не скло-
нен перегибать палку - это бы испортило наслаждение. Он наслаждает-
ся временем и вещами, и поэтому, скорее, является противоположностью

1. Протяженная система оборонительных сооружений на северо-востоке
Франции во время Первой мировой войны.
наркоману, которому время приносит страдания. Заядлого курильщика
среди эпикурейцев не найти - скорее это будет гурман, смакующий сигару.
Наслаждение у него в руке, и он знает, как его обуздать - руководствуясь не
столько дисциплиной, сколько наслаждением как таковым.

Подобным образом жители Древнего Китая позволяли себе время от
времени выкурить трубку опиума - возможно, и теперь такие есть. Словно
ты выходишь на прогулку после обильной трапезы не только на террасу и в
парк - ты расширяешь границы времени и пространства, а тем самым и воз-
можного. Здесь есть нечто большее, чем еда и питье, большее, нежели вино и
хорошие сигары: выход за пределы.

В этой связи с определенного возраста, примерно с пенсионного, не
должно существовать никаких ограничений - так как для того, кто прибли-
жается к Безграничному, не должно быть установлено практически никаких
пределов. Не всем дано создавать, как старому Фаусту, но строить планы о
Безмерном все же дозволено каждому.

Это касается в особенности тех моментов, когда и1Ита Нпеа гегит2
приближается, становится отчетливей. Есть старые виноделы, которые ме-
сяцами и годами живут на хлебе и вине. Конрад Вайс упоминал о таких.

Облегчить муки страдающих, чей час близок, - да, само собой разуме-
ется, но этого недостаточно. Мы должны дать им возможность вновь насла-
диться всей полнотой жизни.

На смертном одре уместны не усыпляющие наркотики, а скорее ве-
щества, обостряющие и расширяющие сознание. Существует также опре-
делённое подозрение, что жизнь может продолжиться и после смерти, в
пользу чего говорит ряд соображений, так что особенно важно пребывать в
сознании. Ведь от таких подозрений неотделимо предположение, что суще-
ствуют качественно разные пути перехода в мир иной.

Вне зависимости от этого, некоторые также придают значение своей
личной смерти как таковой, и не хотят позволить одурманить и обмануть
себя. Для капитана дело чести - последним покинуть борт своего корабля.

И, наконец, то, что стоит обдумать: заглушить можно не только боль
смерти, но также ее эйфорию. Быть может, в этих последних отзвучавших
аккордах еще сокрыты важные послания, принимается - и передаётся ин-
формация. Посмертные маски - застывшие отражения свидетелей границы.

2. Могз иШта Нпеа гегит ез1- «Смерть - последняя черта всех вещей», -
Гораций.
У петуха Асклепия3 пестрое оперение.

3

Отдельно от наслаждения нужно рассматривать духовные приключе-
ния, чьи соблазны пленяют как раз более изысканное, утонченное и подго-
товленное сознание. По сути своей каждое наслаждение духовно; за ним
покоится неисчерпаемый источник, предстающий сперва как ненасытное
вожделение. «И наслажденьем снова страсть питаю»4.

Создатели рекламы хорошо знакомы с этой причинно-следственной
связью. Когда зимой выпускаются каталоги товаров для садоводства, иллю-
страции в них пробуждают в нас такое же наслаждение, как и летние цветы
на клумбах. Также и в природе: чтобы возвестить о себе и привлечь парт-
нёра, требуется больше искусности и хитрости, чем для того, чтобы физич-
ски осуществить свою цель. Узор на крыльях бабочки или оперение райской
птицы доказывают это.

Духовный голод неутолим; физический же узко ограничен. Когда ка-
кой-нибудь римский обжора, подобно Вителлию5, трижды в день поглощал
неимоверное количество пищи, а затем избавлялся от излишков с помощью
рвотных средств, он страдал от конфликта глаз и рта, пусть и в грубой фор-
ме. У подобного несоответствия есть свои степени; зрение тоже зовет на
помощь дух, когда ему недостаточно видимого мира.

Больше, чем Вителлий и ему подобные, мог наслаждаться Антоний -
и не благодаря более крепкому физическому состоянию или большему бо-
гатству, а благодаря более превосходному духу. В «Искушении» Флобера
воображаемые столы наполняются кушаньями более свежими и красочны-
ми, чем те, что способны были бы создать садовники, повара и даже сами
художники. Антоний зрит изобилие таких источников в своей пустынной
пещере - где он выкристаллизовывал свой дух перед тем, как явить себя
миру. Поэтому-то аскет богаче томящегося в наслаждении Цезаря, власти-
теля видимого мира.

3. Асклепий - бог медицины в древнегреческой и древнеримской мифоло-
гии.

4. «Фауст», Гете в переводе Н. Холодковского.

5. Авл Вителлий - римский император в апреле-декабре 69 года, в «год че-
тырех императоров».
4

Типаж духовного авантюриста я стремился изобразить в фигуре Ан-
тонио Пери:

«На первый взгляд Антонио едва отличался от остальных ремеслен-
ников, работавших повсюду в Гелиополе. Но под этой оболочкой скрыва-
лось кое-что другое - он был ловцом снов. Он ловил сны так, как иные охо-
тятся сетями на бабочек. По воскресным и праздничным дням он не ездил
на острова и не искал трактиры на пляжах Пагоса. Он запирался в своем
кабинете, чтобы отправиться на экскурсию в края мечты и воображения.
Он говорил, что все страны и неизведанные острова вплетены в узор обоев.
Наркотики служили ему ключом от врат в палаты и гроты этого мира.

Он также пил вино, хотя на это его никогда не подвигало наслаждение.
По существу, его вела некая смесь жажды приключений и познания. Он пу-
тешествовал не для того, чтобы погрузиться в Неизведанное, а как географ.
Вино было для него в числе многого ключом к воротам лабиринта.

Быть может, только методология спасала его от катастроф и горячеч-
ного бреда, к которым он часто был близок. Он считал, что каждый наркотик
содержит в себе формулу, которая предоставляет доступ к определенным
мировым тайнам. Кроме того, он полагал, что нужно установить иерархию
формул. Высшие из них могли бы, подобно Философскому камню, раскры-
вать Универсальную тайну.

Он искал отмычку. Но не должна ли самая главная тайна непременно
быть смертельной?»

То, что беспрестанные поиски приключений, далекого и неизведан-
ного означали что-то иное, становится ясно только в последних строках.
Антонио попадает под воздействие лучей и получает смертельное ранение,
сильно обгорев. В предсмертных муках он отказывается от морфия. Не на-
слаждение и не авантюризм побуждали его к «экскурсиям». Любопытство,
несомненно,- но любопытство, совершенствовавшее себя до тех пор, пока
он, наконец, не пришел к нужным воротам. К ним не требовалось никакого
ключа; они открылись сами.

5

Всякое наслаждение живет духом. И каждое приключение живо бли-
зостью смерти, вокруг которой оно существует.
Я вспоминаю картину, которую увидел, едва научившись читать, под
названием «Искатель приключений»: мореплаватель, одинокий конкиста-
дор, ступающий на берег неизвестного острова. Перед ним - грозные горы,
позади него - корабль. Он один.

Вероятно, так оно и было. «Искатель приключений» в то время была
одной из тех знаменитых картин, которые на выставках окружают восхи-
щенные ценители. Образец литературной живописи, кульминацией кото-
рой стал «Остров мертвых» Беклина (1882).

Интерес к этому жанру прошел; теперь картина где-то пылится, если
она вообще сохранилась. Она носила символический характер: корабль, ко-
торый покинул человек, берег, на который он ступает, колорит, внушающий
страх и предвкушение. Беклин был глубок, но уже Мунк взялся бы за задачу
иначе. Сегодня она бы снова решалась по-другому. У нас уже есть несколько
великих произведений, в которых не изображается близость смерти, но ко-
торые ею пропитаны.

Из того «Искателя приключений» лучше всего в моей памяти со-
хранились детали: пляж был усеян костями, черепами и останками потер-
певших неудачу в таком же рисковом предприятии. Осознав значение этих
деталей, я пришёл к заключению, к которому меня подталкивал художник:
проникать в неизведанные земли хотя и заманчиво, но опасно. Вот кости
предшественников, отцов и, наконец, твои собственные. Берег времени по-
крыт ими. Когда волны времени приближают нас к нему, когда мы высажи-
ваемся, мы ступаем по ним. Приключение - концентрат жизни; мы дышим
быстрее, и смерть близится.

6

Череп со скрещенными костями долгое время был значимым симво-
лом не только в усыпальницах и на кладбищах, но и в искусстве. Особен-
но он был излюбленным мотивом в барокко, наряду с песочными часами
и косой. Сегодня было бы слишком примитивно использовать его в таком
значении; теперь он, скорее уже, одного уровня с дорожным знаком. Даже
когда автор «Авантюриста» использовал его в картине, он просто поддался
соблазну литературной аллюзии.

Мы задаемся вопросом: как это возможно, чтобы такой объект, как
череп, который когда-то являлся мотивом высокого искусства, и в его про-
изведениях остается понятным и сегодня - и вместе с этим тот же самый
10
объект, но изображённый современниками, уже не удовлетворяет нас, и,
возможно, даже приобретает комические черты?

Роль предмета - роль мушки, с помощью которой нацеливается глаз.
Если прицел взят верно, отблеск поражённой цели коснётся и мушки. И
потому мы видим на старых картинах немеркнущее сияние. Передаётся не
только красота задуманного, но и отблеск Вечности. Афродита мыслилась
не только как возлюбленная - она была представлена в объятиях, но так же
заменена посредством их, и потеряла свое имя.

Череп старого мастера до сих пор пугает нас. Сквозь него, в его глаз-
ницах была видна смерть - и она передалась атомам картины.

С другой стороны, череп «Искателя приключений» - чистой воды
бутафория. Там - символ, а здесь - орнамент; там - миф, здесь - аллегория.
Продвижение там, отступление здесь.

При этом следует отметить, что современник, даже с чисто живопис-
ной точки зрения, хотя и не достигает уровня мастерства старой школы,
но может быть на высоте в художественном плане. Быстро угасает радость,
единство зрителя с творением, чью славу переживет художник. Бедняга
стал, хоть и неосознанно, фальшивомонетчиком. Фальшивку, доверяя, при-
нимают, но рано или поздно становится очевидно: ей не хватает эквивален-
та. Банкнота без обеспечения здесь - бумажная претензия, там - золотой
запас; здесь - лишь видимость, там - действительность.

Фальшивые купюры часто могут обманывать нас; только немногие
знатоки сразу их различают. «Видеть насквозь» в таких случаях означает
распознавать, что за этим ничего не стоит.

7

Попытка произвести эффект, используя образ черепа, стала абсурдной
не позднее появления рентгеновских лучей. Возможно, нужно пояснить это
предложение: я говорю не о физической, а о фундаментальной оптике - че-
ловек породил в себе новое, квазиинстинктивное умение видеть. Лучи здесь
лишь эмпирическое следствие, обусловленное изменением формы.

Это фундаментальное изменение, проявившееся также в физике и в ее
инструментарии, дало нам не только новые высоты, на которых перехваты-
вает дыхание, но и глубинные уровни, где материя становится более насы-
щенной и содержательной. И то и другое принесло пользу физике.
Однако более важно то, что также изменилось отношение к смерти,
и это изменение потребовало своего выражения не только в убеждениях и
мышлении, но и в искусстве. Вот одна из причин того, что череп, как и мно-
гое другое, больше не «заслуживает доверия» как символ.

Это вопросы точки зрения, а не сути предмета. «Собственная» сила
черепа неизменна, но мы больше не обращаем на неё внимания. Кроме того,
следует отметить, что мы сейчас присутствуем при исчезновении символов.
Немногие из них устоят - возможно, только Мать.

Искусству надлежит учитывать изменения, и оно это делает - спер-
ва ех пе^аИго, но постепенно нащупывая путь. Обесценивание классиче-
ских символов знаменует собой любое изменение в стиле. Между тем, при
Больших Изменениях речь идет уже не о разрозненных символах, а о мире
символов в целом. Здесь еще раз вспомним то, что говорилось в «Стене
времени»6 о «белизне». В последнее время ее следует воспринимать не как
нигилистический акт, а, скорее, как контрудар. Белый - не обесцвеченность,
а приют мира цвета.

8

Оглядываясь на наш пример, давайте представим великолепную из-
вестковую стену, возвышающуюся над лазурным побережьем или над зеле-
ными коврами дунайских долин. Это также могут быть меловые скалы на
побережье Рюгена или коралловые рифы в Тихом океане.

Здесь смерть ослепляет, уже будучи не обособленным черепом, а как
чудовищное, огромное нагромождение. То, что предстало перед вами -
формы и каркасы жизни - домики улиток и раковины моллюсков, панцири
диатомовых водорослей, кораллы, которые росли тысячелетиями, прежде
чем окаменеть. В доисторических морях теллурическим давлением были
проявлены эти формы - и его же силой они будут уничтожены. Морской
прибой растворит их и разобьёт на молекулы, которые снова захватит в себя
жизнь, и формы воскреснут - в кругах, спиралях, симметриях.

Игра известковых отражений - лишь одна из многих. Каменноуголь-
ный лес тонет в геологических слоях, и то, что он впитал в себя на солнце,
он выдыхает в огнях технического мира. Этот цикл длится эоны - и подобен

6. «Ап бег Иейтаиег» - «У стены времени» - книга Эрнста Юнгера, написан-
ная в 1959 году.
тем мгновениям, когда кристаллы льда при нуле, независимо от того, тают
они или кристаллизируются, зеркально похожи друг на друга.

Все это дремлет в известковых стенах, ожидая новой жизни в искус-
стве.

9

Зарождается новое отношение к смерти. Это важнее, чем все великие
свершения в техническом мире. Большие перемены.

Не только известняк, но и пустыня живет. Моисей знал это. Именно
змеей, превратившейся в посох, он выбивал воду из скалы. Даже в наших
пустынях есть жажда этой воды; они наполнены жаждущими. И эта жажда
становится сильнее, когда человек насыщается.

Вскоре государство, «тысячечешуйчатый Дракон», будет казаться
единственным существом, населяющим пустыню, которую оно населяет
своими миражами. Высшая монополия - монополия грез; это жрецы знали
с незапамятных времен.

10

К привилегиям богов относится то, что они пребывают в мире обра-
зов и редко выходят из него, приобретая облик. В таком случае отблеск ста-
новится красочным.

Нам это позволено изредка. Мы предчувствуем полноту мира образов
в этом красочном отблеске и редко, во снах, вступаем в него.

Как житель страны, не имеющей выхода к морю, я узнавал о нем толь-
ко из рассказов, и когда я увидел море впервые, его волны показались мне
небольшими. Только когда я начал тонуть, волна стала для меня громадной,
будто доныне, высокая или низкая, она была лишь кулисой, а теперь начался
спектакль. Так ее нарисовал Хокусай. Так надо видеть известковую стену.

Когда «Черный», о котором я еще расскажу, лишил девственности
подружку, а затем спросил, как это было, она сказала: «Я представляла себе
нечто более прекрасное». Он был раздосадован, но таковы правила.

У преступления тоже есть мнимое очарование. Ограбление банка, как
оно изображено в романе или фильме, может привлечь умы, знающие толк в
изысканности, или же в рискованных поворотах, в коих программа втисну-
та буквально в считанные секунды. На практике же происходят неприятные
неожиданности. После того, как Раскольников убивает старуху-процентщи-
цу, которая, по его мнению, настолько же ценна, как какой-нибудь клоп, в
передней появляется ее благочестивая сестра, которой он вынужден угото-
вить ту же участь.

В частности, к числу гениальных черт романа относится и то, что
мнимая часть преступления отделена от чувства вины. Учитывая двойное
убийство, совершенное к тому же подлым способом, «топором», приговор
мягкий. Для других каторжников он как бельмо на глазу; они считают, что
«барин» слишком легко отделался.

11

Даже эйфория не может уберечь от разочарования. Оно возникает -
не совсем пропорционально вине и искуплению, а в рамках общего выстав-
ленного «счета», в который вписаны также и вина с искуплением. Эйфория
и преступление идут рука об руку, и иногда их трудно различить, особенно
когда грань между ними истончается.

В эйфории, независимо от того, действует ли она седативно или воз-
буждающе, время предвосхищается, организовывается по-иному, берётся в
долг. Его нужно будет вернуть; за приливом следует отлив, за цветами - бле-
клость, мир становится серым, скучным.

Это все еще можно отнести к областям физиологии и психологии,
хотя в таком случае недалеко и до катастрофы. Вместе с тем может дойти
и до прометеевского похищения света и образа, вторжения на заповедную
территорию богов - там тоже существует время, хотя его шаги шире, пол-
ны мощи, и оставляют грозные следы. Там тоже поджидают опасности; за
«когда-то жиля, подобно Богам»7 надо платить.

12

Время истекло, превысило ту отметку, которую я установил себе для
описания данной темы. Это вылилось в эссе, которое я посвятил 60-летию
Мирчи Элиаде8 ( «Наркотики и эйфория», «Антайос», 1968). Вторая часть
должна была рассматривать особые опыты; она распространилась во мно-

7. «Ап сПе Ра(геп» - «К Паркам», ода Фридриха Гельдерлина.

8. Румынский, французский и американский философ, религиовед, этно-
граф и писатель.
гих направлениях. Я мог бы четче ее систематизировать, придать однообра-
зие терминам; читателю было бы удобнее следить за текстом лист за листом.

Я продолжаю темы, но не довожу их до конца - сам заголовок дает
понять это. Приближение - любое, особенно художественное развитие
и жизнь в целом. Я стремился не столько написать книгу, сколько создать
аппарат, средство передвижения, которое вы не покинете такими же, как
вошли. Это, прежде всего, справедливо для автора - медитация ай и$ит
ргорпит9, чтобы сориентироваться самому. Читатель участвует в замысле
автора по своему усмотрению или по необходимости.

Наркотики и эйфория

Ои’еПе зой гатаззёе роиг «1е Ыеп» ои роиг «е та1», 1а тап<1га§оге ез!
сгатГе е! гезрес!ёе сотте ипе р1ап1е пйгасикизе... Еп еПе зоп! гепЕегтёез
Нез Гогсез ехГгаогЗтайез, цш реиуепГ тиШрПег 1а у!е ои Ноппег 1а тог!. Еп
ипе сегГате тезиге Нопс, 1а тапНга§оге ез! «ГЬегЬе Не 1а У1е е! Не 1а тог1».10

Мирча Элиаде, «Культ мандрагоры в Румынии» («Залмоксис»,
1938).

13

Влияние наркотика амбивалентно; он производит эффект как на дей-
ствия, так и на мышление: как на волю, так и на взгляды. Эти две силы, ко-
торые, по-видимому, взаимоисключают друг друга, часто бывают вызваны
одним и тем же средством, как известно любому, кто когда-либо наблюдал
за кутящей компанией.

Впрочем, сомнительно, чтобы можно было причислить вино к нарко-
тикам в строгом смысле этого слова. Вероятно, его первоначальная сила
была одомашнена за тысячелетия наслаждения. О более могущественных,
но и более зловещих проявлениях его мы узнаем из мифов, в которых Дио-
нис предстает как бог гуляний со своей свитой сатиров, силен, менад и хищ-
ников.

9. А<Л изит ргорпит - для собственного употребления, лат.

10. Независимо от того, берется ли Мандрагора за «добро» или за «зло», ее
боятся и уважают как чудесное растение... В ней заключены необычайные силы,
которые могут преумножить жизнь или даровать смерть. Таким образом, в какой-
то степени Мандрагора - это «трава жизни и смерти» (франц.).
Триумфальное шествие бога происходило в обратном направлении,
как и у Александра: из Индии через Ближний Восток в Европу, и его заво-
евания более основательны. Дионис, как и Адонис, считается зачинщиком
вакханальных празднеств, периодика которых глубоко вплетена в мир исто-
рии, и с которыми было связано торжественное «служение» фаллосу. Оно
было не сутью Дионисийских игр, а одним из откровений, свидетельствую-
щих о таинстве и его связующей силе. В противоположность им, по словам
одного древнего автора, «торжества Афродиты на Цитере можно было на-
звать невинными детскими играми».

Прежняя сила вина испарилась; её эхо присутствует лишь на осенних
и весенних праздниках винодельческих стран. Лишь изредка, когда умножа-
ется жажда жизни, красок, мелодий, гротескных образов - проявляется еще
след древнего мистического мира с его дикой, заразительной силой. Арха-
ическое освещает лица, проявляется в прыжках и танцах. Маска - главный
символ его, знак «изнанки мира».

Сравнивая триумфы Александра и Диониса, мы тем самым сравнива-
ем историческую и первичную, элементарную власть. Триумф в истории,
например, завоевание Вавилона, мимолетен и связан с именами. Случивше-
еся однажды не возвращается уже вновь в таком же виде; оно становится
звеном в исторической цепи времени. Для преобразований в первоначаль-
ном, элементарном мире, напротив, не важны ни имена, ни даты, и все же
они происходят снова и снова, не только согласно историческому времени,
но и внутри него. Они прорываются, подобно магме, сквозь земную кору.

Возвращаясь к вину: Александр был вынужден покинуть Индию, в то
время как Дионис все еще царствует по сей день, властелин безымянной ци-
тадели. Вино изменило Европу сильнее, чем меч. До сих пор оно считается
медиумом культовых трансформаций.

Обмены новыми ядами и дурманом, а также пороками, лихорадками и
болезнями, лишены четких дат наподобие тех, благодаря которым в памяти
остаются коронация или решающее сражение. Они происходят в глубине,
там, где сплетаются корни вещей. Мы можем предугадывать события, но не
в силах ни оценить их масштаб, ни проникнуть в их глубину.

Когда Кортес высадился в Мексике в 1519 году, для европейцев это
событие вошло в исторический, для ацтеков - в магический миропорядок.
Сон там еще могущественнее, чем бодрствующее сознание, предчувствие
связывает сильнее, чем слово. При таких контактах зеркальные двойники
сплетаются, и обмен скоро начинает восприниматься как грабеж, затем как
дар, затем снова как вина и искупление - например, в жертвах: здесь - Мон-
тесума, там - Максимилиан, оба императоры Мексики. Под поверхностью
поочередно вручаются и принимаются ростки, образы, сны, уничтожаю-
щие одни народы и оплодотворяющие другие, но мы не можем ни описать
происходящее, ни назвать дату.

14

Статистика, даже там, где она точна, не может извлечь из проблемы
ничего большего, чем цифры. Проблема в сути своей не затрагивается; она
остается спорным вопросом в прямом смысле этого слова. Это особенно
верно для областей, взаимодействующих с психикой, как и для любого по-
ведения, включая поведение животных, и не менее верно для нашей темы:
наркотики и эйфория.

Так, если упомянуть в этой связи один из великих даров Америки Ев-
ропе, табак, были получены довольно точные цифры относительно зависи-
мости, существующей между никотином и рядом заболеваний. Подобные
сведения относятся к области экономики; однако чтобы их признать, необ-
ходимо, чтобы уже было принято понятие «пользы», опираясь на которое
проводились бы вычисления.

Польза в этом случае носит гигиенический характер. Между тем, с ку-
рением в ином отношении может быть связана и выгода - само слово «на-
слаждение» намекает на это. Можно было бы подумать об уютной беседе, о
том, как сигарета сокращает тоскливые часы - и ободряет в тяжёлую минуту,
об ассоциациях, которые рождает дым - о мгновении радости как таковом.
За каждую концентрацию, а также каждое расслабление должно быть запла-
чено. Оправдывает ли удовольствие свою цену? Здесь и кроется проблема,
относительно которой статистика может предоставить лишь данные. Она
появляется в мыслях курильщика перед каждой сигаретой.

Статистика подтверждает только один известный с давних времен
факт: наркотики опасны. Тот, кто связывается с ними, идет на риск, кото-
рый становится тем выше, чем меньше человек его просчитывает. В этом
аспкекте - чтобы сравнивать прибыли и вложения, статистика, несомненно,
имеет свою ценность.
15

Мы рассматриваем вино и табак, потому что следует начинать с наи-
более известных величин. К настоящей теме оба относятся лишь отдаленно.
Они будут затрагиваться тем меньше, чем четче мы будем очерчивать поня-
тие наркотика. Для Бодлера вино открывает врата в искусственный рай, как
и гашиш с опиумом. Не без основания винолюбы неохотно относят вино к
наркотикам. Действительно, для них лучше, чтобы виноделы, а не химики
и фабриканты, занимались вином. До сих пор, от возделывания лозы до ее
воскрешения из подвала, усердие и искусство садоводов и ремесленников
посвящены вину,- по сей день оно считается даром богов чудесной, преобра-
зующей силы. Кровь земли, и вместе с тем кровь богов.

Если бы мы рассматривали вино как наркотик, одним из заключений
было бы, в том числе то, что в нем содержится спирт. Кажется, этому миру
ближе уже табак. Никотин дает представление о том, что возможно в обла-
сти алкалоидов. При жертвоприношениях в форме дыма от курения, ежед-
невно приносимых на планете, манифестируется легкость, духовная свобода
мечты о полете. Однако по сравнению с магической силой опиума курение
дарует лишь незначительный подъем, легкую эйфорию.

16

Как и многие этимологические разъяснения, этимология слова «на-
ркотик» неудовлетворительна. Его происхождение неизвестно. Как и в слу-
чае с «алкоголем», есть производные из испано-арабского, а также из сред-
невековой латыни. Происхождение от голландского «Дго&» более вероятно.
Наркотики были веществами, которые привозились на продажу из многих
стран в травяные лавки и аптеки, а затем использовались врачами, поварами,
парфюмерами и торговцами пряностями. С незапамятных времен к этому
слову примешивался призвук таинственного, магических действ, в частно-
сти, ближневосточного происхождения.

В нашем контексте «наркотик» - это вещество, вызывающее эйфо-
рию. Однако должно быть что-то особенное, что отличает эти вещества от
тех, которые употребляют в качестве лекарства или просто для наслажде-
ния. Это нечто находится не в самом веществе, а в стремлении искать его,
потому что и лекарства, и еда, и напитки также могут быть использованы в
этом узком смысле как дурманящие наркотики.
Однажды Шекспир в «Сне в летнюю ночь» сказал об «обычном»
сне, который он отделяет от более сильных, магических чар. Один прино-
сит сны, другой - видения и пророчества. Аналогичным образом наркоти-
ческий дурман вызывает особые, трудно поддающиеся описанию эффекты.
Тот, кто стремится к нему, преследует особые цели. И тот, кто использует
слово «наркотик» в этом смысле, предполагает особое понимание слушате-
ля или читателя, которое нельзя определить тоге ^еотеМсо11. Он вступает с
ними в переходную область.

17

Настои и концентраты, отвары и эликсиры, порошки и таблетки, мази,
пасты и смолы могут использоваться в этом специфическом смысле как на-
ркотики. Вещество может быть твердым, жидким, в форме дыма или газоо-
бразным; его можно съесть, выпить, втереть, вдохнуть, выкурить, нюхать,
ввести инъекционно.

Чтобы вызвать опьянение, требуется не только определенное вещест-
во, но и нужное количество или концентрация. Доза может быть слишком
слабой или слишком сильной - в первом случае она не окажет эффекта, а во
втором она приведет к потере сознания. Как известно, по мере привыкания
к наркотику становится все труднее придерживаться середины - с одной
стороны, начинает грозить депрессия, а с другой - передозировка. Цена,
требуемая за наслаждение, становится все выше и выше. Достижение этого
означает отступление или смерть.

Когда действие препарата ослабевает, можно увеличить либо дозу,
либо концентрацию. Таков пример курильщика или пьющего, который
сначала увеличивает привычное потребление, а затем переходит к более
крепким сортам. В то же время подобное указывает на то, что простого на-
слаждения ему больше недостаточно. Третья возможность заключается в
изменении частоты - в переходе от ежедневной привычки к редкому, празд-
ничному излишеству.

В третьем случае увеличивается не доза, а восприимчивость. Куриль-
щик, привыкающий довольствоваться утренней сигаретой, все же не оста-
нется в убытке, потому что достигнет интенсивности наслаждения, до сих
пор остававшейся ему чуждой, несмотря на гораздо более высокое потре-

11. «Геометрическим методом», лат.
бдение. Тем не менее, такой метод, в свою очередь, способствует искуше-
нию.

18

Чувствительность может стать чрезвычайно высокой, а доза, соответ-
ственно, низкой, даже минимальной. Со времен Ганемана12 мы знаем, что
даже самые слабые следы веществ могут оказывать эффект, и современная
химия это подтверждает. Но назначение всегда должно поддерживаться не-
кой рецептивной готовностью. Поэтому гомеопатические средства помо-
гают не всем; они предполагают гомеопатическое поведение. Чуткому до-
статочно и одного намека. Это общий закон, не только в области гигиены,
но и касательно жизненного уклада в целом. С другой стороны, поговорка
гласит: «На крепкий сук - острый топор».

Итак, доза может стать минимальной. Кроме того, в зависимости от
обстоятельств, иметь опьяняющий эффект могут и вещества, которые счи-
таются обычно нейтральными, такие, как вдыхаемый воздух. На этом осно-
вана «Причуда доктора Окса» Жюля Верна. Под предлогом того, что он хо-
чет построить газовую станцию, доктор Оке, подавая чистый опьяняющий
кислород, меняет менталитет жителей маленького городка. Таким образом,
концентрация делает вещество, которое мы вбираем в себя с каждым вдо-
хом, «токсичным». Парацельс: «8о1а Но$1$/аа1репепит»13.

Доктор Оке дистиллировал воздух. Это наводит на мысль, что он сам
по себе может стать опьяняющим для восприимчивых натур. Так оно и есть
на самом деле. Наверное, найдется мало людей, которым не удалось бы, хотя
бы на мгновение, воплотить Гетевское «молодость - пьянство без вина».
Несомненно, для этого необходима первозданная бодрость, одна из отли-
чительных черт молодости. Но также могут действовать и внешние факто-
ры, будь то «сила» известных или неизвестных веществ, или атмосферные
воздействия. В романах можно встретить такие выражения: «Воздух был
словно вино». «Необъяснимая веселость» возникает из практически нема-
териальных источников.

Но «счастливый час» может нести в себе и меланхолию. Она часто
обладает предупреждающей, предостерегающей силой и в этом качестве
не менее полезна, так как зачастую надвигающиеся опасности предвещают

12. Христиан Ганеман — немецкий медик, основатель гомеопатии.

13. «Лишь доза делает из вещества яд», лат.
себя таким образом. Помимо воспринимаемых ощущений, которые так же
сложно объяснить, как и оспорить, есть еще много таких, для обоснования
которых будет достаточно тонкой чувствительности. В своем «Путеше-
ствии в равноденственные области» Александр фон Гумбольдт подробно
рассматривает явления, предшествующие извержениям вулканов и земле-
трясениям, и возникающее в этой связи беспокойство людей и животных,
которое можно с таким же успехом назвать как предчувствием, так и вос-
приятием.

19

Вновь и вновь, вплоть до сегодняшнего дня, люди пытаются разными
способами извлечь вещества или психогенные энергии из атмосферы. Как
Месмер, который, исходя из идей магнетизма, считал, что обнаружил «флю-
ид», вытекающий из человеческого тела, который необходимо хранить в
определенных объектах, подобных аккумуляторам. В медицине месмеризм
был не большим, чем модное течение, однако его влияние запечатлелось в
поэзии. Прежде всего, месмеризм очаровал Э.Т. А. Гофмана. Уже сама дис-
сертация Месмера вызвала ажиотаж. «1)ер1апе1агит т/1ихи»14 - такой заго-
ловок мог бы быть использован Новалисом, или для статьи в «Атенеуме».

Менее известным, но более значительным, чем Месмер, был Карл-
Людвиг фон Рейхенбах, который проявил себя не только как натурфило-
соф, но и как геолог, химик и промышленник. Райхенбах хотел обнаружить
в «Одической силе» вещество, силу или излучение - нечто вроде флюида
Месмера. Хотя Од и присутствует повсюду в природе, воспринимать его мо-
гут только тонко организованные существа, которых Райхенбах называет
чувствительными, или же экстрасенсами.

Райхенбах, в котором натурфилософская одаренность сочетается с
естественнонаучной точностью, стремился экспериментально подтвердить
существование Од, используя для этого чувствительных людей примерно
так же, как близорукий использует свои очки. Для этого он разработал про-
цедуры, которые мы сегодня назвали бы тестами, хотя и без применения ап-
паратов, но с очень точными дифференциациями. Так, чувствительным не
мог быть назван тот, кто не обнаруживал разницу температур между зао-
стренной и тупой стороной куриного яйца, которое ему нужно было дер-

14. «О влиянии звезд и планет как лечебных сил» — диссертация
Ф.А. Месмера.
жать между двумя пальцами. Райхенбах взял на себя смелость вторгнуться в
области, которые, хотя и не являются ни отдаленными, ни закрытыми, недо-
ступны грубым чувствам.

Однако физики обращали так же мало внимания на Од, как и психи-
атры с неврологами на чувствительных. Как ученого-естествоиспытателя
это огорчало Райхенбаха, но как философ он мог не принимать это близко
к сердцу. Он возник со своими идеями в наиболее неблагоприятное время,
какое только можно вообразить. Еще более это справедливо для Фехнера15,
который рассматривал математике-физическую систему мира как «тене-
вую сторону» Вселенной и извлек значительную пользу для своей «психо-
физики» из сочинений Райхенбаха.

Взгляды Фехнера об одушевленности небесных тел и растений отошли
на второй план - в то время, когда механистические теории прокладывали
себе путь с неслыханной силой. В медицине преобладал всеобщий позити-
визм, из-за высокомерия которого один хирург хвастался, что на своей ра-
боте ему никогда не довелось увидеть ни одной души.

Столь противоположные пути развития видения создают впечатле-
ние, будто ум человечества изучает сразу два крыла дома, между которыми
нет дверей. Можно также представить двустороннее зеркало, стороны ко-
торого разделены непрозрачным слоем. Но всё же и в этом времени появля-
ются возможности, приближающие нас к единству видения. Оно никогда не
может быть достигнуто абсолютно, потому что и математико-физическая
картина мира, и натурфилософия Райхенбаха и Фехнера - лишь аспекты
«внутреннего устройства природы».

20

Таким образом, доза может быть минимальной, если человек действи-
тельно готов к опьянению. Кроме того, существуют чувствительные в этом
отношении люди, которые особенно восприимчивы. Нормы, которые зако-
нодательство считает необходимым установить, например, в правилах до-
рожного движения, дают представление лишь о приблизительных рамках.
Они будут становиться все жестче, потому что эмпирический мир ежеднев-
но предъявляет новые доказательства конфликта двух взаимоисключающих
сил: опьянения и техники. Правда, речь здесь не столько о наркотике как

15. Густав Теодор Фехнер — немецкий психолог, один из первых экспери-
ментальных психологов, основоположник психофизиологии и психофизики.
таковом. Скорее, непрерывно увеличивается количество препаратов и мас-
штабы их употребления. Растет число случаев, для которых адекватное упо-
требление наркотиков не только предлагается, но и необходимо. Рождается
особая наука.

Готовность, предшествующая опьянению, может стать настолько ин-
тенсивной, что будет достаточно лишь определенных ритуальных действий
без использования веществ. Прежде всего, это касается аскезы: её тесная
связь с экстазом известна с давних времен. Воздержание, бодрствование и
пост сопровождает то одиночество, которое раз за разом дарует силы и ху-
дожнику, и ученому. Зрелища, представавшие перед пустынниками Фиваи-
ды: изображения, не нуждающиеся ни в наркотиках, ни тем более в прибо-
рах.

И мыслителю, и художнику, пребывающему в благоприятном состо-
янии, знакомы периоды, во время которых проливается новый свет. Мир
говорит с разумом, отвечает ему, сила взаимодействия нарастает. Кажется,
будто вещи мира наполняет энергия: их красота, их осмысленный порядок
проступают по-новому. Подобное состояние не зависит от физического
здоровья; зачастую она противоречит ему, словно бы при ослабленном теле
образы воспринимать легче, чем обычно. Тем не менее, уже Райхенбах пре-
дупреждал, что не следует путать восприимчивость и болезнь - но избежать
ошибки бывает непросто. Несложно заметить подобную путаницу в тех
обсуждениях, когда по работе художника судят о его психике. Не случай-
но именно наше время изобилует такими спорами. По всей вероятности, не
только творчески богатым периодам человеческой жизни, но и смене куль-
турных эпох предшествует состояние готовности, высокой восприимчиво-
сти. Оно обязательно влечет за собой некое вавилонское смешение как в
языке форм, так и вообще в языке.

21

Юнг-Штиллинг называет подобную готовность «даром предвиде-
ния», подразумевая под этим повышенную восприимчивость, которую
можно достичь, ведя определенный образ жизни. «Но, наконец, даже чи-
стый и преданный Богу человек может достичь экстаза магнетического
сна благодаря длительной практике и трансформации». По его словам, «в
естественном состоянии душа действует посредством мозга и нервов, а в
магнетическом - напрямую». Только после смерти человек обретает пол-
ную силу ясновидящего сна, так как теперь он полностью отделен от тела,
и способность раскрыта теперь намного совершеннее, чем она может быть
достигнута при жизни.

Интуитивно-одаренные Юнга-Штиллинга примерно соответствуют
райхенбаховским сверхчувствительным; в современном языке их скорее
можно называть мутантами, крайне редкими, но всё же встречающимися.
Дар предвидения можно развивать, однако он должен быть врожденным.
Этим Юнг-Штиллинг объясняет, среди прочего, случаи, когда предупрежда-
ющие сны или явления посылаются не тому, кому грозит опасность, а треть-
ему лицу, играющему роль приемника. Эта способность не обязательно мо-
жет быть связана с нравственной или интеллектуальной одаренностью; она
может проявиться как в тупом, так и в гениальном индивидууме. В образе
князя Мышкина Достоевский изображает человека с высокоразвитой инту-
ицией, который на окружающих производит впечатление идиота.

В старинных и современных биографиях постоянно встречается фи-
гура особо чувствительного человека, который перед пожаром, ударом
молнии или другим бедствием, охваченный непреодолимой тревогой или
приступом удушья, покидает пространство, в котором он пребывал вместе
с другими, оставшимися беззаботными.

22

Состояния возбуждения или медитации, сравнимые с пребыванием в
эйфории, также могут возникать без применения каких-либо токсических
средств. Это указывает на то, что наркотики пробуждают силы более все-
объемлющие и глобальные, нежели просто присущие какой-то специфиче-
ской интоксикации. Они - ключ, хотя и не единственный, к царствам, за-
крытым для обычного восприятия.

Чтобы описать то, к чему направлено стремление, слова «эйфория»,
вероятно, недостаточно, если не расширить его таким образом, чтобы оно
могло охватить многообразные, и даже противоположные признаки. Мы
ведь начали с утверждения, что наркотик действует как на волю, так и на
воззрения. Внутри этой амбивалентности существует некая шкала, на обе-
их сторонах которой находится потеря сознания и, наконец, смерть. Нарко-
тики могут быть использованы для возбуждения и стимуляции, для того,
чтобы вызвать глубокий сон, сновидения или фантастические видения, их
используют как для обезболивания, так и для повышения чувствительности.
Хасан ибн Саббах, Горный Старец, был знаком с этой шкалой во всей ее
полноте. Он отправлял Федави, посвященных, которых позже стали назы-
вать ассасинами, из безмятежности искусственного рая на неистовую бой-
ню против князей и наместников. Другие подобные примеры отсутствуют,
но, возможно, есть нечто похожее в хитросплетениях нашего технического
мира. Его практики включают в себя как бегство в дурман, так и интенсифи-
кацию моторики из-за стимуляторов.

Законодательство вынуждено упростить это многообразие. Оно рас-
сматривает опьянение как «состояние, вызванное наркотиками, в частно-
сти, сильным алкогольным опьянением». Ему решать в каждом конкретном
случае, было ли опьянение связано с преступлением, в том числе и с без-
действием, или нет. Судить, с какого психического состояния начинается
наказуемое отклонение, трудно уже потому, что существуют наркотики, ко-
торые временно способствуют увеличению силы и выносливости. Участни-
ки соревнований знали подобные средства во все времена, однако граница,
отделяющая допинг от разрешенной стимуляции, размыта.

Каждый год в продажу поступают новые наркотики, опасность кото-
рых часто не осознается до тех пор, пока они уже не причинят вред. От иных
ущерб минимален, но за десятилетия употребления он приводит к фаталь-
ным последствиям. Это относится и к стимулирующим наркотикам, таким
как табак, и к подавляющим, таким как легкие снотворные. Вдобавок к этому
стимулирующие и дурманящие вещества часто употребляются параллельно
или, лучше сказать, противопоставлясь друг Другу. Пила движется взад-впе-
ред. Можно также представить груз на весах: на чаши помещается равный
противовес. Таким образом, искусственное равновесие поддерживается до
тех пор, пока в один прекрасный день коромысло весов не сломается.

23

Непричастный, трезвый замечает из всего спектра Каиск16 прежде
всего ту область, на которой движение интенсифицируется. Здесь не по-
лучится игнорировать инаковость; она широко являет себя глазам и ушам.
Слова для такого состояния, по крайней мере, в пивных и винодельческих
странах, относятся либо к чрезмерному употреблению алкоголя, либо к
повышенной активности. Чаще всего они восходят к латинскому «ЫЬо» и

16. От нем. Яаизс11 - опьянение, дурман.
«еЬгш8», к древнему литературному немецкому «йтпкап» и готическому
«Нп^кап».

«Каи$скеп»17, в свою очередь, означает оживленное движение, напри-
мер, крыльев, заметное также и на слух - «Сегаи$ск»18. Движение может
стать интенсивным - англосаксонское «ги$к»19 соответствует здесь не-
мецкому «&1йггеп»20. Кроме того, это страстная, вибрирующая жизненная
энергия. «Каи$скхеИ»21 - время для спаривания. Про кабана в этом случае
говорят, что он становится «гаи$ск^»22. Насекомые и птицы собираются в
рой; но сразу после брачного полета у термитов отпадают крылья.

Время течки - это время роения; люди и животные собираются
вместе. Хотя бы поэтому более известна активная, волевая сторона рау-
ша. Опьянённый не стесняется общества; он чувствует себя комфортно в
праздничной суете и не ищет одиночества. Часто он ведет себя вызываю-
ще, но в отношении своего поведения ему дозволено больше, чем трезвому.
На смеющегося приятнее смотреть, чем на рыдающего; на выпивоху глядят
благосклонно, часто как на того, кто развеивает скуку и оживляет настро-
ение. Входит посланник Диониса и открывает врата в мир сумасбродства.
Его поведение заразительно даже для трезвого.

Возросшая активность, которую нельзя не заметить, и сообщила сло-
ву рауш аспект опьянения. В целом, видимая сторона вещей и в языке пре-
тендует на большую долю, чем скрытая. Возьмём, например, слово «день».
Когда мы произносим его, мы вместе с днём охватываем и время ночи. То
есть, светлая сторона включает в себя тень. Обычно мы едва ли задумыва-
емся об этом. Точно так же рауш, хотя и подчеркивает очевидную интенси-
фикацию жизненной энергии, подразумевает и ее затухание: летаргические
неподвижные состояния, похожие на сон и грезы.

Опьянение проявляется в различных, часто противоположных сим-
птомах; наркотик производит столь разные эффекты. Тем не менее, оба они
дополняют друг друга, объединяя обе стороны шкалы. Хасан ибн Саббах,
как говорят, вел своих ассасинов как в мир блаженных снов, так и в мир
убийств одним и тем же средством - гашишем.

17. Нем. «шум».

18. Нем. «шелест».

19. Англ, «ринуться, кинуться, броситься, мчаться».

20. Нем. «устремиться, кинуться».

21. Нем. «время течки».

22. Нем. «в периоде течки».
24

Тот, кто хочет оглушить себя дурманом, ведет себя иначе, чем тот, кто
хочет упоения в весёлой толпе. Он ищет не общества, а одиночества. Он
ближе к зависимости, поэтому он старается скрыть свои действия, которым
также недостает календарной цикличности праздников. «Тайный пьяни-
ца» считается типом, внушающим опасения.

Тот, кто сильно и регулярно одурманивает себя, уже поэтому нужда-
ется в скрытности, поскольку наркотики почти всегда возникают из сомни-
тельных источников. Их употребление ведет в подполье. Поэтому один из
признаков начинающейся анархии - то, что одурманенные люди перестают
стесняться публики. Так, после Первой мировой войны в кафе можно было
видеть наркоманов, которые «глазели на дырки в воздухе».

Но оглушенный дурманом сторонится общества не только потому, что
опасается его по разным причинам. Он по натуре обречен на одиночество;
его сущность не передающей, а принимающей, рецептивной природы. Он
сидит будто перед волшебным зеркалом, неподвижно погруженный в себя,
и всегда именно этим «Я» он и наслаждается, будь то просто эйфория или
зрительный образ, который создает его внутреннее пространство и возвра-
щается к нему. Так, существуют лампы, флуоресцентный свет которых мо-
жет преобразить серый камень в золотой самородок.

Бодлер, называющий гашиш «оружием для самоубийства», среди
прочих эффектов упоминает необычайный холод после употребления нар-
котика, который он относит к «классу удовольствий, требующих уедине-
ния». Этот озноб, создаваемый и другими наркотиками, носит не только
физический характер. Он также признак одиночества.

25

Нарцисс был сыном речного бога и нимфы, Лириопы. Мать была в
равной степени заворожена его красотой и напугана его хладнокровием.
Обеспокоенная его судьбой, она попросила совета у провидца Тиресия и
услышала от него загадочное пророчество: ее сыну, если он не узнает себя,
будет уготована долгая жизнь. Таинственное предсказание сбылось, когда
однажды, возвращаясь домой с охоты, Нарцисс, испытывая жажду, скло-
нился над источником и увидел в нем свое отражение. Юноша влюбился в
фантом, он терзал себя неутоленной тоской по собственному образу, пока
не погиб. Боги превратили его в цветок с дурманящим ароматом, нарцисс,
27
который до сих пор носит его имя и любит склонять свои лепестки над ти-
хими водами.

Вероятно, от мифа о Нарциссе, как и от многих других, сохранился
только рудимент; его главной темой, похоже, была тоска. Ей поддалась и
нимфа Эхо, которая тщетно жаждала объятий Нарцисса и сохла от скорби,
пока, наконец, от нее не осталось ничего, кроме голоса.

Нарцисс узнал себя, но не познал. «Познай себя!» - значится над хра-
мом Аполлона в Дельфах; Нарцисс, как и многие другие до и после него, не
справился с этой самой трудной из задач; он тщетно искал свое «я» в сво-
ем отражении. Слово «познать» имеет двойное значение; Нарцисс избрал
эротическое, как Фауст - духовное.

Именно эта всепоглощающая тоска является также отличительной
чертой наркотиков и их употребления; жажда снова и снова не поспевает за
удовлетворением. Образы манят, как миражи в пустыне; желание становит-
ся все более жгучим. Можно представить вход в грот, который разветвля-
ется на лабиринт со все более узкими и труднопроходимыми коридорами.
Там нам угрожает судьба Элиса Фреба, героя новеллы Гофмана «Фалунские
рудники». Он не вернется, потерян для мира, как произошло и с монахом из
Хайстербаха, который заблудился в лесу и вернулся в свой монастырь толь-
ко через триста лет. Этот лес - время.

26

Мы считаем вещества, вызывающие наркотическое опьянение, более
деликатными, утонченными, чем те, которые сосредотачивают волю. После
призыва Духа ночью в кабинете Фауст сначала попадает к жутким пьяницам
в погребе Ауэрбаха, а затем только на кухню ведьмы.

Мы говорим о «наркотическом запахе». Само это слово происходит
от греческого таркою, «я оглушаю». На юге встречаются виды нарциссов,
аромат которых считается опасным. Эйфория и уменьшение восприимчи-
вости к боли следуют за вдыханием летучих веществ, таких как веселящий
газ или эфир, бывший на рубеже веков также модным средством наслажде-
ния; Мопассан посвятил ему этюд. В классической магии неоднократно
упоминается дым, который не только одурманивает, но и служит прекрас-
ным проводником для видений, следующих за опьянением. Подобные сце-
ны встречаются в «Тысяче и одной ночи», а также у таких авторов, как Ка-
зот, Гофман, По, Кубин и других.
Напрашивается предположение, что эта сторона наркотического опья-
нения, направленная на созерцание, также и более значима. Если мы хотим
составить суждение о ней, нужно обратиться к общему корню, из которого
возникают столь разнообразные формы воображения. Риск, на который мы
идем, употребляя наркотик, заключается в том, что мы ставим под сомнение
фундаментальную силу бытия, а именно время. Правда, мы действуем раз-
лично: в зависимости от того, ищем ли мы забвения или стимулируем себя,
мы растягиваем или уплотняем время. Вместе с этим мы также вольно обхо-
димся с пространством: здесь - стремление интенсифицировать движение
сквозь него, там - оцепенение магического мира.

Если сравнить время с потоком, как мы поступали с давних пор, то для
возбужденного он будто сужается, течет быстрее, с водоворотами и каска-
дами. Вместе с ним ускоряются мысли, мимика и жесты; опьяненный думает
и действует проворнее и импульсивнее, чем трезвый, а также менее предска-
зуемо.

Напротив, под воздействием седативных наркотических веществ вре-
мя замедляется. Река течет спокойнее, берега удаляются. В оцепенении
сознание дрейфует, будто в лодке по озеру, границ которого уже не видно.
Время становится безбрежным и превращается в море.

Отсюда возникают те бесконечные опиумные грёзы, которые опи-
сывает де Куинси. Он чувствует, словно его «погребли в недрах вечных
пирамид на тысячелетия». В «Зизрша Не РгоГипсНз»23, сборнике эссе, вы-
шедшем через четверть века после «Исповеди», он снова смотрит на те пе-
риоды, когда время для него чудовищно расширялось, и говорит, что их не-
возможно описать даже астрономическими масштабами. «Конечно, было
бы нелепо определять отрезок времени, прожитый во время сна, поколени-
ями - или даже тысячелетиями».

Чувство отдаления от субъективного переживания времени в целом
подтверждается и другими, по словам Кокто: «Тои1 се ци’оп Гай 4апз 1а
у!е, тёте Гатоиг, оп 1е Гай (1ап81е 1гат ехргезз ди! гои1е уегз 1а тог1. Ритег
Горшт, с’е§1 дшйег 1е 1гат еп тагсЬе; с’ез1 з’оссирег сГагйге сЬозе дие <Де 1а
У1е, с!е 1а тогЬ>.24

23. Лат. «Воздыхания из глубины».

24. Фр. «Все, чем мы занимаемся в жизни, даже любовью, происходит в
экспрессе, идущем навстречу смерти. Курить опиум - значит сойти с подножки;
заняться чем-то другим, ни жизнью, ни смертью».
27

Время идет быстрее на животном и медленнее на вегетативном пре-
деле. Отсюда проливается свет также на связь наркотиков и боли. Большин-
ству людей наркотические вещества становятся известны благодаря своим
анестезирующим свойствам. К привыканию приводит связанное с ними
чувство счастья, эйфория. То, что депрессивные люди особенно легко под-
вержены морфию, объясняется тем, что для них уже существование само по
себе воспринимается как болезненное.

Многие наркотики стимулируют рождение фантастических образов и
воображаемых миров. Сертюрнер, выделив морфий в 1803 году, сепариро-
вал обезболивающую силу опиума от эйдетической. Этим он помог бесчи-
сленным страдальцам, но в то же время обесцветил мак, воспетый Новали-
сом.

Тот, кто жаждет проникнуть в мир образов, не хочет с помощью на-
ркотика ни избежать боли, ни насладиться эйфорией; он жаждет фантасма-
горий. Им движет не страх перед страданием, а любопытство, быть может,
даже высокомерие. В волшебстве и колдовстве средневековья постоянно
упоминается мир алкалоидов: заклинания с помощью зелий, мазей и чада
мандрагоры, дурмана и белены.

28

Колдовство в те времена считалось тяжким, смертельным преступле-
нием. Видения считались более реальными, чем сегодня. Для Фауста царст-
во духов, хотя уже в значительной мере ставшее миром идей, все еще «не
закрыто», но он уже беспокоится только о том, сработает ли заклинание.
Религиозные и моральные размышления больше не терзают его.

Точно так же в наше время перед духовным и эстетически развитым
человеком встает вопрос о том, что может дать наркотик. Его, в конечном
счете, не интересует допинговая бодрость и сила, счастье и, тем более, ане-
стезия. Он не думает даже о том, как придать восприимчивость чувствам и
утончить своё познание; его мысли сосредоточены на «Вошедшем», как и
в кабинете Фауста.

Однако, открывшаяся дверь не означает, что обнаруживаются новые
факты. Не подразумевается и обогащение эмпирического мира. Фауст стре-
мится прочь из кабинета, в котором Вагнер проведет всю жизнь и будет
чувствовать себя счастливым. «Хотя я много знаю, хочу знать все» - этому
желанию нет конца, и в этом смысле достижение Америки тоже является
одним из подобных примеров; ни один космический корабль не покидает
нашего мира.

Самое быстрое движение, даже если оно способно достигнуть звезд,
не может отменить вечную истину: «от себя не убежать». То же относится
и к возросшей жизненной энергии. Умножение и даже возведение в степень
не изменяют основание. От того, что Входит, ожидается нечто иное, чем
простая интенсификация динамического или витального характера. Во все
времена от него ждали, что оно дополнит существующее, прибавит к нему
нечто. Это означает не возведение в степень, а сложение.

При вызове духа, будь то с помощью аскезы или других средств, рань-
ше не было никаких сомнений в том, что Иное приближается. Между тем
мышление приобрело такую силу, что подобное убеждение уже осталось да-
леко позади. Однако, всё же, это лишь вопрос зеркал и отражений - происхо-
дит ли Иное извне или изнутри, из Вселенной или из собственной глубины.

Важна не та точка, из которой отправляется зонд, а та, которую он до-
стигнет. Где-то явления впечатляют с такой силой, что для вопроса об их
реальности, не говоря уже об их происхождении, не остается ни места, ни
необходимости. Но там, где необходимы причины, авторитеты или даже
средства принуждения, чтобы обезопасить свою реальность, явления уже
потеряли силу; теперь они продолжают действовать как тень или эхо. Но
готовность к ним необходимо поддерживать.

Растение как автономная сила

29

Когда соки растительного и животного происхождения проникают
внутрь, образуются новые молекулы, цепочки и кольца самых разных видов.
С недавних времен у нас есть возможность заглянуть немного в эту микро-
структуру - но если бы нам это не удалось, мало что в сути своей измени-
лось бы. Вероятно, как некоторые догадываются и многие подозревают, по-
добное достижение лишь отвлекает нас от более важного.

То, что некоторые из этих молекул питают организм, а другие прохо-
дят через него его нейтрально, оспаривается так же мало, как и тот факт,
что, в свою очередь, третьи вызывают психические эффекты. На этом пони-
мании основывается индейское различение между повседневной и божест-
венной пищей, как и в более развитых культурах - между обыкновенными и
освященными веществами.

Вопрос о том, активируются ли эти эффекты или «приходят», выво-
дит нас за рамки проблем психологии и химии. Когда мы признаем растение
как самостоятельную силу, которая возникает, чтобы пустить в нас корни
и цветы, мы на несколько градусов отдаляемся от ложного мнения, что дух
является монополией человека и не существует вне его. Новое мировоззре-
ние должно придти к планетарному единству; вот задача, которая займет
следующее столетие. Подготовить его призваны нигилистические и мате-
риалистические теории; именно поэтому они несут в себе недостижимую
для их оппонентов силу убеждения. Но притяжение бесконечной и безмя-
тежной дали мы не способны ощутить во время шторма, который вырывает
с корнем деревья и срывает крыши с домов - то же самое справедливо и для
времени.

Здесь мы двигаемся на грани евхаристических споров, которые тыся-
челетиями занимают умы и временами обостряются. Речь идет о вине и хле-
бе, о различиях между присутствием и приближением. Когда действительно
что-то происходит, грубые и тонкие различия аннулируются. Они ведь тоже
не проникают в «нутро природы». В словах «это есть» и «это означает»
мы можем увидеть значения любого порядка - собственно говоря, все они
встречаются в одной точке. В день появления Вечеря «значила» что-то еще
за пределами реальности, приближаясь, поднимаясь на высокую ступень.

Сегодня нас беспокоят другие заботы, в особенности: как бы на этом
пути снова не встретиться с богами.

30

Выделение кокаина, одного из ящиков Пандоры для нашего мира, со-
стоялось в 1860 году в знаменитом Геттингенском институте Велера. Коагу-
ляция и концентрирование действующих веществ из различных органиче-
ских материалов осуществлялась на протяжении всего 19 века; все началось
с извлечения морфина из макового сока двадцатилетним Сертюрнером, ко-
торый тем самым выделил или, вернее, извлек первый алкалоид.

При приближении к титаническому миру непрерывно увеличивают-
ся концентрация и излучение. В этом мире возникают силы и вещества,
32
которые, несмотря на своё природное происхождение, слишком сильны,
слишком ярки для естественной восприимчивости, поэтому человек, не
желающий разрушить себя, должен сохранять дистанцию и большую осто-
рожность. Эти силы и вещества - зримые изменения врат в новый духовный
мир.

Ферментация, дистилляция, коагуляция и, наконец, выделение «лучи-
стой» материи из органического вещества. С этого начинается 20 век - от-
крытие радия и полония в 1903 году, Нобелевская премия супругам Кюри
в 1911 году за получение радия в чистом виде из внушительного количест-
ва настурана, добытого в Иоахимстале. Этот город американцы уступили
русским в 1945 году, и теперь они добывают там радиоактивные вещества
промышленным методом.

Каждый новый Переход - это одновременно утрата, каждая победа -
поражение. Порой нанесенные нам раны глубоки, порой боль особенно ве-
лика - когда мы видим, как боги отступают перед титанами. Мнения здесь
отличны друг от друга, как день и ночь. Пьер Кюри является одной из пер-
вых жертв моторизованного транспорта (+1906). Леон Блуа ликовал от но-
вости о «раздавленном вероломном мозге».

31

Подобно Гете, который считает цвета одним из приключений света,
мы могли бы рассматривать опьянение как победное шествие растений по
психике. Таким образом, огромная семья пасленовых питает не только наши
тела, но и наши сны. В ее монографии систематика должна была бы соче-
таться со зрелищностью какого-нибудь Новалиса или Фехнера. Название
пасленовых, «5о1апасееп»25, происходит от латинского «$о1атеп» - «уте-
шение, отрада».

Растения обращаются к нам не только физически, но и духовно, и ещё
раньше они обращались эротически к животным. Однако, чтобы увидеть
это, мы должны признать их равноправными, даже более сильными парт-
нерами. Одним из самых удивительных явлений, настоящих чудес на нашей
планете является тайна пчел, которая в то же время является и тайной цве-
тов. Любовный дуэт между двумя столь чудовищно далекими в своем пути и
развитии друг от друга существами словно порождён могущественной сим-

25. «Пасленовые».
патической магией. Цветы формируются вокруг органов размножения, ко-
торые причудливым образом приспосабливаются к совершенно посторон-
ним существам - мухам, бражникам и мотылькам, а также нектарницевым и
колибри. Раньше их опылял ветер.

Вот короткое замыкание между линиями продолжения рода, сгорев-
шие предохранители нерушимых границ. Большой Переход. Зрелище, про-
никающее сквозь ставшую прозрачной радужку глаз. Космогонический
Эрос прорывается сквозь разобщенность сформированного мира. Нам
никогда бы не пришла в голову мысль, что подобное возможно - будто мы
не чувствовали мириады подтверждений этому на каждой прогулке по ве-
сеннему лугу, на каждом цветущем склоне. Тем не менее, мы не осознавали
происходящего вплоть до Нового времени, когда один человек не разгадал
тайну. Снова ректор: Христиан Конрад Шпренгель - «Открытая тайна
природы» (1793). Правда, то, что мы называем тайной - всего лишь про-
явления природы; к ним мы приближаемся в звонком жужжании под цвету-
щей липой. Познание - это согласование.

32

Растение, хотя и само по себе едва подвижно, побуждает движение
своими чарами. Новалис видел это в своих «Гимнах». Без растений не было
бы жизни на свете. От них зависят все существа, которые хотят дышать и
питаться. Насколько далеко простирается их духовная сила, можно только
догадываться. Недаром притчи обращаются прежде всего к ним.

То, что пробуждается чаем, табаком, опиумом, а часто и одним арома-
том цветов - эта шкала развлечений, от смутных снов до беспамятства, - это
больше, чем палитра состояний. Должно к нам приблизиться что-то иное,
что-то новое.

Подобно тому, как растение образует половые органы для оплодотво-
рения пчелами, оно также сочетается браком с человеком - и этот контакт
дарует ему доступ к мирам, недоступным без растений. Здесь также скрыва-
ется тайна всех зависимостей - и тот, кто хочет исцелиться, должен запла-
тить духовным эквивалентом полученного дара.
Рауш: Родина и странствия

33

То, что наркотики делят территорию между собой и разграничивают
сферы влияния, часто отмечалось. Лотофагское забвение преуспело на Вос-
токе. Дух блуждает, в то время как тело покоится на ложе. Образы не толь-
ко красивы и безмятежны; они также могут быть ужасными и жестокими.
Наркотик играет роль Шахерезады, которая «продлевает часы бодрствова-
ния» султану в течение ночи.

Европеец предпочитает стимулирующие и активизирующие эффекты.
Разница бросается в глаза даже тогда, когда используется одно и то же веще-
ство. Там человек в чалме, заказывающий кальян перед кафе в Дамаске - тут
парень, в спешке «забивающий» папироску в перерыве между заказами.

В подобном ландшафте произрастают лишь средства, приносящие
лишенный образности рост жизненной силы, жизненное удовлетворение
при учащенном пульсе. При этом, как и при заядлом курении, перерывы
становятся меньше; наркотик деградирует до топлива. Между приемами в
ход идет масло для изношенного механизма: столь же бесцветные успоко-
ительные и снотворные. О праздничной стороне эйфории, приближении к
новым мирам и связанном с этим риске больше не может быть и речи.

34

С проникновением чистых галлюциногенов в западный мир связан
лишь небольшой риск, сохранят ли они, как опиум, свое воздействие на
образы после химических процедур. Их употребление предполагает спо-
койное наслаждение миром образов и, следовательно, склонность к ним
противоречит стилю эпохи. Два известных случая, когда тайна мака была
постигнута - это де Куинси и Бодлер. Также не следует забывать в этой свя-
зи Новалиса. Романтики сами по себе восприимчивы к чужеродному. Неко-
торые стихи Дросте позволяют предположить, что мак, по меньшей мере,
пустил ростки и в ней. В особенности я вспоминаю «Бессонную ночь». Де
Куинси испытывает острое наслаждение от мощи и ее роскоши, а также от
ее ужаса - об этом свидетельствует знаменитое место в его «Исповеди»,
посвященное римскому консулу. Так видят мир боги.
Мечтатель предпочитает одиночество; он не хочет, чтобы его застали
врасплох. Для него реальный мир таит в себе опасности - по меньшей мере,
стать всеобщим посмешищем. Бодлер запечатлел это в символе альбатро-
са как жреца. Уже благодаря этому стихотворению его поездка на Дальний
Восток окупилась для него, а тем более для нас. Боги там пребывают ско-
рее в позе мечтателей, а не героев или страждущих. Медитация - это форма
духа, в которой греза и мысль очень близки - там, где они полностью прони-
кают друг в друга, могут возникнуть новые миры.

35

Галлюциногены не могут стать для нас массовой угрозой, как возбу-
ждающие и тормозящие средства, такие как табак и алкоголь, с одной сто-
роны, и таблетки и морфий - с другой.

Гашиш находится на границе, так как он действует не только на воо-
бражение, но и на моторику. Коллективное употребление опиума встреча-
ется редко; оно предполагает сходство либо художественных и медитатив-
ных, либо авантюрных наклонностей. О таких практиках можно услышать
от литераторов отеля «Пимодан» и от морских офицеров у Фаррера, Мир-
бо и Лоти - но только потому, что вряд ли можно найти что-то подобное
этим случаям - из-за их редкости.

Настроение таких сеансов следует представлять себе как ощущение
культивируемой и сгущающейся скрытой силы вместе с рассеянным неяс-
ным чувством присутствия, подобно тому, как это происходит и у спири-
тистов. Образы открываются внутреннему взору; они неделимы и другого
рода, отличны от тех, которые предлагают наши фабрики грез или даже хо-
рошие спектакли. Бодлер идет в театр не как зритель, а с целью использовать
пьесу в качестве мотива, который он вводит в свой мир фантазий и подчиня-
ет его стилю. В сравнении с раушем искусство превращается в коллаж, более
низкую ступень Приближения. Можно было бы представить и так, будто
соотношение пустыни и оазиса меняется - оазис остается изумрудным, но
песок пустыни становится алмазом. Земля приобретает облик самоцвета,
на что бы ни упал взгляд; исчезает разница между оправой и драгоценным
камнем.
36

Итак, на Западе галлюциногены обрели популярность как эзотериче-
ский наркотик. Вокруг них сформировалась своя собственная литература,
проистекающая от раннего романтизма до Нп с1е $1ес1е26. Атмосфера чего-
то темного, таинственно-зловещего окружает сведущего. Её порождает не
порок, которому он подвержен, и не преступление, что его пленит. Скорее,
истоком её становится ограбление общества, совершаемое и порицаемое -
ограбление, самая крайняя форма которого - самоубийство. Устали от об-
щества - отталкиваетесь от берега на легкой лодке подальше от толкотни
портов. Вскоре ветер наполнит ваши паруса, и когда вы пересечёте экватор,
вам больше не нужно искать острова: они сами поднимаются из глубины в
изобилии. К слову, одиночество само по себе уже дает ощущение, напоми-
нающее опьянение - моряки, которые в одиночку пересекают океан, стре-
мятся к другому берегу меньше, чем к этому неслыханному всеединству.

Такие наклонности являются врожденными, как и склонности к дру-
гим социальным отклонениям, политическим и эротическим. Раньше они
считались отличительными чертами изгоев, коварных личностей, которых
можно было встретить у мельниц, кожевенных заводов и подозрительных
предприятий. Там можно было наблюдать круговращение бродячих певцов
и музыкантов, цыган и венецианцев, алхимиков и охотников за сокровища-
ми. Там выращивали дурман и белену и вырывали корни мандрагоры, вы-
росшей под виселицей.

Два незнакомых человека встречаются в поезде или на скамейке в пар-
ке; имя автора, название книги, и они уже узнали друг о друга. По большей
части, однако, сегодня мы знакомимся как Бувар и Пекюше в начале романа,
просвещенные и свободомыслящие мещане.

37

Смена столетий - лишь грубая схема, не соответствующая действи-
тельным изменениям стиля. Часто век приобретает свои характерные черты
лишь в середине. Так же, как и мы. Тем не менее, есть зачатки, отголоски, по-
являющиеся еще до начала, но они не формируют ландшафт. Рентгеновский
снимок, радио, переход от пара к топливу, от импрессионизма к кубизму,
взгляды Ницше, крылья Лилиенталя - все это выглядит мёртвым, как будто

26. Фр. «Конец века».
вирусы выпали в осадок. Детали скрыты и заглушены шумом крупных ути-
лизаций. Прежде всего, обе мировые войны принесли с собой всемирное
равенство. И все же теперь просматривается мировой стиль, словно от го-
рячего необработанного литья отслаивается оболочка - он виден местами,
например, в аэропортах. Там уже работают другие часы, действует новое
время. Так Бробдингнэг селится на территориях лилипутов - грубыми при-
тязаниями титанической силы.

Новый мировой стиль включает в себя наркотики и опьянение. Ши-
рокий поток возбуждающих и дурманящих медикаментов продолжает течь,
расширяясь и ускоряясь. Размывается граница между тем, где они употре-
бляются для здоровья, а где для удовольствия, пока не станут необходи-
мостью. В трудовой деятельности с ее напряжением они становятся для
многих пищей для нервов. О массовом потреблении препаратов можно по-
лучить представление на фармацевтических заводах, глядя на центрифуги,
спешно выбрасывающие партии таблеток одну за другой. Эти потоки сли-
ваются в разноцветные реки, которые, в свою очередь, разветвляются и те-
кут до самых отдаленных деревень и домовладений. Опять же, ощущается
амбивалентность, так как химия беспрестанно приближается к пределу, где
лечебные эффекты граничат с эйфорическими. Так стимулируется потре-
бление - и дальше следует запрет, накладываемый законом.

Напротив, с новой культурой исчезает умиротворенное наслаждение
на окраинах конопляных и маковых садов. С одной стороны, ускорение
становится слишком стремительным, с другой стороны, людям достаточ-
но - или только кажется так - механически созданных и воспроизводимых
образов, которые, как границы кадра, переключают и сужают поле зрения.
Коллективные грезы вытесняют индивидуальные, внутренний образный
мир перекрывается внешним.

Правда, всегда остается жажда, тревожное ощущение пустоты - ощу-
щение того, что дни тратятся зря.

38

Итак, заканчивается долгий марш к новым потребностям, соответст-
вующим миру Титанов. Это объясняет переход к тем наркотикам, которые
называют «психотропными препаратами». Название неполноценно; ско-
рее всего, его заменят другим.
Еще раз: стимуляторы стали топливом, снотворные были стерилизо-
ваны. Настоящая опасность их в том, что они вызывают сон без сновидений.
Галлюциногены, наоборот, в культуре буржуазной эпохи потеряли свой
внутренний противовес. Когда дом разрушен, сад тоже становится необ-
житым. Вместе со сплетёнными лилиями, кувшинками и астрами арт-нуво
увядает также и мак со своими грезами.

Теперь появляется что-то новое, как и в середине века, более соот-
ветствующее титанизму: группа веществ, воздействие и формулы которых
соответствуют скорее мескалину. Сперва органического происхождения,
они принадлежали к «$есгеИ$ кегЬагит»27 Альберта, но вскоре, в соответ-
ствии со стилем эпохи, они были синтетически выведены и имитированы.
Как крылья Лилиенталя предшествовали турбинам самолёта, так и данной
группе веществ предшествовал ряд соприкосновений. Мескалиновая эйфо-
рия была изучена на предмет психического воздействия в институте Берин-
гера. Отчеты (1927) итогом своим имели обширную, но малооснователь-
ную монографию. Ганс Гейнц Эверс, которого без контекста можно было
бы назвать одним из любознательных и неопытных людей, также не упускал
шанса испытать мескалиновую эйфорию в своих путешествиях. При этом
он даже не достиг той ступени, которую Мопассан достигал посредством
эфира - он остался на уровне простой симфонии красок.

39

Первозданной почве Мексики мы обязаны рядом титанических видов.
Индейка, кукуруза, подсолнух: словно курица, пшеничные колосья и марга-
ритки были пересажены в Бробдингнег. Пасленовые с гигантскими клубня-
ми и плодами. Фундамент для пирамид и цезарей, орлов и змей, колдунов и
предсказателей, ведьм и отравителей.

Мескалин и его аналоги действуют более жестоко, властно, чем опи-
аты; они ведут не только в мир образов и его дворцы, но и глубоко в их
подвалы. Древние образы снова обретают правдивость. Стимуляторы и на-
ркотики манипулируют временем, которое они растягивают или ускоряют.
Но здесь земля разверзается; сила, создающая время, становится первоздан-
ной.

Для врачей было естественна мысль поддержать такой силой больных,
возможно, даже лечить их, например, от лихорадки или шока. Для эстетиче-

27. Лат. «секреты трав».
ски развитого человека, поэта могут быть и другие причины спуститься к
источнику, где соединяются Стикс и Лета; там берет свое начало и Касталь-
ский ключ. Забвение и уничтожение предшествуют инициации. Это можно
увидеть и в развитии живописи. Ее мексиканской составляющей еще стоит
коснуться.

Траектории - экскурсия Смерти

40

Одна из центральных проблем темы: открытие пути вперед. В отно-
шении интеллекта это - скачок, который биологи называют мутацией.

Шок, неожиданный приступ, такой как интоксикация, может открыть
новые перспективы, внезапно, за один раз, а не путем развития или обуче-
ния. Мы также можем представить себе землетрясение, которое разрушает
стену. Это вмешательство, разумеется, насильственно, но, с другой стороны,
следует помнить, что в противном случае эта стена, возможно, ограничива-
ла бы перспективу всю жизнь, пока, наконец, смерть, великий уравнитель,
не заставила бы ее исчезнуть вместе с домом.

Когда пуповина перерезана или перегрызена, и новорожденный вби-
рает свой первый глоток воздуха, себя являет Великий Переход, связанный
с открытием пути вперед. Таким же образом с последним выдохом умира-
ющего, он, более или менее подготовленный, должен приступить к друго-
му Великому Переходу. Всегда жило предположение, что одновременно со
смертью человеку открываются новые пути. Это вопрос веры, не знания.

Кроме того, острая боль, потеря любимого человека, большой любви,
успех или эпилептический припадок также могут быть связаны с прорывом
к новым знаниям или способностям. Можно рассматривать подобное как
сопряжение с нетронутым ресурсом аморфного интеллекта. Мы чеканим
монеты из слитка. Мы придумали множество образов, иллюстрирующих
происходящее: пелена спадает с глаз, язык развязывается, дух изливается,
нисходит с облаков или подымается из моря. Затем говорится: «Слушай!»,
«Смотри и внемли!» или «Узри!».

В небольшом масштабе, мимолетно все испытывали нечто в этом роде.
Поэтическое вдохновение также можно причислить к подобным случаям.
Великое стихотворение получается, когда развязывается язык: возможно,
40
единственно верный бросок из множества. Древо жизни цвело всего один
раз. Сила поднялась из корней, пришла из снов - в них каждый гениален.

41

Экстаз и опьянение - навязанное и порожденное изнутри упоение
трудно отличить: в Деяниях апостолов 2,13 и далее Петр - пример обыч-
ного человека, который преображается против своей воли. Скала осознает
свою урановую силу. То, что именно ему вручаются ключи - точный символ.

Павел тоже подвергся трансформации, причем в виде острого присту-
па, ослепившего его на три дня. Но он был гораздо более непростым, чем
Петр, и поэтому никогда не смог стать таким популярным у народа, как вла-
ститель ключей.

О тесной связи опьянения и экстаза с незапамятных времен знали ду-
ховные лидеры, шаманы, маги и мистики. Поэтому наркотики всегда играли
определенную роль при посвящениях, обрядах и мистериях. Они являются
одним из медиумов - таких, как медитация, пост, танцы, музыка, погруже-
ние в произведения искусства, сильное возбуждение. Поэтому их роль нель-
зя переоценить. Но они также открывают и врата, ведущие во тьму: Хасан
ибн Саббах со своими ассасинами тому пример.

Одержимость наркотиками может создавать формы рабства, демони-
ческие зависимости, в которых нет необходимости ни в страже, ни в решет-
ке. Из конопли плетут веревки, а также добывают гашиш, из которого полу-
чаются путы еще крепче - посредством гашиша бурские фермеры держали
своих Готтентотов в узде. Гашиш также есть в сигаретах с марихуаной: чер-
ные торговцы раздавали их бесплатно школьникам в Чикаго, которых они
порабощали, как крысолов из Гамельна. Эти дети превратились в хитрых во-
ров: однажды, когда уже больше нечего было воровать, они заложили свою
одежду, чтобы удовлетворить тягу к наркотику. Дома они сказали, что их
ограбили.

Здесь термин «наркотическое вещество» оправдан, а строгий надзор
уместен. Тем не менее, когда в том же Чикаго была подготовлена к печати
первая часть этой книги для памятного издания Мирча Элиаде, я был шоки-
рован названием «Наркотики и интоксикация», которое выбрал перевод-
чик. «Наркотики и эйфория» показалось мне более подходящим.

Правда также и то, что эйфория - это не то, что имелось в виду, здесь по-
дразумевается раздирание сотканной завесы чувствами. С этим тесно связа-
на тревога или даже острая боль, предваряющая эйфорию, которая является
не более чем средством Приближения к неподвижному, покоящемуся в себе
миру. Этого может быть достаточно, если мы хотя бы раз используем нарко-
тики как переправу. В любом случае это был маневр, эксперимент, пробный
полет. Не каждый на это способен. В настоящий момент я не хочу заходить
так далеко, как Хаксли. Скорее я хотел бы выразить свою солидарность с
Гурджиевым, одним из наших современных магов, в том, что выбор должен
быть сделан, и что даже после него следует соблюдать осторожность.

42

Гурджиев, вокруг которого в Париже собрался эзотерический кру-
жок, похоже, довольно глубоко проник в давно засыпанные ходы. Он был
кавказцем. Такие явления можно рассматривать как этнические реликты.
Определенные способности сохранялись на островах или в горных доли-
нах, например, толкование оракула или предвидение. Они появляются и
исчезают в родословной. Они также могут вновь возникнуть из глубины, с
которой была утрачена связь - так проявился этрусский аспект в римлянах,
а кельтский - в настоящее время на нашем атлантическом побережье.

Как и многие его кавказские соотечественники, Гурджиев любил креп-
кие дистиллированные напитки. В общем кажется, что посвященный не так
строго придерживался правил, как требовал того от адептов. Так просвет-
ленный умер от несварения желудка, поев мяса дикого кабана.28 Аскетизм
может быть столь же эффективным, как и эйфория. Это, как я уже сказал,
средства передвижения. Но решить, когда лучше выбрать то или другое,
способен не каждый.

Гурджиев не придавал большого значения наркотикам, во всяком слу-
чае, меньше, чем Хаксли, который видел в мескалине своего рода замену
религии. Но кавказец считал, однако, что неплохо было бы хотя бы раз по-
грузить адепта на дно пучины, чтобы показать ему, какие возможности су-
ществуют за пределами монотонной рутины. Затем адепт мог бы работать
над собой десять-двадцать лет.

Итак, тот же метод, что и у Старца с горы, но с метафизическим замы-
слом. Следуя другим принципам, настоятель одного из сирийских монасты-

28. Имеется в виду эпизод из Махапаринирваны сутты, когда Будда отделя-
ет для себя мясо дикого кабана из всей предложенной собранию монахов пищи и
от этого умирает. Прим. пер.
рей, как сообщает Кассиан, велел послушникам посадить черенок лопаты
и поливать его каждое утро в течение года. Это должно было послужить
упражнением в терпении и послушании.

43

Итак, два педагогических метода? Несомненно, каждое учение долж-
но включать нечто большее, чем методологию. Школа - средство передви-
жения, бесполезное без понимания цели. Каждый путь, которым можно
пойти, должен быть отражением Дороги жизни.

Сирийский настоятель знал, что жизнь трудна, но подлинное терпе-
ние принесет награды вне всякого представления. Его черенок лопаты был
отражением Древа жизни или пальмы, которая наконец-то принесет плоды.

Гурджиев действовал в пределах того же Топоса, того же Дао. Однако
он хотел явить пальмовое дерево с его плодами магического труда... Не как
мираж в походе по пустыне, и не как обещание загробной жизни, а как до-
стижимую цель. Не фикция, а предвосхищение.

44

Вообще говоря, миражи тоже не просто висят «в воздухе». В их «ос-
новании» лежат настоящие пальмы, настоящие фонтаны, настоящий оазис.
Они прекраснее, чем можно представить. Цель не достигается не потому,
что ее не существует, а потому, что чувства и вверенное им восприятие не-
достаточны. Заблуждение вызывает не неоспоримая истина, а неадекватная
система, недостаток интеллекта и инстинкта.

Видимость не иллюзорна, а является признаком существования. Ре-
альное местоположение Оазиса можно было бы определить с помощью
приборов. Странник погибает в пустыне из-за недостатка либо знаний, либо
жажды - потому что он не кричал в мольбе, «как олень о пресной воде».

45

Пока пустыня и оазис еще отделены друг от друга, об изобилии не мо-
жет быть и речи. Даже самым засушливым пустыням предстоит орошение с
помощью техники. Это касается нашей темы лишь косвенно.

Сирийский настоятель ставит цель дальше, чем Гурджиев, и в сравне-
нии с ним кавказец - как Симон Волхв по отношению к апостолам. Но оба
они в пустыне: они кружат на переднем дворе смерти. Приближения - зна-
чимые более или мене.

Кроме того, следует сделать замечание, которое, аналогично наше-
му наблюдению об орошении пустыни, предназначено только для ай и$ит
Ое/р/пш'29, и которое должно быть понято так: важно знать о переднем дво-
ре или зале ожидания. Здесь можно осведомиться о нужном выходе, а также
об отправлении и пересадке. Знание, особенно ценное там, где грозит ката-
строфа.

По этой причине с незапамятных времен на церемониях и праздни-
ках, посвящениях, ритуалах и мистериях встречается символическое пу-
тешествие от смерти к возрождению. За уничтожением сознания следует
воскрешение: пыль превращается в сияние. Верующий принимает участие
в смерти и возрождении Адониса: мистик возносится из тьмы к элевсинско-
му свету.

46

Уничтожение на всех уровнях - даже моральном - неизбежная по-
следовательность разрушения и воскрешения, описанная Гаманом и Кан-
не, кредо пиетистов. Уничтожение и восстановление, чувство воскрешения
даже после тяжелых болезней.

И издалека,

Господь, узрел я трон Твой...

Отчаяние, абсолютное, во всех смыслах. Уег-ги>е1/е1п30 - значит до-
стичь точки, в которой сомнение, а с ним и надежда, «погибают». ВиЬИаге
/огШег.

Сегодня не обойтись без подсказок из физиологии и психологии. Сны
могут предвещать смерть за годы, и определенные и, вероятно, типичные

29. Лат. «для использования дофином» - учебная библиотека греческой и
латинской классики, предназначенная для воспитания Людовика Великого Дофи-
на, сына Людовика XIV, книги которой подвергались цензуре.

30. Нем. «отчаиваться» — игра слов: Уешуе/йилд («отчаяние»), /уие/Уе/
(«сомнение»). Приставка чег- у глагола может значить как завершение действия,
так и его усиление, поэтому чег-г\ме1/е1п, согласно Юнгеру, значит «неистово сом-
неваться» (ОиЬНаге (оППег, лат.).
образы непосредственно предшествуют ей. Как распространяется яд - до
и после последнего вдоха и в какой последовательности отмирают органы?
Что значат свидетельства, согласно которым матерям слышится крик их
умирающих, в особенности утопающих, детей, словно это сигнал, передан-
ный с большого расстояния? Действует ли здесь некая проводящая аура -
по крайней мере, для высокочувствительных и при определенных обстоя-
тельствах?

Вот вопросы, возникающие на практике, например, при выборе спо-
соба захоронения. Люди думают об этом, все люди - правда, в основном,
подсознательно. Именно здесь путешествие к смерти могло бы укрепить не
только воззрения, но и дух. А быть может, даже создать новые пути.

Я пишу это 26 мая 1969 года, в день Святого Духа, когда три астро-
навта Аполлона-10 вернулись на Землю, обогнув Луну. Их полет войдет в
историю космонавтики - в основном, из-за сложных маневров лунного мо-
дуля, который приближался к поверхности спутника на минимальное рас-
стояние. Это была подготовка к высадке, которая, скорее всего, пройдет
успешно.

Так, путь к смерти также можно рассматривать как тренировку, быть
может, даже как подготовку к гораздо более важным высадкам. Перевозчик
все еще тесно связан с паромом, но однажды он оставит его позади.

Свет по ту сторону Стены

47

Если мы теперь бросим взгляд на растущий ворох литературы об эй-
фории и не будем упускать из внимания амбивалентность термина «иссле-
дование», то мы найдем мало знаний и очень много науки. К ней относится
не только объяснение природы веществ и их воздействий - но и все хими-
ческие, фармакологические и психологические данные. Не хватает также
любопытства во всех его формах, от швабского «У\1ипйег^1х»31 до экзотики
отеля «Пимодан».

31. «Любопытство» или «любопытный человек» на южно-немецком диалек-
те.
Это также относится к современным путешествиям по периферий-
ным регионам и их островам, где виды опьянения собирают, подобно тро-
пическим фруктам. Готфрид Бенн говорил: «Мощный мозг укрепляется не
молоком, а алкалоидами». Я предпочитаю считать подобную позицию до-
вольно пагубной: примеров тому хватает. В среде воззрений и публичных
высказываний полно гедонистической молодежи, которая часто убивает
себя курением или таблетками и, прежде чем достичь духовной зрелости,
отправляются в последний трип под присмотром врачей.

С другой стороны, верно замечание Бенна о запрете таких путеше-
ствий: «Наркотики, дурман, экстаз, духовный эксгибиционизм - для боль-
шинства это звучит инфернально... Но использовать вред для здоровья как
аргумент не подходит государству, если оно ведёт войны, в результате кото-
рых в течение трех лет было убито три миллиона человек». Можно было бы
добавить: и пока оно получает основную часть своих доходов из торговли
ядами для цивилизации.

Бенн подбирается гораздо ближе к сути вопроса (или третьей ступе-
ни), когда утверждает, что «создание провидческих состояний» должно
дать расе новый приток интеллекта и знаний, которые могли бы привести к
новому созидательному периоду сами по себе».

Схожие мысли высказывали Людвиг Клагес («Космогонический
Эрос», 1922), Рене Генон («Восток и Запад», 1930), Анри Мишо, Жан
Кокто, Жюль Буасьер, уже упомянутый Гурджиев и другие. О Хаксли мы
поговорим скоро. Желательно было бы получить точную библиографию,
организованную согласно разным точкам зрения. С любым знанием нужно
сначала кропотливо разобраться.

Эстетическое понимание материала удается лишь в самых редких
исключениях.

48

Ощущение абсолютной никчемности в планетарном, или даже кос-
мическом масштабе вызывает «много заблуждений и мало ясности», и оно
напоминает мне о собственном пути. Приближение - это все, и это При-
ближение не имеет ни осязаемой, ни поддающейся описанию цели: смысл
обретается в пути.

К сожалению, мне снова и снова приходится прибегать к техниче-
ским сравнениям. Работа с чрезвычайно опасными, токсичными или взры-
46
воопасными веществами сегодня неизбежна, и не только в лабораториях.
Некоторые манипуляции возможно совершать с только через стеклянные
или даже свинцовые стены. Лаборанты используют для этого механические
приспособления - это также могут быть рентгеновские лучи или электри-
чество. Но дело не в этом. Сам образ подобных действий важен, потому что
он иллюстрирует соотношение между тем, что происходит по эту сторону
стены и по ту. Это соответствие также можно ощутить и с другой стороны -
например, из-за вырывающихся сил, взрывных или электромагнитных волн.

Мистик, который в экстазе ступает на узкую грань между жизнью и
смертью и устремляется туда, где время ставится под сомнение, тем не ме-
нее, остается по эту сторону стены - он не выходит за рамки Приближе-
ния. Вход в последнюю секцию, сатега йе!1а тог1е, ему запрещен. Но что-
то долетает и до него - не прямое прикосновение, а магнетическое, аналог,
случайный луч. Время не покорено в этих пограничных состояниях, но то,
что оттуда возвращаются, дает надежду на победу. Она всегда была для нас
радостной вестью, элевсинским светом.

Вопрос о том, обостряются ли на этой границе чувства или начинает
ли материя излучать свет, остается без ответа. К нему относятся Иезекииль
1:27-28, Деяния Апостолов 2:2 и 9:3, Откровения 1:10 и многие другие
места в апокрифах и Священном Писании, в которых видны отсветы и мол-
нии космической охоты.

Из-за стены вырываются отблески, мы слышим эхо, но в лучшем случае
мы действуем во времени, параллельном вневременному. Однако само то,
что человеческий разум смог сформулировать аксиому подобной паралле-
ли, является чудом и не может быть объяснено только интуицией - некая
концепция должна была лежать в основе. Идея встречи двух линий уже в
эпоху барокко (Лейбниц, Декарт, Спиноза) стала слишком смелой авантю-
рой, которая, с одной стороны, ограничивалось предусмотрительностью, а
с другой - осторожностью. Сегодня такие попытки больше не воспринима-
ются всерьез ни одним человеком, который все еще ценит интеллектуаль-
ную репутацию, и инстинктивный ужас перед ними понятен, так как они
могут дорого нам обойтись.
Еще кое-что о перспективе рубежей времени. По воле случая, вместе
с утренней почтой мне пришло стихотворение Флавии Беланже «Некро-
поль»:

Там, где смерть обитает,
С танцами и разговорами,
А любовь супруги
Все еще согревает ложе,
Красиво украшенное для праздника,
На котором поют флейты -
Жизнь перед ней -
Не короткий ли мир?

Смерть воина в Этрурии,
Где под землей

Ожидает его пиршественный зал.

Стихи напомнили мне могильные холмы Тарквиния, в склепы которо-
го я спускался, пока наверху цвел мак и зрела пшеница. Многие ощутили
счастье, которым там, внизу, наслаждаются мертвецы. Там наркотики не
нужны - настоящее достаточно сильно. Действительно, «настоящее» - это
интенсификация «момента». Он - чаша, настоящее - вино. («РгаезепИа»32
также означает бесстрашие, даже силу. Овидий, «Метаморфозы», 4,612:
«1ап1а е&1ргае$епИа геи»33).

Наверху солнце светило теплее, а мак цвел ярче. Ты словно выпил вина:
об этом свидетельствовали многие, кто снова поднимался наверх. Смерть
там приветлива, как хозяин торжества.

Напрашивается вопрос, что же произошло там, внизу, и все еще про-
исходит? Ответ должен звучать так: ничего не произошло. Таков знак вели-
ких преобразований. Вселенная не движется ни на йоту.

С незапамятных времен жрецы и колдуны жили благодаря историям о
том, что там что-то все-таки произошло и всегда происходит.

32. Лат. «присутствие», ргаезепз- «настоящее время».

33. Лат. «так велико присутствие истины».
В совершенно чудесной Вселенной нет необходимости в чудесах. По-
этому в Новом Иерусалиме нет ни храма, ни святилища. По этой причине
в Новом Завете чудеса неизменно слабее притч. «Твой сын жив!» - это не
чудо, а притча, указывающая на чудо. Если бы я воспринял это высказыва-
ние в смысле чистого события, то есть как «само по себе» чудо, а не как
указание, то оно пребывало бы на том же уровне, что и успешная пересадка
сердца. Но сами слова означают гораздо больше. Здесь утверждение, заклю-
чающее в себя смерть и жизнь. Юноша из Наин, как и Блайберг, умер во
второй раз, хотя оба они бессмертны.

51

Свидетельства можно достичь, его можно потрогать. Нам повезло с
представлениями о загробной жизни не потому, что они нацелены на что-то
очень далекое, а потому, что они направлены на нечто близкое к нам; они
проецируются. В этом смысле Приближение также подтверждает культы и
их величие и в то же время расправляется с ними. Время, а также простран-
ство можно сжать, пожертвовав многообразием. Так, на аллеях существуют
определенные углы, с перспективы которых деревья соединяются и склады-
ваются в подобие единого, могучего дерева.

Искусство может помочь преодолеть страх. В этом заключается задача
и архитектуры, поскольку она, как искусство, возвышает простую потреб-
ность. Если она потерпит неудачу здесь, полностью сдавшись духу времени
и экономике, в лучшем случае с эстетическими оговорками, то страх воз-
растёт. Архитектура, как и всегда, боится смерти, которая сегодня, согласно
стилю времени, воспринимается как техническое воздействие. Всегда тре-
бовался сильный дух, чтобы не принимать такие представления а рпор1, и
в этом смысле высказывание Мао «Атомная бомба - это бумажный тигр»
считается одним из немногих гениальных афоризмов нашей эпохи. Так мог
бы сказать Лао-Цзы.

Ландшафты в смысле природы, примитивных, ранних и высоких куль-
тур исчезнут: с этим нужно смириться. О том, что у этих вмешательств есть
свой срок и они неизбежны в рамках индустриального ландшафта, я уже пи-
сал в «Рабочем» (1932), об их периодичности я рассказывал в «Стене вре-
мени» (1959). «Отбеливание» также может осуществляться огнем. Это
знали уже досократики.
Здесь мы подходим к особому аспекту, а именно к рассмотрению того,
как человек может пережить это без смертельного вреда для себя. То, что он
живет в мастерской - факт, но не утешение для него. Мы имеем обыкнове-
ние рассказывать про идеальные условия, чтобы «поддержать дух людей» -
с культовой, метафизической, технической, экономической точки зрения -
другими словами, кормить обещаниями. С незапамятных времен таков был
метод священников, тиранов, хороших и плохих отцов семейства. «Просто
подожди, пока ты вырастешь», - слышал ребенок. Но когда он становился
взрослым, заботы сменялись, но тревога оставалась.

Претензии государства, которое сегодня маскируется под общество,
могут стать очень серьезными. У человека остается возможность отказаться
от этих претензий, будь даже то путем самоубийства. «Возможность самоу-
бийства - часть нашего капитала». Это также одно из изречений, которыми
я время от времени вдохновляюсь, и я также слышал об этом от одного тех
из значимых людей, которые сегодня, часто удивительно долго, почитаются
как полубоги: «настало время, чтобы уважаемый автор воспользовался сво-
им капиталом».

Хотя мы бежим от реальности, чтобы наслаждаться, в отношении
Приближения такое бегство неважно, даже вредно. Наши мечты прошло-
го - великолепные храмы и пирамиды, готические монастыри и соборы,
ранние республики и королевства, - нарисованы на том же занавесе. То же
самое касается будущего рая, совершенства техники, мирового государства
без болезней и войн, ядерного синтеза, путешествий к звездам. Происходит
многое, и произойдет еще больше, в то же время увеличится потребление,
будет употребляться больше веществ. В Токио, как я слышал, на улицах уже
устанавливаются кислородные автоматы. Мы вынуждены заправляться воз-
духом.

Все это более или менее совершенно - но «на практике», когда дохо-
дит до дела, несовершенно. Отлить движущийся мир в верную перспективу,
как в этрусских гробницах - значит заполнить мгновение настоящим, су-
щее - бытием, шумящее, мчащееся время - молчанием. Мы лишь мимохо-
дом приближаемся к огромному богатству, которое мы все же разделяем и
которое нам вновь и вновь обещали и сулили. Некогда мы не смогли устоять
перед ним. Тем не менее, Приближение может привести к прозрачности.
Тогда оно проявляется физиогномически и симптоматически: в делах и по-
ступках, лицах и произведениях искусства.
В пейзажах тоже. «Ни один великий знаток природы не станет ума-
лять истину о том, что каждое духовное имело свой символ в этом мире, на
земле, и, следовательно, вся природа представлена нашим глазам как иеро-
глиф», - говорит Баадер, которого я, подобно Беме, с оговоркой цитирую,
например, относительно таких слов как «в этом мире», - но мимо его по-
нимания искусства и природы невозможно пройти. Искусство для него -
это отражение или прозрачность высших понятий в формах чувственной
реальности («Регтеп1а со^шйотв»34).

34. Франц Баадер, «Истоки познания».
Ебропа

Дозы

52

Напряжение и расслабление, концентрация и паралич, компрессия
и летаргия характеризуют амбивалентность опьянения и подобного стиля
жизни.

Возможность эксцесса, избытка, выхода за пределы всегда дарова-
на - «ехсеДеге» означает «покинуть, сбежать». Бегство от нормы. То, что
на практике будет считаться излишеством, зависит от нормы, от того, что
позволяет нам более-менее терпеть изменения окружающей среды. В мире
технологий, где секундные стрелки играют все большую роль, терпения всё
меньше: машина не терпит никакого побега из измеримого времени, вне за-
висимости от его длительности. Время требует аскетизма и не переносит
наркотики, употребляемые для наслаждения - напротив, мы ожидаем от
наркотика, что он укрепит нормальность. Это касается большинства всех
таблеток и пилюль, которые корректируют физические и психологические
расстройства.

По сути, «бегство» означает побег из рамок обычного течения вре-
мени. Он становится тем более рискованным, чем полнее становится го-
сподство часов. Всё то же самое время, но теперь оно устремляется вниз
и распространяется по глади покоящегося зеркала, и тот же дух, но теперь
превращающий время в форму своего представления. Время становится
объектом, игрушкой духа за пределами «часов, которые вечно бьют один и
тот же час». Этим объясняются непривычные и экстраординарные состо-
яния сознания, внезапная веселость, накрывающая волной опьянения, но
также и недомогание, которое следует за излишеством. В подобных состоя-
ниях дело не только в предвкушаемой похоти и жизненной силе, но, прежде
всего, во взятом в долг и растраченном времени, независимо от того, было
ли оно сконцентрировано или растянуто.
С другой стороны, с проторенной дорогой к эйфории связано воспо-
минание об интенсивном проживании момента. Оно меньше привязано к
инаковости темпов, чем к ключу: со сменой времен открываются простран-
ства с неизвестными доселе образами и озарениями.

53

С воспоминанием об этом ощущении жизни связано стремление
снова испытать его: состояние экзальтации и энтузиазма. Оно обяза-
тельно прерывается паузами: здесь также справедлив девиз «охотника за
сокровищами».35 Можно скакать на большие расстояния шагом или рысью,
но не галопом. Там, где страсть становится зависимостью, интервалы про-
пускаются: и истощение неизбежно.

Немецкое слово «8исЫ» («страсть, зависимость») связано с глаго-
лом «зисИеп» («искать»), этимологически эти слова восходят к готско-
му «зпгкап» - что значит «быть больным»; это сохранилось в немецком
«81есЬ» («хворый, немощный») ив английском «81ск» («больной»). Как
и со многими словами, в этом случае следует помнить не только историче-
ское значение, но и звуко-магический смысл слов; здесь поэзия граничит с
грамматикой.

Продолжительность этого интервала разнится: если рассматривать
данный процесс в отношении наркотиков, она обусловлена, среди прочего,
их токсическим воздействием. Легкую эйфорию от курения можно повто-
рить через несколько минут. Сигарета, по словам Уайльда, доставляет пол-
ное наслаждение, не вполне удовлетворяя. За столом для завсегдатаев люди
собираются почти ежедневно в течение десятилетий: туда приходят товари-
щи, знающие «меру», которая зачастую значительна, но не помеха даже для
старшего поколения.

Религиозные праздники, в которых большую роль играют сильные на-
ркотики, часто отделяются друг от друга годами. Впечатление может быть
настолько сильным, что участник не жаждет повторения. Эта необычайная
сила, как уже указывалось, в ранние времена была свойственна и вину, ко-
торое затем, много веков назад, было приручено. Но есть чувствительные
натуры, на которых оно все еще действует как в былые времена. В этом от-
ношении они остаются в инфантильном состоянии. Их чувствительность не

35. Аллюзия к балладе Гете «Охотник за сокровищами».
обязательно подразумевает физическую слабость - наоборот, она опаснее,
когда встречается с мощным телом.

54

Один мой друг со времен после Первой мировой войны - я буду назы-
вать его Крамберг - обладал, вплоть до внешнего облика, той первобытной
силой, которая проявляется еще сильнее в спокойствии, чем в движении.
С тренированной фигурой как у спортсмена, у него было смелое и в то же
время умное лицо - соединение Бернарда Шоу и боксера Кэшела Байрона.
Эрос его был виден невооруженным глазом - я чувствовал это, когда сидел
с Крамбергом в каком-нибудь заведении. В таких местах было не редкостью,
если одна подруга шептала другой: «Смотри, там, справа от двери - какой
красивый мужчина». Такие сигналы были излишни: присутствие Крамбер-
га незаметно, но неумолимо привлекало внимание - внимание, которое, ка-
залось, его больше не удивляло, которое он принимал как должное.

Примечательно, что те, кто наделены такой приятной внешностью, за-
частую менее успешны, чем их товарищи, которые едва ли выделяются из
средней массы. Если к внешности прибавить еще и славу, какая бывает у ак-
теров, то перспективы становятся еще более неблагоприятными. Чем легче
мы поддаемся мимолетному везению, тем сильнее мы чувствуем горечь по-
ражения. Байрон - сейчас я имею в виду поэта - является прототипом таких
счастливых детей. Разведенная женщина, живущая не по средствам, здесь
почти всегда находится на заднем плане этой картины.

Крамберг мало рассказывал о своей жизни. После своих авантюрных
путешествий он стал чиновником в небольшом ведомстве, с зарплатой,
слишком низкой для его образа жизни. Он должен был заботиться о хоро-
шем гардеробе и сикиге рк^^ие. По вечерам он занимался гимнастикой с
использованием эспандера, голым в своей комнате. Хотя он и замечал, что
в этот час у окна собирались некоторые соседские дамы с биноклями, он
не беспокоился - это соответствовало его эксгибиционистским наклоннос-
тям.

Удивительно было при его самовластной и вызывающей натуре то, что
он никогда не притрагивался ни к одной капле спиртных напитков, даже к
довольно слабому по тем временам пиву. Сначала я думал, что он просто
экономит, но он также отклонял любое приглашение выпить. Однажды, ког-
да разговор зашел об этом, я узнал причину такого воздержания.
В шестнадцать лет товарищи впервые пригласили его выпить, и он
впал в маниакальное состояние, продлившееся несколько дней, о которых
он ничего не мог вспомнить, и во время которых все было возможно. Что-то
все же произошло, но он не вдавался в подробности. Жизнь может быть лег-
ко разрушена за одну минуту. Во всяком случае, когда его мать стояла перед
ним на коленях, он поклялся ей избегать во все времена не только бутылки,
но и первой рюмки.

55

Подобные случаи, когда чувствительность и первобытная сила тела
соединяются, и возбуждение мощно вспыхивает, редки, но они встречаются
снова и снова, особенно среди первобытных людей и племен. Свидетельст-
ва можно найти и в мифах, например, в описании Гомером свадьбы Пири-
фоя, которая заканчивается пьянством, неистовством, убийством и насили-
ем:

Вред большой от вина получил и кентавр многославный

Евритион во дворце Пирифоя, отважного духом,

В гости пришедши к лапифам. Вином повредивши рассудок,
Он нехорошее дело свершил в Пирифоевом доме.

Горе героев взяло, вскочили они, потащили

Вон его через сени и гибельной медью кентавру

Нос и уши отсекли. А он, повредившись рассудком,

Прочь пошел,унося и плоды своего ослепленья.36

Происшествие в зале Пирифоя представляет пример тех деяний, в
которых соединяются опьянение и грубая сила, в том числе тех, с которы-
ми судья может иметь дело только после освящения. В древней Фризии на
свадебный пир приносили с собой саван. То, что Тесей и, в особенности,
Геракл вмешались - не случайность, а одна из черт, предвещающих новое
правление. Вообще миф гораздо больше лишен случайности, чем история -
он несёт идеи, а история - только факты.

36. Гомер, «Одиссея», песнь XXI в переводе В. Вересаева.
Древняя Фессалия, где проходила свадьба лапифов, окутана тайной,
и позднее она была также известна как место, где водятся ведьмы и колду-
ны. Подобно Колхиде, Фригии, Мидии и Лидии она входит в число стран,
которые процветали задолго до Геродота и в которых мы находим объеди-
ненными блеск и ужас теллурической силы. Ведь здесь, когда леса, горы и
пещеры были еще редко заселены, уже царили культ героев и солнца. Фесса-
лос, первый царь, сын Ясона и Медеи, был одним из тех, кто сбежал от своей
жестокой матери.

Во время кутежа герои сталкиваются с кентаврами, в которых Гомер
понимает почти только грубую силу. Их укрощают или истребляют, как
львов и змей, появляются новые уставы, законы, которые действуют и по
сей день. Судья, которого украшают шрамы от сражений, председательству-
ет за столом и строго карает пьяные выходки.

Крамберг рано умер, что удивительно, учитывая его телосложение, но
подобное не является редкостью. Еще у древнего врача Цельса можно найти
замечание, что, хотя спортивный образ жизни и повышает физическую силу,
он не гарантирует долголетие.

56

Отношения между человеком и эйфорическим опьянением являются
одними из самых важных, и это совершенно естественно, что воспитатель-
ная система и законодательство тщательно занимаются ими. Здесь мы об-
наруживаем многогранную палитру возможных подходов: от абсолютного
запрета или ограничения до терпимости или даже поощрения удовольст-
вий, предлагаемых опьянением и эйфорией. Еще более запутанной стано-
вится картина из-за многообразия мотивов. Воздержание позднего проте-
стантизма в Америке и северных государствах отличается от того, которое
предписывается исламом. Сам Мухаммед - образец духа, который открыт
сверхъестественному без каких-либо искусственных средств. Он мог воз-
держиваться от вина так же хорошо, как святой Антоний. Дервиши могут
войти в экстатические состояния просто благодаря движению. На самом
деле танец - это проверенное временем средство достижения трансцен-
дентных состояний. Аскетизм, требуемый Армией спасения и исламом, ка-
жется одинаковым, но здесь он происходит из недостатка, а там - из изоби-
лия. Хеббель хорошо уловил это в стихотворении «Одалиска».
Амбивалентная оценка наркотиков в большинстве государств, в це-
лом, известна: с одной стороны, они демонизируют стимуляторы, а с дру-
гой - зависят от отраслей, кормящихся от их реализации. Это относится не
только к алкоголю и табаку, но все больше и больше к великому множеству
химикатов. Тот, кто сегодня принимает участие в застольях, может, как пове-
лось издавна, наблюдать, как опорожняются стаканы и наполняются пепель-
ницы, - но все чаще замечает он и баночку или коробочку, передаваемую
украдкой под столом. Своего рода угощение психическими сладостями.

То, что одна рука государства не знает, что делает другая, и что на это
закрываются глаза, не новость. Метания между этическими ценностями и
экономическими соображениями не ограничиваются стимуляторами. Та-
ков классический подход по отношению к одновременно маргинальным
и прибыльным зонам, таким как азартные игры и проституция. Все это
крепко связано, и неудивительно, что области, где коррупция начинает раз-
растаться, кишат азартными игроками, жрицами любви, преступниками и
наркодилерами. Начинается процесс быстрого изнашивания, в то время как
небольшая коррупция является частью сущности государства, как капля ма-
сла для любого механизма. Это вошло в поговорку как «поп о1е1»37 Веспа-
сиана, который считается одним из «хороших» императоров.

Несоответствие между терпимостью и угрозой сегодня очерчено рез-
че. Наука стремится ко всё большей точности: ее взгляд направлен на дета-
ли, наличие которых раньше едва признавалось. В то же время результаты
анализируются статистически и выражаются количественно. Например,
если статистика показывает, что потребление сигарет и количество смертей
от рака легких коррелируют, это накладывает на нас определённые обяза-
тельства, мы чувствуем ответственность.

Чёткость и точность восприятия витает в воздухе: статистика - одно
из многих подобных явлений. Например, фотография теперь запечатлевает
те картины преступления, от которых мы ранее с неприязнью отворачива-
лись. Фиксированный отблеск света не меняет сути самих вещей, но, веро-
ятно, свидетельствует о том, что сознание изменилось.

37. «Ресип1а поп о1еЬ>, лат. «Деньги не пахнут».
У ответственности тоже есть несколько сторон: она была бы несо-
вершенной, если бы речь шла исключительно об ущербе. Путешественник,
сидящий в Каире на веранде кафе, может прийти к выводу, что Пророку
удалось создать шедевр запрета - абсолютное воздержание на протяжении
веков.

Тот же путешественник, высадившись в Александрии, увидит, как пол-
чища торговцев предлагают ему, среди прочего, и наркотики: от сигарет из
конопли до настойки кантаридина. Давнее возражение против закона Му-
хаммеда: запрещая вино, он способствует потреблению опиума и гашиша, а
также сексуальным излишествам.

То, что абсолютный запрет имеет свою теневую сторону, также было
доказано чрезвычайным ростом преступности и коррупции во время сухо-
го закона в США. По-видимому, в человеке существует сильная и не подда-
ющаяся искоренению потребность не только в стимуляторах, но и в опьяне-
нии. Таким образом, решение, предложенное Беллами в его романе «Через
сто лет» (1888), не затрагивает сути проблемы. В его утопическом мире в
пищу добавляются особые вещества, которые незаметно лишают алкоголь
привлекательности и подавляют потребность его употреблять.

Здесь действует заблуждение, что жажда пьющего - нечто вроде жа-
жды жидкости. Она могла бы быть утолена, если бы за ней не скрывалось
что-то другое, а именно тоска по более духовному миру. Как и любая мета-
физическая потребность, этот голод неутолим, что объясняет ненасытность,
связанную с ним. К тому же, умеренность противоречит сути опьянения.
Оно следует за изобилием, которое набухает и накапливается, сопровождая
метаморфозы праздничного мира.

Ранний Вход

59

Как правило, свое первое опьянение, как и первое любовное приклю-
чение, подросток переживает случайно: подобные опыты нельзя включить
в расписание. Часовни Диониса и Афродиты могли бы стоять в Храме Фор-
туны.
В скандинавских странах бог вина представлен пивным королем Гам-
бринусом - поздним и не совсем удачным дополнением к Олимпу. Такие
фигуры появляются там, где хотя и сохранилось изобилие, но само его про-
исхождение стало туманным. Мы видим этого Гамбринуса на картинах ни-
дерландских художников: его дух властвует над натюрмортами базарчиков и
праздничных кухонь на всю стену, а также над трапезами, на которых пред-
седательствует бодрый старик или бобовый король. Конечно, Нидерлан-
ды - это лишь одна из областей бескрайних просторов земель, способных к
глубокой наблюдательности. Как в «Фавне и крестьянской семье» - там все
становится волшебным, пропитанным земным духом, как кентавры.

Любой праздник, заслуживающий своего имени, подразумевает При-
ближение к таинству. Насколько успешно это удается, зависит также от хо-
зяина праздника. Уже Вакх римлян был мягче и спокойнее в сравнении с
Дионисом. Недаром в студенческих застольных песнях возникло сочетание
«Вакх и Гамбринус».

Есть более грубые и более тонкие пути к тайнам. В этом отношении
вино непревзойденно: оно дарует праздничность жизненно необходимому,
хлебу насущному.

Тайна, с другой стороны, остается точно такой же, как Афродита оста-
ется одной и той же, в каком бы обличии она ни была представлена. Тьма в
комнате нетронута: к сокрытому в ней человек может придти через исто-
рии, общение, встречи. Даже ощущаемое в пиршестве единство содержит в
себе нечто вневременное.

То же справедливо и для эйфории. Она не может остановить время,
но, возможно, она способна дать мистику новое видение времени, где оно
будто ускоряется или замедляется. Человек приближается к чему-то более
могущественному. При этом его охватывает радостное изумление, как и тех
крестьян, которых посетил Фавн, а также страх и печаль. Эти чувства мож-
но прочесть и на лицах сегодняшних кутил - и это еще более удивительно в
наше время, которое хочет быть временем, только временем и ничем боль-
ше.

Гамбринус - грубый дух среди богов празднеств, точно так же, как пи-
во - грубый ключ. Это уже свидетельствует о роли, которую начинает играть
доза, содержание чистого «вещества». Таким образом, Гамбринус является
потомком скорее не олимпийцев, а скандинавских асов, больших любителей
медовухи. Здесь мы уже в далеком прошлом встречаем пьянку как низший
род симпозиумов. Когда Тор на своих козлах подъехал к волшебному замку
великана Утгарда-Локи, ему преподнесли рог, конец которого упирался в
Мировой океан, и когда Тор сделал из него три глотка, начался отлив.

Всё это, как я уже сказал, далеко от самой тайны. Даже Вальхалла и
Олимп - просто пункты отправления, лишь аллегории. Во дворцах Гамбри-
нуса и на его осенних праздничных лугах среди шума пьянствующих толп
можно услышать что-то еще - необъяснимо радостное, возникающее, когда
является сам бог Фро: там тоже сталкиваются Приближение и Входящее.

60

Мы путешествовали по Везербергланду: \Мапс1еп>д$е138 - должно быть,
это было около 1910 года в Порта-Вестфалика. Во всяком случае, утром мы
посетили памятник императору. Группа, школьники из района Вунсторфа,
насчитывала около двенадцати человек. У нас было два проводника: перво-
го звали Вернер, а другого - Робби.

К тому времени	уже стало движением, которое отчасти

терпела, отчасти поощряла школьная администрация: в каждой старшей
школе было свое отделение. Идеалы его были расплывчатыми, они опреде-
лялись больше чувством, нежели делом - не имея академических, военных
или политических целей. «Быть в пути» - бродить, сидеть у костра, гото-
вить еду, петь, ставить палатки, ночевать в амбарах: так кое-что приобрета-
лось, но терялось еще больше.

Важнее был постоянный обмен друг с другом мыслями и мнениями во
время долгих походов и перед сном. Кое-что из этих разговоров оставалось
в памяти на всю жизнь: убеждения, которые могли бы формироваться дол-
го и муторно, здесь можно было получить внезапно, путем озарения. Хазе,
заядлый читатель романов Герштеккера, делился с нами плодами своего чте-
ния в темном сарае. Однажды, когда он уже долго беседовал с нами, он про-
должил: «Еще одна замечательная книга - это “Пираты Миссисипи” - в ней
он развивает следующую идею...» - но его прервал Вернер, которому уже
хотелось, наконец, заснуть: «Прекрати пороть чушь сейчас же! Герштек-
кер - умелый рассказчик, но у него нет идей».

Подобные сжатые пересказы могут сэкономить много сил. Вернер в
целом мыслил здраво и обладал большой жизненной силой. «Странству-

38. Букв, «перелетные птицы» - участники юношеского туристического дви-
жения в немецкоязычных странах.
ющий студент, сорвиголова» - как поется в одной пражской студенческой
песне. Но это не означало, что он был готов мириться с любой глупостью.
Его мужское грубое воспитание также имело положительную сторону. В
первый день этой поездки мы ели бобы, и он сердился на Августа Штиби-
ца, маленького рыжего пацана, которого мы все называли Фьетье, за то, что
тот, не стесняясь, пускал газы. Он набросился на него: «Эй, Фьетье, ты дома
тоже так пердишь?» На Фьетье это, казалось, не произвело впечатления, он
сказал: «Ну конечно. Мой отец говорит, что нет ничего опаснее, чем сдер-
живать их. А не то заработаешь аппендицит».

Штибиц-старший был уважаемым доктором и известным циником.
Поговаривали, что, посещая пациентов на дому, он засовывал палец в ноч-
ной горшок и пробовал мочу. При этом он был одной из опор общества: в
день рождения императора и на Седантаг он появлялся на школьных празд-
никах в форме военно-морского штабного врача.

У Фьетье была такая же маленькая рыжеволосая сестра: Эрика. Если
жить достаточно долго, то некоторые события продолжают удивлять, но
уже не поражают; так произошло со мной и здесь. После войны у Штибица-
старшего были какие-то неприятности. Он переехал в Берлин и начал пра-
ктику на развилке Потсдамерштрассе. Он был превосходным терапевтом:
во всем, что касалось желчного пузыря и печени, его диагностика граничила
с ясновидением. Все вокруг заговорили о нем, и вскоре в его приёмной, где
висел портрет Вильгельма И, затолпились больные желтухой.

«Некоторые сразу же разворачивались и уходили, когда видели толпу.
Мне это на руку - в конце концов, я же не могу разорваться». Это было
действительно так, а при характере его клиентуры ночные колики были не
исключением. В приемной он сидел в большом кресле спиной к окну: «Ря-
дом уже взорвалась не одна бомба». Такой тип личности, обладающий как
чувствительной, так и жестокой стороной, был не редкостью среди врачей -
почти вошедшая в поговорку музыкальность хирургов относится к этому
же.

61

После поездки мы виделись с Фьетье только один раз - он, конечно,
тоже служил во флоте и много путешествовал. Когда я спросил его об Эри-
ке, я коснулся больного места: «Она сведет отца в могилу», - он обвинял ее
в том, что она сблизилась с дурной компанией, в особенности с чахоточным
поэтом, который писал китайские стихи. «Когда он уезжает в путешествие,
с ней бесполезно заговаривать. Вот, например, сегодня: она сидит за столом,
поджав ноги, и пялится в пустоту. Мой старик не притрагивается к еде. Хо-
рошо хоть матери больше не приходится всё это видеть».

Затем мы поговорили о его собственных заботах: они носили поли-
тический характер. Он путешествовал по поручению «консула», а значит,
работал в бригаде военно-морского флота. На мой вопрос, чем он там зани-
мается, последовал ответ: «Я не могу тебе этого сказать - вы все скоро сами
увидите». Но он не мог полностью держать язык за зубами: «Для начала
мы свергнем вашего корзинщика», - он сказал так, потому что знал, что я
пойму: подразумевался министр Рейхсвера. Так что этот разговор, должно
быть, состоялся незадолго до Капповского путча.

Ну, довольно о том, каким образом распределились либеральные и
консервативные гены старого уважаемого доктора. Должно быть, повлиял
исторический контекст. В то время в Везербергланде еще ничего не подо-
зревали об этих событиях. Итак, выговор Вернера не увенчался успехом,
и он был вынужден изменить тактику: «Фьетье, я не хочу вмешиваться в
ваши семейные дела. Но если ты снова захочешь испортить воздух, кричи
«МипНо!»39, чтобы мы знали».

Совет казался соломоновым, но он прорвал стену отчуждения, смех и
веселье хлынули как из ведра. Начались бесконечные крики «пипНо», руга-
тельства и смех. Поэтому вся предложенная Вернером система была отме-
нена в тот же день.

62

Как я и говорил, у грубой природы Вернера имелся также педагогиче-
ский аспект, она также включала в себя «туры окультуривания». Он заме-
тил, что мы понятия не имели о происхождении предметов и материалов,
которые окружали нас ежедневно, при этом и себя он не считал исключе-
нием. Исправлению этого недостатка должны были помочь экскурсии. Мы
уже побывали на прядильной фабрике, цементном заводе и очистительном
заводе, где, после того, как Вернер изложил свою просьбу, мы были до-
брожелательно приняты. Однажды, в Виттекиндсберге после того, как мы
поужинали, в нас опять пробудилось стремление к знанию. Место, где мы
наметили ночлег, уже было недалеко. Внизу, на берегу реки, располагалась

39. Лат. «объявляю, берегись».
фабрика с высокими шлюзами, сооружение из облезлого кирпича, выглядя-
щее заброшенным. Вероятно, там было, на что посмотреть.

Мы спустились вниз и вошли через ворота в пустой двор. Наше ше-
ствие с гитарами и мандолинами привлекло внимание некоторых рабочих.
Когда они услышали от Вернера, что мы пришли на экскурсию, они, похоже,
не знали, что с нами делать; один рассмеялся и сказал: «Они просто хотят
попить здесь пиво». В конце концов, он исчез в кабинете и доложил о на-
шем приходе.

Итак, мы попали в пивоварню, и вскоре к нам вышел заинтересованный
директор. Не знаю, происходит ли модное в то время слово «зскппзз^»40,
от «ЗсЬггнВ»41 - во всяком случае, оно подходило директору как нельзя
лучше, хоть он и был обрюзговат, а на голове у него виднелась проплешина.
Видимо, ему здесь порядком наскучило, и наш визит приятно разнообразил
серые будни. Он воодушевился и предложил быть нашим гидом лично.

В разных цехах мы созерцали большие чаны и медные кастрюли для
пивоварения, машины для измельчения, насосы, конвейеры и турникеты, а
также поднялись к печам, где сушат осоложенный ячмень и хмель. Мы слы-
шали такие слова, как «верховое и низовое брожение», «пивная барда»,
«зеленый солод», «декстрин», нас также посвятили в различия между ан-
глийским, богемским и баварским методами пивоварения. Там производи-
лось несколько видов напитков, из которых первым было крепкое двойное
пиво, а последним - легкое монастырское пиво. Климат Мюнхена был осо-
бенно благоприятен для искусства пивоварения: в марте условия станови-
лись максимально подходящими. Этим и объяснялась слава мартовского
пива. Бок-пиво не имело ничего общего с козлами;42 это слово напоминало
о крепком пиве, впервые сваренном в Эйнбеке. Мумме43 - брауншвейгское
корабельное пиво - напротив, сохранило имя своего создателя. Директор
надеялся, что урожай хмеля будет хорошим. Попытки извлечь из растения
стойкие экстракты представлялись перспективными. Эти и другие подроб-
ности мы узнали, стоя вокруг машин или поднимаясь и спускаясь по лест-
нице.

40. Нем. «задорный, удалой».

41. Нем. «шрам».

42. Нем. Воск- «козёл».

43. Тёмное пиво, названное в честь пивовара Кристина Мумме, основавше-
го пивоварню в Брауншвейге в 1463 году.
Теперь, когда мы увидели, как готовится пиво, было справедливо, что
мы должны его попробовать. Экскурсия закончилась в части подвала, об-
ставленной мебелью. Здесь, вокруг стола, украшенного домовым - корена-
стым знаменосцем с эмблемой пивоварни - стояли стулья. На стенах висели
дипломы, на которых были изображены ряды фабрик с дымящимися труба-
ми, будто бесконечно продолжающихся геометрическим образом в вообра-
жении.

Директор отдавал распоряжения. Принесли тарелку с бутербродами,
сигары и сигареты, а также коробки, наполненные пивными бутылками.
Вскоре мы сидели, сгрудившись вокруг пива и его пивовара. Вернер вышел,
чтобы взять свою гитару: теперь, как он говорил, настало время для потех.

Снаружи было жарко, а здесь, внизу - приятно и прохладно. Наш хозя-
ин предложил начать дегустацию с легкого летнего пива, а затем перейти к
тяжелым сортам, предназначенным для экспорта. Сначала мы пили, просто
утоляя обычную жажду, потом другую, которая возрастает по мере выпив-
ки, и не заставили себя долго упрашивать, когда директор предложил нам
спеть. Песни «2ирЕ§е1§епЬап81» мы знали наизусть. Первая песня, хотя и
не совсем подходящая для подобных посиделок, была, как всегда, «Попут-
чик»:

Сегодня меня освежает горный источник,

Завтра - вино из Рейна...

Вторая песня была уже больше к месту:

Посреди немецкой земли возвышается гора Кифхойзер,

В ней спит грозный император:

Фридрих Рыжебородый его имя.

Затем последовали и другие, в том числе песня о Тевтобургском лесе.
В этом лесу римскому командующему Вару было нанесено поражение, ос-
вободившее Германию из-под власти Римской империи. Вернер также знал
сольные песенки, которые были фривольными, но не абсолютно неприлич-
ными, при условии, что настрой достиг определенного градуса. Одна та-
кая песенка была о трех веселых дровосеках, а другая о маленькой миссис
Жаворонок - он исполнял их приятным голосом и аккомпанировал себе на
лютне.
Моя жена, маленький Жаворонок,

Путтариара

Пустила шептуна в церкви,

Путтариа ра

Прибежал пастор:

Жаворонок, ты неправильно спела!

У директора тоже был хороший певческий голос. Он любил баллады,
такие, как песня о храбром мэре, который спас город своим чудовищным
пьянством:

Город Роттенбург, крепость,

Высоко на пляже Таубер,

Уже месяцы сопротивляется

Ужасному Тилли.

Так что вскоре стало уютно: он радовался нам, а мы радовались ему.
До того времени я почти не пил пива: оно казалось мне горьким, пресным,
мерзким. Здесь все было по-другому: жажда, а также и общество, изменили
его вкус. В то же время освободились неожиданные силы. Я открылся для
новых наблюдений.

Лучше бы я, наверное, употребил здесь слово «восприятие», а не «на-
блюдения». Разница между наблюдением и восприятием аналогична раз-
нице между рыболовом и рыбой: рыболов наблюдает за приманкой - рыба
воспринимает ее. Однако, как и в этой книге, мы можем превратить наше
восприятие в наблюдение путем пост-размышления. Если же нам удастся
трансформировать и наблюдение, то мы увидим и рыболова, и рыбу с ди-
станции.

Однако, мысли уже сопровождают восприятие. Они тесно связаны
друг с другом, и оба они омрачены обманом. Так я совершил типичную ло-
гическую ошибку. А именно, когда я подумал, что мы сидели здесь и пили,
потому что нам было весело и хотелось пить, все в действительности было
наоборот. Веселы мы и так были весь день, потому что в этом возрасте для
этого мало что нужно. Выпивка привнесла только особое настроение и ино-
го рода жажду. Граница, отделяющая выпивку от пьянства, почти незамет-
на.
Вернером я всегда восхищался: он сидел с расстегнутым воротником
рядом с директором - высокий, бодрый, с рыжевато-русыми волосами, па-
рень из тех, каких изображали на старых картинах, какие до сих пор встре-
чаются в кельтских странах. Руководящая должность была ему к лицу: она
будто принадлежала ему по праву. Его внешность была одновременно уве-
ренной и приятной, она свидетельствовала о физическом и духовном пре-
восходстве. К ней же прибавлялся и природный интеллект. Возможно, я бы
тоже смог изречь ответ или суждение так, как они слетали с его уст, но мне
потребовалось бы больше времени, чтобы сформулировать их, и мне также
не хватало бы той решительности, с которой он их произносил. Соглашать-
ся с речами Вернера было наслаждением.

Такие натуры воплощают наши мечты. Мы видим и слышим их так,
как будто часть нашего собственного существа получила свободу и вышла на
сцену перед нами. Здесь я почувствовал это особенно и симпатизировал и
директору, который слушал Вернера с благосклонностью. Он демонстриро-
вал свое расположение к нам элегантностью, а мы - пылом своего веселья.
Перед ним на столе лежал серебряный портсигар, на котором было выграви-
ровано имя. Взяв из него сигарету, директор постукивал ею по портсигару,
прежде чем зажечь ее. От зажженного пламени на его руке мерцал голубой
камень, на котором был вырезан герб, а в его пивной кружке отражался тот
же герб с девизом вокруг: «... да будет знаменем!»

Что должно быть знаменем, вылетело у меня из головы: цвета герба
были такими же, как у вымпела, который он носил на цепочке для часов.
Все это гармонировало - на месте были и шрамы: поздно культивирован-
ный тотемный дух. Это был человек, который чувствовал себя комфортно
в своей шкуре и знал, что ему позволено: это было заметно и по тому, как
он отдавал свои приказы. Они походили скорее на желания, которые точно
соответствовали дружескому соотношению власти и желания, приказы, в
исполнении которых не было никаких сомнений. Например: «Краузе, вы
не могли бы...?»

Краузе был пивоваром, весельчаком, который умел рассмешить нас,
что, впрочем, не требовало больших усилий. Делав маленький глоток, он
произносил примерно следующее: «За тебя, Краузе, с тобой мне пить милее
всего», а перед большим: «Берегись, дорогая душа, сейчас будет ливень».
Директор, должно быть, часто слышал это: он едва ли улыбался.
Краузе не уставал доставать из ящиков новые бутылки, поощряя нас
пить, а также курить. Наверняка при этом он втайне уже потирал руки. Сам
он пил непрерывно: жажда казалась его естественным состоянием. Его босс
тоже опустошил несколько кувшинов, причем в стиле, предполагающем хо-
рошую тренировку. У него была манера пить, которую можно было бы на-
звать небрежной: он без усилий заливал в себя пиво, не двигая гортанью, -
оно текло мимо глотательного аппарата. Даже когда стало шумно, он не-
брежно откинулся в своем кресле: председательствовать он привык.

65

Не всем было комфортно в этой новой ситуации, некоторые даже из-
рядно напряглись. Так, Робби, наш второй гид, становился тем более непри-
ятным, чем дольше длилось наше собрание. Он не только сидел в растерян-
ности и не прикасался к стакану, но и хотел помешать нам пить, обвинив
Вернера в нарушении правил. Он становился тем более мрачным, чем боль-
ше росло веселье.

Впрочем, он был прав: старый устав ]Уапс1епд%е1 гласил: во время по-
хода нельзя было ни пить, ни курить. Эта воздержанность отличала нас от
наших предшественников, странствующих студентов (хотя мы еще пели их
пьяные песни), которые, правда, были немногим старше нас. Так что про-
тест Робби был оправдан. С другой стороны, эта дегустация была обосно-
ванным исключением. Я всегда считал его эдаким школьным лисом, главной
задачей которого было проследить, чтобы в поездке ничего не «произош-
ло», - то, как теперь он суетился, суя всюду свой длинный нос, заставило
меня почувствовать отвращение. После того, как Вернер возразил ему, он,
наконец, вышел, и мы избавились от смутьяна.

Сегодня, когда я вспоминаю Робби, мне кажется, что он был одержим
необычайным стремлением к порядку. Это было, как говорится, «его ма-
нией». Поэтому, наверное, не случайно его так влекла пунктуация. Точки
завладели им. По его мнению, они использовались слишком часто. Когда
наш поезд отправился - мы расположились в купе четвертого класса «для
пассажиров с ручной кладью», где нас всегда были рады видеть, - Робби не
потребовалось много времени, чтобы заняться чтением объявлений. Затем
он взял карандаш и начал с педагогическим тщанием ставить точки: первую
же он воткнул за словом «Объявление». Даже против точки с запятой у
него нашлись возражения: он считал ее гермафродитом. Подобное я читал
тридцать лет спустя у Валери, который, как и Робби, кстати, был хорошим
математиком. Алкоголь без исключения был ему неприятен как разлагаю-
щее вещество органической природы. Неферментированный фруктовый
сок, по его мнению, был более полезным и имел гораздо лучший вкус.

66

Довольно о личном. Теперь я лучше видел своих товарищей: они рас-
крывались охотнее. Говорили ли мы или молчали, мы немедленно понимали
друг друга. Было удивительно, будто начал работать незнакомый ранее ме-
ханизм. Всадникам знакомо это состояние: ты, может быть, уже год сидел в
седле - но вдруг к тебе приходит осознание, что же такое верховая езда.

Мы можем прочитать письмо, следуя предложениям и мыслям в нем,
но мы также можем взглянуть на него, не различая ни слов, ни букв, а только
лишь графику почерка автора. Из переплетения линий, словно из чащи леса,
к нам выходит автор письма. Мы догадываемся, что именно он, а не напи-
санное, составляет реальное содержание письма.

Я не хочу этим сказать, что наш разговор стал более интеллектуаль-
ным - наоборот. То, что он стал более живым и возбужденным, было вопро-
сом не разума, а гармонии, которая, как Универсальная сила, объединяет
все, подобно ветру, который приводит все в движение, или солнцу, которое
все освещает. Поэтому вместе с опьянением растут несущественность и не-
суразность разговоров, по крайней мере, для непричастного. Правда в том,
что рифму здесь следует искать не в словах, а в гармонии. Поскольку трез-
венник не участвует в ней, подобное действо кажется ему странным, либо,
как в случае с нашим вторым по старшинству гидом Робби, начинает его раз-
дражать.

67

Вскоре меня начали занимать другие заботы. Обостренное зритель-
ное восприятие, до сих пор направленное на товарищей, теперь обратилось
к предметам. Пол был выложен плитами: они были из красного песчаника
ближайшей горы, как и памятник, который мы посетили утром. На этом
красном дне высилась коробка, полная пивных бутылок. Они были еще не
распечатаны, белые пробки светились. Их было двадцать пять: пять на пять.
Я пересчитал их несколько раз: как нечетное число объектов могло распо-
ложиться в квадратную форму? Конечно, с любой стороны ящика можно
было поставить любое количество бутылок. Но разве для образования ква-
драта не необходима хоть где-то четверка?

Такой парадокс никогда не приходил мне в голову: математика была
мне противна, и, поскольку я пропускал ее мимо ушей даже в школе, было
удивительно обнаружить себя задающим подобные вопросы вне школьных
стен. И вот теперь я неожиданно, без каких бы то ни было инструментов, по-
пал в стык, на грань между геометрией и арифметикой, столкнулся с главен-
ством измерения над счетом, пространства над временем. Но важнее, чем
столкновение с проблемой, было столкновение с универсальной ясностью:
с созерцательной силой, из которой берут начало наши вопросы и знание.

68

Пока я был поглощен в созерцание двадцати пяти белых кружков про-
бок, веселье продолжалось: впрочем, в нем уже слышался определенный
разлад. Краузе появился с подносом, на котором стояли бутылка Корна44 и
стаканы, но директор отмахнулся. Он также не допускал, чтобы шутки его
помощника становились слишком грязными. Фьетье встал и вышел на ули-
цу: когда он вернулся, он был бледен как мел, и капли пота выступили у него
на лбу. Директор взглянул на свои часы, на которых висел вымпел. Наступи-
ло время уходить. Вернер завел песню, с которой мы всегда прощались:

Прощайте, спокойной ночи,

Вечер подошел к концу,

Настала пора расстаться.

Наша экскурсия закончилась. Мы поблагодарили всех, подхватили
рюкзаки и вышли из здания все еще в хорошей форме. Рядом был горный
лес: только здесь мы ощутили воздействие непривычных для нас удовольст-
вий. Воздух подвала усилил его. Фьетье снова вырвало: он был на грани об-
морока. Вернер расстегнул ему рубашку и приложил к груди влажную ткань.
У него с собой была карманная аптечка.

Утреннее солнце пробивало сквозь кроны деревьев. Мы легли на мох
и погрузились в тяжелый сон. Это немного напоминало поведение древних

44. Немецкий алкогольный напиток, который получают путем чистейшей пе-
регонки спирта зерновых культур.
вагантов, чей дикий кутеж в лесу, правда, только начинался после попойки с
крестьянами до глубокой ночи, когда они резвились со служанками в стогах
соломы.

69

Когда мы с трудом проснулись, уже смеркалось. Мы должны были
искать пристанище на ночь. Это было нетрудно и обычно сразу удавалось.
Крестьянин, почти всегда отслуживший в армии человек, доброжелательно
принимал нас и предоставлял сарай для ночевки. Часто мы еще приглаша-
лись в избу на разговор, где нас также потчевали хлебом и мясной нарезкой.

Было уже темно, когда мы добрались до двора, одиноко расположен-
ного на поляне. За забором залаяла собака. Нам пришлось долго звать, пока
ворота не открылись, и не вышел крестьянин. Переговоры начались небла-
гоприятно. Из-за лая Вернер говорил громче обычного и, когда крестья-
нин, казалось, не понимал, чего мы от него хотим, чуть ли не доходил до
крика. Фермер продолжал спрашивать: «Что вам нужно?», и этот вопрос с
каждым разом принимал все более угрожающий тон. Его собака тоже стала
злее. Наконец он крикнул сыну или слуге: «Хиннерк, поди сюда! И захвати
палку!» Было пора удирать.

Мы остановились на опушке леса, стали кругом: в лунном свете лица
моих товарищей выделялись на фоне темной бездны. Настроение было уны-
лое. Наши музыкальные инструменты и петушиные перья выглядели жутко.
Романтика улетучилась. Может быть, именно поэтому мы стали ближе к
реальности скитальцев, которых крестьянин мог выгнать со двора. Нужно
было смириться с поражением. К похмелью добавился и кризис руководст-
ва, который назревал уже во время экскурсии. Вернер был вне себя:

«Чертов леший! Ты когда-нибудь такое видел? Так с нами еще никто
не обращался!»

Теперь пришел час Робби - он мог дать волю злобе, которую долго
таил:

«Неудивительно - ведь ты никогда и не просил в таком тоне никого
раньше. Кроме того, от тебя воняло алкоголем - мужчина был прав. Он по-
считал нас бродягами. Нам еще повезло, что мы так легко отделались».

Против этого мало что можно было возразить - кроме выпада про ал-
коголь, который Робби упомянул для усугубления наших терзаний совес-
ти. Вернер воздержался от всяких оправданий. Он сказал: «Робби, ты, как
всегда, прав: я облажался. Возьми на себя руководство; в наказание я буду
маршировать всю ночь».

Сказав это, он сразу же отправился в путь. Мы слышали, как он пел в
темноте одну из своих песен:

Ремонтник махал своей шляпой:

«Адье, мадмуазель, ваша скважина в полном порядке!»

Но сейчас никто не хотел оставлять его в беде. Мы догнали его, окру-
жили и даже должны были просить у него разрешения присоединиться. Все
хотели быть рядом, даже Фьетье, который все еще слабо стоял на ногах. Да-
же Робби не смог остаться в стороне.

Ночь была долгой: мы промаршировали через Бюккебург и Штадтха-
ген к Вунсторфу. Марш - подходящее слово, потому что он был необычай-
но утомителен. В самые ранние утренние часы, когда едва начало светать, я
познал те видения, которые даруются магией истощения: сны бесконечных
улиц, дурман ночного бдения. Это был уже не ольховый кустарник в заломах
наших брюк: мы очутились в пригороде Дагомеи. Затем возникли дворцы
идеальной симметрии. Из окон лился свет - лампионы, подвесные лампы,
гирлянды, нити света. Живые изгороди и заборы лишились своей природы;
дорожки, казалось, менялись в свете раннего солнца, как кристаллизирую-
щиеся потоки. Только что здесь был пруд с рыбой и водяными лилиями -
теперь дорога, по которой едут машины. Это было опасно - приходилось
задерживать дыхание.

Время от времени мы внезапно приходили в себя и ощущали ноющую
боль в ногах, идущих по булыжной мостовой - как будто шасси самолёта, со-
вершившего посадку. Усталость овладевала нами, но когда мы преодолевали
её, словно открывался шлюз в дамбе, и нас наполняла истинная сила.

70

Отлив способствует прогрессу еще больше, чем прилив. Нам открыл-
ся мир, где физическая слабость высвобождает невиданные силы и, таким
образом, трансформирует видение. Разумеется, это был перевернутый мир,
и все же он указывал на совсем иную вселенную. Это ощущение преддве-
рия - неясное, мрачное, но сквозь зазоры проглядывается новое сияние.
Мысль может утешить: опасность всегда рядом. Когда на спасатель-
ных шлюпках, полных потерпевших кораблекрушение, угасает последняя
надежда, эти голоса и образы начинают в сумерках свою игру: они внушают
жаждущему, что морская вода восхитительно вкусна, а умирающему, что в
глубине - его спасение. Игра отражений, это так, но в неком смысле и об-
ман: намеки на неисчерпаемые богатства, но в то же время на что-то тяже-
лое, изгибающееся наружу или внутрь - мрачная долина, пограничная сте-
на, Большой Барьерный риф.

Доброволец, которому эмир Муса приказал подняться на стену Ла-
тунного города, хлопнул в ладоши наверху и воскликнул: «Ты прекрасен!»
С этими словами он бросился вниз и был «раздавлен вместе с кожей и ко-
стями». Но эмир Муса сказал: «Если так поступает разумный, что только
может совершить безумный?»

У миража тоже есть своя реальность. Обман заключается только в его
расположении. Его локация не определена: переводная картинка принима-
ется за подлинник, который она симулирует.

Опасность растет с высотой, она растет для отважных и верящих.
«Самые смелые поднимаются до моего лба. Там они начинают грезить и па-
дают обратно», - так говорит Сфинкс в «Искушении святого Антония».

71

Воспоминания завели меня гораздо дальше, чем я предполагал. Пер-
вое прикосновение к опьянению знакомит нас с его миром света и тени.
Оно похоже на пламя, которое согревает и светит, но также ослепляет и
сжигает. Оно взламывает пограничные крепости и оставляет их в недоуме-
нии: одурманенный напоминает крестьян Брейгеля, которые с открытым
ртом глазеют на мир. Объекты и люди, с одной стороны, видятся плотнее и
резче, зачастую ярче, чем это может быть удобно, а с другой стороны, ото-
двигаются на большую дистанцию благодаря новой перспективе. Дурман
приводит нас ближе к границам времени - не только к тому или иному из
его эфемерных делений, но и к его тайнам и, следовательно, ближе к смерти.
Там таится опасность, и любая физическая опасность - лишь намек на нее.
Мы с Кальдероном можем назвать жизнь сном, а еще точнее - дурманом,
одним из возвышенных состояний распада материи.
72

Теперь я попытаюсь вспомнить, что стало с лидерами нашей группы.
Чем старше мы становимся, тем больше мы видим историй жизни людей от
начала до конца: мы видим фигуру судьбы и свидетельствуем финал, кото-
рый, по мнению астролога, можно узнать заранее.

Вернер разочаровал меня, когда мы вернулись с войны: так происходит
со многими, кем мы восхищались в юности. Мы видели в них, прежде всего,
то, чего не хватало нам - часто это было всего два-три года, на которые они
опережали нас в зрелости. Возможно, они привлекали еще и потому, что как
раз тогда находились на пике. Одни проявляют себя в жизни позднее, другие
исчерпывают себя уже в расцвете сил.

Прошло уже более двадцати лет, с тех пор как мы виделись в послед-
ний раз, хотя время от времени слышали друг о друге. Старые \Уапс1ег/д$е1
почти все были связаны друг с другом слабой сетью, которая была хоть и от-
ключена, но не обесточена. Когда ночью по чужим армейским дорогам про-
ходили полки, солдаты выкрикивали знакомые имена и обменивались при-
ветствиями. И даже сегодня, когда я навещаю Тео Оппермана в Вунсторфе,
я обязательно встречу двух-трех товарищей, рассказывающих старые исто-
рии. Гитары снимаются со стен, и заводится песня:

И вот мы увидели издалека:

Наш герцог уже скачет верхом,
Он скакал на своем «гренадере».

Веселые ганноверцы - это мы.

Или:

И королю Пруссии

У нас есть, что сказать....

И другие похожие песни. Они пережили военные столкновения и гра-
жданские войны с 1866 года: это артефакты предыдущих эпох.

Когда Вернер вошел в комнату, я сразу увидел, что с ним было что-то
не так. Он едва сел, а уже поведал мне причину своих страданий. Это, как
выявили врачи, было связано с изменением гипофиза. Хотя этот орган едва
ли больше вишневой косточки, было чувство, что Вернер прочел каждую
статью о нём: тема была для него неисчерпаема. Она была важна для него
еще потому, что с болезнью было связано право на получение пенсии. В та-
ких случаях разговор превращался в мольбу перед иллюзорным судом.

Чтобы немного отвлечь его, я спросил Вернера о старых товарищах,
но он почти не обращал на это внимания. Только когда я назвал имя Робби,
я увидел, что он его все еще волновал.

«Он всегда находил способ начать склоку: такие педанты только пога-
нят поездку. Понятно, где они кончают: в психушке».

Я тоже слышал об этом, в той или иной версии. Робби хотел быть
«правым» относительно одного из наших политических преобразова-
ний - и был, несомненно, прав. То ли он не вовремя поднял флаг, то ли не-
своевременно спустил - я уже не помню. Во всяком случае, сначала его по-
садили в тюрьму, а потом упрятали в сумасшедший дом.

Тонкое правосознание в наше время - опасный дар.

Пиво и вино I

73

Будучи учеником старшей школы, мне довелось побывать в поездках,
подобных тем, что были в Везербергленде. Я также был членом гребного клу-
ба. Возможно, сама романтика бродячего трубадура перестала меня привле-
кать, так что когда пение становилось для меня слишком тяжкой ношей, я,
по возможности, позволял своему голосу утонуть в хоре. Скорее всего, меня
просто «завербовали» мои товарищи, коренастые гребцы. Их было четве-
ро: я с трудом мог остаться в стороне, и стал в итоге пятым колесом в телеге.
Самый старший, «Длинный Хайни», был ростом больше двух метров: он
пал в Пикардии. Выстрел в голову: окопы не рассчитаны на гигантов.

К гребле, с которой было связано довольно много муштры и дрессуры,
я не ощущал большой склонности: моя деятельность ограничивалась плава-
нием на байдарках в притоках Везера и купанием у лодочного навеса, где
я слонялся без дела. Пили же мы регулярно и методично: раз в неделю мы
ходили в «Бременский ключ», престижный бар. В пять после ужина мы по-
кидали «Реденхоф», так назывался наш пансион. Более или менее навеселе,
мы возвращались около одиннадцати часов. В более позднее время нам уже
не разрешалось показываться на улице: это нарушало школьные правила.
Веселость пивных вечеров регулировалась студенческим сводом пра-
вил, за соблюдением которого следили председатель во главе стола и кура-
тор новичков на другом конце стола. У обоих перед собой лежали специ-
альные ножи, которыми они стучали по столу, чтобы привлечь внимание.
Песни и всевозможные церемонии, такие как «Саламандр»45, проводились
после обязательного «ЗПепИит»46, за которым сразу следовала веселая
часть - «ГМеШаз»47. Пили из высоких пивных кружек с крышками, иногда
по кругу передавали кубок в форме сапога, который постоянно наполнялся
за счет того, кто сидел предпоследним. Когда пиво заканчивалось, приходи-
лось либо потягивать его маленькими глотками, либо выпивать залпом. Если
что-то проливалось мимо, вы «истекали кровью» и также должны были за-
платить за раунд. Было много нарушений, которые наказывались большим
или меньшим количеством алкоголя, которое нарушитель должен был вы-
пить - нужно было «опорожнить кувшин». Часто в гостях бывали студен-
ты - бывшие соученики: они хвалили наше чрезмерное рвение.

Эти вечера были в порядке вещей: учителя не только доброжелатель-
но их терпели, но и с удовольствием их наблюдали. Почти каждый из них
ссылался на то, что он тоже когда-то был членом подобного студенческого
союза. В университетах тех, кто не присоединялся к таким группам, счита-
ли «дикими», почти дефектными, как пережиток времен, когда человек вне
своего землячества был беззащитен. Подобное отношение отсылает нас не
только в Средневековье, но гораздо раньше - в эру табу и тотемов, красок
и рисунков на коже, кровных братьев и их церемониала. Это не должно от-
влекать нас от нашей темы, опьянения. Во всяком случае, у старших наше
поведение вызывало удовольствие, сравнимое с радостью индейца, наблю-
дающего, как молодые играют с луком и стрелами.

Таверны на окраинах были нам недоступны - то есть вылазки в со-
седние пивные деревушки, где можно было открыть и опустошить бочку,
были запрещены. Поскольку у них было свое особое очарование, по край-
ней мере, раз в году мы шли на риск, и неизбежно бывали раскрыты - не
из-за самого кутежа, а из-за хулиганства, которое присоединялось к нему по
дороге домой, оставляя за нами следы вандализма. Тем не менее, в моей па-
мяти все еще хранятся пара-тройка приятных воспоминаний о тех авантю-

45. Застольный ритуал в студенческих обществах, когда выпивающие трут
бокалами с алкоголем по поверхности стола перед тостом.

46. Лат. «Тишина».

47. Лат. «Верность».
рах. Тайные эскапады более естественны для этого возраста, чем принятые
нормы и правила.

Оглядываясь назад, невозможно обойтись без меланхолии. Я вспоми-
наю себя и своих друзей в шестнадцать-девятнадцать лет: слишком тесные
костюмы, формальное поведение, движения, манера говорить, пивные риту-
алы. Мы считали, что определенные привычки, которые на самом деле уже
давно потеряли актуальность, все еще были релевантны и даже опережали
свое время. Как бы то ни было, Мапс1еп>д$е1 чувствовали больше свободы,
хотя романтики в них временами было недостаточно.

Я пишу об этих связях только потому, что они имеют отношение к
получению опыта опьянения. Тут нужно отметить, что он был малорезуль-
тативен. Хождения по пабам приводят не к опьянению, а к поддержанию
приятной атмосферы. Хочется посидеть, и выпивка не должна отуплять.
Она должна быть легкой и приятной, чтобы ей можно было наслаждаться в
изобилии, и в этом отношении пиво не находит себе равных - можно было
бы избрать другие пути и подумать, например, о чае. Однако наслаждение, а
также церемониал, связанный с чаем, как можно узнать у Окакуры Какудзо,
гораздо более духовны. Если с пивом связан веселый шум толпы, то с чаем
- безмятежное молчание во время пауз в неспешной беседе. Чай также хо-
рошо сочетается с одиночеством ночных занятий и медитативных упражне-
ний, он благоприятствует им. Он ничего не навязывает уму, не вызывает в
нем посторонних образов, а сопровождает его своим свободным духом, как
инструмент мелодию. Подобного уже нельзя сказать о кофе, который может
действовать гораздо сильнее, чем наркотик.

74

Не всегда четкая граница отделяет страны любителей пива от тех, кто
предпочитает вино. Она определяется мягким, не слишком прохладным,
не слишком теплым климатом, в котором виноградная лоза процветает. В
пределах этой зоны, в свою очередь, есть области, где выращивание виног-
рада приобрело необычайную утонченность. Для этого многое должно
совпасть: расположение речных долин и склонов, земля, вода, воздух, сол-
нце: космические и природные предпосылки. Дух места также вносит свой
вклад. Горная порода становится важна не только тем, как она распадается
и образует верхний слой земли, но и своей способностью излучать и погло-
щать свет, как рейнский сланец или лава Везувия. Сила породы все еще при-
76
сутствует в подвалах, прорубленных в скалах. То же самое относится и к
дереву, с которым вино соприкасается в кадках, прессах и бочках. Можно с
уверенностью сказать, что знание и премудрости виноделов и виноградарей
приобретались, совершенствовались и передавались в соответствии с дол-
гой традицией. Мы встречаем ее в виноградниках, подвалах и небольших
хозяйствах виноделов, пропитанных своей деятельностью. Подобную связь
с делом можно обнаружить также у охотников, рыбаков и наездников, то
есть у тех, кто с увлечением занимается своей профессией.

Виноградарь не только служит своему Богу тяжелым трудом, но так-
же вкушает его и принимает его в себя. Марсель Жуандо рассказал мне о
своем тесте, почтальоне, который после работы возделывал свой маленький
виноградник: «Работа в винограднике была его молитвой». И я слышал о
другом, очень старом виноделе, который в последние годы жизни жил толь-
ко хлебом и вином - сакраментально.

Чай и вино пропитаны ароматом древних культур - мы не хотим по-
нимать слово «аромат» в том изысканном смысле, который оно приобрело.
Все выращенное, в конечном счете, неделимо и характерно своими эффек-
тами, корнями и ветвями, цветением и плодами. В царстве вина, несмотря
на все различия, также царит равенство, от Тюбингенских виноградарей до
стипендиатов Тюбингенской семинарии, от карлика Перкео в подвале Гей-
дельбергского замка до светлого зала торжеств Пфальцграфа. Эта уравни-
вающая сила сродни силе поэта, который своим словом преображает людей
и возвышает нищего до князя. Бодлер, который называл вино «другом и
одинокого, и влюбленных, старьевщика и убийцы», понимал вино во всей
его глубине. Однажды вечером вино начинает петь в бутылках, в стеклянной
клетке которых оно заперто и запечатано красными печатями: «1)п скап1
р1ет Не 1шп1ёге е1 Не Гга^егпйё».48

Истинная, волшебная сила вина раскрывается в цикличности, в пери-
одических праздниках винных стран. Их празднуют, когда собран урожай, и
солнце прощается - и еще более необузданны праздники, когда оно возвра-
щается и прогоняет зиму. Мощный вдох и выдох. Вино больше не выносят
из подвала в бутылках и кувшинах: оно льется из бочек, извергается из фон-
танов - воздух пропитан им.

Глупец начинает править миром - вот эхо, отблеск ранних времен, ког-
да боги снисходили и садились с нами за стол. Великий Пан приближается;

48. Фр. «Песня, полная света и братства». Шарль Бодлер, «Душа вина».
фавны и сатиры облокотились на забор. Приземленное, похожее на гномов
существо спаривается с высшей сущностью. Снова появляется что-то, что
давно исчезло: за криками и прыжками, за костюмами и масками мерещит-
ся, угадывается что-то призрачное. Вихрь угара ведет к смутным догадкам
о наличии некой третьей силы: за зимой есть что-то большее, чем весна, за
дыханием - большее, чем жизнь, за маской - большее, чем тот, кто ее носит.

«Истина в вине» - это не значит, что она скрыта в нем. Это изречение
скорее означает, что вино позволяет нам увидеть что-то, что всегда присут-
ствует и вовне его. Вино является ключом - настоящее становится наступа-
ющим.

75

Что касается меры вина, то ее можно узнать в первую очередь там, где
вино зародилось: в винодельческих странах. Там нет особой славы в пьян-
стве, как у денди и 81х-ЬоН1е-теп, которые стоически сидели за столом до
последней рюмки. Для северных стран с их туманами и меланхолией боль-
ше подходят тяжелые сорта пива и, в частности, виски. Странно в виски то,
что долгое время он бодрит, в то время как его опьяняющее действие втай-
не накапливается. Стимулирующие и дурманящие силы идут бок о бок, как
параллели, которые внезапно пересекаются в Неизмеримом. Корабль легко
рассекает волны разговора; затем внезапно накрывает отключка.

Столовое вино, сопровождающее трапезу, пьют умеренно и часто раз-
бавляют. Это местное вино, настоящее, родное, изготовленное недалеко.
Тот, кто не делает его сам, имеет своего винодела, которому он может дове-
рять. При потреблении известных марок, $гапс1$ сги$, селективных вин, мера
прямо влияет на наслаждение: неумеренность как таковая запрещается при
потреблении Вещества, в котором соединились сила земли и искусство че-
ловека. Здесь каждая капля имеет значение, и виноделу необходим тонкий
ценитель - тот, кто оценит его дар, и тем более тот, кто совершит таинство.
Когда он поднимает бокал, кажется, что он смотрит далеко сквозь него, а
когда он пробует вино, он похож на того, кто не только слышит мелодию, но
и угадывает тишину за ней.

Эксцессы также встречаются и в винодельческих странах. Они меньше
связаны с природой вина, чем с неестественностью человека. Даже в сар-
динских деревнях я встречал пьяниц, которые пропили свои поля и стада,
запущенных, с впалыми глазами, жадных убриако, которых презирали, жа-
лели и высмеивали.

Но это исключения. Неведомы этим странам улицы и кварталы, ки-
шащие пьянчугами, что создают фон романов Диккенса и Достоевского и
служат прообразами для мрачных рисунков Хогарта. Там рыбные угодья по-
лиции и Армии спасения.

Книги и Города

76

Это ночное блуждание и кружение пьяных толп по обширным, мрач-
ным кварталам, как это описывают де Куинси и Джек Лондон в своих вос-
поминаниях, производят устрашающий эффект. На каждом углу мы видим
мигающие вывески дешевых пабов; вы пьете стоя, и крепкие напитки резко
действуют на ослабевшие тела. Стаи проституток, в том числе маленьких
девочек, сильно пьяных женщин и бездомных сливаются в поток. Между
тем, их поджидают те, кто делает бизнес на пьяных и безвольных: сутенеры,
зазывалы, карманники и жулики всякого рода.

Здесь пьют не для того, чтобы запомнить вечер или сблизиться, а что-
бы убежать, забыться, а пробуждение - это зло. Здесь присутствует демон:
такой человек с непревзойденным чутьем, как Достоевский, лицезрел его
почти физически. Его заметки о путешествиях на самом деле являются де-
монологией, представляют собой странствия провидца по миру. С той же
уверенностью, с какой Токвиль постигает политические структуры, Досто-
евский осмысляет их бескрайний фон - почти как если бы один занимался
мускулами, а другой - духом какого-то существа. В Париже Достоевский на-
шел «... затишье порядка <... > Право, еще немного, и полуторамиллионный
Париж обратится в какой-нибудь окаменелый порядочный профессорский
немецкий городок в глуши, вроде, например, какого-нибудь Гейдельберга.
Как-то идет к тому. И будто не может быть Гейдельберга в колоссальном
размере? И какая регламентация! Поймите меня: не столько внешняя ре-
гламентация, которая ничтожна (сравнительно, разумеется), а колоссальная
внутренняя, духовная, из души происшедшая».49

49. Ф. М. Достоевский, «Зимние заметки о летних впечатлениях», глава V,
«Ваал».
Лондон предстает перед ним как титанический негативный образ этой,
несмотря на все ее движение, покоящейся в себе гуманности. «Страх перед
чем-то» начинает овладевать им во время экскурсий по этому городу, где
«...ночью по субботам полмиллиона работников и работниц с их детьми
разливаются как море по всему городу, наиболее сгущаясь в иных кварталах,
и всю ночь до пяти часов празднуют шабаш, то есть наедаются и напивают-
ся, как скоты, за всю неделю. Все это на свои еженедельные сбережения, все
наработанное тяжким трудом и проклятием. В мясных и съестных лавках
толстейшими пучками горит газ, ярко освещая улицы. Точно бал устраива-
ется для этих белых рабов. Народ толпится в отворенных тавернах и в ули-
цах. Тут же едят и пьют. Пивные лавки разубраны, как дворцы. Все пьяно,
но без веселья, а мрачно, тяжело, и все как-то странно молчаливо. Только
иногда ругательства и кровавые потасовки нарушают эту подозрительную
и грустно действующую на вас молчаливость. Все это поскорей торопится
напиться до потери сознания... Жены не отстают от мужей и напиваются
вместе с ними; дети бегают и ползают между ними».50

Затем он описывает движение через сияющий ад удовольствия. У Ле-
она Блуа наблюдается аналогичная неприязнь, которая проявляется гипер-
болистически и возрастает до желаемого образа пушки, которая одним вы-
стрелом должна положить конец «сарйа1е тГате».51 Он смотрит на это с
другой перспективы: с точки зрения позиции католической испанской цер-
кви к протестантизму, которая напоминает отношения собаки и кошки.

Протестантизму, без которого Новый свет с его техникой был бы не-
мыслим, было гораздо тяжелее проникнуть в винодельческие страны, чем
в северные. Пограничные зоны часто порождают что-то неожиданное.
Вспомните Женеву.

77

Пристальный взгляд Достоевского, пронизывающий «затишье» Па-
рижа, не смутил даже бурный поток образов, который пугал и тревожил его
в Лондоне. Он мог бы назвать главу, в которой он описывает эти впечатле-
ния, примерно так: «Блеск и нищета мира машин». Однако он выбрал дру-
гой титул, а именно «Ваал». Видимо, он увидел там нечто большее: мощь,
восседающую среди толп.

50. Ф. М. Достоевский, «Зимние заметки о летних впечатлениях», глава V,
«Ваал».

51. Фр. «печально известная столица».
Человек, который хочет сбежать, не устремляется в пустоту: каждый
выход предлагает ему что-то иное. Само по себе бегство как движение - ги-
бельно. Сюда стоит отнести и самоубийство, правда, за исключением его
стоических форм, которые нельзя рассматривать как побег. «В определен-
ных обстоятельствах уход из жизни может стать для порядочного человека
долгом».

78

Если смотреть с точки зрения употребления наркотиков, то в сценах,
какие наблюдал Достоевский, дурманящее действие встречается со стиму-
лирующим. Что-то забывается, будто задергивается занавес, на котором на-
рисованы серые картины. Но за ним, словно новый мастер взялся за работу,
появляется другой мир. Свет становится ярче, цвета насыщеннее. Желания
выступают обнаженными. Тлеющие угли были спрятаны глубоко под пе-
плом. Теперь, будто при помощи мехов, раздувается пламя. Сердце и легкие
отвечают.

Чувства становятся острее, в том числе и предчувствие крови. На ши-
роких улицах и площадях толпами мечутся, как в заливах Амазонки, жадные
хищные рыбы. Как там начинает бурлить вода, так здесь вспениваются дрож-
жи. Диккенс, примерно за двадцать лет до Достоевского, описал подобные
сцены, увиденные им на казне супружеской пары Мэннинг, приговоренной
к смерти за изощренное ограбление с убийством. Он излагает свои впечат-
ления в письме в «Таймс»:

«Сэр, я был свидетелем экзекуции на Хорсмангер-Лейн этим утром.
Я отправился туда посмотреть на собравшуюся толпу, и у меня была пре-
красная возможность сделать это. <... > Когда я прибыл на место в полночь,
от пронзительного крика и воплей мальчишек и девчонок, занявших лучшие
места, моя кровь заледенела. Кто-то пародировал знакомые негритянские
мелодии, где «Сюзанна» была заменена на «Миссис Мэннинг». Когда
начало светать, к ним присоединились воры, проститутки самого низкого
пошиба, бродяги и головорезы всех видов, и принялись безобразничать на
разные лады. Драки, свист, выходки в духе Панча, грубые шутки, бурные
взрывы восторга по поводу задравшегося платья у какой-нибудь женщины,
упавшей в обморок, которую полицейские выволакивали из толпы, - все это
придавало зрелищу дополнительную остроту. Когда вдруг появилось яркое
солнце, а оно в это утро было очень ярким, оно коснулось своими золотыми
лучами тысяч поднятых кверху лиц, столь невыразимо омерзительных в сво-
ем бесчувственном веселье, что человеку в самую пору было бы устыдиться
своего обличия...»52

79

Это зрелище показывает не самое лучшее, что есть в человеке. Однако
мы не должны приписывать его возникновение опьянению. Оно лишь обна-
жает то, что уже присутствует, будто отдергивая занавеску или распахивая
дверь в глубокие склепы. Оно - один ключ из многих.

Когда Диккенс отправился на место казни и провел там ночь, то тем
самым он следовал высшему любопытству, на которое автор не только име-
ет право, но даже обязан следовать его зову. И когда, будучи там, он испытал
стыд, это тоже было частью процесса осознания и изучения, и особенно это
важно в эпоху, когда, как и в викторианскую, доминирует идеал чистоты и
невинности.

В конце концов, эта людоедская черта является врожденной для чело-
века, и для ее обнаружения не требуется даже казней. Жестокость живет
в нем почти анатомическим образом, как слепое пятно в глазу, и, как и его,
ее почти не замечают. В каждой эпохе присутствует группа людей, на кото-
рой сосредотачивается неприязнь. Их обвиняют в ереси, преследовать их -
благое дело: если с ними случается зло, это вызывает удовлетворение. Такое
удовольствие можно встретить и у хороших людей, даже таких, как Пиквик.
Подобное начинается уже в детских садах, в начальных классах школы.

80

Здесь я должен устоять перед искушением литературного отступле-
ния. Его предметом было бы то, каким образом наш взгляд обращен на из-
гнанников. Этот взгляд отличается: исходит ли он, будь он благожелатель-
ным или даже добрым, извне, или же изнутри. В этом отношении освещение
зла у Достоевского принципиально отличается от его освещения у Диккен-
са, Виктора Гюго или, если дойти до крайности, Эжена Сю.

Достоевский проникает во внутренний мир Раскольникова: он дума-
ет, чувствует, страдает вместе с убийцей, воскресает с ним. Таким образом,

52. Изд.: Ч. Диккенс. Собрание сочинений в 30 тт., т. 28. М., 1963. Пер: с ан-
глийского под ред. Я. Рецкер.
он следует великому «Это - ты». Это педагогично в высшем смысле, по-
скольку вовлекает читателя в отождествление, которое в течение несколь-
ких глав превращает чтение в чистилище - например, в исповеди Мармела-
дова или признании Раскольникова.

Это произведение, часто называемое криминальным романом, на
самом деле противоположно этому определению. Криминальный роман
завораживает потому, что в нем преследуют человека: бесконечное пре-
следование, коварные ловушки, его выслеживание в городских джунглях
составляют часть большой охоты. Достоевский ведет нас на уровень ниже:
здесь убийца представлен как свой собственный преследователь, но также и
как победитель над собой. Так на нас оказывается больший эффект.

Мне также стоит воздержаться здесь от рассуждений о Джозефе Кон-
раде как о явлении Перехода, причем не только в контексте западно-вос-
точных отношений, но и в контексте нравственности, непревзойденном в
освещении погубленной жизни. Можно сказать, что именно здесь начинает
размываться граница чистой совести. Пропащий человек неоднозначен - он
больше не принадлежит к обществу, но все еще признает его законы.

81

Мы не слишком отошли от темы, быть может, лишь немного. Чистое
наблюдение за человеком, сопровождается ли оно пониманием или даже со-
страданием, приближает нас к нему не полностью.

Нечто совершенно иное возникает там, где автор проникает в душу
человека, отождествляет себя с ним. Лафатер однажды сказал, что для того,
чтобы по-настоящему понять другого человека, нужно подражать его ли-
цу - это правильно, если при этом не ограничиваться лишь маской. Это лак-
мусовая бумажка, которая отделяет настоящее от подделки то же относит-
ся и к актерам. Всегда требуется живая кровь: и самое верное подражание,
тончайшее изучение характеров не достигает того, на что способна страсть.
Искусство становится идентичным природе: маска растворяется в перво-
зданную ткань. В любом искусстве, даже в искусстве врачевания, вы снова
обнаружите эту разницу, и всегда речь идет о том, чему не учит ни одна тех-
ника, ни одна школа.

Рафаэль сказал: «Понять - значит стать равным». Сюда нужно вклю-
чить и животных: древние охотники всегда это знали. Это относится не
только к кровавым формам охоты, но и к возвышенным формам с их ду-
ховными и нетленными трофеями. Этим, в том числе, отличаются религии
Дальнего и Ближнего Востока. Многие, даже самые древние времена были
ближе к животным, чем наша эпоха, и животных понимали глубже, несмо-
тря на всю изощренность современной зоологии. И никогда не существо-
вало более позорных форм животноводства, чем сегодня.

Поэт тоже знает секрет возвышенной охоты. Подобно древнему охот-
нику, заманивавшему животное танцем и масками, поэт заклинает его сло-
вом, которое не ограничивается впечатлениями от движения и цветовых
пятен. Не следует хвалить себя среди братьев, но между тем я также не хочу
скрывать, что эта возвышенная охота прекрасно удавалась Фридриху Геор-
гу. То же и с павлинами, совами, змеями, зайцами и прочими.

Здесь мы обращаемся к ранним, домифическим временам, к преобра-
жению, на которое способна Великая Мать. У ее платья много вариаций
узоров и складок, и все же лишь одна ткань. В сказке единство становится
видимым: поэт напоминает нам о нем, как и художник. Важнее, чем то, что
он дает нам слышать и видеть, то, что он заставляет нас забыть. Если ему уда-
ется сделать одно это, все остальное остается позади: разрозненное, спор-
ное, предметы - время со своими оттенками.

82

Видимо, Достоевский видел в Париже нечто умиротворяющее за не-
упорядоченностью, а в Лондоне что-то пугающее за порядком. Это свиде-
тельствует о гуманном, но в то же время проницательном взгляде. Он видел,
как Ваал, восседая на троне, наблюдает за зрелищем на Темзе, которое пуга-
ло и завораживало его, которое до и после него описывали множество раз.

Достоевский, вероятно, думал при этом о том Ваале или Виле, кото-
рый являлся в форме дракона, и почитания которого царь Кир требовал от
Даниила: «Не думаешь ли ты, что Вил - неживой бог? Не видишь ли, сколь-
ко он ест и пьет каждый день?» (Книга пророка Даниила, глава 14). Блейк
видел зеленого дракона в лондонском казначействе.

Слухи об этом божестве, дошедшие до наших дней, свидетельствуют
о его репутации сурового и безжалостного Господа. Название Вавилона,
его резиденции, стало синонимом большого города вообще, а в особенно-
сти его ночной стороны. Кроме того, Достоевский видел нечто особенное:
пуританский характер, в котором раскрытие огромной энергии сочетается
с непоколебимой совестью. Поэтому не случайно, что машинная техника и
формы ее эксплуатации развились там до прецедента и стали моделью для
критического рассмотрения.

Здесь ночная сторона, являющаяся частью каждого большого, а при
ближайшем рассмотрении и каждого маленького города, особенно угрюма.
Как и любой товар, порок в крупных городах больше выставляется напоказ
и становится специализированным. Улицы и кварталы, служащие для этого,
похожи в общих чертах, но различаются по времени и месту. В столицах эти
места отличаются от тех же мест в портовых и гарнизонных городах - места,
где Хогарт проводил свои исследования, отличаются от тех, где работал Ту-
луз-Лотрек. Есть города, за которыми с незапамятных времен закрепляется
репутация Капуи, и, с другой стороны, есть те, которые были основаны с
целью стать центрами пьянства, игр и сладострастия.

Без сомнения, Достоевский также бывал на Монмартре во время его
поездки в Париж, но это было не то место, где Ваал, казалось, восседает на
троне. В парижской обстановке он видел порядок, в Лондоне - непристой-
ный беспорядок. Могло бы быть и наоборот, но именно здесь и проявля-
ется неподкупность художника, чей взгляд проникает сквозь социальную
поверхность, как через лоск произведения искусства, в суть вещей.

83

Мы вновь задаемся вопросом, почему опьянение в северных странах
создает гораздо более мрачные, печальные картины, чем на юге? Конечно,
вина на севере не хватает, но это понятно. То же самое относится и к солнцу,
и к климату вообще. Эдгар По был родом из южного штата, и в то же время
являл примеры всех ужасов англосаксонского угара. Ады По и Бодлера раз-
личны - в частности, потому что у По появляется машина, уже не как эко-
номическая, а как демоническая сила. Враг художника, да даже человека -
механическое движение; это предвидел уже Босх.

Достичь того, что должно дать опьянение, на севере сложнее: там от-
сутствует большая часть естественной, врожденной веселости. С другой
стороны, растет талант к ее скептичному осмыслению; гении иронии, сати-
ры, гротеска процветают там сильнее, чем где-либо еще.

Чем шире пропасть, тем сильнее напряжение. Что-то забыть, от чего-
то сбежать и, с другой стороны, чего-то добиться, что-то выиграть - вокруг
этих двух крайностей и движется проблематика опьянения. Чем скуднее
вещество, тем глубже пропасть, которую нужно преодолеть. Дорога после
ужина в викторианской семье ведет отца прямиком в бордель. Работа и уче-
ба становятся «назидательными» там, где основа утрачивает силу. То, что
должно быть, заменяется лишь фасадом.

Снова и снова напрашивается сравнение с пустыней. Ницше основа-
тельно размышлял об этом, бродил по оазисам и миражам. Его оценка пре-
ступника также связана с этим, наряду с исторической проекцией в эпоху
Возрождения. Однако здесь следует соблюдать осторожность; уже Якоб
Буркхардт подвергался в этом отношении оптическим иллюзиям, смеше-
нию силы и слабости, из-за которого трудно оценить, в какой степени они
оказались роковыми. Это восходит к Гобино. «Стремление к чистоте крови
является отличительной чертой метисов». Еще одна из сентенций, которы-
ми я причинил себе вред.

Отношение Ницше к опьянению - это отношение высокочувстви-
тельного; на таких людей оказывают эйфорическое воздействие солнце, воз-
дух и атмосферное давление. Ницше транслирует эту идею, прежде всего, в
«Заре». В предисловии говорится о человеке, который «хочет иметь свою
собственную долгую тьму, нечто непонятное, скрытное, загадочное - пото-
му что он знает, что у него также будет свое собственное утро, собственное
спасение, своя собственная заря».

Вот мы и вернулись к Приближению.

84

Теперь, когда пропасть стала очень глубокой, а Входящее, на которое
мы полагаемся, появляется редко, промежуточные и подземные миры при-
обретают привлекательность. Не все до конца заброшено: разрушенные ал-
тари населены демонами.

Причину опустошения следует искать в глубине, а не в симптомах,
потому что они весьма очевидны. Изменение привязано к месту и време-
ни; оно носит кинетический характер. Мы отправляемся к полюсам или ле-
тим кЛуне и несем с собой опустошенность. На нас обрушиваются потоки
образов с той же скоростью, к которой мы передвигаемся. Почему голод к
образам не может быть утолен? Сам голод - знак того, что образы, в кон-
це концов, не удовлетворяют. Истинная неудовлетворенность стремится за
пределы времени и пространства.

Только тогда, когда этот голод больше не ощущается, образы начина-
ют удовлетворять; больше ничего не упускается, ничего не ищут над, под
86
или за ними. Они больше не раскрывают свою тайну. Теперь можно насла-
диться приятным чувством «последнего человека», как описал его Ницше,
а вслед за ним и Хаксли.

85

Там, где жизнь становится совсем убогой, дурман опьянения являет-
ся одним из последних оставшихся прибежищ. Это одна из причин, почему
пасторы не могут избавить от пьянства. Пьющему нельзя помочь ни эко-
номически, ни морально; речь идет о вопросах бытия, к решению которых
богословие становится все менее и менее способным.

Пьяница пьет не только потому, что хочет забыть о своей нужде. Пре-
жде всего, он хочет приблизиться к сферам, лишенным не только его соб-
ственного страдания, но и нужды как таковой: там больше нет горя. В его
эйфории и забытьи скрывается нечто большее, чем просто благополучие и
отсутствие боли. Гений Достоевского также уловил это. Как иначе он мог
вложить в уста своего печального героя Мармеладова фразу: «Пью, ибо су-
губо страдать хочу».

86

Периодичность с ее отливами и приливами противоположна техниче-
ской монотонности. Тут - сердцебиение, а там - такт мотора, тут - поэма,
там - механизм. Стремление растрачивать себя на веселье действует и в низ-
ком смысле, и в высоком - как на тех, кто проматывает недельное жалованье,
так и на тех, кто может сказать: «когда-то я жил, как король».

Периодичность видна сильнее там, где еще помнят о смысле праздни-
ка и его радостях, а, следовательно, она нагляднее в нетронутых и архаичных
районах, чем в урбанизированных, проявлена более в сельской местности,
чем в городе. В городе и так вечная ярмарка, светло днем и ночью. Поэто-
му повторение, в котором и покоится тайна периодичности, приберегается
здесь для особых случаев. Оно случается, когда покой проявляется в движу-
щемся, невидимое в видимом, как бы намекая.

Поэтому в городе вы найдете больше наркоманов, чем в сельской мест-
ности. Своеобразие зависимости состоит в том, что она стремится свести
цикличность наслаждения к минимуму или, лучше сказать, к континууму.
Таким образом, отклонения сглаживаются.
Город скрывает наркомана лучше, чем деревня. Он живет анонимнее,
находит потаенные места, может сменить район; наркотики в городе до-
ступнее.

Пьяница в деревне, морфинист в маленьком городке вскоре становят-
ся широко известны, даже если они пытаются скрыть свое состояние. Они
могут преуспеть в этом, только когда переход от сильной привычки к без-
условной зависимости еще не ощутим. Он в то же время переход от откры-
того и желанного к тайному и подозрительному употреблению.

Вскоре становится уже нечего скрывать; неизбежна потеря репута-
ции, уважения, не говоря уже об экономических, социальных и медицинских
потерях. Разрушение привычного облика, наблюдаемое и переживаемое
ближними, и осознаваемое также самим пострадавшим в его неизменной
одержимости: это одно из самых печальных зрелищ - возможно, никогда не
описанное лучше, чем в некоторых новеллах Эдгара Алана По.

Великий Вавилон

87

Интенсивному употреблению в столицах, куда стекаются мигранты
из провинции и иммигранты из-за рубежа, одного квартала развлечений
уже недостаточно. Существуют различные варианты на выбор. Некоторые
из них стали классическими туристическими направлениями, такими как
Монмартр, Сан-Пауло, Манге в Рио-де-Жанейро - другие быстро расцве-
тают, например, в связи с выставками или всемирными фестивалями. Конс-
танцский Собор привлек в город тысячи девушек легкого поведения со сво-
ими поклонниками.

Хотя места и сводятся к одному знаменателю, их обстановка разнится.
Она приспосабливается к клиентуре, их достатку, культуре, склонностям.
На Монмартре царит совершенно иная атмосфера, чем на Монпарнасе. За
Бастилией криминальное влияние, повсюду связанное с похотью и опьяне-
нием, становится более очевидным. Наверняка Рю-де-ля-Пе сильно измени-
лась за последние двадцать лет; я давно там не бывал. Уже Верлен чувство-
вал себя комфортно в тех переулках, и не без оснований.

«Авеню де Ваграм гноится в благородном 17-ом округе как воспален-
ная вена». Этим ярким сравнением я обязан Марселю Жуандо, который
88
украшает наши улицы калейдоскопическими образами. Такое воспаление
возможно везде, в основном, к неудовольствию обитателей. Недалеко от
моста Нейи открылся какой-то лунапарк; пьяные и парочки разбредались
оттуда в менее освещенные места. Добавилась также политическая неопре-
деленность. Об этом тоже знал Марсель: в то время он жил на Рю-дю-Ко-
мендант-Маршан, которая выходила к Булонскому лесу.

88

Близость парков и лесных участков благоприятна для таких прогулок:
угар и опьянение концентрируются в сомнительных местах. В этом отно-
шении я обязан некоторым наблюдением за улицей Лейпцигской обсерва-
тории. Верх улицы был весьма приличным: там находился Зоологический
институт, в котором в то время Мейзенхаймер проводил свои исследования
о наследственности. Я нашел комнату неподалеку: я мог пройти в лаборато-
рию, надев белый халат.

Хозяйка, старая и немощная, с трудом справлялась с домашним хо-
зяйством, к тому же отягощённая небольшим домашним зверинцем. Она
ухаживала за попугаем и необычайным количеством кошек, которыми уже
пахло в домашнем коридоре. Если кто-то хотел избавиться от котенка, он
тайком оставлял его за дверью, как кукушка, что заставляло старуху испыты-
вать угрызения совести, которые, в конце концов, приводили к пополнению
старухиного зверинца.

Эти и другие причины приводили к тому, что жильцы не задержива-
лись. Один только выбор места указывал на непривередливых или нестан-
дартных съемщиков. Старухе, на которую давила еще и инфляция, прихо-
дилось мириться с такими типами. Порой она уносилась в своих мыслях
так далеко, что ее едва можно было отличить от призрака. В конце концов,
произошло то, чего можно было ожидать. Так вот, прямо после моего заезда
появился еще один кандидат в постояльцы, тучный тридцатилетний мужчи-
на с лысиной и черной густой бородой а-ля Зудерман. Одной из его стран-
ностей было то, что ночью, если его мучила бессонница, он ходил голым по
коридору. Как и всегда в подобных квартирах, коридор был заставлен все-
возможной мебелью, среди которой кошки чувствовали себя вольготно. Од-
нажды ночью, когда старуха, которая никак не могла уснуть, открыла свой
гардероб, она была напугана до обморока видом бородатого голого мужчи-
ны, который имел обыкновение медитировать там.
Раньше дом был постоялым двором; подъездная дорога вела во двор
к сараям и конюшням для повозок и лошадей посетителей ярмарки. Теперь
там были квартиры для нищих. Трактир, также захудалый, содержался в пе-
редней части дома, полиция пристально следила за ним. Однажды семья за-
хотела вселиться в одну из дворовых квартир; грузчики, не получив своих
денег, уехали, оставив пожитки семьи под дождем. Стемнело, дети плакали,
отец вернулся после неудачных попыток найти работу; он напился и в бес-
смысленной ярости разбил мебель.

Я не знаю, чем это закончилось, но мне хорошо известно, что в моей
памяти остался, как засечка, этот, один из многих непоправимых участков
жизненного пути, на которых мы терпим неудачу. Конечно, в те «золотые»
двадцатые годы ни у кого не было ни копейки, по крайней мере, в моем кру-
гу общения, но здесь было нечто большее, чем денежный вопрос. Картина
повторяется: в своей безопасной квартире мы слышим крики о помощи с
улицы, но мы слишком беспечны или слишком трусливы, чтобы спуститься
вниз.

Что касается денег, то они действительно были редкостью, причем в
буквальном смысле, хотя еще недавно у нас в кармане были миллионы. Од-
нажды магистр, живший неподалеку, рассказал мне, как ему не хватило одно-
го пфеннига. С наступлением темноты он имел обыкновение ходить в паб,
где он пил свое «вечернее пиво», убрав свои выдержки и заметки из Геге-
ля в большой ящик. Он отправлялся туда в тапочках. Пиво стоило двадцать
пфеннигов: однажды, когда он собрался заплатить, ему не хватило одного.

«И что вы предприняли?»

«Рядом со мной сидел рабочий - я попросил его».

«И что он сказал?»

«Ничего. Он сначала посмотрел на меня, а потом достал пфенниг из
кармана».

89

Моя комната находилась над входом. Днем на улице было тихо, к ко-
мендантскому часу становилось оживленнее. Время от времени меня будил
спор, доносящийся снизу, я вставал и слушал его у темного окна, как в аван-
ложе. Лица менялись, типы оставались постоянными: две проститутки, ко-
торые обменивались своими переживаниями, девушка легкого поведения с
клиентом, два пьяницы, которые либо ругались, либо братались.
Беседы гетер, какими их описывали Лукиан или Аретино, - это литера-
турное обрамление прозаического бизнеса, интриги которого лучше видны
в современном мире, хотя и не столь занятны. Позже мне вспомнилось, как
в Исландии я наблюдал за девушками-рыбачками, которые отработанными
движениями чистили и потрошили сельдь. Так же сосредоточенно и холод-
но проститутки обрабатывали клиентов в Лейпциге, хотя и с определенной
долей гипнотизма. Взгляд обольщенного мужчины казался робким в газо-
вом свете, словно он пытался проникнуть сквозь косметику, как сквозь по-
белку дома.

Обычные проститутки, расставившие там свои сети, были трезвыми,
но им было лучше, если их жертва была более или менее, правда, не чрезмер-
но, поддата. У тех, кто ходил по тавернам, была своя комната неподалеку;
более опасные проститутки, которые не показывались при свете дня, выхо-
дили в сумерках и поджидали пьяниц. Они были полубутафорными: одна из
них была убита в промышленном районе Коккель; судмедэксперт, чьи лек-
ции я время от времени посещал, произвел вскрытие. Помимо прочего, он
указал на две восковые подушечки, которые она, чтобы симулировать скулы,
надевала ночью перед выходом.

Разговоры пьяных были бесконечны - приятели не могли расстаться:
их мысли с усилием тащились по мозгу, пока, наконец, у кого-нибудь из мест-
ных жителей сверху не сдавали нервы. Тем не менее, среди тем, о которых
вели разговоры ремесленники, отцы семейств и сутенеры, обнаруживалось
что-то странное. Когда мысли размываются и притупляются, становится
заметным желание, которое является их причиной. В лепетании под луной
раскрывается то непристойное, что есть во всех нас. Усилие становится не-
лепым; груз слишком тяжел. Когда усилия уже тщетны, становится виден
тот, кто их совершал. Шекспир, должно быть, часто слушал подобные раз-
говоры, и не без выгоды. Здесь также кроется корень сострадания, которое
делает Войцека из одноименной пьесы Бюхнера трагической фигурой.

90

До и после этих наблюдений у меня был шанс изучить берлинскую
Александерплац. Прогулки, которые я совершал около 1930 года, иногда в
сопровождении Эдмонда, но в основном в одиночку, отличались от тех, ко-
торые я совершал с Зербино вскоре после Первой мировой.
Это имя пришло мне в голову, потому что он напоминает мне персо-
нажей из комедий Гольдони. Грубоватое, звериное лицо, беспощадный ин-
теллект с грубым юмором. Безработный; или лучше - без работы, но не без
средств, происхождение которых было сомнительным. Сын пастора с пре-
ступными наклонностями. Он спал в особняке в Далеме, принадлежавшем
пожилой супружеской паре, которая в это время путешествовала, и в чьей
спальне он также проводил свою сиесту. Однажды днем старики неожидан-
но прибыли и сразу же захотели немного отдохнуть. Зербино едва удалось
забраться под кровать, где он был вынужден неподвижно провести два часа.
Жуткие мысли терзали его при этом.

Его посещали припадки меланхолии: он любил размышлять о своем
самоубийстве. Он продумал его до мелочей. Никто не должен был найти
его тело - этими мыслями он напоминал божественного маркиза. В родных
лесах он обнаружил лисью нору с необычайно большими проходами, их
нужно было лишь немного расширить, чтобы можно было попасть внутрь:
именно там должно было все произойти.

Как и этот, все его планы имели одновременно фантастические и ре-
алистичные черты -такова комбинация, которая делает возможными боль-
шие достижения. Времена были благосклонны для подобных натур; мы
свидетели примеров. В последний раз я слышал о нем, когда он появился
в штабе армии во время Второй мировой войны. «Чем занимается Зерби-
но?» - спросил я Мартина, который работал там менеджером по найму.

«Организует фронтовые поездки для театральных коллективов и ску-
пает заброшенные карьеры в черте Берлина во время отпуска».

«А для чего?»

«Он думает, что после войны они превратятся в золотые прииски, по-
тому что люди не будут знать, куда девать обломки».

Итак, своего рода торговля мертвыми душами. Событие произошло
двадцать лет спустя, незадолго до того, как катастрофа поглотила его. Бес-
следно, как ему и хотелось, и тоже в норе, хотя и не лисьей.

Раньше он бывал у меня чаще, чем мне бы хотелось, заезжал за мной.
Это было время для чтения, к тому же я не мог валяться в кровати, сколько
захочу, как Зербино, поскольку каждое утро должен был приходить вместе с
боем часов либо на Бендлерштрассе, либо на Фридрихштрассе, чтобы рабо-
тать над инструкциями. Эта работа была приятной, но требовалась большая
концентрация. Нас было четверо: кроме меня, еще Хюттман, Киниц и Ве-
стернхаген; то, что эта должность предлагала определенные перспективы,
явствовало уже из того, что трое других стали генералами, а Киниц даже
командующим корпусом. Я видел, как он проносился мимо нас во время
наступления во Франции; маршевые колонны должны были отойти в сто-
рону, полевые жандармы на мотоциклах с сигнальными рожками очищали
ему путь. Вестернхаген утверждал, что при обороне Берлина он переплыл
Шпрее и пал жертвой русских снайперов.

91

Когда Зербино приходил ко мне, он должен был сначала заставить
меня захотеть выйти из дома. Это удавалось ему легко, потому что он распо-
лагал даром убеждения, достойным коммивояжера. Однажды, когда я забо-
лел гриппом, он пошел в аптеку и вернулся с таблетками, которые заставил
меня проглотить. Затем мы проехали до Мемориальной церкви и, иногда
останавливаясь, зашагали по Курфюрстендамм до Халензе.

Зербино любил гулять по Александерплац. Он хотел там «поприста-
вать к бабам». Но это не всегда удавалось ему. Обычно такие типы только
портят все сами, и редко становятся профессионалами. Зербино был исклю-
чением. Он отнюдь не принадлежал к числу таких красавцев, как Крамберг,
а скорее отличался грубой мужественностью. Шейх, давший всем нам про-
звища, окрестил его «черным». Иногда он называл его «зверем» из-за
сильной энергетики, окружавшей его.

Это работало; добавилась также криминальная нотка. Крупный нос,
пухлые губы, грубый подбородок, блеск глаз - оставалось загадкой, как все
это оказалось в пасторском доме. Он мог бы сделать на этом карьеру, как
некоторые киноактеры или, еще лучше, как герои, которых они играют. Од-
нажды я услышал от одной из ярких девиц, которую он зацепил и вовлек в
разговор: «Где-то здесь просто должна была оказаться кровать» - призна-
ние профессионализма, доведенное до самой скудной формулировки.

92

С экономической точки зрения эти экскурсии пришлись на пик ин-
фляции, а стилистически - на то время, когда экспрессионизм охватил и
городской пейзаж. Потрепанность трасс, переполненных домов, фасады
которых облупились, толпящихся масс, часть которых все еще ходила в как
следует сшитых мундирах, была брутально передана новыми художествен-
ными приемами. Появились газосветные трубки - белый, синий и красный
неоновый свет, придающий лицам трупный оттенок. Кирхнер предвидел
это еще в 1912 году; опять же, видение художника предшествовало сообра-
зительности техников. До войны процесс в отношении Бергера, сутенера,
обвиненного в убийстве, дал представление о ночной стороне перенасе-
ленного биотопа: походы из одной пивнушки в другую, сопровождавшиеся
разговорами, пока не зажгутся огни, беспокойная ночь, расчет в зале ожи-
дания Силезского вокзала, сон до полудня, мутное пробуждение, будто сам
черт подначивает его к новому раунду.

Тресков, комиссар полиции, был не понаслышке знаком с этим миром.
Нищета осталась, она даже стала повсеместной, но в то же время и активи-
зировалась. Карикатуры Георга Гросса и Отто Дикса заменили Цилле, рабо-
ты которого все еще хранились в умах. Неохотно вспоминаются те конвуль-
сии, предвещавшие большие перемены. Вероятно, со многими так и было;
Рудольф Шлихтер впоследствии писал мне, что Гросс с удовольствием стер
бы эту часть своей работы.

Напряженность росла; она достигла своего пика десять лет спустя,
когда тысячи национал-социалистов и коммунистов столкнулись друг про-
тив друга на Александерплац. Силы были равны, и казалось почти чудом, что
полиция смогла удержать их и предотвратить уличную драку. Беспорядки
произошли, но, опять же, немного позже, при закрытии еврейских универ-
магов.

93

О том, что, среди прочего, я сжег записи тех дней, я до сих пор со-
жалею. Они охватывали период от Народного собрания на Темпельхофер
Фельд, где горел гигантский костер, до проскрипции в июне 1934 года. Мне
не хватает не фактов, а изложения впечатлений по горячим следам. В фактах
нам остается лишь оболочка - но не протоплазматическое движение серо-
го организма, которое ее, еще далекое от всякой красоты и всякой логики,
образовало.

Когда мы проезжали через Яновицкий мост, один мужчина сидел на-
против меня, то ли котельщик, то ли земледелец; он говорил: «Еврей не хо-
чет работать молотком», - при этом он размахивал кулаком взад и вперед,
будто он был приделан к рукояти. Автобус, корзина, полная людей, ехал над
Шпре. Было похоже на то, будто камень упал в воду, и волны захлестнули
его; все слышали его, но никто не отвечал. Это был новый вид молчания, ко-
торый появился и распространился здесь: уже не вежливое, одобрительное,
возмущенное или равнодушное молчание - может, по чуть-чуть из всего
этого, но в сути своей иное.

В такие моменты мы слышим что-то новое, что удивляет нас, смуща-
ет, но в то же время мы осознаем это во всей полноте, как будто мы всегда
это знали. Так в 1914 году я услышал треск первой гранаты под Оренвилем.
Жизнь перестраивается на новую тональность.

Или на Зильте, в 1934 году, когда мы лежали в песках, летние отдыха-
ющие из Берлина и Гамбурга, из Центральной и Южной Германии. Солнце
светило на пляжные кресла. Картина, как из лета 1911 года - немного более
развязная, быть может, купальники чуть более смелого покроя. Кто-то при-
нес утренние газеты. Рем и «сливки» штурмовых отрядов СА были аресто-
ваны ночью, и кого-то уже казнили. В датской газете говорилось о сотнях.
Только что они едва захватили рейхсвер, а теперь они сидели в камерах, гло-
тая яд, или уже лежали мертвыми на песке.

Сколько времени потребовалось, чтобы там, среди пляжных кресел,
«сформировалось мнение»? Две, может быть, три минуты. Затем раздал-
ся гул голосов, ярких, энергичных, довольно убедительных, как кукарека-
нье петухов на курином дворе. Это были плохие парни, и они получили по
заслугам. Один знал берлинского обер-группенфюрера СА и, похоже, еще
вчера хвастался этим. Теперь он мог разоблачить его, клеймить: как похот-
ливого юношу, склонного к педерастии, как лифтера, чье восхождение по
карьерной лестнице объяснялось лишь тем, что он позволил полапать себя
в лифте.

Подобное повторяется во всех революциях первым делом. Кажется
необычным, но это установленное правило: таков закон, и дальнейшее мож-
но предсказать. Тот, кто тогда считал, что скоро всё закончится, ошибался;
он не знал силы пролитой крови.

Историк должен знать повторяющиеся паттерны; только так историю
можно уважать как науку. Анатомия будет правильной лишь тогда, когда
пропорции зафиксированы. Однако историк больше чертежник, нежели
художник, его интересуют категории, на которые делится план, большие
линии. Что касается событий, то историка опережает образованный жур-
налист. Именно он видел, как заблестели глаза, как шерсть встала дыбом,
почти незаметно выпустились когти. Светоний незаменим, несмотря на Та-
цита. То же касается и Марциала. Когда мы переходим от одного к другому
во время чтения, мы словно меняем линзы на микроскопе. Поле зрения су-
жается; детали структуры становятся четче.

94

Обратно на Александерплац, теперь уже в начало тридцатых годов,
когда еще сохранилось многое из того, что было свойственно ей на рубеже
веков. Было больше кинотеатров, больше автомобилей, мало механической
музыки. Шляпа и галстук все еще являлись незаменимой привычкой. Исчез-
ла кепка. По старым, проторенным тропам ходили с тех времен, когда по-
строили фридерицианский учебный плац. Все это было впоследствии унич-
тожено бомбами - полицейское управление, большие универмаги, пивные,
многоквартирные дома эпохи основателей с их фасадами и задними двора-
ми, куда по воскресеньям приходил шарманщик.

Когда я взглянул на карту города в 22-м издании Бедекера 1954 года,
чтобы повторить старые прогулки, я почувствовал себя так, будто заблудил-
ся. Я искал названия знакомых улиц, но и они изменились; Ландсбергская
улица - теперь была проспект Ленина. Я не мог найти почтовое отделение,
в котором мне приходилось работать каждый день. Где почтовый ящик? Где
парикмахерская?

Дома, где я жил, здесь или даже в Ганновере и Лейпциге, почти все ис-
чезли - от подвалов, где хранился уголь и велосипеды, до чердаков, на ко-
торых стояла отслужившая свое мебель. Там сейчас стоят другие дома или
простираются заводы и автостоянки.

При подобных столкновениях с действительностью кажется, что про-
житое время улетучивается; реальность домов начинает внушать подозре-
ния - почти как неудовлетворительный архитектурный эскиз, который вы-
бросили вскоре после проектирования. Что странно, во снах все предстает
целым, да, почти невредимым. Как бы ни подводила нас память, воспомина-
ния остаются верны нам. Я вхожу через парадную дверь и поднимаюсь по
проторенной лестнице. Вон окно с водяными лилиями. В коридоре стоит
домовладелица; она услышала мои шаги. Спрашивает, где я так долго был.

Да, это воспоминание со Штралауэр аллее; там был только один фа-
сад, выходящий на обширный Восточный порт. Было ошибкой, что тогда
мы переехали в Штеглиц; на востоке я чувствовал себя комфортнее. Город
96
всегда был для меня тюрьмой; я часто задавался вопросом, что я в нём забыл.
Все здешние жилища - лишь оттиски, но на природе лучше помнишь про
существование оригинала.

Пробуждения мои там едва ли были безмятежными; после завтрака
я, чтобы подышать воздухом, шёл пешком два-три квартала. Улицы носи-
ли названия прусских министров - Бейме, Госслера и других. Один из них,
министр финансов, обычно, утром по пути в офис, имел обыкновение чи-
тать газету «Кройц-цайтунг»: он начинал читать сзади, с некрологов. Если
умирал какой-нибудь генерал или другой сановник, это радовало его, как
доброе предзнаменование: король снова сэкономит на пенсиях. Этим анек-
дотом, как и множеством других, я обязан Мартину, которого иногда наве-
щал в Цолхове; такие рассказы словно дополняли моё чтение «придворных
историй» Карла Безе, чрезвычайно занимавших меня тогда.

Восстанавливать в памяти названия улиц мне так же трудно, как и
вспомнить мой распорядок дня. Гораздо более ранняя моя рутина, или же
более поздних периодов, уже после моего пребывания в Лейпциге, напро-
тив, легко мне даются - дни в ребургских лесах и болотах, в окопах под Мон-
чи, в виноградниках Юберлингена. Я рассказываю об этом, как о примере
силы воспоминаний; именно они направляют и определяют память. В от-
ношении людей со мной происходит что-то наподобие «А 1а гесЬегсБе Зи
Щтрз регЗи»:53 встречи в Париже помнятся четче, чем в те берлинские вре-
мена. Здесь, как и там, я познакомился с самыми разными умами, включая
ушедших, нынешних и будущих знаменитостей. Но что такое слава на сломе
времен, когда сама история теряет очертания? «Мэгги тоже знаменита» -
слова Ведекинда не так уж далеки от правды; слава - тоже надпись, разве что
не на двери, а на табличке. С другой стороны, её легче снять.

Тогда я ложился спать поздно, но по реке все еще плыли огни. Если
проводишь день в классической литераторской манере, к концу его ска-
пливается осадок тревоги. Закуриваешь сигарету, берешь с полки книгу. В
это время лучше смотреть на цветок или созерцать картину. Мой интерес
к энтомологии начался скромно - небольшие образцы из Брандербурга, с
Балеарских островов, Сицилии. Увлечение росло от десятилетия к десяти-
летию, пока не стало подобно страсти древнего китайца, чья память хранит
десятки тысяч идеограмм. Под взглядом каждый из них оживает, как если
прикоснуться к многоцветной клавиатуре. Сегодня утром лишь один вид

53. Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени».
китайской ту1аЬп4е пробудил в воображении в мельчайших деталях арендо-
ванный участок поля в Гонконге. Легионы этих насекомых кружили там над
цикорием и розами в брачном полете.

Когда через долгое время я вновь стал припоминать прогулки по Алек-
сандерплац, я в том числе вспомнил и о тех пустых часах. Они толкали меня
на прогулки - либо вдоль Шпре, либо через Силезский вокзал, во дворах и
залах ожидания которого разворачивалась своеобразная восточная жизнь.
На Гар де л’ Эст ее вновь можно обнаружить, лишь транспонированную на
несколько градусов долготы.

От Зербино я давно ничего не слышал. Однако я иногда встречался с
Эдмондом, случайно или по договоренности. Эдмонд был подвержен луне,
прирожденный человек ночи, чуткий, восприимчивый к тонким впечатле-
ниям и энергиям - из тех, кого Райхенбах называл гиперчувствительными.

Что касается восприятия, особенно ночных явлений, он мог бы по-
соперничать с Кубином, но ему не хватало художественных навыков. Его
стремление ограничивалось наблюдением и комбинаторикой. Ночью он
мог подолгу сидеть без дела в одиночестве. Если он что-то делал, то всегда
доводил до конца. Один раз он вывинтил дверной замок, разобрал его на
мельчайшие части и снова вставил. В другой раз он выковырял себе зуб пи-
лочкой для ногтей. Хотя он много работал с книгами и бумагами, они всег-
да лежали в порядке. Ему было очень важно назначить свое место каждому
предмету, до булавки, он начинал нервничать, если не мог расставить все
точки над 1. «Знаете, всегда остается что-то, что может помешать спокойст-
вию - неоконченное письмо, позаимствованная книга, ключ к неизвестному
замку».

Это «что-то» его интриговало - темные пятна в исторических про-
изведениях, особенно в мемуарах, которые он читал с увлечением, но также
и в личном общении. Он ценил сложных личностей, но их мотивы долж-
ны были быть разгаданы, как головоломки. В астрологии он видел важный
вспомогательный инструмент.

Его беспокоило как и остававшееся «что-то» во время уборки, пу-
тешествиях по истории и персоналиям - так и непроясненное в прошлом
людей, которые встречались ему, в особенности женщин. Всегда, и даже в
случае самых юных, можно было отыскать это что-то, даже если ты твердо
вознамерился быть Первым. Если тщательно разобраться, всплывет кузен в
садовой беседке или дорогой дядя, с которым она играла в фанты.
Он должен был всё разузнать, если к нему в сети попадалась голубка.
Затем он также, как зуб пилочкой, выковыривал то, что ему было неприятно.
Он говорил: «У каждого есть та последняя правда; если раскрыть ее челове-
ку, вы будто перерезаете ему сухожилия».

Педантичная чистота была встроена в его образ. Он чувствовал себя
неловко, если два раза за день не менял рубашку. Он любил горячие ночные
ванны с медитациями. Иногда, чтобы собраться с мыслями, он с самого утра
отыскивал Турецкую парную на Фридрихштрассе, центр тиранического и
чужеродного сладострастия.

Эдмонд был менее претенциозен, чем Зербино, но более опасен. Его
наполовину медитативное, наполовину летаргическое состояние преры-
валось активными фазами, как будто он обдумывал прыжок в полусне. Он
служил прапорщиком в польском конном полку и дезертировал. Однажды
в знойную жару они захватили деревню и бесчинствовали там, как демоны.
Картины эти всплыли у меня в памяти яркими красками восточных гравюр
на дереве. Зелень огурцов, которые они вылавливали из огромных бочек с
засученными рукавами и поглощали с невероятным удовольствием, пока
один из наездников на руках нес кричащую служанку в деревянную конюш-
ню. Они жевали огурцы, которые в пересохшем рту превращались в чистый
сок; красные платки трепетал на ветру.

С социологической точки зрения Эдмонд был одним из тех безло-
шадных кочевников, которые в то время толпами слонялись по тротуару, и
чья доля в грядущих беспорядках была хотя и анонимной, но значительной.
Если провести раскопки, можно обнаружить их следы повсюду. Затем они
пересели на машины. В Эдмонде было что-то сарматкое. Верховая езда была
не только феодальным развлечением, но и актом тирании. Это выражалось в
его поведении, в том числе и в эротическом.

Он предпочитал застенчивых полноватых существ, с бледным, почти
белым лицом и с пухлой нижней губой. Их можно найти в Арозе или на ве-
нецианских пастельных картинах - голубки с блестящими глазами, красным
ртом и белоснежной грудью. Об их интеллекте мало что можно было ска-
зать, потому что им, вероятно, разрешалось слушать, но едва ли открывать
рот самим. Тем не менее, когда я сидел с ним и одной из них - в «Мокка
Эфти», небольшом кафе в Фридрихштадте - между нами царила гармония
и безоговорочное понимание. Затем, когда голубка оживлялась и осмелива-
лась сделать замечание, он смотрел на нее с туманной благосклонностью и
замечал: «Послушай - ты же знаешь, что позже я тебя оседлаю?»
И мне казалось, что его слова бывали восприняты не без удовольст-
вия. В мужской среде все было иначе: многим Эдмонд казался подозритель-
ным с первого взгляда. Его взгляд оставлял неприятное ощущение: он будто
раздевал, сканировал тебя, порой с инквизиторской остротой. Пропуская в
разговоре некоторые звенья причинно-следственных связей и говоря более
или менее приятные выводы «прямо в лицо», он имел обыкновение шоки-
ровать своего собеседника; но это также принесло ему репутацию занятно-
го человека.

Примитивные умы считали его просто стукачом; иногда случалось
так, что торговцы делали ему замечания, когда он стоял на рынке или пе-
ред витриной магазина и наблюдал за суетой. Девушки, с которыми он за-
говаривал - он редко делал это, в отличие от Зербино - считали его агентом
полиции нравов. Они отворачивали ему лацкан, за которым хотели найти
жетон. Это было несправедливо в том смысле, что, говоря с точки зрения
зоологии, они хотя и определяли род, но не выделяли вид. На самом деле его
страсть заключалась в сборе информации. Его литературная, социальная и
романтическая жизнь была заполнена комбинациями, расследованиями, ра-
зоблачениями. Они удовлетворяли его сами по себе, как игра, как накопле-
ние без цели. Одно стремление к удовольствию не подняло бы его с кресла,
вместе с тем, он, как один из героев Достоевского, был неустанно в пути.

Кстати, он был также хорошим шахматистом. Я играл с ним неохотно,
потому что, если ему удавалось сделать сокрушительный ход, он не мог по-
давить в себе самодовольство, которое уже не имело никакого отношения
к игре. По этой причине он был непопулярен как руководитель. Его рас-
поряжения выходили за рамки дела, или с ними было связано что-то, что,
даже если и имело свои основания, заставляло подчиненного взбунтоваться.
Даже те, кто любил подчиняться, с ним чувствовали себя обиженными. Я
мог судить об этом, потому что следил за его развитием на самых разных
этапах - от безработного фланера и сибарита до чуткого, гибкого ассистен-
та и до исполнителя более или менее важных задач.

Однако было бы ошибочным представить его неким велосипедистом,
который жмет на педали, спускаясь, и поднимается на силе инерции. Так по-
ступают дураки. Человек остается тем же самым, и когда обстоятельства ме-
няются, он осознает их и перестраивается. На этом зиждется удивительная
сарматская виртуозность. Отсюда, кстати, заявления Ницше о том, что он
происходил от польских аристократов, приобретают оттенок правдоподоб-
ности.
95

Для меня эти прогулки были ценны, потому что у Эдмонда была своя
странная система, на фоне которой мои собственные проблемы выделялись
острее. Мы медленно обходили площадь, сворачивая иногда в проулки. Од-
нажды, на Гренадирштрассе, кто-то, хотя мы были довольно просто одеты,
крикнул нам вслед «стиляги». Сразу же за этим из трактира вышел молодой
человек: накрашенные щеки, выбритая шея, укороченный пиджак, полуса-
пожки со вставками из белой лайковой кожи. «Вот та элегантность, кото-
рую вы можете себе здесь позволить».

Эдмонд в то время проводил дни, спя и читая, когда не ходил по нашим
знакомым, собирая новости. С особой страстью он углубился в «Тайные
истории и загадочные личности» Бюлау, двенадцатитомную сокровищницу
для пытливых умов.

Я встретил его у телефонной будки, он звонил Эдит, чтобы узнать её
планы. Он сказал ей, что будет в лаборатории до глубокой ночи. Ей не нуж-
но было знать, где он провел первую половину дня. В своих полуночных
прогулках он объединял приятное с полезным. Они также были для него
своеобразным изоляционным слоем. Эдит при встречах уже фыркала, как
собачка, встревоженная незнакомым запахом.

Я лучше помню настроение тех бесед в целом, чем детали. Разговор
велся вокруг личностей или поведения. В то время я пытался создать реестр
типов личностей из текстов Достоевского - подобный генеалогическому
древу или, лучше сказать, подобный химической таблице элементов или ка-
талогу молекул органической химии. Он должен был послужить дополни-
тельным материалом при чтении этих великих романов, сюжет которых Эд-
монду был известен до тончайших деталей. В таких беседах вы пребываете в
книге, как во вневременной реальности. Иногда мы меньше присутствовали
на берлинской мостовой, чем на петербургском Сенном Рынке или в бор-
деле, где Свидригайлов провел свою последнюю ночь. Как мне помнится,
однажды мы обсуждали самоубийство пилота, о котором писали газеты. Он
разбил свой самолет в крутом пике, не задумываясь о пассажирах, которых
перевозил. Я знал, что мнение Эдмонда о нём будет отличным от моего.

Таким образом, площадь служила больше декорацией, а жизнь на
ней - музыкальным сопровождением, флюидом. Нельзя сказать, что он не
действовал на нас сам по себе. Распад, разложение, происходящее в подоб-
ных местах, не только угрожает порядку, но и высвобождает определенные
101
энергии. Это места с более низкой устойчивостью ко Входящему - не только
к болезням.

96

Здесь я не могу не процитировать Свидригайлова еще раз. Подобно
тому, как жалеют, что Фальстаф Шекспира не появлялся в сценах чаще, так
можно и жалеть о том, что Достоевский не описал этого, одного из своих
самых важных персонажей, более подробно. И у Фальстафа, и у Свидригай-
лова наблюдалась некая дистанцированность от моральных иерархий, от
бремени которых они освободились ценой своей репутации. Тот факт, что
они не страдают от потери чувства чести, а даже извлекают из этого выгоду,
предполагает наличие автономной силы.

Так, Свидригайлов в разговоре с Раскольниковым о привидениях го-
ворит: «Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это
только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным, а
не то, что их нет самих по себе».

Это верно: со слабостью растет и восприимчивость. Это особенно
заметно, когда приближается смерть. Когда больной начинает видеть «сво-
их умерших», говорят, что смерть близко. Болезнь также приводит к тому,
что обычные цвета становятся слишком яркими, особенно красный. Это не
просто симптом, а предзнаменование.

Что-то похожее происходит и при опьянении. Ужас и веселье - сим-
птомы освобождения, тесно связанные с ним. Известно, что одна только
близость к опьянённым или их общество сдвигает реальность. Всенародные
праздники доказывают это. Также Александерплац стимулировала разгово-
ры, придавая им фон.

Сегодня легче найти идеальную любовницу, чем партнера для бесед,
предполагающих историческое и литературное образование. Великим пе-
риодом для таких встреч был 19-й век, который, по крайней мере в этом
отношении, продлился во Франции дольше, чем в Германии. Эдмонд, для
многих несимпатичный, некоторых даже пугающий, был для меня удачной
находкой. Он обладал натренированной внимательностью, которая не упу-
скала ни малейшей аллюзии. Я часто вспоминаю об этих полуночных разго-
ворах, проходящих с фантастической непринужденностью, среди дурмана
и возни города.
Наконец мы распрощались, и Эдмонд снова направился к своему
гарему. Перед этим он еще раз подошел к телефонной будке, чтобы позво-
нить - но не дожидаясь, пока Эдит снимет трубку. Один стимулирующий
звонок, и к тому же бесплатный: его обол выпал обратно.

Опаленные крылья

97

Я сделал еще два-три круга по площади, на которой продолжалась су-
ета. Число пьяниц увеличивалось; они размахивали руками здесь и там. В
темноте блестели полицейские каски. За будкой, в которой звонил Эдмонд,
сутенер рассчитывался с девочкой. Он втихомолку толкнул её коленом, не
привлекая внимания. Побить ее как следует он ещё успеет. Проходили улич-
ные торговцы с непристойными картинками и зазывалы, высматривающие
клиентов.

Впечатления были более тусклыми, но более непосредственными и
жесткими, чем на Курфюрстендамм. Там публика была элегантнее; она дви-
галась по-другому, плавнее. Девушки были менее назойливы; они давали
клиентам возможность первыми обратиться к ним. Топографические об-
стоятельства также важны. На длинной, ярко освещенной улице, такой как
Корсо, свобода кажется менее стесненной. На площади, напротив, легко со-
здается впечатление неизбежности. Это не прямое движение от и до, а кру-
жение вокруг освещённого центра, места пребывания пробуждающегося
демона. Хватка опьянения крепче; раскрашенные мотыльки кружат вокруг
фонаря.

Большой город набирает рекрутов не только для казарм, но и для по-
рока; все новые и новые поступления прибывают из провинций и быстро
расходуются. Я говорил с Эдмондом об утреннем пробуждении с привку-
сом обречённости, о страшном противостоянии эмпирика с человеком
морали, его «лучшим я» - в тот момент, когда он смотрит в зеркало после
бурной ночи. Хогарт проиллюстрировал мои слова, разложив состояния по
степеням и рассказав несколько ужасных эпизодов. Можно также вспом-
нить о рабах, наматывающих бесконечные круги на мельницах; конечно,
это лишь одна из возможных точек зрения. На финальных стадиях, близким
к окончательному краху, состояния становятся похожими на те, которые в
103
Средневековье приписывались демоническим воздействиям. Например, на-
чинают мерещиться толпы мышей и паразитов, которые являются одним из
симптомов алкогольного психоза. Кокаиновому наркоману кажется, будто
у него на коже или под кожей сидят тараканы и пауки. Его нельзя убедить,
что это обман разума, и, чтобы освободиться, он наносит себе увечья - раз-
дирая кожу ногтями.

Ужасны видения, сопровождающие бред, - настоящее самоуничтоже-
ние. Бедолага сквозь сумбурный полусон слышит, как где-то снаружи идет
суд над ним, там допрашивают свидетелей, дающих ужасающие показания.
Или гневный шум толпы, собравшейся перед квартирой, потому что его
злодеяния ложатся бременем на город.

Можно рассматривать бред также как внезапное качественное изме-
нение. Чувство вины, всё сильнее ощущающееся с каждым бокалом, нара-
стает, и теперь давит полным весом.

98

Это относится к теме самопреодоления - когда человека уничтожает
его отражение. Оскар Уайльд описал это с удивительной четкостью в «Пор-
трете Дориана Грея».

Когда я впервые посетил зал суда - это было в Ганновере, когда я еще
учился в школе - было возбуждено дело против мужчины лет шестидесяти.
Это было дело о мошенничестве, но до того, как доказательства были пред-
ставлены суду, между судьей и обвиняемым разыгрался забавный эпизод.

«Для начала мы хотим зачитать предыдущие судимости».

«Нет, не надо - это излишне».

Они обменялись репликами еще несколько раз, пока судья, наконец,
не зачитал его предыдущие судимости. Это был длинный перечень: мелкая
кража, еще в ученические годы, растрата, мошенничество и вновь мошен-
ничество во многих похожих эпизодах, которые приводили также к одному
результату. Этот человек большую часть жизни провел за решеткой. В на-
чале заседания он выглядел как один из тех деловых людей, которых можно
встретить в офисах и перед банковскими стойками. По-видимому, он всегда
внушал доверие; иначе ему не удалось бы совершать преступления так ча-
сто.

Когда началось чтение, его лицо изменилось. Оно утратило всякое вы-
ражение, будто его лишили характера. Воля к обороне, проявившаяся в нем,
104
рассеялась. Он сгорбился, опустил голову на грудь. Настроение в зале стало
враждебным: «Значит, таков ты». Приговор сформировался, прежде чем
была услышана его формулировка.

Здесь мне пришлось впервые испытать, как человек сталкивается со
своей кармой; подобное граничит со страшным судом. В зеркале за буднич-
ным отражением начинает проявляться лицо судьбы. «Таким ты должен
быть, от себя тебе не сбежать».

Человек может противостоять смерти, но не собственному образу.
Поэтому понятно, из-за чего уличенный убийца все еще клянется в своей
невиновности на эшафоте - здесь его намерение не в том, чтобы спасти
свою голову. Это один из фактов, свидетельствующих о трансцендентном
инстинкте.

Вовлечение человека в такое противостояние - самое мощное педа-
гогическое средство, но также самое опасное. Подобное не под силу проку-
рору, лишь самой судьбе. После катастрофы и краха может явиться «новый
человек», как это описано в великих исповедях от Августина до Гамана и
Канне. А также в «Гансе Бернере и его сыновьях» Готхельфа, коротком рас-
сказе, от которого веет Страшным судом. «Так говорил Ганс Бернер своим
сыновьям, и его слова висели на них тяжким грузом в тысячу центнеров».

Оглядываясь назад, я хотел бы, в свое оправдание, отметить, что уже
тогда, практически мальчишкой, я не разделял настроения, поднявшегося в
зале против обвиняемого, но я узнал в нем трагическую фигуру - хотя и не
осознанно, но, вероятно, увидев в нём форму того кошмара, который долго
и мучительно преследовал меня. Снова и снова я видел его голову - как голо-
ву скотины, ведомой на убой - которая медленно опускалась на грудь.

99

Рассматривать площади как мельницы - одна из возможных точек
зрения. Здесь нельзя отвергнуть мысль о селекции. Не может быть размно-
жения там, где нет блуда. В рамках концепции мельницы можно подумать о
твёрдости жерновов или об их весе: образ зерна, отделенного от мякины,
очень стар.

Что касается опьянения и разного вида интоксикаций, возникает во-
прос, приводят ли они к зависимости или нет. Хороший характеролог, веро-
ятно, мог бы судить об этомуже на раннем этапе. Свидригайлов думает, что в
ночь перед самоубийством видел пятилетнюю девочку с лицом шлюхи. Это
правдоподобно, даже если вы не верите измерительным методам Ломбро-
зо. Как внутренняя форма образует внешнюю и опережает ее во времени,
так и характер - физиогномику. Точно так же склонность предшествует за-
висимости. Это значит, что есть типы личностей, которым с самого начала
следует держатся подальше от наркотиков. Можно предвидеть склонность,
а вместе с ней и кривую дорожку.

Большое число пациентов, которые сегодня знакомятся с морфием,
составит лишь малую часть морфинистов. Авантюрист, полный внутренней
силы, не пополнит их ряды. Скорее всего, он станет жертвой пьянства, и
даже тогда будет искать в нем не тихое утешение дурмана и забытья, а сти-
мулирующий эффект. Подобное также проявляется в его преступлениях -
они обычно имеют характер насилия.

Затяжное пьянство не только причиняет вред; оно также может приве-
сти к фатальному исходу. Одного-единственного эксцесса бывает достаточ-
но для гибели. Может высвободиться нечто, о чем пострадавший никогда
бы не подумал, даже во сне. В каждом офисе, в каждой компании случается,
что кто-то в одночасье гибнет, и когда вы спрашиваете о нем, вы получаете
такой ответ: «Ах, он был пьян».

На трассе не остается места для умеренности; авария демифологизи-
рует эту идею.

100

Оглядываясь назад, мне кажется, что у нас не было недостатка в прос-
вещении касательно этого вопроса. Им занимались учителя в старшей шко-
ле, в особенности классный руководитель, хотя почти не приводили новых
фактов - ничего такого, что не обсуждалось бы на переменах, и притом го-
раздо боле подробно. Некоторые из нас уже даже вышли за пределы теории.

Лучшие уроки кроются в деталях. Бесценен дядюшка по образу Ьоигги
Ь1еп/а1$ап154 Дидро. «Вода и мыло предотвращают девяносто процентов ве-
нерических заболеваний», - обронил мой отец в разговоре, конечно, не без
умысла.

Классный руководитель описывал, как пьяница выходит из бара и его
хватают проститутки. Они подстерегают его, и он сам уже жаждет той пло-
ти, которой бы иначе не коснулся. Это уже рискованно; к тому же он пре-

54. «Ворчун-благодетель», Денни Дидро.
небрегает осторожностью. Наконец, сам контакт длится намного дольше,
чем без алкоголя.

«Когда вы пьете, вы думаете, что можете стать куда лучше, но в дейст-
вительности всё занимает в три раза больше времени, и ни о каком удоволь-
ствии речи не идёт».

Мы развеселились. Затем последовало поучение о различных типах
инфекций.

Между тем, венерические заболевания уже не внушают такой ужас,
хотя теперь доктора говорят, что в связи с иммиграцией случаи участились.
Однако лекарства, должно быть, оказывали сильное действие. Во время
службы в Парижском гвардейском полку я заметил, что, пользуясь терми-
ном Рабле, «зараженные Венерой» возвращались в строй уже через три
дня. Конечно, они не могли полностью выйти сухими из воды и должны
были провести три дня на гауптвахте «за несоблюдение санитарных норм».
В 1870 году столь долгая оккупация уничтожила бы армию - если вы хотите
получить об этом представление, прочтите «Ье 1й 29» Мопассана.

В американской армии такие инциденты наказывались гораздо стро-
же, вплоть до разжалования. Возможно, это пережиток пуританства. В це-
лом, нельзя списывать со счетов подозрение, что ослабление этого «бича
человечества» связано с упадком христианской морали. Я говорю в таких
случаях не о причине и следствии, а о корреляции. Не прогресс, а просто
появление новой картины мира. Уже Ницше это понимал, но и он оказался
под ударом.

При венерических заболеваниях к физическим страданиям прибавля-
лось клеймо изгоя. Это усиливало ужас жертвы - тот, о котором в скором
будущем уже не будут помнить. Именно по этой причине заболевшие скры-
вались от общества. Но можно предположить, что скрытые потери войны
1870-71 имели последствия вплоть до рубежа веков. Уже в «Симплицис-
симусе» Франция обвинялась в первую очередь. Сифилис и «французская
болезнь» - синонимы. «Мой дорогой Зейдлиц, - сказал Фридрих своему
генералу кавалерии, - сначала вы страдали от французской болезни, а те-
перь французы страдают от вас».

В каждой большой семье был какой-нибудь дядюшка, который перед
смертью передвигался в инвалидной коляске или был заключён в сумасшед-
шем доме. Один бросался в глаза своей странной походкой, другой поражал
своим поведением.
От миссис Швенди, вдовы, с которой я познакомился во время поезд-
ки на Амазонку, я узнал историю страданий ее мужа, которая была и ее соб-
ственной. Он меньше привлекал ее внимание своими абсурдными тратами,
чем тем, что, находясь в уборной, он перестал закрывать дверь. Затем она
переехала с ним в санаторий, где за ним ухаживали. Однажды за столом, по-
сле супа, когда он разделывал курицу, он дружелюбно посмотрел на нее:

«Я же всегда хотел перерезать тебе горло. Может, сейчас это сделать?»
«Нет, Артур: для этого нож недостаточно острый. Дай сюда, я отнесу
его на кухню, чтобы его заточили».

Она вышла и вернулась с санитарами, которые повязали его.

«Однажды я захотела его увидеть. Доктор спросил: «Зачем?», - но
позволил мне заглянуть в щель. Там был бассейн, в котором, кидаясь мхом,
вопили обнаженные мужчины, ад в зеленом цвете. Доктор сказал: «Ваш
муж теперь животное, и ничего больше. С этим придется смириться».

В поместьях за этими больными ухаживали; еще никто не полагал, что
человеку подобает родиться и умереть в больнице. До Первой мировой вой-
ны по большинству дорог, где сейчас ездят машины, ездили на конях. Ноче-
вали у родственников или на постоялых дворах, где уже знали вашего отца
или деда. Мартин рассказал мне, как во время поездки в Берлин они навести-
ли дядю Людольфа. После обеда, пока отец раскуривал сигару с дядей, маль-
чик бродил по двору. Он открыл дверь сарая и увидел за ней джентльмена во
фраке. Это было необычно - но еще необычнее было, что этот джентльмен,
словно собака, охраняющая дверь, стоял на четвереньках. Он поднял голо-
ву; его черная остроконечная борода выделялась на фоне рубашки. Позади
него появился слуга и закрыл дверь.

Когда они двинулись дальше, намереваясь вечером быть в городе,
Мартин сказал: «Отец, я видел дядю Фридриха».

Отец не стал вдаваться в подробности.

101

С осени 1916 года, то есть, с начала битвы на Сомме, для призывников
моего года стал обычным делом довольно регулярный цикл: фронт, ране-
ние, лазарет, отпуск, гарнизон, возвращение на поле. Это повторялось до
того момента, когда один удар, наконец, калечил или убивал.

В гарнизоне всегда встречались одни и те же бывалые солдаты; одни
были старыми, другие малоподвижными, как, например, Шейх, страдавший
108
от деформирующего артрита. Он держал сигарету между большим и ука-
зательным пальцами в странно вытянутой руке. Болезнь прогрессировала
медленно; прошло еще пятнадцать лет, прежде чем он умер, будучи район-
ным судьей в Силезии.

Шейх был призван из запаса; как молодому офицеру, ему не повезло.
Прозвище он дал себе сам; оно было заимствовано из одной из его люби-
мых книг, рассказов шейха Нафзави. Вообще, он поразительно хорошо знал
эротическую литературу. Он делился плодами своего чтения, а также своим
практическим опытом, пока мы стояли в прихожей или у стены в столовой,
ожидая Вулькова, который всегда опаздывал.

Шейх сочетал обширные знания из необычных сфер жизни с систе-
матическим, диспозиционным умом. Например, венерические инфекции
он рассматривал не столько с медицинской или моральной точки зрения,
сколько с любопытством. Он разделил их на три степени: Венера предупре-
ждает, Венера бьет, Венера бьет с силой.

Примеров ему всегда хватало. В том потоке, который создают войны,
растет всякий порок. Те, кто оказался «под ударом Венеры», не делали из
этого особой тайны. Они пили лечебные воды из винных бутылок. «Посыль-
ный, когда я закажу бутылку легкого Мозеля, вы в курсе, что я имею ввиду»,
однако они не ходили к штабному врачу, потому что не хотели, чтобы их
болезнь была документально зафиксирована; они предпочитали Краковера,
жившего недалеко от вокзала, как и большинство дерматологов. Некоторые
не могли бросить пить; когда Краковер узнавал это, ему становилось досад-
но: «Я говорю вам, что если вы сейчас не станете питаться, как ребенок, то
через три дня вы ощутите ужасно неприятные последствия».

Если же «Венера била сильно» - об этом никто ничего не знал. Боль-
ные предпочитали держать всё при себе. Только Кибер стал исключением.
Когда мы стояли у стены и ждали Вулькова, он начал браниться: «Когда же
придет этот старик с большой тарелкой густого супа? Я умираю с голода и у
меня похмелье - а еще и этот сифилис!»

Наконец, появился Вульков в синей униформе, которая стала ему
слишком велика. Поколение назад мой дядя Герман служил в его роте. Он
медленно подошел к своему креслу и со стоном опустился, держась за под-
локотники. Он тоже страдал артритом, но не рук, как у Шейха, а в ногах.
Затем раздался крик, которого все ждали: «Ординарец, принесите мне
большую тарелку густого супа!» Он кричал с пылом, как потерпевший ко-
раблекрушение на своем плоту, потому что помимо артрита и других неду-
гов он страдал еще и диабетом. Похоже, что среди симптомов этой болезни
может быть ненасытный аппетит,- в его случае это было так. Его глаза бле-
стели, если тарелка, наполненная брюквой, сушеными овощами, толчены-
ми бобами или еще чем-нибудь съедобным, стояла перед ним на столе. Если
подавалась картошка, то он делал что-то типа островка в середине тарел-
ки. Затем Вульков доставал пачку диетического печенья и крошил его в суп.
Печальное зрелище, но для нас оно было просто одной из повторяющихся
забав.

Что касается Кибера, он был хвастуном, а не сифилитиком. Люди лю-
бят хвастаться тем, чего у них нет. Петерсен, бледный парень, сидевший в
конце стола, не сказал по этому поводу ни слова. На то у него были причины.
Он пропал через несколько дней, и больше никогда не появлялся в строю.

Петерсен был моим школьным другом; я навещал его в лазарете перед
тем, как в последний раз пойти на фронт. Своим несчастьем он был обязан
прекрасной женщине, райской птице, с которой однажды вечером столк-
нулся в «Тиволи».

Креппен, помощник доктора, к которому он, наконец, обратился и ко-
торому он исповедался, ругался: «Нет ничего хуже, чем эти странствующие
принцессы, появляющиеся в сумерках». Он также говорил: «Она ничего
не обошла вниманием. В сравнении с ней, турецкая музыка - это просто
пустяк».

Когда я пришел к Петерсену, он сидел на своей койке, лекарства стоя-
ли на тумбочке рядом с ним. Он выглядел жалко.

«Уолтер, как дела?»

«Я без пяти минут покойник, пора кончать с этим».

«Ты поправишься. Хорошо, что ты отправился прямо сюда, а не к Кра-
коверу».

«Я был у Краковера. И лучше не становится. Они каждый день нахо-
дят у меня что-то новое».

Вошел хмурый врач: «Вы не должны сидеть в кровати весь день». Ска-
зав это, он вышел.

Уолтер встал; в комнате был только один стул, которым он, из-за харак-
тера своей болезни, пользовался один.

«Они относятся ко мне здесь как к прокаженному, каким я и являюсь.
Особенно сестры - они трижды моют руки после того, как потрогают руч-
ку двери. Посетителей они тоже не любят. Для них это лишняя морока».

В этом он был прав. В сто раз лучше быть раненым. Ранение было
законным билетом домой. И то и другое - случайности, обе относятся к
<1е$а$№$ с1е 1а §иегга55, но их оценивают по-разному. Больница могла быть
оазисом, где к делу относились с юмором, если главный врач был циником.
Орландо рассказывал нам о лазарете в Дуэ, где можно было скоротать вре-
мя, рассказывая грязные анекдоты. Особым праздником был прием нового
больного. Новичка представляли группе пациентов, переодетых врачами;
они спрашивали его, и он должен был отвечать, почему он тут оказался,
нужно было показать им больной орган. Затем они всплескивали руками -
поразительный случай.

Что касается Уолтера, то смеяться было не над чем - ни ему, ни дру-
гим. Он был восточным немцем, и его поведение в значительной степени со-
ответствовало поведению главного героя «Хельмута Харринга» Поперта.
Этот роман сыграл определенную роль в истории Жш^егго^е/ и правилах
поведения, направленных на воздержание. Произведение теперь забыто;
это был педагогический шедевр из-за своей ограниченности только одной
темой и четкой границы между добром и злом. Харринг, идеальна фигура
немца, губит свою жизнь из-за обычаев студенческих пирушек, которые в
основном ему противны. В результате навязанной ему выпивки происходит
мимолетная встреча с девицей легкого поведения, следствием чего стано-
вится глубокое заражение. Харринг решает, как выразился Уолтер, «кончать
с этим». То, что не исцеляют врачи, исцеляет стихия - он плывет в море,
пока у него не кончаются силы.

У Харринга были хорошие перспективы как в жизни, так и в профес-
сии - умен, здоров, счастливо помолвлен. Поперт хотел изобразить типич-
ный случай, и ему это удалось; Уолтер был тому подтверждением - в том чи-
сле и его сокрушительное чувство вины. Когда я прощался с ним, он сказал:
«Хуже всего то, что я не могу сражаться - особенно сейчас, когда американ-
цы наступают нам на горло».

102

Благодаря своей профессии Поперт приобрел глубокое понимание
связи опьянения, болезней и преступлений, поскольку работал судьей в

55. Исп. «бедствия войны».
Гамбурге. Он издавал журнал «Вег УоЛгирр»56 57, целью которого являлась
реформа жизненных устоев. В «Хельмуте Харринге» он вывел себя в роли
светлой фигуры, приходящей под разными именами, и он появляется в по-
следний раз под именем «арийца».

В то время это слово еще не приобрело своего драматического значе-
ния; такие понятия мерцают, как искры в фитиле, пока не погаснут или не
вызовут фейерверк. Слова опасны не сами по себе, а когда из них делают
оружие. Тогда они становятся лозунгами. Поперт умер в 1932 году, как раз
вовремя, чтобы не застать, как слова, которые он пустил в ход, стали модой.
Почести, правда, миновали бы его, потому что в соответствующих реестрах
он был записан как «наполовину еврей». «Ну, они на всё способны», - го-
ворили в таком случае.

103

Я снова увидел Уолтера только после войны, одним воскресным утром
в Ганновере, когда он сидел на солнце перед «Крепке». Он окликнул меня,
когда я проходил мимо, я сразу узнал его, хотя его волосы поредели. Черты
его лица тоже были какими-то странными. Я подсел к Уолтеру, он рассказал,
что он приехал из Гамбурга в командировку. Он работал там в экспортной
компании, и вскоре ему предстоял отъезд в Бразилию. После некоторого
раздумья я спросил: «Уолтер, ты выглядишь бледным. Как твое здоровье? С
тобой, случаем, ничего не произошло?»

Он посмотрел на меня: «Только не притворяйся, что не знаешь. С тех
пор не прошло и часа, чтобы я не думал о своей болезни».

После того, как он растратил свое наследство наполовину из-за инфля-
ции, наполовину на разных врачей, последний объявил его полностью изле-
ченным: КезШиНо ай тке&гит^. «Иди и больше не греши».

Офис, в котором он работал, был плохо отапливаем. Его рабочий стол
стоял возле окна, выходящего на Альстер; там постоянно гуляли сквозняки.
Простуды сменялись одна за другой - насморк, кашель, грипп, ревматиче-
ские боли всех видов. Вскоре он начал застужать руки, затылок, как-то раз
правую половину его лица схватила судорога, когда он смеялся. У Уолтера
такое бывало со времен Фландрского сражения.

56. Нем. «Авангард».

57. Лат. «возвращение к первоначальному состоянию».
«Знаешь, у нас в офисе есть один шутник. Он крикнул, когда я вошел:
“Петерсен, боже, у вас, наверное, сифилис?” Все рассмеялись, а меня словно
ножом ударило ».

Он снова заказал коньяку - меня это удивило, ведь раньше он был та-
ким трезвенником, а теперь пил еще до еды. Затем он сказал, проговаривая
каждый слог, как будто открывал замок сложным ключом: «Феноменоло-
гия».

Это не прозвучало как разговор с самим собой, но также не было по-
хоже, что он обращается ко мне. Я спросил: «Хочешь заняться философией
в этих трактирных джунглях?»

«Это слово имеет такое же малое отношение к философии, как и “кон-
ная артиллерийская бригада” к военным».

«Ради всего святого, а к чему оно относится?»

«Это просто слово, сложное слово».

«Тебе придётся мне всё подробно рассказать».

«Все очень просто: врач, к которому я тогда ходил, предсказал моё бу-
дущее. «Если у кого-то и есть перспектива паралича, то именно у такого, как
вы, чью нервную систему уже затронула болезнь». Но как узнать об этом?
Каковы первые симптомы? Нарушение речи. Поначалу оно бросается в гла-
за при произнесении подобных сложных слов. Даже когда лошадь разбивает
паралич, сначала она начинает спотыкаться на каменистой дороге. Со сло-
вами тоже происходит что-то похожее. Также я каждый вечер проверяю ре-
акцию моих зрачков на свет».

«Уолтер, ты должен выбросить это из головы».

«Тебе хорошо говорить. Я уже тогда сказал тебе, что я труп».

Кошмар - товарищ, протягивающий в пугающую тьму будущего слож-
ные слова, как щупальца для осязания. Было страшно видеть это - тому, кто
знал Уолтера раньше. Видимо, страх мучил его больше, чем болезнь.

«Я думал, что того, кто выстоял на Сомме, как ты, уже ничего не смо-
жет поколебать».

«Наверное, это так. Но при наступлении солдат тоже боится. Теперь,
когда я захожу в трактир, мне хочется выпить пива - но в уме проносится:
желтая лихорадка, малярия, болота - и вот всё желание пропадает».
104

Уолтер любил пограничное состояние. В стремлении бесследно исчез-
нуть он напоминал Зербино - его желание глубоко обосновано и, вероятно,
инстинктивно. Редко можно найти мертвое животное. Когда одна из моих
кошек заболевает, она ищет укромный уголок в дровянике или сарае, чтобы
умереть. Такой импульс следует трактовать символично; Великое Путеше-
ствие заявляет о себе. Многие люди составляют планы поездок незадолго
до смерти.

Форма страха, с которой я тогда столкнулся у моего друга, врачи назы-
вают парализофобией. Она - болезнь сама по себе, и некоторые страдающие
от нее, у которых не было никакой перспективы паралича, совершают суи-
цид из-за нее. У Уолтера, правда, были некоторые причины для опасений.
Прежде всего - его бездарный врач.

Эта фобия является разновидностью страха сойти с ума, который в
особенности поражает умных людей. Такие страхи мало или ничего не
имеют общего с болезнями, вокруг которых вьются, как мотыльки. Одна-
ко воображаемая болезнь, поскольку к ней добавляется сила фантазии, мо-
жет поразить страдающего сильнее, чем болезнь реальная. Страх особенно
ощущается во время наступления - в этом Уолтер был прав. Затем на стра-
хи остается мало времени - на место воображения встает реальность. Так,
«страх сойти с ума» - это, скорее, показатель разумности. Между манией
и маньяком зияет глубокая пропасть. Только если её не заметить, дух может
войти в незнакомые земли. Вполне возможно, что тогда он действительно
почувствует себя освобожденным от страха - во всяком случае, нам из-
вестны эйфории подобного рода. Возможно также, что дух опасается вы-
здоровления, обратного пути. В произведениях Гельдерлина есть пассажи,
указывающие на это. Ницше занимает враждебную позицию в отношении
доктора Лангбена, «немца Рембрандта», который хочет «вернуть его».

105

Эйфорию можно рассматривать как беспошлинный проезд, с помо-
щью которого дух освобождается от природы. Вырывается ли дух сам, или
природа освобождает его от мук? Когда палачи исчерпали свое искусство
на Робере Дамьене, было слышно, как он начал смеяться. Вот предел силы
любого тирана.
Умереть трудно, но всем это удается. Здесь все достигают уровня ге-

ния.

Пиво и вино II

106

Невоздержанность - вопрос не вещества, а характера; пристрастие к
пьянству может быть направлено как на вино, так и на другие напитки.

Даже в древней Греции были жалобы на то, что участники симпозиу-
мов пили запоями. В Спарте подобное было запрещено, и в целом распитие
алкоголя осуждалось. Так как участники подолгу не расходились, некото-
рые возвращались домой сильно пьяными, хотя вино и разбавляли, из-за
того, что начинали пить «по второму кругу», то есть, уже после еды. Насто-
ящий смысл симпозиума заключался в свободном и безмятежном раскры-
тии личности, прежде всего, в разговорах, которые сохранились до наших
дней и являются нашим наследием на протяжении двух тысячелетий. Даже
музыка считалась помехой; так, Протагор утверждал, что только в домах не-
достаточно образованных людей нужны флейтистки, потому что они не в
состоянии составить друг другу компанию собственной персоной и речью.
Поэтому в таких домах платили большие деньги за экзотическую музыку,
в то время как разговору образованных людей только мешало бы присут-
ствие музыкантов, танцовщиц и актрис. Флейтистку отпускали после пеа-
на, которому она аккомпанировала, после чего начинался настоящий пир.
Буркхардт предположил, что выбирали скорее пожилых музыкантов, чем
молодых и красивых. То, что были, по крайней мере, исключения, доказы-
вает изображение очаровательной рабыни, играющей на флейте, при дворе
Людовика. Также симпозиумы огрубели при римлянах - примерами таких
крайностей стали трапезы Семи Мудрецов, симпозиумы Платона и обеды
Трималхиона, вольноотпущенника, ставшего чрезвычайно богатым воен-
ным спекулянтом, который предлагал своим гостям и нахлебникам про-
грамму развлечений, превосходящую даже наше телевидение.

Вино в чистом виде пили во время ритуальных возлияний и чествова-
ния Диониса; здесь возвышенное и торжественное опьянение было частью
праздника. Мы постоянно сталкиваемся с различием между человеческим,
гуманным и религиозным, культовым Приближением, между просто обще-
нием и чем-то еще, что возникает внутри него, углубляя или вознося, между
праздничным застольем и торжественной церемонией; граница все больше
и больше размывается. У вина также есть своя демотическая и священная
письменность, доступная каждому веселость и иероглифический стиль с
неожиданными откровениями, от которых замирает смех. Мы часто встре-
чаем это выражение на работах старых мастеров - словно яркий свет, ос-
вещающий мутные зеркала. Он касается и святых, и палачей, затерянных в
готическом мире. Лица обретают личное достоинство, затем индивидуаль-
ность, которая, в свою очередь, исчезает в результате некоей кристаллиза-
ции, становясь более конкретной и одновременно абстрактной. Ван Эйк и
Мабузе, Гольбейн и Франс Халс, Ренуар и Мане, а затем уже фотография.

Сжатие, или отбеливание, создает почву для новых изображений;
гладкость подготавливает посадочные площадки. Мы задаемся вопросом:
действительно ли в фотографии присутствуют какие-то нововведения или
просто формы возвращаются вновь? Смех застывает - это верно, но ему
на смену приходит иной смех, понимающий смех. Если мы хотим увидеть
его во плоти, то должны обратиться к древней скульптуре, и мы найдем,
что ищем - как, например, в улыбке Аполлона из Теней. Однако мы можем
столкнуться с ним и там, где мы мало о нем подозреваем, например, в Мек-
сике. Существуют формы опьянения, в которых пирует дух, как в этрусских
склепах.

107

Поэт выражает свободу духа поэзией так же, как кошка выражает ее
всем своим существом. Поэтому не может быть ничего удивительного в
том, что они оба так часто дружат. В слове поэт обретает свободу; никакая
нужда, никакое принуждение не заставит его согнуть или повредить слово.
Когда он управляет словом, даже молчание становится красноречивым.

Кошка не подчиняется приказам. Она либо приходит добровольно,
либо не приходит вообще. Она не позволяет себе опуститься до циркового
животного, как собака, обезьяна или свинья. В этом отношении наша до-
машняя кошка представляет семейство кошачьих достойнее, чем лев и тигр,
дрессура которых, естественно, влечет риски.

Кошка не ходит на задних лапках, она не позволяет надеть на себя
фрак. Она не позволяет дрессировать себя, это противоречит ее достоин-
ству, чувство которого ей присуще и которым она дорожит. Она также не
116
будет шипеть и кусаться без причины, она избегает этого. Если ее загонят в
угол, и она не найдет выхода, то будет сражаться до смерти.

Бодлер - друг кошек; он понимал их, как и других животных, в глубине
их естества. Это признак поэта; он ощущает больше, чем прелесть цветовых
пятен импрессионистов. Разумеется, он обожал вино, которому посвятил
цикл великолепных стихотворений.

В вине также кроется свобода; у него есть своя собственная, особая
мера. Оно - дар богов и требует, чтобы с ним обращались в соответствии
с его рангом. Оно не вписывается в ландшафты туманных северных стран
и не стало бы участником диких попоек. Зрелище массового пьянства, ко-
торое Достоевский описывает в Лондоне, до недавнего прошлого не было
редкостью в дни получки на Севере, но мне, насколько я помню, довелось
лицезреть подобное в винной стране всего один раз, а именно в Женеве.

Я предполагаю, что если бы Бодлера спросили о родине Гамбринуса,
он без колебаний назвал бы Бельгию, хотя вряд ли он знал, что этот Гамбри-
нус, которому приписывают изобретение пива, был фламандским королем.
Бельгия была мишенью для колкостей Бодлера, местом неотесанного бес-
культурья, тяжеловозных лошадей, больших собак и пива. Собаку он считал
существом, которого тошнит от изысканных ароматов, но которого приво-
дит в восторг вынюхивание экскрементов, которые оно может даже с удо-
вольствием пожирать. Собака любит фекалии (нем. Ко1У, слово «собачон-
ка» (нем. КЫег) имеет прямую связь с данным наблюдением.

108

Пиво предпочитают в странах,

Где созревает почтенная золотая пшеница,

И колется целомудренный ячмень,

Если тихонько дотронуться до него.

Хеббель

По сравнению с вином, для пива количество имеет большее значение;
об этом свидетельствует уже способ его употребления и объем сосудов, из
которых его принято пить. Исключением можно считать тяжелое, горькое,
темное пиво с шапкой коричневой пены - подается в серебряной чаше позд-
ним утром во время разговора о заботах, которым можно позавидовать.
Пиво не потягивают. В одну пивную кружку можно было бы поме-
стить несколько бокалов вина. В питье, даже если мы рассматриваем его как
механический акт, должно быть скрыто особое наслаждение - упитанные
пьющие, будто сошедшие с картин Йорданса, создают впечатление, что они
слово дышат жидкостью. Это восходит к временам, когда еще пили не пиво
из кружек, а мед из рогов.

Толерантность к алкоголю - одна из добродетелей богов. Правда,
Один, самый главный из богов, пьет скромно и лишь особые нектары вол-
шебной силы: мед поэзии. Он выкрал его хитростью у дочери великана Сут-
тунга, которая охраняла мед. Таким образом, Один становится королем по-
этов, но за выпивку из источника Мимира, дарующего мудрость, он должен
был отдать свой глаз. Этот загадочный источник на Севере соответствует
Древу Познания; снова и снова - через различные образы - мифы и сказки
описывают цену, требуемую за знание. Оно дарует огромную, но одногла-
зо-циклопическую силу. Мы не приобретаем ничего у природы без личных
потерь.

109

Тор, главный после Одина, от которого германцам было отречься
труднее всего и которому они еще долгое время хранили верность, славился
как неистовый кутила. Доказательство этого он предоставил в замке вели-
кана Утгарда-Локи, где провел ночь со своей свитой. В зале великан броса-
ет ему вызов один на один: соревнование в еде и питье, борьбе и поднятии
тяжестей. Хотя Тор использует свою силу богов, ему не удается победить,
поскольку против него борется мать Титана, сама Земля. Она сражается как
старая кормилица, как мадам Элле, в которой воплощена старость, она яв-
ляется как кошка, за которой прячется змей Мидгарда. Тор смог поднять ее
лишь настолько, что ее спина изогнулась, в то время как голова и хвост все
еще оставались на земле. Наконец, выносится рог, который Тору предстоит
опустошить до последней капли. Тор принимается пить, делает три глотка,
но когда он смотрит внутрь, кажется, что он просто немного отпил. Вместе
с тем гигант сообщает ему, что своими исполинскими глотками он не сильно
уменьшил жидкость в роге потому, что другой его конец погружен глубоко
в Мировое море, которое из-за Тора отошло далеко от берегов. Отлив в те
времена считался повторением описанного чуда во времени.
по

Мед поэзии Одина, дарующий красноречие, напоминает нектар «в де-
вять раз слаще меда», который даровал обитателям Олимпа бессмертие. В
общем, асы скроены грубее, чем олимпийцы, хотя и имеют с ними одинако-
вое происхождение, и во многом равны, а иногда даже превосходят их.

Что касается их происхождения, я не могу не сделать небольшое от-
ступление, связанное с моим чтением Светония. У него, как и у других ав-
торов, встречается заметка, что тирренцы, в частности, как и вообще этру-
ски, называли своих богов «Асы» и «Эзер» (исландское Аейг). Гадание по
ударам молнии также имеет этрусское происхождение. В своей биографии
Октавиана Августа Светоний, среди прочих знаков, предвещающих смерть
Августа, упоминает также следующее: в колонну, воздвигнутую в честь им-
ператора, ударила молния и стерла с имени Цезаря Августа ( Сае$агАи$и$1и$)
первую букву, так что остался только Эзар (Ае$аг). Из этого можно было
сделать вывод, что по истечении ста (лат. сеп1ит) дней Август присоединит-
ся к богам.

Как и любое сбывшееся предсказание, его можно отнести к случай-
ности, редкой, но не более удивительной, чем выигрыш в лотерее. Это не
меняет глубины мантического прозрения, с помощью которого подобные
события воспринимаются в первую очередь.

111

В Вальхалле, золотом дворце асов, поят не нектаром, а медом. Туда же
направляются и павшие воины, эйнхерии, которые сразятся плечом к пле-
чу с Одином в битве против Великанов в день конца света. Предводитель
гигантов, Суртур, чей меч сияет «ярче тысячи солнц», сражается вместе с
волком Фенриром и змеем Мидгарда. Без человека не могут существовать
ни асы, ни олимпийцы.

К Вальхалле примыкает Волшебная роща Гласир. Туда скачут эйнхе-
рии после утренней попойки и тренируются для последнего боя. Эйнхерии,
«воины-одиночки», приглашаются за стол Одина, где друг и враг сидят бок
о бок, независимо от того, за какое дело они пали на земле. Это напоминает
афоризм Ницше: важно не благое основание, а хорошая война.

В роще Гласир идет жестокий бой; дерутся не на жизнь, а на смерть.
Но вечером раны затягиваются; эйнхерии собираются на пиру у Одина; там
им в золотых чашах подают мед.
112

Вальхалла относится к той же категории, что и христианское чисти-
лище - она его эквивалент в совершенном, свободном, бесстрашном мире.
Кроме того, Вальхалла - это также место испытания перед вечностью, её
преддверие. Она тленна, как смертны боги и эйнхерии. По-христиански эй-
нхериев можно было бы назвать «душами» и, вероятно, «погибшими душа-
ми»; они тоже гибнут в пламени Мирового пожара. Даже Один не пережи-
вет Мировой пожар - один лишь Альфадур, о котором мы ничего не знаем.

Боги и эйнхерии живут в более просторных залах, чем люди, продол-
жительность их жизни дольше, они неприкосновенны. Это отношение по-
хоже на отношения между идеями и феноменами, или биологическим видом
и индивидуумами. Но у идей и видов тоже есть свое время. Волны мимолет-
ны, но и моря когда-нибудь тоже не станет.

113

Вальхалле отражены залы северных вождей и богатых крестьян. Мож-
но воспринять это и наоборот: залы сублимируются в Вальхалле. Хозяин
дома восседал на высоком сиденье, на месте Одина. В Исландии это было
место, указанное в море перед заселением острова; люди селились там,
где высаживались на берег. Таким образом, например, возник Рейкьявик.58
Случалось, что в зале собиралось большое количество мужчин: сыновья и
родственники, товарищи и слуги, - особенно в неспокойное время. Мно-
гих нужно было содержать в течение зимы; очень удачно было, если осенью
перед этим какой-нибудь кит выбрасывался на берег. Во время распрей, по-
следовавших за гибелью сына Торкелля Блундкетиля, на Тинге59 под предсе-
дательством двух вождей собралось семьсот мужчин.

Что говорили и обсуждали в зале, как хвастались подвигами отцов и
своими собственными, что пели и какие стихи слагали, как дрались друг с
другом и впадали в кровожадный гнев, мы точно знаем из саг, которые со-
брал Снорри и оставил нам как бесценный дар.

58. Ингольф Арнарсон, согласно кельтской легенде, попросил богов указать
ему место для возведения города. Он бросил в воду две палки, которые волнами
были вынесены на берег, именно на этом месте было основано поселение, кото-
рое переросло в современный Рейкьявик.

59. Древнескандинавское и германское народное собрание.
На Севере зимние ночи длинные, а зима долгая, сливающаяся в одну
ночь. Она похожа на родовые схватки: что-то готовится, что-то вот-вот про-
изойдет. Крестьянский юноша, имеющий только меч и шерстяное пальто,
отправляется ко двору норвежского короля, где, как это часто происходило
в ту эпоху, впадает в некоторую апатию от ощущения, что чего-то не хва-
тает. Он ложится на печь и проводит свои дни в праздности, в то время как
остальные почти не обращают на него внимания или высмеивают его. Так
проходит зима, пока лежебоку не начинают обижать насмешки. Он встает
с печи и добивается уважения, повергая самого сильного берсерка короля.

114

Вспоминая эти ночи, мы должны коснуться только одного обстоятель-
ства, которое имеет отношение к нашей теме: Входящее.

У пиршеств была своя иерархия. Их высшая форма, Блот, была посвя-
щена богам и считалась святой. Пиво, приготовленное в огромных котлах,
освящалось вождями особым образом. Впоследствии христиан это воз-
мущало. Но подобно тому, как скандинавы продолжили держать лошадей,
но только уже для верховой езды, а не для жертвоприношений, так же они
остались и большими любителями пива, хотя ни один годи уже не мог при-
касаться к котлу. Иначе в пиве затаится дьявол. Среди других чудес сообща-
ется, что святой Колумб разбил пивной котел, перекрестив его. Пиво по-
свящалось Водану, и свевы сидели вокруг котла - говорят, что на их языке
он назывался «сира». Это, должно быть, являлось латинизацией Китр или
КитрГ (нем. чаша, миска), как швабы и говорят по сей день.

Так сидели они вместе, ожидая прихода Водана, который затем прев-
ратился в «Дикого охотника» со своими лошадьми, собаками и кабанами,
хотя его влияние пережило эпоху Карла Великого. Еще до недавнего време-
ни крестьяне в Гольштейне оставляли последний сноп «для лошади Вода-
на»:

Бодан, Бодан

Вот корм твоей лошади!

Религиозные возлияния протекают тише. Им не хватает приподнято-
го настроения застолья с песнопениями, чтением стихов, соревнованиями,
тостами и опорожнением рогов.
Рог остался «сердцем застолья». Он, как и меч, считался сокровищем.
Распитие имело более глубокое намерение, чем просто вспомнить о деяни-
ях предков или даже призвать мифический мир. Все это должно было оста-
ваться вне ритуала наряду с добром и злом, святым и проклятым, пока гости
сидели и пили, будто в сердце деревянного корабля, в котором становилось
все тише и тише по мере того, как нарастал внутренний трепет.

Постепенно и внешний мир приобретает мантические, предвосхища-
ющие свойства. Звуки, доносящиеся снаружи, становятся призывными, воз-
вещающими. Ухо слышит то, что стоит за звуками: лай собак, крик птиц об-
ретают пророческую силу. Восприятие меняется: взгляд проникает сквозь
стены, в том числе и сквозь стену происходящего, далеко в будущее.

Мерцает огонь, время от времени заглядывает хозяйка. Некоторые
из них славились своим искусством организовывать Блот; сила жертвопри-
ношения зависела не только от искусства пивоварения, но и от тщательной
уборки дома и утвари. В одной из ранних саг говорится, что когда кто-то
хотел напасть на двор, он должен был ехать быстрее, потому что если мать
успеет устроить там Блот, ее сыновья станут непобедимы.

Рог «передается по кругу вокруг огня», мужчины впитывают в себя
силу, но не ту силу, из-за которой берсерк впадает в необузданный гнев. Она
не вспыхивает внутри и не пылает в мечах, она не становится шумной или
жестокой. Напротив, эта сила довольно тихая и мирная, но в то же время
тяжелая. Время невыносимо тянется. Это значит не то, что оно становится
длиннее, а то, что оно растягивается до разрывов. Оно теряет длительность
и набирает вес. Оно режет и сдавливает, становится роковым, временем
Норн.

Это объясняет тишину, которую иногда прерывает вздох или стон.
Здесь приближается что-то мощнее, чем войско и оружие, что-то могуще-
ственнее даже пламени самого Суртура: занимается рассвет действующей
судьбы. Это родовые схватки.

Они не обрываются внезапно. Голоса снаружи становятся тише и за-
тихают совсем. Костер, вокруг которого передавали рог, не мерцает, а горит
в мирном сиянии, скрывающемся в самом сердце жгучего пламени. Теперь
они вошли; каждый чувствует это, каждый знает это, независимо от того,
воспринимает ли он внешнюю форму других - или сияние, которое из них
исходит. Сейчас время не существует.
Все это еще долго отражается на лицах, волосах, в оружии и одежде.
Даже в глазах, которые заглядывают в далекое грядущее.

Это объясняет их бесстрашие. Тот, кто хотя бы раз пировал так, сохра-
нит дух триумфа вплоть до последнего костра. Ясность и бодрость пройдут
и сквозь пламя. Этим объясняется ужас, который сковывал многолюдные
города, когда высаживалась горстка викингов.

115

Что-то меняется в структуре мира, когда начинается Приближение.
Все переплетается по-другому, так как меняется время. В измеримое вре-
мя, в повседневную жизнь, в том числе в хронологию истории, входит нечто
иное.

Приближение происходит также в искусстве, и особенно заметно в
музыке. Время нужно задержать, но оно невероятно тяжеловесно. Чтобы
поднять этот вес, человек взывает к «руке богов» через жертвоприноше-
ние (нем. Ор/ег) - о$агоп (древневерхненемецкий), орегап (лат.) - означа-
ет «работать». Боль присутствует в нём, однако боль и труд специфически
связаны со временем как таковым: это боль Созидания. Должно быть, о
такой боли было известно аскетам, кающимся и флагеллантам; их поведе-
ние - это поведение детей, имитирующих действительность.

Дети играют с деревянными ружьями, но и настоящее оружие - иг-
рушка.

116

Аура того, кто видит, становится зримой; мы знаем о подобных эффек-
тах из мира физики. Определенные пол заставляют газовые облака сиять,
и в то же время материя становится прозрачной. Цвета - уже не свет, они
растворены в плавных волнах, переливаются через границы вещей, которые
являются сосудами для них.

Чем-то похожим мы наслаждаемся и тогда, когда чувствуем удовольст-
вие, например, выходя из сауны, чтобы окунуться в снег, или после долгого,
предписанного врачом, поста, даже при интенсивном созерцании произве-
дений искусства. Произведение и даже человек могут излучать так много
энергии, что приходится закрывать глаза или отводить взгляд.
Когда Моисей вернулся с Синая, ему пришлось прикрыть лицо; от
него исходило сияние, слишком сильное для народа. Подобные эффекты
скоро рассеиваются, но последствия их ещё долго ощущаются. Существо-
вание, в более высоком смысле этого слова, означает бесконечно повторяю-
щееся Приближение.

117

Искусство должно быть, если оно «значимо», существованием в бо-
лее высоком смысле слова, и историю искусства можно рассматривать с
позиции центрального вопроса о том, удалось ли Приближение и до какой
степени. Художник знает или, скорее, чувствует его, он также знаком с тре-
вогой, вызванной творчеством, мукой творца. Она - неотъемлемая часть и,
как невидимое сердце пламени, связана не с достижением цели, а с ее смы-
слом. Этим объясняется сценическая лихорадка, мучающая великих акте-
ров, музыкантов и певцов даже на вершине славы. Они чувствуют, что в них
есть что-то ещё, что они могут дать нечто большее, нечто иное, чем просто
виртуозность.

О Гробианизме60

118

Хотя германцы и продолжили собираться на пиршества после приня-
тия новой веры, но крещеные не могли пить пиво, освященное вождями.
Это говорит о том, что освящение пива происходило не только перед об-
рядом Блот. Так, вплоть до наших времен верующие молятся перед каждой
трапезой, а не только за «столом Господним».

Другой вопрос - примешивали ли в котел добавки в этих, особых
случаях. До наших дней продолжаются дебаты о подобных, зачастую сом-
нительных и запрещенных, примесях. В частности, упоминается белена,
являющаяся частым компонентом колдовских зелий. О тех изменениях со-
знания, которые она вызывает, можно узнать в «Действие скополамина:
сравнительное психопатологическое электроэнцефалографическое иссле-

60. Течение в немецкой литературе Х\/-Х\/1 веков, основателем которо-
го является Фридрих Дедекинд (1525-1598), написавший латинскими дистиха-
ми «СгоЫапиз» (1549), сатиру на пьянство и грубость нравов того времени (нем.
дгоЬ - «грубый»),
дование» Хайманна. Среди прочего наблюдаются сильные искажения вос-
приятия времени.

Добавки или их отсутствие - они имеют не большую ценность, чем
ключ от комода или дома. Дверь дома может быть открыта, тогда ключ вам
не понадобится. Хаксли переоценил роль ключа. С другой стороны, любая
модуляция субъективного переживания времени имеет педагогический
смысл: сокращение времени, достигающее своего максимума при оргазме, а
также растяжение времени при пытках.

119

В северных странах пьют много, и так повелось издавна. Изобилие
жидкости, изливающееся из рога или из пивной кружки, нельзя считать слу-
чайным. Это очень важный аспект выпивки. Пивом нельзя утолить жажду,
во всяком случае, жажду обычного рода. Слоган одной пивоварни, который
я теперь время от времени вижу на плакатах, указывает на эту связь: «Жа-
жда становится приятной только с пивом».

Не такой успешной мне показалась визуальная составляющая: пусты-
ня под ярким солнцем, над которой, как мираж, парит наполненный, запо-
тевший пивной стакан. Как мало эта жажда связана с сухим жаром, можно
увидеть, наблюдая, как пастух пьет в пустыне. Время от времени он делает
довольно робкий глоток из своей кожаной фляги, во всяком случае, умерен-
ный. Быстрое потребление больших объемов даже чистой воды было бы
опасно. Такие мужчины сухощавы и сморщены, как ящерицы. Мухаммед
знал, зачем он запретил вино, не говоря уже о том, что сам в нем не нуждал-
ся - так же, как и тот, кто сидит в сокровищнице, не нуждается в ключе.

Безразмерное пьянство и обжорство характеризуют германские за-
столья. Сами мифы повествуют нам о кабанах и козлах, чья плоть всегда от-
растает, сколько ни отрежь, и рогах, которые невозможно исчерпать.

У подобной неумеренности, как и у любой вещи, есть и другая сто-
рона, так, она характеризует не только лежебоку, потягивающего мед на
медвежьей шкуре, но и того, кто убил медведя, того, кому эта шкура теперь
служит. Он преследовал его старым добрым способом со своими собаками,
вооружённый крепкой сталью, в заснеженном лесу. Кроме того, благодаря
нему произошли другие вещи, без которых мир не был бы таким, каким он
есть. Где бы он был без викингов и варягов, готов и вандалов, саксов, фран-
ков и алеманов?
В любом масштабе можно найти пространственное или временное
нисхождение до грубого наслаждения, какое предпочитают типы вроде
Трималхиона или Гаргантюа. У германцев оно выражено еще сильнее в той
мере, в какой чрезмерность является их врожденной склонностью.

Мед и пиво больше подходят для крепкой пирушки, тогда как вино, в
связи со своими природными свойствами, не может стать с ними в один ряд.
В Циммернской хронике описывается посещение замка Рейнского графа,
где распитие вкусных вин считалось подвигом. Когда гость просыпается с
похмельем, смотритель уже стоит у кровати, чтобы подбодрить его кувши-
ном вина. Вскоре наследник пропивает свое старинное наследство.

Известно, что чрезмерное употребление огненной воды истребило
индейские племена. Во время плавания на Крайнем Севере я каждое утро
видел, как три призрака пялились на свой завтрак: капитан с инженером и
первый помощник - бледные, выгоревшие, уничтоженные своей ночной
попойкой. На Шпицбергене мы высадились в порту, где накануне раздали
месячную норму крепкого алкоголя. На улицах царила мертвая тишина:
жители отсыпались после запоя. В таких широтах запрет становится актом
самозащиты, проявлением инстинкта самосохранения.

120

Питейные обычаи, вроде «передачи рога» в определенной последо-
вательности, переняли гильдии и цеха, купцы и университетские объеди-
нения. Иногда в некоторых местах социальная жизнь рыцарей и монахов,
студентов, бродяг и наемников исчерпывалась одичанием и бессмысленным
чревоугодием. Даже сводки о приготовлениях к свадьбам и другим празд-
никам того времени оставляют опасения, что места для более изысканных
наслаждений попросту не оставалось. Ка$е Ли потЬге61 напоминает нам о
Рабле, в произведении которого рассказывается, как на завтрак пожиралось
примерно три тысячи шестьсот баранов. Там говорилось также, что после
осады города люди вычесывали остатки пушечных ядер из волос гребнями
из слоновой кости. Действительно, обжорство сразу же приобретает свет-
лые стороны, если к этой теме обращается великий автор. Образцовым при-
мером является Фальстаф Шекспира; даже пуритане полюбили его. Сила
творца трансформирует то, что она освящает - по крайней мере, блеском
фламандских натюрмортов.

61. Фр. «ярость масс».
В своей обычной среде обитания подобные типы кажутся менее при-
влекательными, например, рыцарь Ганс фон Швайнихен (род. 1552), кото-
рый служил одному обанкротившемуся силезскому князю, в основном, тем,
что опустошал один кубок за другим вместе с князем. Как и Фальстаф, ры-
царь был окружен распутными товарищами, подобные им особенно про-
цветали в эпоху барокко.

Гриммельсгаузен описывает в «Симплициссимусе» картину ужасно-
го застоя, в который вылилась Тридцатилетняя война. Это годы, от которых
мы так и не оправились полностью. 17-й век отнял у нас то, что дал другим
странам, огрубил то, что он дифференцировал и смягчил в других местах.
Центральная Европа всегда рискует превратиться в гумно, где не только
свои, но и другие молотят свою солому.

Одним из признаков перехода к планетарному устройству также яв-
ляется то, что плюсы и минусы географического положения уже не играют
такой важной роли. Так, Англия потеряла свое островное качество, и вполне
возможно, что мы начинаем превращать в остров центральную Европу.

121

В университетах гробианизм всегда находил убежище и тщательно ма-
скировался под академическую свободу. В средние века было невозможно
или, по меньшей мере, опасно для жизни держаться вне всякого рода земля-
честв и объединений, которые, хотя и обеспечивали защиту, но также тре-
бовали прохождения весьма спорных обрядов посвящения. Когда новичок,
наконец, принимался в сообщество, он поступал так же с новоприбывшими.

Даже в кадетских училищах и благородных школах был в ходу пенна-
лизм. Искоренить его удалось лишь частично только в 18 веке. Даже неза-
долго до Первой мировой войны человек, не приобщенный к группе, по
странному извращению считался «дикарем» - ему приписывали тайные
пороки.

Однако студентам шел на пользу этот закрытый порядок. Они могли
выступать против буржуазии и даже правящего слоя страны. То, что чело-
век носил оружие и тем самым демонстрировал свою свободу, было обыч-
ным явлением вплоть до эпохи рококо,- со времен революции этим правом
наделялись только военные. Там, где много пьют и шпага всегда под рукой,
не обойтись без кровопролитий. Подобными инцидентами полны не только
романы, но и мемуары. Люди выходили на улицу «разобраться». В «Сим-
плициссимусе» происходит поединок между всадником и пешим солдатом,
выигранный хитростью. Неожиданным ударом после ложной атаки также
пользовался и Казанова, который таким образом почти регулярно расправ-
лялся со своими оппонентами. Во всяком случае, он хвастался этим, как и
тем, что избил кельнского журналиста, который назвал его «печально из-
вестный Казанова», бамбуковой тростью.

Колющий удар, в котором не так важна грубая сила, действует элегант-
нее, чем просто удар. Вы видите это в природе, например у турухтана, водо-
плавающей птицы, которой Линней дал имя Ркйотаски$ ри^пах (Филомах
драчливый). Во время ухаживания, как на средневековой арене, происходят
церемониальные фиктивные бои.

Германец предпочел бы рубящий, сражающий врага меч. Колющее
оружие заслуживает, по его мнению, меньше уважения, как кошка в сравне-
нии с собакой, или вино с пивом. Однако в Иене еще во времена Лаухарда
дрались на мечах и рапирах: дуэль превращалась в гротескную акробатику.
Укол, который, не касаясь костей, пронизывал плоть, назывался «Ап$ск$»61.

Дуэль на шпагах, как и бескровную корриду на юге Франции и в Пор-
тугалии, можно было бы рассматривать как переход архаичного пережитка
в спорт, если бы старые и новые предрассудки не были с ним неразрывно
связаны. ОиегеПез аИетапйы: товарищи спорят о вещах, которых давно не
существует.

Главным образом, именно в качестве боевого испытания в мужских
союзах фехтование устарело. Без сословной традиции это просто один вид
спорта среди остальных, куда менее опасный, чем бокс, лыжи или футбол.
Что касается «испытания характера», водительское удостоверение пред-
ставляет собой более надежный отбор. Затем следуют первый полет в оди-
ночку, прыжок с трамплина и другие испытания в динамичном мире. И, на-
конец, как на фехтовальной площадке, так и в космическом полете можно
добиться успеха, и все же, в конце концов, как сказал Шлейермахер, остать-
ся ничтожеством.

Вообще, это одна из, а возможно, единственная трагическая фигура
современности: человек, который управляет своими действиями, но терпит
неудачу в своей сути. Он превосходен - даже в своем крахе.

62. Нем. «обман, надувательство»; при этом отсылает к слову «апзск/еИеп»-
«подбить, ранить».
122

Упомянув Лаухарда, мы снова вернулись к более узкой теме, потому
что «с пивом мы еще не закончили». Нельзя сказать, что Лаухард (1758-
1822), студент богословия, магистр, бродяга, солдат как при Фридрихе, так
и при французах, отставной священник и писатель, довольствовался одним
пивом. Он был достойным учеником Карла Фридриха Бардта, который пре-
подавал богословие в Гисене, занимал должность генерал-суперинтендента
и покинул бренный мир в 1792 году в качестве хозяина печально известного
винного паба в Галле. За ним закрепилось прозвище «Бардт-железныйлоб».

Бардт, в конце концов, сочувствовал Зальцману, Базедову и филантро-
пическим идеям, которые появлялись повсюду - тому смягчению нравов,
которое Лаухард уничижительно называл «реШ-таНге» (фр. «маленький
господин»). Местами ^ляреШ-таНге он не без основания считалЛейпциг и
Геттинген. Однажды, я не знаю, в каком из этих двух городов, когда Лаухард
пил со студентами, он привязал свою рюмку к руке, чтобы случайно не про-
глотить ее, как он объяснил своим сображникам.

В нем сочетались все черты грубой первобытной приветливости - он
кутил за счет филистимлян, у которых он брал в долг и которых высмеивал,
человек, склонный к вечным потасовкам, но и к братанию, к шумному куте-
жу до рассвета.

Употребление огромного количества пива не могло бы занять так мно-
го времени, если бы оно было сварено крепко. Так, однако, продлевается ве-
селье,- до полного опьянения проходит много времени. Некоторые пивные
деревни славятся особенно легкими сортами, которые варятся только летом.
С Лаухардом не всегда было ясно, пьет ли он еще или уже вновь вернулся за
новой порцией. Утром он сидел в домашнем халате, с длинной трубкой на
террасе Рыночной площади и ждал, пока ему принесут его порцию. Бывало,
что он приходил на свои лекции в таком виде.

Его юмор тоже был грубым; больше всего он любил розыгрыши, ко-
торые обычно устраивались над третьим лицом. Лаухард и его приятели
своими шутками почти довели бедного сторожа по имени Ойленкаппер до
самоубийства. Главной потехой считалось «генеральское стойло». Для это-
го двадцать или больше пьянчуг собирались в круг, по возможности перед
домом, где жили профессора со своими женами, и под похабные разговоры
опорожняли свои мочевые пузыри от непомерно потребленного пива.
Лаухард любил непристойности; они составляли главную часть его
разговора. Кроме того, он всегда охотился за соответствующими словами и
оборотами. Среди прочего он мог похвастаться тем, что написал обширную
«Похабологию» - произведение, вероятно, утерянное, если его не найдут
снова, как «120 дней Содома» де Сада. Сейчас для него подходящее время.

При этом разум Лаухарда остался нетронут; он владел древними и
современными языками, был начитан в классической и современной лите-
ратуре и хорошо знал Библию. Его суждения отличались точными форму-
лировками. Сточные воды истории и общества остались бы неизведанными,
застойными, как болота у истоков Нила, если бы такие умы не окунали иног-
да в них свои головы. Здесь стоит упомянуть Рейтера с его «Шельмафф-
ским».

Непристойность особенно пышно процветает в тесной, невольной,
душной атмосфере. Люди хлещут как не в себя, дебоширят и вытворяют
непристойности потому, что не находят никакого занятия получше. О том,
какое количество ума и силы тратится и атрофируется при этом, можно до-
гадаться по примерам из антологий непристойностей, таких как «Хозяйка
трактира на Лане».

Здесь мы касаемся фундаментального отличия от классических ле-
жебок; в этом отношении они были приличнее. Уже Тацит хвастался этим.
Прежде всего, они не знали «Свода правил вагантов». Они пили и дрались,
когда им хотелось; так происходило почти всегда. Принуждение скорее
спровоцировало бы противоположный результат.

Когда мы задаемся вопросом, почему свобода в этом смысле больше
не является обычной и доступной, сначала нам в голову приходит отсутст-
вие открытых пространств. Но даже тогда пространство могло стать огра-
ниченным. Тогда, дескать, можно было уйти в лес и взять с собой свободу.
Но и этот лес все еще существует сегодня, даже в центре мегаполисов.

Однако важнее другое условие свободы: у них отсутствовал страх
смерти. Именно это меняло их мир. В те далекие дни было много места и
мало страха. Сегодня места все меньше, а страха больше. Это ничего не ме-
няет в свободе как таковой, которая всегда одинаково близка и доступна.
Монтерлан выразил это в хорошей формуле:

«Ьа НЬег1ё ех1з1е 1ои)оиг$. И $иф1 й'епрауег 1ерг1х» (фр. «Свобода всегда
существует, просто у нее своя цена»).

Тот, кто жаждет свободы, но не готов платить за нее, не заслуживает ее.
123

«Пиво и вино» - размышления немного затянулись, далеко уведя нас.
В качестве ключа пиво, вероятно, менее пригодно, но разница уменьшается,
когда открывается целла.

Более благородная природа вина плохо сочетается с принуждением к
питью. Тем не менее, в винных странах было больше рабов. Правда, такое на-
блюдение больше относится к окраинам. По мере того, как волна праздника
нарастает, различия тают. Рабы становились господами на Луперкалиях.

Мы приближаемся к свободе - ощущаем освобождение, наслаждаем-
ся праздником. Бодлер показал в своем цикле, что в опьянении не только
влюбленных, но и нищего, и убийцы скрывается свобода.

Освобождает не забвение. Скорее дело в том, что оно предвещает
Приближение свободы. Старческая забывчивость указывает на то, что су-
щество начинает «покидать мир явлений». Многое становится неважным.
Хотя опьянение - это всего лишь подобие, во времени оно освобождается
от просто происходящего, от изменения фактов.

Ме ройй иЬге е1 зо1Иагге!

}е 5егсй се $о1г 1уге-тог1;

А1ог5, запзреиг е1 $ап$ гетогЛ,

/е те соискегсй $иг 1а 1егге.63

Опьянение - лишь аллегория. Гельдерлин сказал более лаконично:
«Когда-то я жил, как боги», - и ничего больше.

По следам Мопассана

124

В скуке окопов я, как и некоторые из моих товарищей, иногда раз-
влекался тем, что разбирал валявшиеся на земле снаряды. Я прекратил это
только после того, как мне не повезло с английской винтовочной гранатой.

63. Шарль Бодлер, «Цветы зла»: «Вино убийцы». «И вот я одинок, свобод-
ный! / Напьюсь мертвецки вечерком! / Мне страх и совесть - нипочем, / И лечь мне
на землю угодно» (перевод Вадима Шершеневича).
Крошечная капсула, наполненная взрывной ртутью, взорвалась с большей
силой, чем я предполагал. Хотя я правильно определил ее по форме, а именно
как детонатор, я недооценил содержание. Мне повезло, что я потерял только
подушечку большого пальца. Точно так же произошло, когда несколько лет
спустя я употребил гашиш в количестве буквально на кончике ножа.

Однако для начала я хочу рассказать о некоторых инцидентах, произо-
шедших до этого. Как я уже сказал, во время войны люди много читают, или,
во всяком случае, у них есть возможность делать это - для тех, кто предпо-
читает книги игре в карты и бесконечным разговорам. Та красочная часть
войны, которая играет главную роль в отчетах, крошечна по сравнению с
ее серыми полосами, скукой и ожиданием. В течение нескольких месяцев
вы просто беспокоитесь о том, что может случиться - в укрытии, бункере,
в лагере или резерве, в квартирах, по телефону. Для чтения удобно быть как
минимум обер-ефрейтором или максимум капитаном, или, например, нести
вахту. На Западном вале мне приходилось провести в боевой готовности
половину ночи без каких-либо поручений. Но у меня была хорошая компа-
ния: весь Толстой.

Но я еще не упомянул лазарет. В одном из них, я думаю, в Валансьене,
томик Мопассана, среди прочего, помог мне скоротать время. Из коротких
рассказов, собранных в нем, два выделялись - один «Хорла», в котором при-
ближающееся безумие объявляется ужасающим образом, а другой рассказ,
давший мне пищу для размышлений, был исследованием эфирного опьяне-
ния. У меня нет их под рукой, но я помню, что Мопассан пережил действие
этого опьянения как откровение акустического рода. Он изображает его
как слышимый ухом внутренний разговор. Однако слушание неотделимо
от активного участия слушателя, который вскоре берет на себя то одну, то
другую роль и таким образом разделяется на двух собеседников. Говорящий
начинает слышать самого себя и удивляется своей внутренней диалектике.
Это напоминает «автоматическое письмо». Едва он высказывает свои ар-
гументы, как второй голос вторгается и выдвигает противоположные. Они
более значительны. Затем первый голос возвращается и углубляет свои рас-
суждения. Звук напоминает не разговор, а скорее журчание протекающего
ручья. Даже не разделённый на предложения - а скорее дуэт, проникающим
из сумерек сада в сны спящего. Все умнее и умнее, глубже и глубже; дово-
ды приобретают убедительность, и, наконец, достигают дна. Там находится
первопричина, первый слой. Синтез растворяется.
Только сегодня я бы оценил так этот спуск в колодец познания. Тогда
я просто читал с той страстью, с которой мы наблюдаем рискованные удары
рапирой или прыжок грациозного, быстрого существа, борзой или лошади,
преодолевающей препятствие. Бока дрожат, крылья носа трепещут от воз-
буждения. С такими типами, живущими будто под допингом, мы сталкива-
емся время от времени, особенно среди аристократов; их бег завораживает,
но короток.

Мопассан был чувствителен, возможно, даже гиперчувствителен - по
Райхенбаху. Это объясняет его успех и его крах. Немцы ценят его больше,
чем соотечественники; вероятно, его влияние на родине кажется слишком
само собой разумеющимся, слишком подлинным. Много лет назад я беседо-
вал об нём с Фридрихом Зибургом, который разделял мою страсть к этому
автору, и недавно с Жюльеном Траком, который снисходительно улыбался
всю нашу беседу.

125

Тогда, в Валансьене, чтение было особенно полезным. Погода и на-
строение были пасмурными. Главврач, должно быть, обладал скромным во-
ображением, иначе он распорядился бы, чтобы барабанная дробь, когда вы
не выносили мертвеца, начиналась вне пределов нашей слышимости. По-
скольку лазарет был большим и многие умирали, бой барабанов не прекра-
щался все утро.

Наша комната была маленькой. В ней было четыре кровати; в цент-
ре стоял стол, за которым Йохен фон Штюльпнагель играл в скат с двумя
другими ранеными. Они прерывали свою игру только для визитов и еды.
У одного из них были жалобы на мочевой пузырь; каждые несколько часов
приходила сестра и вставляла ему катетер. Перед этим она выходила с ним
на улицу, и ему нужно было попытаться сходить по-маленькому; для стиму-
ляции процесса медсестра шипела, как кучер своей лошади.

Должно быть, шел сильный дождь, кроме того, поблизости был канал,
по берегу которого я прогуливался. До тех пор, пока мое настроение оста-
валось меланхоличным, мне это нравилось; но иногда на меня находила на-
стоящая депрессия. Оглядываясь назад, кажется странным, что нам всегда
удавалось оставаться на плаву, а не тонуть в одной из этих лагун отчаяния.

Я мог бы найти в своих дневниках подробности того пребывания, но
мне кажется более приятным, когда они сливаются с другими воспоминани-
ями о лазаретах. Суть лихорадки не измеряется градусами термометра. Мне
кажется, что моя память лучше удерживает книги и их содержание, чем фак-
ты повседневной жизни, даже в рамках собственного опыта. Факты более
или менее случайны. Они прикрепляются к тебе, как моллюски и водоросли
к Христо Соттомарино (статуя «Христа из бездны») в Генуэзском заливе.
Иногда водолазам приходится спускаться, чтобы освободить статую. То же
самое требуется от автора: мир, более или менее освобожденный от случай-
ностей.

126

Использование эфира было мне знакомо с тех пор, как отец подарил
мне «Атлас жуков». Это летучее, горючее вещество является частью энто-
мологического оборудования. Оно может привести к потере сознания и ле-
тальному исходу, но, похоже, подобный конец приятен. Такой вывод можно
сделать из того, что тельца мертвых насекомых расслаблены, а их конечно-
сти подвижны, а не жестки, как после смерти от цианистого газа.

То, что эффекты, как их описывает Мопассан, провоцировались ве-
ществом, было для меня новым. Эфир считается воплощением огненно-
свободного, практически нематериального. Вероятно, опьянение, которое
производит названный в его честь эликсир, легче и духовнее, чем вульгарное
пьянство. Его нужно было испробовать при случае. Мопассан навел меня на
благую мысль.

Такая возможность, казалось, представилась, когда в 1918 году я про-
вел несколько дней в лазарете в Ганновере. Моё наблюдение о природе моей
памяти относительно мест также верно и по отношению к моим ранам: они
постепенно растворяются в памяти, как случайные события, которые теперь
едва можно различить. Во всяком случае, постепенно мои раны становились
все тяжелее, словно снайпер наводил прицел на сердце. Он начал с ног, по-
лоснул по голове, а затем начал бить в грудь - раз за разом, и все серьезнее.

Я все еще носил легкую повязку, наполовину скрытую шапкой, и по-
шел в лазарет, чтобы закрыть больничный; уже было заметно, что мобилиза-
ция дошла до триариев. Возможность того, что война может быть проигра-
на, все еще не приходила мне в голову; я не принимал ее.

На верхнем этаже лазарета работала комиссия - врач, офицер, секре-
тарь, персонал госпиталя, снующий туда-сюда. Больных и раненых, в основ-
ном вылеченных, вызывали, и они входили небольшими группами. В фойе,
134
среди других, ждал Колшорн, у которого была та же рана, что и у меня: каса-
тельное попадание в голову справа вверху. Его знак зодиака Овен - сильный,
но едва ли интеллектуально одаренный. Уже в детстве проявляются эти ове-
чьи или козлиные черты. Он не хотел возвращаться в полк, потому что там
у него были неприятности. В любовных делах он забывал о времени и ме-
сте. Так, он задержался на три дня возле Туркуэн с девушкой «фламандской
крови», не подозревая, что мы уже давно возобновили марш. Эта история
еще тянулась за ним следом, когда на железной дороге он снова встретил
девушку, парикмахершу из Линдена; она ждала его внизу, у ворот.

Нас позвали вместе; Колшорн стоял передо мной в очереди, он изло-
жил свои жалобы первым. У него болела голова, и он не мог поднять руку.

«С какой стороны?» - спросил штабной врач, просматривая меди-
цинскую карту.

«Справа - там, где ранен».

«Ну, скоро это пройдет - вот увидите. Отдохните еще четырнадцать
дней - и будете вырывать деревья с корнем».

Мне он тоже хотел прописать отдых, но мысленно я уже был на полпу-
ти к выздоровлению. Доктор Штернхайм, штабной врач резерва, был изве-
стен как хороший педиатр. Он также был нашим семейным врачом, даже в
более конкретном значении этого слова, потому что мы жили в одном доме,
на углу Бедекер, Ведекиндштрассе. Мать очень ценила его; он вылечил нас
от кори. Как педиатр, резервист и эрудированный еврей он был здесь не сов-
сем на своем месте; и он на многое закрывал глаза. Это было не совсем то,
чего от него ожидали. Он был здесь временно, подменял кого-то.

Мы спустились по потертой лестнице; пахло пресным супом и фено-
лом. Внизу я попрощался с Колшорном, который отправился в Линден со
своей парикмахершей. Я посмотрел им вслед; они держались за руки, что в
те времена было недопустимо даже при законном браке. Видимо, он сразу
же попал в цель при первой попытке. Ему вообще хорошо удавались быст-
рые, сменяющие друг друга маневры, чтобы установить контакт. В последу-
ющие годы я чаще встречал его в городе, всегда после полуночи, идущим по
пустынным улочкам; зачем и куда - он не распространялся.

Я направился в Риттерберг, который находился неподалеку. Это было
то утро, когда я навестил Уолтера, размышлявшего о планах самоубийства.
Возможно, не случайно именно тогда мне пришла в голову мысль попробо-
вать поэкспериментировать с эфиром.
127

Как я до этого дошел? Было ли это любопытство, скука, шалость? Мне
кажется, что я был доволен своим положением - во всяком случае, гораздо
более доволен, чем сегодня, когда я оглядываюсь на те дни.

Уищы и площади города, где бродили раненые, выглядели потрепан-
ными, как поношенное платье. В начале войны все здесь кишело, как в улье
перед вылетом роя. Теперь все близилось к концу; остатки войск возвраща-
лись изможденными и без трофеев. Их мощь превратилась в пену.

Все это кажется мне сегодня серым и мрачным, так же, как мне кажется
странным, что я не потерял в битвах свой воинственный дух. У молодежи
другой календарь, она живет своей собственной силой. На вечер я заплани-
ровал свидание с медсестрой - это значило, что я буду в условленном месте.
Она вышла на опушку леса в полосатом халате: «Я смогу выбраться только
тогда, когда сядет солнце» - она знала, что ей предстоит; нехватка времени
не могла помешать нам. Опять же, ее фамилия, даже имя забыто - и именно
так воспоминание становится сильным, сокрушительным.

128

Еще будучи старшеклассником, я с удовольствием жил в районе, про-
стирающемся примерно между Фридрихсваль и Каленбергерштрассе, кото-
рый Лерицкий называл «Калебуцер», чтобы подчеркнуть, что это не типич-
ный жилой район - по крайней мере, не для женатых. Узкие улочки, узкие
дома, бедные люди, всякие чудаки. В течение многих лет я был постоянным
клиентом старого Лафайра, который знал о книгах намного больше, чем лю-
бой из многих антикваров, с которыми я имел дело. Позже я часто навещал
в тени Кройцкирхе изготовителя масок Гросса, который в то время выре-
зал из дерева своих «птиц-проказниц». Так он называл гусей, шея которых
венчалась фаллосом. На площади Ватерлоо все еще сохранилось гвельфское
течение, уходящее далеко в прошлое.

Тогда меня на несколько дней расквартировали у круглолицей хозяй-
ки; ее муж был землевладельцем в Бельгии. Она работала кондуктором на
линии Дерена и днем почти не бывала дома. Только после полудня она при-
ходила в форме и кепке и убиралась в комнате, что было благоприятно, так
как мои планы предполагали одиночество.

Поэтому я отправился домой после того, как попрощался с Уолтером
и купил немного эфира возле «Черного медведя». Как Мопассан использо-
136
вал его, чтобы опьянеть? Я не помнил ответа. Но тем временем я прочитал в
отцовской библиотеке об «эфироманах» и узнал, что они тоже становятся
жертвами отравления и быстро погибают из-за нужды постоянно увеличи-
вать дозу. Они начинают пить эфир и в конечном итоге потребляют его в
невероятных количествах. Иногда это удовольствие распространялось как
народный порок, например, в Ирландии и Литве. Говорят, что в рыночные
дни воздух там был пропитан эфирными парами.

Мне показалось, что запаха будет достаточно, после того, как я отку-
порил флакон. Я «ингалировал» эфир, как говорят фармацевты, смочив
носовой платок несколькими здоровенными брызгами и прижав его клицу.
В довершение всего я накрыл голову одеялом. Эфир подействовал мгновен-
но.

129

Стадия входа, должно быть, заняла немного времени, потому что, при-
дя в себя, я увидел, что еще есть время до обеда. Я почувствовал аппетит,
или, во всяком случае, мне так казалось. «Очевидно, этот вид опьянения
предназначен для людей, у которых мало времени».

Взяв деньги и продовольственные талоны, я надел перчатки, шапку и,
чтобы еще немного подышать воздухом, направился по Фридрихсваль к цен-
тру города. На площади Ватерлоо и в ее окрестностях кишели военные всех
чинов, как это и было на протяжении долгих веков. Здесь я должен был быть
готов отдавать честь, то есть, соблюдать обширный церемониал «военных
приветствий». Иногда я отдавал честь, а иногда мне - в зависимости от ран-
га: знаки отличия более или менее, но все же заметно, блестели на фуражках,
воротниках и погонах. Они напоминали мне усики рогохвостов: две-три их
конечности фосфорические, что позволяет животным издалека узнать друг
друга по блеску в сумеречном лесу.

Я почувствовал, что эта игра мне нравится, и мне даже казалось, что
она дается мне особенно легко, и я следил за движениями окружающих с
удивительной точностью. Кстати, обострение чувств, а также интеллекта,
как утверждают эксперты, не является чем-то необычным после интокси-
кации эфиром. Так, сообщается о десятилетнем мальчике, который после
легкой операции стал зависимым от эфира, который он вдыхал или пил,
втайне мальчик покупал в аптеках все больше эфира. Он крал у родителей,
чтобы потакать своей зависимости, которая стала неизлечимой. В школе он
отличался превосходными достижениями. Прежде всего, решение матема-
тических задач давалось ему особенно легко, когда он приходил в себя после
эфирного ступора. Он умер в девятнадцатилетнем возрасте - согласно Ле-
вину, от порока сердца. Перед смертью его ежедневный объем потребления
эфира достиг литра. Это напоминает о фантастических количествах, в кото-
рых де Куинси употреблял опиум.

130

Мой путь вел через памятник Лейбницу к кривой дороге, выходящей
из площади Ватерлоо на Фридрихсваль. Слева - Лайнешлос со своими фон-
танами, справа - небольшой дворец. За ними казармы, смотровая площадка,
чуть дальше баня Шрадера - хорошо знакомая картина, в которой мало что
изменилось за несколько поколений.

Затем я свернул на Фридрихсваль, красивую тихую улицу, по которой
я когда-то гулял с дедом, держась за его руку. Справа «новая» ратуша, за
ней Маш, слева квартал, в котором до сих пор стоят остатки старой город-
ской стены. Теперь он был оживлен; во время обеденного перерыва люди в
форме сновали туда-сюда. Как я уже сказал, воинские приветствия достав-
ляли мне удовольствие. Вообще, мы должны время от времени смотреть под
иным углом на обременительные вещи и превращать их в игру. Это то, что
удивляет педантов, считающих, что они требуют усилий и усердия.

К игре добавлялся прозорливый оптимизм, как побочное действие
наркотика. Дозу можно откалибровать: от поверхностной стимуляции до
глубокого и полного опьянения. Были парни, которые, прижав к лицу за-
брызганный эфиром платок, бродили по оживленным улицам, потому что
их хозяйка не терпела резкого запаха в квартире. Точно так же поступал и
де Куинси в центре Лондона. В таких случаях вы позволяете внешнему миру
участвовать в игре. Он начинает повиноваться, будто кондуктор направляет
его жезлом.

То, что рутинные и даже давно отложенные дела удаются легче под
легким опьянением, не подлежит сомнению. Вы «легче беретесь за дела».
Бывалые военные перед стрельбой пили ликер - «воду для меткости».

На широком тротуаре я видел, как появляются и исчезают отличи-
тельные знаки, будто цифры, цвета и картинки в карточной игре. Иногда я
должен был салютовать первым, а иногда я ждал, в зависимости от чина. Я
здоровался до, после и одновременно, соответственно служебным и товари-
138
щеским отличиям. Какой-нибудь «глисто-доктор», то есть, врач с жезлом
Эскулапа, не представлял никаких проблем. Потом приближался сержант-
лейтенант, метис прусского происхождения, с врожденными задержками
в развитии. Чтобы описать приветствие, какое имело место в этом случае,
нужно написать трактат.

Они проходили мимо, как в калейдоскопе. Формальности и правила
еще сохранялись, хотя с неточными и смягченными границами. Я видел зна-
комых - моего будущего хозяина дома, полкового портного Водриха и лет-
чика Биттриха, который тестировал самолеты для авиационных заводов и
купался в золоте. Он вел борзую на поводке. Для Водриха мир тогда был на
грани краха: он узнал, что один майор украл на рынке кровяную колбасу -
майор! Биттрих, который прошел войну, не сложив головы, стал впоследст-
вии важной шишкой.

8а1и1 аи топс1е! У меня было ощущение, будто я на праздничном со-
стязании по стрельбе, я чувствовал себя как рыба в воде, контролировал
правила игры. Это, кстати, так же приятно, как наслаждение от лихих по-
воротов дороги по пути на свидание. Это ощущение заразно - больше не
нужно контролировать себя, когда проходишь мимо сержанта-лейтенанта -
ты просто попадаешь в цель. Я не нарушал правила, я соблюдал их, чуть пе-
реигрывая. Я мог почувствовать искру сочувствия или глубокое согласие в
мгновение ока, как только наши взгляды пересекутся.

Теперь слева шел один с эполетами и широкими красными полосами
на штанах: майор Генерального штаба, по-видимому, уже направлявшийся в
кабинет. Здесь я срезал поворот слишком быстро; я услышал, едва пройдя
мимо него: «Эй, стойте!» И затем на потсдамском жаргоне, в резком про-
нзительном тоне, не терпящем возражений: «Почему вы не поздоровались
с господином командующим корпусом?»

Он зло посмотрел на меня, указав рукой на проезжую часть. Дейст-
вительно, это было непривычное зрелище: генерал на велосипеде. Это был
Линде-Зуден, который ехал к своему штабу корпуса. Я все еще видел его по-
лупрофиль над красными отворотами формы, расшитыми золотыми дубо-
выми листьями.

Умение владеть собой не входит в мои достоинства. Но здесь, веро-
ятно, помог эфир: «Я сосредоточил свое внимание на господине майоре».

Он пристально посмотрел на меня своим одновременно строгим и
вялым лицом. Морщины на шее, покрасневшие глаза, немного желтоватые,
злобный, подходящий для гарнизонной службы, способный работник ноч-
ной смены с железной энергией.

Видимо, майор не хотел, чтобы я так легко отделался, потому что, оки-
нув меня взглядом сверху донизу, он спросил: «Почему вы вышли без ору-
жия?»

На самом деле я забыл об этом, но, по крайней мере, надел фуражку.
Итак, я сказал то, что, хотя и не было правдой, могло быть ею: «Доктор ос-
вободил меня!»

«Так-так, - и кто же ваш лечащий врач?»

«Штабной врач доктор Штернхайм, господин майор».

«Штернхайм? Штернхайм? Очевидно, он отпустил вас слишком рано.
Хотя на него это не похоже. Вы все еще пахнете лазаретом».

Он снова посмотрел на меня с зарождающейся доброжелательностью.

«Золотая нашивка раненого. Это не признак слабости - наоборот.
Может быть, стоит еще немного поберечь себя. Но лучше быть осторож-
ным; порой халатность может стать причиной беды».

«Это больше не повторится».

Его пророчество оказалось верным. Безусловно, хороший служака
всегда чувствует себя на службе и использует дорогу между офисом и квар-
тирой, чтобы следить за дисциплиной и отчитывать тех, кто не соблюдает
правила. В принципе, это верно, потому что любой переворот начинается с
несоблюдения устоев, таких как отдача чести. Но лавину не остановить.

131

Иногда наши достоинства оборачиваются против нас, а наши ошиб-
ки - в нашу пользу. Моя дезориентация способствовала тому, что я вышел
сухим из воды. Все еще на крыльях эфира, теперь я направился в таверну ко-
роля Георга. Хозяин резервировал столик для пациентов с неврологически-
ми расстройствами, за которым почти все носили повязку на голове. Нео-
бычное поведение там особо не выделялось. Цобель получил ранение прямо
в лоб, причем так, что пуля, не причинив вреда, прошла между полушариями
мозга. У\ача в трагедии, большой куш в жуткой лотерее. Мундт, напротив,
потерял часть мозга; ему пришлось учиться считать, как маленькому ребен-
ку. Пожилой камерунец с небольшим разрезом на верхней губе двигался,
как в начале неестественной эйфории. Мы называли его «Невероятный»,
потому что это было одним из его любимых слов. Между рассуждениями о
том, чем битва на Марне могла бы завершиться, если бы вместо Хенча ко-
мандовал он, камерунец вставлял конкретные воспоминания, в основном из
своего времени в колониальных войсках.

«Услышав барабанную дробь, я схватил ружье и выбежал из палатки
в пижаме».

Затем он рассказал, как на лунной поляне столкнулся с гориллой, чьи
зубы светились белым в темноте. Он спустил курок, не услышав выстрела -
это было как во сне.

«Потом я услышал позади себя шепот: «патрон, патрон», - моя де-
вушка из племени хауса сунула мне в руку кассету патронов. Она пошла за
мной, тогда как парни обделались от страха».

В потоке своего маразма он рассказывал много хороших историй с
изюминкой, например, о вернувшемся из тропиков моряке, потерпевшем
кораблекрушение, который стал буквально кладезем для Шейха, и даже
консультировал его по эротической части. Он часто рассказывал о девушке
из племени хауса, которая была родом с пастбищной земли и имела более
светлый цвет кожи. Хотя он просто терпел ее, как собачку на коврике перед
кроватью, он, по-видимому, все еще был к ней привязан.

В этом кругу, как я уже сказал, я вряд ли мог бы привлечь внимание.
Кроме того, мой разум был яснее, прозрачнее, чем обычно, и проходил вира-
жи резче, но я даже не был в том состоянии, которое наступает, если «хоро-
шо откушать». Интермеццо, включенное в повседневную жизнь,- вечером я
отправился на свидание, расслабленный.

132

Майор, как я уже сказал, предсказал верно: вскоре все стало хуже.
Когда среди бедствий положение дел приближается к катастрофическому,
волны накатывают одна за другой, и распространяются новые нормы. Так
случилось и здесь. Вскоре командир утонул вместе с кораблем при едва ли
похвальных обстоятельствах. С ним и майор. Их места заняли новые - так,
место майора перешло тому самому Кляйсту, который двадцать пять лет
спустя встретил свой трагичный конец на южном крыле Восточного фрон-
та. Я повстречал его снова в Ворошиловске.

Что касается встречи на Фридрихсвале, Фредерик сказал мне: «Он
скачет на коне бледном», - то же чувствовал тогда и мой оппонент, но, тем
не менее, диагностировал моё состояние неточно. Если бы я «хорошо от-
кушал», он бы понял это сразу. Подобное может произойти, например, на
день рождения. То, что я прошел у него под носом по следам Мопассана,
было вне его понимания.

Бабочки порхают в чаще феноменов, в тени которой дремлет пантера.

133

Пора заканчивать об эфире. За состоянием наркоза последовал пери-
од ясной радости. Опьянение вело в глубокий колодец - похоже, но не точно
так же, как описывал Мопассан. Я слышал скорее звонко вступивший ор-
кестр, чей мотив подхватил другой оркестр и отразил как эхо, которое моду-
лировалось и трансформировалось. Оно повторялось и углублялось. После
короткой паузы снова заиграл первый оркестр. Поначалу оба находились
на большом расстоянии друг от друга, а затем постепенно сближались, в то
время как инструменты выходили из строя. За мгновение до отключения
изображение и его отражение в зеркале стали идентичными и раствори-
лись друг в друге с низкочастотным шипением. Я услышал звук тянущейся
пряжи. В струнах без вибрации звук отступает. Он истощается, становится
слишком низким для слуха.

Итак, синтез Гегеля, гармонично сокращенный и доступный для лю-
бого интеллекта. Упрощение до ритмических узлов. Таким образом, стано-
вится очевидным не то, почему что-то осознается, а необходимость, функ-
ция осознания в принципе.

Таким образом, мыслителю, который не действует в рамках этой за-
данной потребности, не удастся показать то, что должно быть понято. Если
в его системе понятий нет места кагтота типск, его слова не будут воспри-
няты. Тон должен соответствовать. Это, в свою очередь, объясняет влияние
определенных систем на массы, которым они интеллектуально недоступны.
Они действуют не только через слова, но и непосредственно.

134-

Это пост-озарения: объяснения. Эфир - это легкое горючее вещест-
во - тот, кто выбирает его в качестве трансферного средства, должен осте-
регаться судьбы Фаэтона. Как и многие стимуляторы, он имеет на мужчин
духовное влияние, а на женщин - эротическое. В бельгийских целлулоидных
фабриках, где пары эфира заполняли воздух, нимфомански-возбужденных
работниц приходилось отправлять домой. Подобные свидетельства есть и
о портнихах на перчаточных фабриках, где бензин используется для чистки.
Тесно переплетенные понятия и чувства сливаются воедино. Нить прядет-
ся, бесцветная, почти нематериальная.

Эфир время от времени считался действенным лекарством от алкого-
лизма и служил заменой водки. Такое происходило в Ирландии после 1840
года, когда грозный проповедник воздержания, отец Мэтью, запретил кре-
стьянам выпивать.

Эта мысль имеет место быть, потому что, без сомнения, эфир действу-
ет более «духовно», чем алкоголь. А духовная потребность лежит в основе
любого опьянения, даже у нищих забулдыг.

В нем жизнь и молодость, надежда и здоровье,

И гордость в нищете - то главное условье,
С которым человек становится как Бог.64

Таким образом, переход с алкоголя на эфир был примерно тем же, что
и попытка педагогов вытеснить «бульварную литературу» «хорошими
книгами», - и также плохо служило бы к цели. Мера здесь, как и там, зависит
не от вещества, а от человека, который его употребляет. Иначе никому не
пришла бы в голову мысль пить эфир вместо того, чтобы вдыхать его - толь-
ко в Мемеле в 1897 году были выпиты тысячи литров. Когда карета проно-
силась галопом, за ней тянулся эфирный шлейф.

Это означает падение до уровня, когда количество играет большую
роль, чем качество. Вместе с этим восприятие огрубляется. Так, один банда-
жист услышал под эфиром «противную шарманку», то есть, мелодию Мо-
пассана более низкой пробы.

135

У нас есть представление о том, что дым и пары высвобождают бо-
лее тонкие, духовные силы, чем жидкая и твердая пища - запахи, конечно,
тоже. Это тонкие эманации,- флюиды материи - часто её предвестники, в
особенности ночью. Многие из них оживают только с заходом солнца. С не-
запамятных времен они считались подходящими для более высокого При-

64. Шарль Бодлер, «Вино одинокого», пер. В. Левик.
ближения и Входящего. Они используются при заклинаниях, вызове духов,
жертвоприношениях дымом и огнем.

Чтобы воспринять запах, нам нужны влажные мембраны - это пере-
житки далекой морской жизни, но теперь море воздуха должно заменить
океан, даже для самых утонченных форм трансфера. В те времена все тело
было покрыто высокочувствительной кожей и могло воспринимать сигна-
лы, невообразимые сегодня. Там сообщения, передаваемые дуновением ве-
терка от цветка к цветку, были ясно слышимы и воспринимаемы.

Это воспоминания об одной волне и одном море.

Дурман опьянения

136

Война была проиграна - то, что я пробыл в армии еще несколько лет,
я считаю ошибкой, хотя подобные ретроспективные рассуждения и не име-
ют смысла. Вернер фон Фрич, который однажды посетил меня в Ганнове-
ре, тоже считал, что в армии мне не место. Он сказал это одному товарищу
после того, как мы втроем завели разговор о Рембо. Я узнал об этом толь-
ко спустя двадцать лет - уже после того, как Фрич пал в Польше. Правда,
тот факт, что он играючи сумел подняться по иерархии до верхней ступени,
едва ли помог ему. В большей или меньшей степени это относится ко всему
поколению. Фрич тогда служил в конной школе, но время лошадей и всадни-
ков, не говоря уже о рыцарях, прошло. Когда извергается Кракатау, можно
уберечься от падающих глыб, но не от грязи и пепла.

Я открыл Рембо для себя примерно в это время и был им одержим.
Даже сегодня я считаю его одним из отцов модерна и хорошо могу себе
представить, как встреча с ним перевернула мир для Верлена.

КлтЬаисИ,

Ти тегИе$ 1арг1тер1асе еп се гтеп /йте.65

Фрич, вероятно, считал, что такого рода литературный энтузиазм вре-
ден службе, а значит, и карьере. Это верно: страсть всегда является пока-

65. Фр. «Рембо, ты заслуживаешь почетное место в моей книге».
зателем того, чем нужно заниматься, но также и того, что нужно бросить.
«Читатель» - не самая благоприятная заметка в личном деле.

К этому добавлялась суетливость от того, что днем и ночью нужно
было делать дюжину вещей, имеющих мало общего друг с другом. То, что
мне при этом удавалось закончить большинство из них, я, между прочим,
объясняю себе тем, что не менял свои увлечения, как отец. Я всегда возвра-
щался куже ссученной нити. «Он ненадежный, но преданный», - как одна-
жды сказал Мартин подруге.

С этим прерыванием и возобновлением прядения нитей обязательно
связано изменение в оценке. Мы приближаемся к сути. Так было со мной и
в отношении опьянения, которое занимало меня вначале как жизненный,
затем как духовный стимул - и, наконец, как катапульта к стене времени.

Мопассана я могу считать путеводителем ко второй ступени. Его
влияние привело меня в интеллектуальном плане к самой пряже. Он при-
писывал опьянению передачу абсолютного знания: «Это было так, будто я
вкусил от древа познания». Вскоре после этого он перестал узнавать себя в
своем отражении.

Кстати, зеркало выступает критерием - если нам удастся спроециро-
вать в него свое «Я», мы совершим значительный рывок. Так, после столк-
новений со смертью отражение обретает невероятное могущество.

137

К практике я прибегал редко; могло пройти полгода до следующего
эксперимента с эфиром, или до момента, когда я использую его как убежи-
ще, когда реального мира было недостаточно, или его нужно было подо-
греть. Кстати, сильная жара, например, в сауне, может вызвать подобное
просветление видения.

Эксперименты с наркотическими веществами должны были быть ред-
кими уже потому, что в моем напряженном дневном графике для них почти
не оставалось места. Их также невозможно было запланировать, так как же-
лание всегда появлялось внезапно. Так что можно было предсказать печаль-
ный конец, и в действительности, именно так все и произошло, когда дело
дошло до хлороформа.

Хлороформом злоупотребляют так же, как и эфиром и аналогичными
веществами, но он более опасен. Левин сообщает о пациентах, которых он
лечил от данной зависимости, а также о студенте, которого нашли в тяжелом
состоянии без сознания с полотенцем, пропитанным хлороформом, кото-
рого так и не удалось вернуть к жизни.

Вечер был пасмурный, и когда я начал эксперимент, заморосил хо-
лодный дождь; город выглядел отталкивающе. Раньше я ставил надежный
будильник, незаменимый для меня, чтобы неохотно встать и пойти гулять,
читать или работать до глубокой ночи. Загадочное вечернее беспокойство
часто выгоняло меня из дома, будто иначе я пропущу приключение.

Затем я запирал дверь. Опьянение в одиночестве всегда имеет маги-
ческие черты; оно относится к практикам, в которых стараются избежать
сюрпризов. Это же относится к зачатию и самоубийству, так как они прони-
кают в те же глубины, что и опьянение.

Существует повышенная и пониженная чувствительность к ядам; хло-
роформ не является исключением. На меня он подействовал как тяжелое
орудие, как удар топора, который в один миг погасил сознание. С эфиром
все было по-другому - там тетива лука трепетала, пробуждая не страх, а зву-
ковые вибрации.

Предположительно, существует также гомеопатия смерти, проклады-
вание просеки через тёмный лес; Гипнос освещает путь брату-близнецу Та-
натосу.

138

Будильник, должно быть, уже давно звенел, когда я вскочил с постели.
Пробуждение было отвратительным, как у страдающего морской болезнью
после плавания в шторм. Рвота испачкала подушку.

Было утро понедельника - время, когда, согласно неписаному закону,
не следует брать больничный. К счастью, в тот день были назначены не заня-
тия, как обычно, а утренняя гимнастика. Поэтому я потащился на площадь
Ватерлоо, пробираясь сквозь тренирующиеся отряды, с затуманенным со-
знанием и абсолютно не реагируя на речь. Кноке, который командовал там
группой и на следующий день отправился в Россию, где Сект нелегально об-
учал летчиков, позднее вспоминал об этом утре. У него сложилось впечатле-
ние, что я явился сразу после веселой ночи, когда я ударился во все тяжкие и
пил, как пьют среди садовых фонтанов Тиволи. Я позволил ему так думать:
это объяснение, в конце концов, было более нормальным, естественным.
Бывают случаи, когда приходится приводить в оправдание пороки. Так ты
все еще не нарушаешь правил игры.
К слову сказать, чувство, что я не удовлетворяю требованиям учрежде-
ний, всегда угнетало меня. Именно на краю неизмеримого, необозначенно-
го, дикого и свободного мы осознаем их ценность. Вскоре там становится
жутко. Как кораллы могли бы выдержать прибой без своего скелета? Это в
долгосрочной перспективе подружило меня с военными - их стремление к
порядку, а не жажда войны, дискредитировало их. Что касается подобного,
я бонапартист.

Штирнер, во всяком случае, не выдает контрамарок для высших чи-
нов. Хотя суверенитет и присущ индивидууму с рождения и является его
собственностью. Так можно утверждать только в той мере, в которой за это
приносятся соответствующие жертвы. Свобода имеет свою цену.

139

Помимо того, что тяжелое опьянение с потерей сознания было очень
опасным, и я мог бы разделить судьбу того студента, оно оставило мне не-
приятное воспоминание. Это была, выходка из тех, которую лучше было
скрыть за кулисами обычного пьянства. Такое встречалось сплошь и рядом
в те годы, которые уже тогда называли «послевоенными». Обездоленная
природа восстанавливала свое равновесие.

Неприятный опыт в отеле в Халле, должно быть, произошел примерно
в то же время. Я расскажу о нем позже, так как я двигаюсь в мире рауша не
хронологическим путем, а в соответствии со степенью Приближения. Опыт
и эффект здесь соответствуют друг другу лишь приблизительно.

Во всяком случае, произошло моральное потрясение, погружение в
себя, которое никого не обходит стороной. За ним следует необходимость
тщательной переоценки и «уборки». Топос вокруг колонны Ватерлоо с ка-
зармами, оружейными складами, столовыми, гауптвахтами стал мне проти-
вен, также как и прилегающий к нему район «Калебуцер»: жилые дома с
их хозяевами и арендаторами, небольшие лавки и пивные, где инструктора
между делом пропускали стаканчик-другой. Хотя теперь, из-за инфляции,
им платили миллионы, все равно ефрейторов называли «шнапсерами» -
из-за пяти пфеннигов, на которые служивым увеличили зарплату, и которых
хватало разве что на рюмку шнапса.

Потребление алкоголя, по сравнению с предыдущим веком, сократи-
лось. Уже Мольтке заботился о том, чтобы в солдатских флягах был кофе вме-
сто спиртного, как было раньше. Во время сбора урожая сахарной свеклы и
картофеля крестьяне все же брали с собой на поля «кем» - сильно разбав-
ленный, но употребляемый в большом количестве спирт. Вообще кажется,
что определенные формы тяжелой работы требуют такого дополнения; так
я узнал от Райнера Брамбаха, которому мы обязаны хорошими стихами, и
который некоторое время зарабатывал на хлеб, работая резчиком по гра-
ниту: он утверждал, что с каждодневной работой тяжелыми молотом мож-
но справиться только с помощью большого количества крепкого красного
вина. Подобное я видел в Сардинии.

Монополия на алкоголь убивает двух зайцев одним выстрелом - она
повышает и прибыль, и готовность работать. Монополии вообще, должно
быть, основываются на том, что отказаться от приятного труднее, чем от
необходимого: соль, табак, алкоголь. Также и с коннубиумом: он считается
действителен только в том случае, если государство и церковь «приложили
к нему руку». «А мы насыплем сечки на порог!»66

Выпивка также считалась маркером социальной иерархии. «Прия-
тель, три шага назад, от вас пахнет спиртом». Были типы, что всегда навесе-
ле, которые вошли в фольклор как комичные фигуры: бездельники, кучера,
слуги, старые шведы - потсдамские унтер-офицеры, которые служили еще
при Великом курфюрсте и, по-видимому, сохранились благодаря спирту.

Индустриальное общество не может себе этого позволить, и когда
Гельдерлин говорит: «Вакх, дух общества», - сейчас это все меньше и мень-
ше относится к нему. Конечно, и здесь эйфория имеет свое место, но она
должна контролироваться сознанием. Сейчас следует применять стабили-
зирующие, гармонизирующие элементы, но только в той мере, в какой это
позволяет поле деятельности, то есть не как на дионисийских празднествах.
Недопустимо пересекать границы зоны, где начинает действовать Бог; она
ограничена промилле.

Здесь начинается работа фармацевтов; современный мир с его дости-
жениями и рекордами, а также с его удовольствиями и настроением немы-
слим без них. Кстати, возможно, что даже табак понесет ущерб из-за них, и
текущая эра курильщиков когда-нибудь встретит свой конец.

Опьянение как инструмент Приближения должно быть ограничено в
месте и времени резервациями за пределами технического мира.

66. Гете, «Фауст», 17 сцена «У колодца». Порог дома девушки, потерявшей
девственность до свадьбы, согласно обычаю, посыпали сечкой или соломой.
140

Из своего окна я все еще мог наблюдать фигуры уже ушедшей эпо-
хи. Напротив был военный магазин, дела которого шли все хуже и хуже, и
его владелец, Папа Людеман, также продавал на розлив. Люди заходили туда
лишь на миг. В этот магазинчик также заглядывали кучера и охранники, ко-
торые еще недавно знали всех местных важных персон. Они быстро исче-
зали с улиц со своими лошадьми, длинными синими кителями и саблями,
влачащимися позади.

В этом мире мало движения, здесь царит затхлая удовлетворенность,
как у карпов и раков в лагунах и старых озерах. Еще в древности поэты-ко-
медианты находили лучшие рыбные угодья для себя в подобной среде. В них
тоже есть свой трагизм, Бюхнер хорошо это понимал. Жаль, что Граббе, ко-
торому еще в детстве разрешалось «пригубить из бутылки», предпочитал
ориентироваться на Ганнибала и Наполеона, а не на теневые стороны жиз-
ни, которые были ему так знакомы. Он грезил стать «немецким Шекспи-
ром». Это уже ограничение. Цель не должна быть четко обозначена. Жем-
чужины растут не только в морях, но и в прудах - и вокруг песчинок.

141

Хотя район, в котором я жил, сгорел одной страшной ночью, я все еще
часто посещаю мою старую квартиру: Миттелыптрассе, 7а, первый этаж. Я
жил во многих домах в Ганновере; однако в сновидениях мои посещения ог-
раничиваются этим домом и еще одним на Краузенштрассе, в котором моя
бабушка провела свои последние годы жизни.

Это не может быть лишь сила воспоминаний. Что заставляет нас воз-
вращаться в такие места? Они сами по себе должны состоять из более плот-
ной субстанции - как иначе объяснить то, что я постоянно возвращаюсь в
квартиру на окраине Берлина, о которой знаю только то, что хотел снять там
комнату, но она оказалась уже сдана? Очевидно, даже днем, наряду с наши-
ми делами, мы движемся в мире снов, который расставляет другие акценты,
хотя мы его почти не воспринимаем. Если в мире происходит что-то важное,
это скорее похоже на то, будто оно поднялось из этого слоя и воплотилось.

Я оглядываю эти заброшенные помещения; много лет здесь прожива-
ли субалтерны батальонов, расквартированных неподалеку. Мебель редко
менялась; она всегда была дешевой и обезличенной, даже этой было уже за
пятьдесят лет.
Слишком много книг - так считали почти все, кто навещал меня здесь.
Одну полку я скобами закрепил над диваном; однажды она сломалась - я
обнаружил неприятный сюрприз, уже когда вернулся домой. «Английская
история» Юма была слишком тяжелой; позднее я подарил ее Валерию Мар-
ку. Существует монография о смертях библиофилов, в которой подобные
инциденты играют главную роль, как и падение с лестницы. Выражение
«быть раздавленным книгами» становится здесь буквальным. Я все еще
опасаюсь этого сегодня, когда оглядываю дом.

Мне нужно было выбираться отсюда и меняться; мне больше не нра-
вилось здесь. Сдвинуться на несколько страт выше или ниже никогда не
составляло мне особенного труда; нужно, конечно, серьезно относиться
к обществу, но не слишком. В Иностранном легионе мой статус был ниже
плинтуса; что касается Ьаззе-рё&ге,67 то только в штрафных батальонах и на
Кайенне были более подходящие отобранные экземпляры.

То, что я все же достиг чего-то в армии, было тем более примечательно,
что о моей службе легионером говорилось в досье. И снова это было любез-
но с их стороны, потому что легионеры, как я потом узнал и от Бенуа, счита-
лись подозрительными и находились под наблюдением. Намного позже, во
время оккупации, в крепости парижской службы безопасности я услышал
лекцию одного служащего о картографическом учете подозрительных эле-
ментов - помимо испанских коммунистов и русских эмигрантов были на-
званы также легионеры. По сравнению с евреями и коммунистами, на кото-
рых специализировался этот прихвостень Фош, они были мелкой рыбой, но
одно точно: тех, кто служил в Легионе, считали способными на что угодно.

Тем не менее: эксцессы редко возникают из ниоткуда. В основном,
они являются признаком неудовлетворенности обстановкой и имеют одно
преимущество, а именно внезапные решения, а не бесконечное откладыва-
ние на потом.

Белые ночи

142

В тот момент, когда я, находясь между двумя станциями своего путе-
шествия, собирался повернуть на Восток, я обнаружил пробел, который

67. Фр. «преступный мир».
я почти упустил из виду: кокаин. Меня не интересует классифицирование
наркотиков - я оставляю это фармацевтам, - в отличие от описания состоя-
ний, которые они вызывают, и с которыми следует считаться.

Когда я говорю о кокаине, мне приходит на ум Бодо, мой ровесник,
которого я встретил после Первой мировой войны и которым восхищался.
Парень, который производил хорошее впечатление на нас как на школьной
скамье, так и в двадцатые годы, - это тот самый популярный типаж, который
вы встречаете везде, где люди объединяются для работы или развлечения.
Он находится в центре внимания: физически приятный, с красивым лицом,
молодой парень с живым интеллектом, с которым все хотят дружить. Хо-
роший гимнаст, танцор, фехтовальщик, наездник, мотоциклист, даже крас-
норечивый оратор, остроумный во всех отношениях. Он хорошо одет, но
без излишества; с самого начала ему все легко давалось. В университете ему
без особых усилий достается должность помощника, а в армии - адъютанта.
Товарищи избирают его в качестве своего представителя. Рожденный под
счастливой звездой - в том, что ему предстоит блестящая карьера на пре-
стижной должности, не было сомнений. Конечно, могут возникнуть разо-
чарования, сравнимые с ломкой голоса в подростковый период. Такие люди
немного легче и тоньше; мне бросается в глаза, что особенно часто этот ти-
паж встречается среди летчиков. Вообще, у каждого есть своя склонность
к этому, стихийное родство с воздушными знаками. Я вспоминаю об Удете,
от которого я слышал за завтраком, что «лучше летается задом, чем голо-
вой», что словно открыло мне глаза. Это было, когда он еще слыл отличным
воздушным акробатом. Его судьба типична; политика лишь предоставляет
обстоятельства.

Еще кое-что оказывало на меня впечатление в те годы: первый лите-
ратурный разговор. Он не обязательно касался мира книг в узком смысле,
но представлял собой встречу с человеком, «который предается размыш-
лениям». За этим следует уединение с многочасовыми прогулками вдвоем
и обсуждениями до глубокой ночи. Даже если проследить историю какого-
нибудь преступления, она часто приводит к такому разговору как к корню
сообщничества. Это столь же верно и для благого влияния; если бы Расколь-
ников, вместо того чтобы вести разговор с самим собой, открылся Разуми-
хину, то дело никогда бы не дошло до этого чудовищного преступления.

В Бодо соединялось и то и другое: он был очарователен как в общест-
ве, так и в личном разговоре. Счастливая случайность, которая повторялась
в моей жизни и сопровождала меня во времени моей жизни, чьи постоянно
удлиняющиеся черные полосы в противном случае были бы едва преодоли-

мы.

Когда я приехал в Берлин, то есть довольно рано, мы потеряли друг
друга из виду и редко слышали друг о друге, даже встретились всего один
раз спустя долгое время, да и то на обсуждениях в отеле «Георг V» в Пари-
же. Я достал папку с письмами Бодо, чтобы вспомнить его.

Похоже, что его удача ни разу не покинула его, даже в худшие момен-
ты, которые в наше время вряд ли кому-то удается избежать - она осталась
верна ему и во время последнего Перехода.

143

У таких персонажей не было недостатка в препятствиях - азартные
игры обязательно входят в их число. Впрочем, и здесь им обычно везло.

С распадом сословного мира и с переоценкой ценностей после Пер-
вой мировой войны, как и во всех областях, здесь также произошли изме-
нения. Там, где после вырубки что-то еще остается, оно быстро становится
абсурдным, странным или попросту скучным. Так произошло с дуэлью, пое-
динком на шпагах, словом чести, целованием руки, придворными обычаями
и добродетелями кавалера. Быть может, кое-где сохранилась Экебю68. Там
все еще есть необходимые условия для благородной игры.

Конечно, азартные игры никогда не вымрут; лишь формы меняются.
Они перенимают ритм и автоматизм мира труда. Лас-Вегас (Вулф: «Кон-
фетнораскрашенная апельсинолепестковая обтекаемая малютка», 1968)
назван «Версалем массовой демократии» - необычайно точное сравнение.
Промежуточным звеном будет Монте-Карло, который расцвел в 19 веке и
с его уходом потерял привлекательность. Кстати, рулетка уже представляет
собой переход к автоматизму - по сравнению с игрой в кости или карты.

144

Здесь нужно разграничить стиль и мотив. Мотив может лежать глубже
и быть менее зависимым от времени, чем общий дух эпохи и ее стиль. Моти-
вы являются не только универсальными и повторяющимися (лейтмотивы),

68. Так называлась усадьба, где жил главный герой «Саги о Йесте Берлин-
ге» Сельмы Лагерлеф.
но и могут иногда быть особенно удачными, актуальными. Как, например,
мотив «удача и неудача» в форме рулетки.

При таком успехе мотивы сжимаются в простые, говорящие паттер-
ны, как здесь - в колесо и шарик, красные и черные поля, четные и нечетные
цифры, ноль, который приносит выгоду только банку. Древняя идея колеса
фортуны, доведенная до идеальной формулы.

Сегодня Монте-Карло стал музеем, и казино, построенные на мошен-
ничестве по всему миру, так же излишни, как и границы, возле которых они
воздвигнуты. Азартные игры приняли другие формы, они используют дру-
гие средства и формируют отрасли и монополии в мире машин.

145

В Ганновере азартные игры в разное время находили благоприятную
почву. Так было всегда - во всяком случае, с тех пор, как в Нижней Саксонии
держали и почитали лошадей. До самой смерти Видукинда лошадь здесь не
только почитали, но и поклонялись ей. Изначально Бодан имел облик коня.
Как и многие другие существа, лошадь затем перешла из тотема в геральди-
ку - это один из переходов, который знаменует схождение на нет. В Коро-
левстве Ганновер лошадь все еще появляется на печатях и марках. Статуя
короля Эрнста Августа верхом на лошади перед Ганноверским вокзалом
пережила не только 1866 год, но и ужасы огненной бури во время ночной
бомбардировки.

Всякий раз, когда я выхожу из главного выхода, неподвижная фигура
вызывает во мне одобрение и приносит утешение. Оно, должно быть, ис-
ходит от коня, а не от всадника; это не феодальное, а племенное чувство.
Гвельфы здесь едва ли по праву рождения, как и Гогенцоллерны в Марке.

146

Даже когда королевство стало прусской провинцией Ганновер, ло-
шадь там все еще играла большую роль; армия содержала в столице свою
школу верховой езды, которая сохранилась и при республике. Это не было
случайностью; среди изменений истории и правительств места сохраняют
свою собственную силу. То, что тем временем с эпохой всадников и лошадей
было покончено, невозможно было упустить из виду и там.
Некоторые последствия все еще давали о себе знать, хоть и в виде
осенних гонок. Страсть к лошадям и к азартным играм тесно связаны; они
соединяются в ставках на скачках, которые не могут быть такими же разру-
шительными, как обычная азартная игра, потому что, с одной стороны, они
ограничены забегами, а с другой стороны, оставляют место для размышле-
ний. Тем не менее, гонки создают настроение, которое, как правило, благо-
приятно для азартных игр. Так случилось и с Бодо: в то время он играл с не-
которыми товарищами на задних двориках или в Херренхаузен, где иногда
появлялся букмекер с рулеткой и палетой для баккары.

Игроки никогда не завершают игру и не любят, когда их прерывают;
своей неутомимой стойкостью славился Лорд Сэндвич, который даже не
делал перерывов на еду, а довольствовался нарезанным хлебом с маслом и
колбасой, которые с тех пор, нося его имя, стали незаменимыми.

Понятно, что ночи были слишком коротки, поэтому в комнатах для
игр висели темные и плотные шторы. В основном, они были всегда закры-
ты - уже потому, что азартные игры противозаконны, но еще и потому, что
ни один звук, ничего постороннего не должны им мешать. Воздух там зат-
хлый, к тому же накурено. Свет резкий, официанты бесшумны и выглядят
подозрительно.

Это места, куда входят с напряжением и в то же время с чувством, буд-
то за вами следят. Наверное, здесь есть секретные задние комнаты, скрытые
от глаз, но даже если их нет, демон не дремлет.

Я бывал в Херренхаузен всего один раз и вскоре ушел; там царила не-
приятная атмосфера.

147

Как и в любой деятельности, требующей концентрации внимания,
выпивка вредит игре. Наркотический эффект ослабляет внимание, а стиму-
лирующий побуждает к резким поворотам: вы забываете всякую осторож-
ность. С другой стороны, напряжение и бессонные ночи истощают; игрок
вынужден остановиться или «припудриться».

Внимание, обращенное к разлинованному полю, должно оставаться
бодрствующим и постоянным, без возбуждающего усиления и фантастиче-
ских примесей. Тут требуется такое же состояние, как у свободного летяще-
го аэростата, который должен оставаться на одной и той же высоте. Для это-
го химия предлагает превосходные средства, среди которых, правда, часто
154
бывает трудно провести черту, за которой стимуляция становится допин-
гом. Повышение активности также может выразиться просто как большая
выносливость. Однако приток постороннего вещества должен становиться
все сильнее и сильнее, так как воздействие его уменьшается не плавной, а
обрывистой кривой. Внезапно аэростат касается земли, как бы вы ни стара-
лись это предотвратить. Подъемная сила исчерпана.

Бодо и его друзья, в том числе молодой врач, обнаружили, что не-
большое количество кокаина бодрило их эффективнее, чем кофе и сигаре-
ты. Кроме того, эффект сохранялся на следующий день еще до окончания
службы. При этом они выглядели абсолютно свежими; самое большее, что
бросалось в глаза, - это то, что они покусывали губы и немного шмыгали но-
сом. Никто из них не стал зависимым. Все они, насколько я мог проследить
их карьеры, дослужились до высоких чинов. Бодо было бы гораздо труднее
отказаться от курения: он даже отправился ас1ра1ге$69 с сигаретой в руке.

148

Кокаин стал модным во время Первой мировой войны; Цюрих, этот
двуликий Янус, был одной из колыбелей кокаина, из которых потом распро-
странилось его правление. Сборник новелл Зернера «О синей обезьяне»
дает представление о биотопе, в котором распространился этот наркотик.
Говорили также, что летчики-истребители, у которых «сдавали нервы», бо-
дрили себя так. Это не могло продолжаться долго.

Левин в своем стандартном труде о ядах помещает кокаин в раздел
«Эйфоретики», а табак в «Стимуляторы». Подобные классификации,
как классификации психических заболеваний, имеют довольно размытые
границы - они нацелены на определение состояний и средств, которые не
только воздействуют индивидуально и совершенно разнообразными спосо-
бами, но и таят в себе различные, и даже противоположные силы. К этому
относится и «8о1а <1о$е/асИ гепепит»70 Парацельса.

В этом случае тоже можно было бы перевернуть классификацию и
отнести табак к эйфорическим, а кокаин - к возбуждающим наркотикам. В
медицине кокаин используется при анестезии и наркозе. Игроки и летчики
принимали его, чтобы взбодриться, а также как своего рода топливо, энер-
гетик.

69. Лат. «к праотцам», т.е. умер.

70. Лат. «Только доза делает вещество ядом».
Чистый кокаин не встречается в природе. Наряду с другими вещества-
ми он содержится в листьях коки, которые считались одним из даров богов
в царстве инков. Поэтому они также играли роль в церемониях. Индейцы
жевали коку, чтобы избавиться от усталости, голода и печали - они ценили
ее за бодрящие и эйфорические свойства, а также, как сказали бы сегодня,
за «подавление аппетита». Действительно, в горных походах и в работе
на плантациях кокаин позволял им неустанно совершать подвиги, которы-
ми восхищался уже Гумбольдт в своих туземных путеводителях по Андам.
Чуди, путешествовавший по Южной Америке пятьдесят лет спустя, наблю-
дал там индейцев, которые жевали в десять раз больше обычной дозы, и уже
в молодом возрасте демонстрировали старческую дряхлость.

Мы вновь сталкиваемся с взаимосвязью опьянения и времени. В свя-
зи с этим любопытно, что у индейцев периоды жевания коки, «кокада»,
служили мерой расстояния и времени. В горах эффект сохраняется меньше
времени, чем на равнине. Примечательно также, что индейцы предпочитают
наслаждаться первым жеванием коки сразу после пробуждения, в покое, а
не на работе. Так же, как и у нас утренняя сигарета посвящена чистому удо-
вольствию.

149

Во время игры они «нюхали», но умеренно - например, как курят
черную бразильскую сигару или заказывают мокко. Некоторая часть пути
проходится галопом. Затем осуществляется возврат к прежнему темпу. По-
хоже, что умеренное жевание листьев коки не намного вреднее, чем заяд-
лое курение табака. Иезуиты время от времени запрещали стимулирование,
главным образом по теологическим соображениям: «ибо растение усили-
вает тебя лишь благодаря обману Лукавого». Затем индейцы начали сажать
кустарники коки где-то в зарослях первобытного леса. Так сегодня куриль-
щики марихуаны выращивают коноплю на крышах или между клумбами го-
родских садов.

Как мы отличаем «алкоголика» от тех, кто придерживается принятых
обычаев распития, так и индейцы отличают «ащиего» - потребляющего
коку без всякой меры - от того, кто, погруженный в раздумья, спокойно
жует свою порцию. Социего знает только один темп - галоп. Это быстро
приводит к краху.
Что касается искусственно синтезированных веществ, опасность ста-
новится правилом - доза слишком сильна. Поэтому я предполагаю, что Бодо
принимал наркотик со здоровой долей скептицизма, в микроскопических
дозах - это тем более явно, что, несмотря на его везение в азартных играх,
он никогда не ставил легкомысленно и в основном выигрывал.

Я чувствовал малую склонность к играм, и к тому же не одарен по этой
части. Счастливая рука - один из даров природы и порой легко узнаваема;
поэтому в лотереях бывают серии выигрышей, которые противоречат вся-
кой вероятности.

Я забыл упомянуть, что, покидая собрание игроков, я столкнулся в по-
лутемном коридоре с кавалеристом высокого ранга, преемником «маршала
мира», который также командовал в Ганновере. Он пришел в сером сюрту-
ке 1912 года, который снова достал из шкафа. Он увидел меня в зеркале, по-
вернулся и сказал: «Если я снова встречу вас здесь, мне будет неприятно».

Я до сих пор гадаю, что это откровенное заявление могло бы значить.
Игроки разборчивы; они считают, что некоторые лица приносят им неуда-
чу. Возможно, он говорил с педагогической точки зрения, считая, что это
место опасно для меня. Окружение Бодо его, очевидно, не волновало. В
этом вопросе он, хотя и не с точки зрения игры, вероятно, но с точки зрения
наркотика, проводил чёткую границу. Именно поэтому сразу же после я и
направился прямиком к Границе.

150

Бодо хвастался передо мной ясностью, которую дарует это вещество.
Оно-де приводит к хорошему видению вещей и четким решениям. Он ска-
зал, что я должен попробовать; мое перо бы летало над бумагой. Меня не
пришлось уговаривать; его друг, доктор, который тоже входил в число адеп-
тов, дал мне синюю коробочку размером с банкноту в пять марок и стеклян-
ную ложечку к ней. Одним вечером я заперся в своей комнате со всем этим.

Я прошел из Эгидиен Тор по Фридрихсвалле; первые листья уже
опадали. Откинувшись в кресле, я открыл коробочку; она была наполнена
мерцающим порошком. Вещество было белым, как снег, но перемешано с
более длинными кристаллами, образуя некое подобие ваты с шелковистым
блеском. Я прозондировал вещество глазами; впечатление было не слишком
приятным. От него исходило ощущение, будто я втираю тальк между кон-
чиками пальцев, а в ватном сиянии было что-то фальшивое, как у искусст-
венного шелка. Это стерильное мерцание присуще многим продуктам ор-
ганической химии. Они потенцируются путем восстановления. Ничто не
осталось от зелени листьев коки, которые я позднее увидел в джунглях. Точ-
но так же обесцвечивается морфий по сравнению с темной мощью опиума,
в которой дремлет пурпурная греза.

Я попробовал немного с кончика мизинца - горький концентрат. За-
тем я занюхал щепотку с ложки правой и левой ноздрей. Вещество подей-
ствовало почти мгновенно; нос стал холодным, бесчувственным, дыхание -
глубоким и протяжным. Настроение улучшилось, как будто сила, которую
я передавал картинам, книгам и предметам, теперь накапливались во мне.
Восприятие перефокусировалось внутрь мягким, но уверенным движени-
ем, примерно так же, как рожки улитки втягиваются, когда к ней прикаса-
ются, или на нее падает тень. Ее тело становится более массивным за счет
сокращения. Существуют моллюскоидные силы, которые действуют не на
основе рычагов, как у позвоночных и членистоногих животных, а благодаря
своей чистой массе. Это напоминает рукопожатие определенных лиц, кото-
рые мягко берут вашу руку, но при этом плотно прилипают к ней ладонью,
что производит приятно-опасный эффект.

Я взял перо и хотел изобразить листья, которые видел на каменных
плитах, когда проходил по Фридрихсвалле. Они еще свежо стояли у меня
перед глазами, со своей металлической зеленью, «на которой осела пестрая
ржавчина осени». Мне удалось найти хорошую фразу, которая, должно
быть, хранилась где-то на подкорке. За этим последовали еще несколько впе-
чатлений, которые я записал уже с некоторым трудом, а затем и неразборчи-
вые надписи, больше похожие на показания сейсмографа.

Вскоре я прекратил писать; это стало неважным. Я чувствовал, как
растет моя изобразительная сила и как я пропорционально к её росту теряю
способность её выразить. Парадокс, примеры которого, однако, наблюдают-
ся повсюду в живой и неживой природе. У резервуара с водой должен быть
слив, соответствующий его емкости. Если содержимого слишком много,
вода скорее прорвется через стенки, чем вытечет через трубу. Аналогичным
образом слишком сильное напряжение скорее сожжет предохранитель, чем
пройдет через него. Так, мой мозг находился в состоянии переполненного
водохранилища или батареи, заряженной до предела. Он больше не мог вы-
давать энергию дозированно. Таким количеством электричества проще ос-
ветить город, чем настольную лампу.
Неспособный к действию - но не из-за недостатка, а из-за избытка.
Неспособный к деторождению - но сдерживаемый не импотенцией, а неу-
кротимой жизненной силой. Рифы здесь близки, и опасность потерпеть кру-
шение велика. Это противоречие необходимо уловить и понять - не только
при изучении эйфории и опьянения, но и при изучении полового созрева-
ния и последующего жизненного периода. Оно снова и снова возвращается
в историю и типично для ее поворотов, в которых повторяется титанизм. То
же относится к рассвету эры Рабочего. Опасной становится, прежде всего,
наша собственная сила.

151

Стало холоднее. Не только ноздри стали бесчувственными - рот и
небо тоже. Время от времени я кусал губы, как лошадь, жующая уздечку. Я
подошел к зеркалу; зрачки были большими, каку мотылька, темные и расши-
ренные от алкалоида. Лицо было жестким, застывшим, как во время моей
поездки за полярный круг. И одновременно освещенным.

Холод усиливался. Если де Куинси воображал себя мумией, тысяче-
летиями влачащую полусонное существование внутри пирамид, это было
связано с изнуряющим, обезвоживающим эффектом опиума, который мож-
но изучить у древних китайцев, и который я наблюдал у Бенуа и других ле-
гионеров. Коричневый порошок мумифицирует. «Снег» замораживает.
Кроме того, он растягивает время или, по крайней мере, ваше восприятие
времени - а что есть время, если не восприятие времени?

Когда мозг замерзает и превращается в ледяную глыбу, он не спосо-
бен формировать мысли - как на Северном полюсе нельзя набрать воду из
колодца. Главная центральная электростанция отдыхает. В отсутствие при-
вычной мозговой деятельности растет сознание духовного присутствия и
могущества. Мозг более не мечется от одной мысли к другой; он ощущает
себя в своей безграничной полноте - мелкая разменная монета возвраща-
ется в хранилище. Таким образом, ликвидируются многие иллюзии, в том
числе вовлеченность в притязания мира. Глыба льда становится золотым
слитком, а человек - его Гарпагоном. Теперь для его разума все бы было
возможно - точно так же, как скряга мог бы купить что угодно, если бы он
не предпочитал возвышенную силу золота его растрате. Опять же, трагизм
скрыт прямо за комедией.
Это состояние нелегко понять - во всяком случае, нельзя умалять его
до стерильной разновидности игры воображения. Разуму кажется, что он
всемогущ и что дела, занимавшие его до сих пор, не стоят того, чтобы их
выполнять, что они недостаточны. Сравнения и выводы происходят в воо-
бражении, и все же они поучительны - вот что может случиться, когда мозг,
наконец, освобождает себя от службы и начинает использовать резервы в
своих целях. Не уменьшенная, а накопленная сила. Конечно, это Переход,
его подобие.

152

Я видел лица-маски с глазами ночного призрака в кафе, не только на
Александерплац, но и на Курфюрстендамм. Неприятное зрелище, хотя в те
годы оно было не редкостью. Если что-то и не соответствовало динамич-
ному миру, так это то полное оцепенение и отсутствие выражения. Оно не
встречается ни в опиумных притонах, ни у курящих коноплю. Там шкала
мимики сменяется на гамму счастья и страсти. Но кокаинщиков опьянение
превращает в статуи.

Известно, что «снег» нашел особый отклик в преступном мире. Это
не может быть просто случайностью. Здесь разница, зияющая между при-
званием человека и его действиями, сокрушительна. Он видит свой пор-
трет, искаженный преступлениями и пороками, каким показал его Уайльд в
«Дориане Грее». Для противовеса ему искусственных раев недостаточно.
Дух хочет, хотя бы на несколько часов, вернуться в свою безграничную пол-
ноту и непорочную белизну, пусть и ледяную.

Процесс, когда человек противопоставляет свое разумное свойство
эмпирическому, нельзя понять, исходя из морали. Он хочет познать себя не
в своей добродетели, а в дарованном ему своеобразии. Когда Раскольников
хочет познать себя в своих снах, он принимает за меру не Христа, а Напо-
леона. Уличная девка хочет видеть себя не Марией, и даже не Магдалиной, а
королевской шлюхой, Помпадур.

Дух выстраивает свою статую в течение нескольких часов. Однако он
не может удержаться на такой высоте; ему приходится постоянно добирать
силу. Опьянение может ближе подойти к абсолюту, но только по образу: на
мгновение мы осознаем, что возможно. Достаточно одного взгляда через
врата.
Лица ночи походили на маски призраков с темными, вырезанными в
материи отверстиями. Мои глаза выглядели похоже - я то и дело поднимал-
ся, чтобы посмотреть в зеркало. Это было частью эксперимента. В осталь-
ное время я сидел в кресле, положив руки на подлокотники, в то время как
час протекал за часом.

В древнем Китае говорили, что если император восседает на троне в
правильной позе, то с империей все в порядке. Что под этим подразумевает-
ся, я увидел позже во многих храмах Дальнего Востока,- от идолов исходит
возвышенное спокойствие. Поток, просветление, прохождение через него
космических энергий происходят без каких-либо усилий. Там нет ни креста,
ни Грюневальд, ни часов, ни волнений, ни размышлений о регреШит тоЫ1е.
Большего добиться невозможно.

Достоверно сообщается о тибетских монахах, которые всю ночь си-
дят с обнаженным торсом у ледяных каменных стен и сушат одну мокрую
тряпку за другой, которые им кладут на плечи. Этого не может происхо-
дить благодаря теплу их собственного обездвиженного тела, это возможно
только через поступающее тепло - тепло, которое космос непосредственно
предоставляет биосу. Обходными путями, через «предохранители», мы все
питаемся им.

Подобные факты, которые также наблюдал Хук во время своего путе-
шествия по Монголии, вызывают у нас удивление, потому что они не впи-
сываются в рамки нашего динамичного мира. Но почему они так беспокоят
нас? Если бы нам сказали, что эти монахи подключены к электрическому
току, мы бы успокоились. Электрический ток существовал всегда, задолго
до того, как мы увидели его, а затем начали использовать его посредством
ряда явлений. Но он - лишь один вид тока среди других, известных и неиз-
вестных, также, как наш мир - один среди многих.

154

Во всяком случае, мне нужна была добавка, и я достал ее стеклянной
ложечкой. Такая щепотка была по весу всего лишь как пылинка, но подей-
ствовала она мгновенно. Не только нос, рот, лоб и щеки стали холодными и
бесчувственными, но и вся структура тела окоченела, словно погруженная
в жидкий азот, - растение с нитевидными корнями и перовидными ветвями,
обледеневшее на клеточном уровне.
Поток чистой, прозрачной массы хлынул с такой скоростью, что, каза-
лось, поверхность его была неподвижной, как зеркало. Но затем на ней по-
явились полосы и пятна - явления, подобные тем, которые проявляются на
мыльных пузырях незадолго до того, как они лопнут. Ощущение было не из
приятных, потому что это привнесло время в мое отрешенное созерцание.
Когда мы воспринимаем скорость и гравитацию, начинается потеря.

Настроение начало идти ко дну; я чаще хватался за ложку. Хотя ночи
были длинными, свет уже просачивался сквозь занавеску. Мое тело похо-
дило на тело скакуна, все слабеющего, несмотря на то, как часто и остро
его пришпоривают. На этом пределе наркотик перестает действовать, даже
если доза беспредельно увеличивается. Остается только эффект яда. Он ог-
лушает, парализует, уничтожает, позволяет неприкрыто войти демону. Это
сумерки, в которых Дмитрий Карамазов слышит звон саней. Это также мо-
гли бы быть кареты «скорой помощи».

155

Кокаин имеет общие черты с морфием и хлороформом: он заглушает
боль. Но отличается от них тем, что не усыпляет, а сохраняет бодрость, даже
усиливает ее.

«Снег» при встрече с неповрежденным организмом переносит дух в
состояние трезвого холода и, лишая его восприятия тела, оставляет наслаж-
даться наедине с собой. Он может распуститься, как водяная лилия ночного
пруда, на которую падает лунный свет.

Серьезные расстройства возникают с зависимостью - например гал-
люцинации об отвратительных паразитах, которые кишат на коже и под ней.
Их нельзя изгнать, даже если пострадавший пытается вырезать их ножом
или ножницами. Если бы они были реальны, с ними было бы легче справить-
ся.

Тяжелое злоупотребление таит в себе и другие опасности - например,
паралич дыхательной мускулатуры. Он угрожает по утрам, когда, чтобы
удержаться на одной высоте, доза постоянно увеличивается. Так азартные
игроки удваивают, но уже без надежды. После пушек нужно за борт сбро-
сить якорь. Но корабль тонет быстрее, прилив уже омывает грудь, которая
едва ощущает холод. Айсберги внутри и снаружи: мозг - его верхушка, ви-
димая часть. Ухо вслушивается в ритм корабельного оркестра; он играет ме-
лодию жизни.
Наши ночи слишком коротки для таких дальних путешествий. Стало
светать; прозвучала труба. Снаружи был слышен ровный шаг сменяющихся
стражников; мимо также проходили всадники, которые хотели потрениро-
вать своих лошадей, пока площадь еще пустая. Было воскресенье, до цер-
ковной службы еще оставалось время. Посещение было добровольным, а
служащим низших званий нужно было только отвести подразделения туда
и обратно. Время ожидания коротали в одном из ближайших баров. Даже к
разговорам, которые там велись, примешивалась меланхолия пуританского
воскресенья.

Дом тоже начал оживать; полковой портной, как и большинство ста-
рых солдат, вставал рано, и его подчиненные следовали его примеру. До
войны они уже к завтраку вышивали определенное количество погонов с
цифрами, один за другим, по три пфеннига. По ту сторону тоже уже горел
свет. Там сидел лейтенант фон Эйнем, который не получал надбавки, и писал
адреса - тысяча штук за десять марок.

Когда после такой ночи занимается рассвет, нависает угрожающая
атмосфера суда. Тихие привычные звуки начинающегося дня, еще деликат-
ные, неуверенные движения в комнатах и коридорах, на этажах и лестницах
приобретают нравственный оттенок, звучат обвиняюще. Мы хотим игно-
рировать их, уничтожить. Однако они становятся все сильнее и сильнее,
как оркестр, который после нежно «прошептанной» увертюры начинает
заполнять пространство, и не только. Никакое сопротивление тут не помо-
жет.

Теперь становится заметным грабеж общества, который мы соверши-
ли, впадая в такой эксцесс. «Ехсейо» - я выхожу, удаляюсь, причем как из
собственных границ, так и от ограничений общества. Ехсе$$и$ - это бунт.
Таким образом, рано или поздно человеку грозит ехс1и$ю - исключение.

Одинокая природа наслаждения играет отягчающую роль. Одиноче-
ство становится тем необходимее, чем серьезнее наркотик. Студент, кото-
рый с рассветом, буяня, возвращается домой с попойки, получает нагоняй
от своей хозяйки. Он учинил беспорядок; соседи наполовину возмущены,
наполовину позабавлены. Отношение к нему становится иным, когда та же
хозяйка, войдя в комнату с подносом в привычное время, видит того же сту-
дента сидящим в кресле, бледным, немым, пялящимся в пустоту. Это жуткий
человек.
Жуткой студенту кажется и хозяйка, входящая в комнату, радостная
и выспавшаяся. Его состояние относится к числу тех, в которых предпоч-
тительнее обойтись без лишних глаз. Оно сродни преступлению, велико-
му и совершаемому в одиночестве. Это, должно быть, представлял Ницше
в отрывках, посвященных злу. Мелкий преступник, негодяй, соучастник и
мошенник экономически зависит от общества и психологически зависит от
общения и отношений между его членами. Опьянение в одиночестве - это
заместительное действие.

157

Тем не менее, в такое утро, кажется, есть что-то другое, более враждеб-
ное, чем просто общество, начинающее спешить по своим делам. Оно есть
и остается опасным, и надо быть начеку перед ним. Девушка спустилась по
лестнице, а Папа Людеман поднял ставни. Через два угла улицы Хаарманн71
орудует топором.

Это сопутствующие явления, акустический шум, как говорит Кубин.
Они связаны с прощанием с тихой, торжественной ночью. Там мы были в
безопасности, мы были глубоко погружены, теперь свет вытаскивает нас на-
верх своими безжалостными стрелами.

Под землей, в темноте значительно больше жизни, более нежной и
тонкой, чем днем. Все эти микробы, нити, фибры, мицелии, кладки яиц,
нематоды становятся видимыми только тогда, когда лопата поднимет их на
свет, который быстро их разрушает. И все же корень, который питает лист,
миф, который питает историю, поэт, который питает мыслителя, мечта, ко-
торая питает наши дни и труды, продолжают жить.

«Ночь глубока, и глубже, чем думает день».72 «Больше света»73 - в
этом призыве также есть скрытое ощущение: темнота. С какой бы женщи-
ной мы ни спали - в ней мы хотим вернуться к матери. Ей, а не Афродите,
принадлежит алтарь, на котором мы совершаем жертвоприношение. Аф-
родита только предоставляет форму, как и любые боги в принципе. Одни
воспринимают ее слишком серьезно, другие недооценивают. Здесь - корень
любой ссоры, достойной своего имени.

71. Фриц Хаарман — серийный убийца, работал мясником.

72. Измененная цитата из «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше. В оригинале
фраза звучит так: «Мир глубок, и глубже, чем думает день».

73. Последние слова Иоганна Гете.
Жилище, особенно спальня, всегда должно иметь что-то от гнезда или
пещеры; оно должно быть убежищем. Слово «Ваи» (нем. строительство,
постройка, нора) имеет подземный характер; оно пробуждает в нас образы
коридоров и камер, того, как роют животные, в особенности нору-крепость
Рейнеке-Лиса. Из гнезд с детства мне особенно нравились те, которые за-
крыты также и сверху, такие, как у карликовой мыши, дятла, королька. По-
нятно, что, с другой стороны, мне не нравились стеклянные дома, и в Нью-
Йорке я больше рассматривал их с удивлением, нежели восхищался ими.
Лаборатории и обсерватории я, конечно, хочу исключить, но для ряда дру-
гих симбиозов, таких как офисы и школы, стеклянные стены неблагоприят-
ны. В стеклянной больнице можно починить, но не вылечить.

Я всегда отдавал предпочтение темным шторам; тем не менее, свет
просачивался сквозь них все сильнее и сильнее. Он разрисовывал обои, кни-
ги и мебель бледными красками, впитывая их реальность.

Я сидел в кресле; на столе стояла голубая коробочка. Ее содержимое
почти не уменьшилось; я, кажется, употребил один грамм. Правда, по мне-
нию экспертов, это было довольно много для новичка. Если я хотел удержать
высоту, мне нужно было снова рвануть вверх с помощью дозы посильнее. Я
задумался: дверь была заперта; уборщица приходила поздно по воскресе-
ньям. Для таких путешествий нужно уметь прятаться глубоко в материи, в
вырезанных в скале пещерах, к которым ведут сотни ступеней.

Вместе с дозой рос и риск. Похоже, что в опасных ситуациях мы отде-
ляем от себя своего рода наблюдающую структуру, которая следит за нашей
безопасностью. На войне или при пожаре она может нас спасти. Она пока-
зывает нам тот или иной выход из положения; мы считаем её инстинктом.
Никаких возражений: инстинкт -такое же слово, как и любое другое. Иног-
да этот наблюдатель, который может быстро выступить в роли акселерато-
ра или замедлителя, принимает форму логического вмешательства вопреки
желанию - так произошло и сейчас.

Водопровода в этой квартире никогда не было; уборщица приходила
для быстрой уборки, пока арендатор был на службе. Она заправляла по-
стель и наполняла кувшин для мытья посуды. Таз с использованной водой
опорожнялся в ведро, так же как и пепельница и, по старому доброму обы-
чаю, ночной горшок.
Если где-то и должен был исчезнуть яд, то именно здесь. Внутренний
наблюдатель велел мне встать и опустошить коробочку в ведро. Его ин-
струкции были основательными, почти левитической изощренности. Мне
также пришлось замочить коробку и ее крышку в стакане с водой, чтобы
даже следы, которые можно было случайно оставить ногтем, растворились.
«1}п зоир^оп» - как говорят, когда наливают.

159

В дело вступил рулевой - он всегда на борту, но редко появляется на
палубе. Иногда все же случается так, что мы сразу замечаем изменение. Рань-
ше считалось, что в отдельных чрезвычайных ситуациях не нужно задейст-
вовать высшие силы - достаточно посредников, надежных покровителей и
святых-заступников. То, что огромное количество культов описывают на-
стоящие громадные армии помощников, абсолютно точно имеет смысл, так
как каждый чувствует потребность в особой, адресованной специально ему,
помощи. И сегодня такие выражения, как «мой ангел-хранитель», все еще
входу.

Положение человека в космосе среди миллиардов других людей также
неповторимо, как узор линий на руке. В этом отношении, по крайней мере,
астрологи знают больше, чем остальные.

В любом положении для каждого есть выход, если он понимает знаки.
Во время вождения нужно уметь различать красный и зеленый цвета, а для
экстренного вызова - цифры циферблата телефона. Если говорить акусти-
чески, у каждого есть сигнал, слово, преодолевающее все препятствия, но
он должен знать его. «Сезам» - тогда пещера откроется.

160

Я уже не помню, приносили ли мне завтрак на Миттелыптрассе. Этот
пробел в моей памяти кажется мне странным, потому что я жил там долгое
время. Напротив, я все еще легко могу вспомнить несущественные подроб-
ности, как будто они лежат на столе передо мной, как та голубая коробочка.
По-видимому, вещи повседневной жизни имеют вес, который можно узнать
только с помощью памяти.

Во всяком случае, в то утро мне не принесли кофе. Вероятно, это было
редкостью для моих предшественников, среди которых, кстати, был и ста-
рик Гинденбург, который после 1866 года занимал здесь две комнаты, буду-
чи вторым лейтенантом в 3-м гвардейском полку.

Я переоделся и привел кровать в беспорядок, чтобы она выглядела так,
как будто ее использовали. Это старый трюк ночных гуляк. Затем я отпра-
вился мыться - не в большое заведение на Гозериде, а в скромное, которое
открыли неподалеку. Я взял с собой в кабину термометр, потому что того
требовала осторожность, так как моя кожа все еще была бесчувственной.
Горячая вода приятно ощущалась после того, как холод пронзил меня до
мозга костей. Это вернуло термическое равновесие.

Кстати, я не заметил и следа усталости. Наоборот - мне казалось, что
я необычно бодр. Затем я пошел по Старому городу, чтобы позавтракать.
Хотя я не был голоден, но жаждал чая, который я заказал дважды. В это же
время в кафе было тихо, оно возвышалось в центре города, как на острове.
Своими стеклянными стенами оно напоминало аквариум. Таким я его видел
еще в пятилетием возрасте - сверху, в отцовской лаборатории, которая на-
ходилась по другую сторону. Машина тогда еще была сенсацией.

Пожилые джентльмены углубились в свои газеты. За одним столом си-
дели издатель Штегеман с художником Фиртхалером и Шенцингером, ко-
торый, как и Бенн, был врачом и писателем. Несколько путешественников
пришли со станции, чтобы освежиться, а также содержанки, отличающиеся
скромной элегантностью, которым было скучно.

Город по-прежнему был большой деревней. Через вращающуюся
дверь вошли мои одноклассники, товарищи по военным и мирным време-
нам, знакомые моего отца, такие как адвокат Эдельштейн, которого, как я
подозреваю, Ленс изобразил в одном из своих романов.

Мы поздоровались или даже обменялись несколькими словами за сто-
лом. Есть состояния, при которых мы используем наших визави в качестве
зеркала, чтобы определить, не выделяемся ли мы. Нездоровые люди, осо-
бенно психически больные, даже наркоманы оценивают себя таким обра-
зом. Я тоже боялся, что они учуют мои эксцессы - но, видимо, мне не нужно
было беспокоиться.

Затем появился Эггерс - торговец произведениями искусства, а также
один из чудаков Ганновера, в панаме и с белой густой бородой - восьмиде-
сятилетний и все еще свежий. Его большая витрина была напротив, в отлич-
ном месте - Швиттерс и другие художники с удовольствием бы выставились
там. Но они не находили милости в его глазах: «Для вздора у меня нет ме-
ста».
Старик не удостоил взглядом Штегемана, недавно опубликовавше-
го в своей газете «Серебряные Лошади» стихотворение «Аппа В1ите», а
вместо этого, чтобы немного поругать Штегемана и его шайку, сел за мой
столик. В тот момент у меня были другие заботы, кроме этих. Теперь поя-
вился еще и Зенкер, обладавший полицейским нюхом. Когда кто-то выходил
из Эйленриде74 и сталкивался с ним в центре города, он говорил: «Гуляли в
лесу?» Он, должно быть, чуял это особым образом; в то же время он гово-
рил с властностью, это был своего рода прием, благодаря которому он уже
наполовину контролировал своего собеседника. Тогда он также бывал и за-
бавным; двадцать лет спустя он стал жутким. Когда кто-то возвращался из
отпуска после трех недель отсутствия, Зенкер мог установить: «А у вашего
дяди в подвале было хорошее бургундское».

На все подозрительное у него было удивительно тонкое чутье. Он по-
нимал с первого взгляда, «брала ли девушка деньги». Он доброжелательно
относился к проституткам, правда, только когда они не работали; он знал
их по имени. Тем временем, когда какая-нибудь новенькая между клиентами
пыталась согреться здесь за чашкой кофе, он подзывал Фрица, своего по-
мощника преклонных лет, который с астматическим достоинством ходил
по комнатам в сюртуке, следя за обслуживанием. Затем Зенкер говорил:
«Фриц, потаскуха», обратив взгляд на свою жертву. Он не произносил это
просто тихо - два-три посетителя слышали. Затем Фриц подходил к столу
нежеланной клиентки и клал записку: «Вас просят незаметно покинуть за-
ведение». «Более достойные» посетители следили за ходом вещей с удов-
летворением, что деклассирование происходит своим чередом. Они радо-
вались эффективности Зенкера, как когда-то Марциал был доволен работой
надзирателей, которые «очищали» скамьи в ложе для патрициев в цирке.

161

Я мог быть уверен: если бы я произвел необычное впечатление или
даже просто показался бы с похмелья, Зенкер наверняка заметил бы это и не
воздержался от ироничного замечания.

С другой стороны, было страшно, что в течение одной долгой осенней
ночи целый водопад протек через мой мозг, не оставив и следа. Открытым,
правда, оставался вопрос, прекратилось ли это движение или остановилось.

74. Лесопарк в Ганновере.
Можно увидеть замерзшие водопады в районе ледников и в ледяных пеще-
рах.

В этом опьянении не было ни образов, ни грез, только это абстракт-
ное самолюбование духа, ночное созерцание его огромной, но анонимной
мощи. Это, должно быть, стоило больших усилий - я понял это только сле-
дующей ночью, когда заснул глубоким и крепким сном.

162

Эксперимент не вдохновлял меня на повторение. Если это был водо-
пад, то над ним отсутствовала радуга, которая даже в Исландии мерцает над
каскадами, где поднимается лосось.

В системе Линнея куст коки относится к роду Егу1кгоху1оп, красному
дереву. По своему внешнему виду он напоминает нашу колючую сливу, в то
время как плод похож на кизил. Среди алкалоидов, подаренных нам Юж-
ной и Центральной Америкой, кокаин отличается особой бесцветностью.
Если исключить из эффекта кофе, чая и табака то удовольствие, которое они
предоставляют, и, напротив, усилить стимулирующую силу таким образом,
чтобы она скорее сковывала, нежели освобождала разум, то мы приблизим-
ся к своеобразному сочетанию бодрствования и оцепенения, из которого
медицина извлекла такую большую пользу.

Однако следует отметить, что западные страны идут здесь обходным
путем, а именно сталкиваются с потенцированием путем извлечения. Там,
где листья употребляются умеренно, вред вряд ли будет тяжелее, чем тот,
который наносит табак. Он становится разрушительным у Социего, нарко-
мана, который жует примерно в три раза больше нормальной дозы. То же,
приблизительно, соответствует курению - если мы говорим о дозе в двад-
цать сигарет за день.

В обоих случаях лучшее настроение и повышенная тяга к работе могут
компенсировать умеренный вред. Общение с курильщиком во время перио-
да воздержания не доставляет удовольствия, мягко говоря. В конце концов,
мы живем не только для того, чтобы состариться; старость - это дополне-
ние к существованию, и зачастую совсем не приятное.

Жевание коки не доставляет белым людям особого удовольствия; ин-
дейские женщины не занимаются этим или скрывают. Мальчики начинают
жевать коку в раннем возрасте; отец иногда засовывает им в рот один из
пережеванных им кусочков, подобно тому, как дети отпиваюи из нашего
169
бокала с вином. Морские птицы, пеликаны, кормят так детенышей из зоба.
С точки зрения духа - это наставление от мужчины к мужчине, отцовское
посвящение.

163

Посвящение. То, что растения даруют больше, чем просто пища, боль-
ше, чем наслаждение или исцеление, является одним из пре-логических
опытов. Их почитание более анонимно, чем поклонение животным; они
являются, скорее, не представлением о божественном, а предпосылкой к
нему. Поклонение можно обнаружить повсюду - вплоть до Нового Завета -
в отсылках не только к хлебу, вину и маслу, но и к лилии, горчичному зерну
фиговому дереву. Когда мы идем по лесу, нас наполняет ожидание; все меня-
ется, когда в нём появляются дикий баран, орел или змея. Рай - это первый
сад, фотосинтез - непосредственная абсорбация света.

Почитанию кустов коки отдают дань также в высокогорьях Ново-
го Света. Ее листья используют в качестве жертвоприношений и жуют на
праздниках. Маленькие боги изображаются с растянутой щекой - они тоже
наслаждаются чудо-травой. То, что боги даруют растения, как Афина Палла-
да даровала людям оливковое дерево, является атрибуцией через инверсию.
Более подходящим кажется, что боги сами вырастают из лотоса, как Брахма,
или как Лакшми, богиня изобилия - плавают в цветах.

Сегодня, когда мы изучаем это явление, нас, с одной стороны, вол-
нует его химизм, с другой - его психическое воздействие. Вещества, о ми-
кроструктуре которых мало что было известно раньше и силы которых
рассматривали, скорее, как достоинства растения, не просто воздействуют
на наши клетки, но и вступают в новые соединения с их молекулами. Они
образуют цепочки и кольца с такими отклонениями, на создание которых
тело само по себе неспособно. То же самое относится и к восприятию. Оно
оплодотворяется образами, которые иначе, без постороннего воздействия,
не смогли бы вызвать ни мысли, ни воображение.

Для нашего рассмотрения химизм - это тип «Перехода», а психика -
орган для восприятия «Входящего».

164

Как западная медицина отделила эйдетический эффект в соке мака в
пользу гипнотического, так же она лишила и лист коки того восхититель-
170
ного наплыва, который казался индейцам даром богов. Наркотический эф-
фект, своего рода окоченение, был изолирован. В этом нейтральном холоде
больше нет ни боли, ни желания.

Наркотики также следуют моде; они соответствуют тем духовным из-
менениям, которые, возможно, оставляют лишь небольшие следы в истории
стиля, но все же влияют. Кокаин стал популярным после Первой мировой
войны. «Снег» до того нюхали в небольших количествах, для бодрости и
сосредоточения, как я узнал от Бодо. В связи с этим на сегодняшний момент
индустрия разработала более эффективные и менее вредные средства, кото-
рые широко использовались во время Второй мировой войны, а также по-
сле. Вред, который индеец наносит себе от десятилетнего жевания листьев
коки, вероятно, более-менее сопоставим с тем, который наносит однократ-
ный приём саридона. Желтые таблетки - предназначены для выравнивания
настроения и повышения концентрации, особенно при деликатном ручном
труде. Средство, которое «атакует почки».

Даже там, где опасность становится острой, снег нейтрализует её. В
той степени, в какой усиливается осознание духовного величия, возрастает
и бессилие. Опьянение приводит не только к физическому оцепенению, но
и к замораживанию мысли, неподвижности. Конечно, это усиливает осоз-
нание духовной силы, статуарное пренебрежение эффектом. Полководец
пока контролировал резервы - как Бенедек все еще пребывал в эйфории
при Кениггреце: «Распустить ли их?»

Как я уже сказал, это не прерогатива духовного превосходства. Это
чисто спекулятивное чувство, в котором воля и представление познают себя
без того, чтобы что-либо видимое происходило. «Я» неподвижно держит
обе руки на подлокотниках трона. Таким образом, каждый становится «Лу-
куллом, который обедает у Лукулла». Только для Лукулла это обычная тра-
пеза.

165

Западный человек, высадившийся на Луне, находит там подтвержде-
ние своей собственной реальности. Задолго до этого он узнал с помощью
своих инструментов, что неожиданностей, подобных тем, которые могут
преподнести незнакомые животные, заброшенные города или даже селени-
ты, не предвиделось. Если там действительно существовало что-то чужерод-
ное, человек оказался не в состоянии это воспринять.
Иначе обстояло дело с высадкой конкистадоров в Новом Свете, ве-
ликим приключением, с которого начинается современность. Прескотт по-
дошел к нему как историк, Штукен - в своей трилогии «Белые боги» - с
магической точки зрения. Его видение сформировалось под влиянием от
изучения древних культур Египта и Ассирии, и на примере этого можно на-
блюдать, что археологи сегодня видят больше, чем просто историки. Время,
по крайней мере, в этой области, претерпевает некоторое качественное из-
менение.

В то время как высадка на Луну планировалась заранее с помощью
оптики и электроники, для адаптации Нового Света потребовалось время.
По сути, она представляет собой систему христианизации, технификации и
эксплуатации, которые неразрывно связаны между собой в мелочах. Все же
для туземцев было благоприятно, что там высадились южные, а не северные
европейцы.

В соответствии с уже неоднократно упомянутой амбивалентностью
физиологический и магически-эйдетический эффекты листа коки были раз-
делены. Туземцы, которые наслаждались им как даром и пищей богов, то
есть евхаристическим способом, не знали этого различия. Христианские
завоеватели установили его. На Втором соборе в Лиме употребление коки
было запрещено и, как когда-то поедание конского мяса при Карле Великом,
объявлено признаком суеверия и идолопоклонства.

Однако это грозило уменьшить выгоду владельцев плантаций и шахт,
которые выплачивали индейцам часть жалованья в листьях коки. Помимо
их дешевизны, преимущество такого рода выплат заключалось в том, что
они одновременно повышали производительность и унимали голод. Таким
образом были уничтожены целые племена и островные народы. Аналогич-
ные формы вознаграждения существовали еще сто лет назад на заводах по
переработке опиума в Сингапуре («Кругосветное путешествие фрегата
Новара»).

Спор закончился классическим образом для подобных разногласий:
выращивание и использование куста коки было объявлено государственной
монополией. Однако обмен между Старым и Новым Светом еще не завер-
шен, и возможны сюрпризы, ожидающие нас глубоко под уровнем экономи-
ческих конструктов.
!

Восток

Опиум

166

У слабости есть светлые и темные стороны; она делает нас восприим-
чивыми к добру и злу. Когда мы слабы, на нас нападают люди и звери, микро-
бы и болезни, а также искушения. Слабость - это предпосылка зависимости,
а болезнь часто является ее причиной. Когда именно зависимость рассма-
тривается как болезнь, то лечение направлено не на сам недуг, а на его сим-
птомы; это объясняет высокую частоту рецидивов. В Армии Спасения об
этом знают больше, чем в санаториях. Некоторых от зависимости, как и от
преступлений, избавляет только смерть.

167

Я спрашиваю себя, почему после поражения в Первой мировой войне
я чувствовал себя слабее, уязвимее, чем после поражения во Второй, хотя
ситуация была гораздо более катастрофичнее. Вероятно, тогда были затро-
нуты более глубокие слои - прежде всего, из-за русской революции. Подоб-
ное ощущается не столько в фактах, сколько в изменении атмосферы, как об
этом говорит Александр фон Гумбольдт в своем описании землетрясений
равноденственных областей. Воздух становится удушливым прежде, чем
дрогнут города, рухнут церкви и дворцы.

Тогда, после Первой мировой, появилось что-то новое, симптомы, ко-
торые, как при хроническом заболевании, становились заметными то силь-
нее, то слабее, но никогда не исчезали полностью. Среди них было чувство
стеснения, скованности, словно у преступника или загнанного в угол, или у
крестьянина, который считает себя обманутым ушлыми законниками. Ста-
линград был для меня скорее подтверждением. Так в мутном растворе вы-
падает осадок.
Ночной подсчет сражений - от херусков, франков, саксов и швабов
вплоть до наших дней - подробности Крестьянских войн, Реформации,
Церкви Павла, вильгельминизма с их плюсами и минусами, словно подво-
дишь итоги партии. Застольные беседы вязнут в мельчайших подробностях:
споры по поводу трахеи Фридриха III между Бергманом и Маккензи. Виль-
гельм II хотел повстречаться с Лубе во время своего первого путешествия
по Средиземному морю. Но позволить сыграть Марсельезу при его приеме
на борту немецкого корабля «шло вразрез с его принципами». Армейский
марш «ЗатЬге е.1 Меи$е» он бы, напротив, одобрил. Баррес: если кто-то и
изолировал Германию, то это был сам кайзер. То, что Баррес и Вильгельм
были очень похожи друг на друга, только постепенно начинают замечать.

Что движет пешками, офицерами, королями и королевами? В Тевто-
бургском лесу мы были на стороне Арминия, на Березине - вместе с мар-
шалом Неем. Действующая сила скрыта в глубине канвы кельто-германских
узоров, усиленных романскими нитями. Откуда возникает столь сильное
ощущение дежавю при входе в этрусские гробницы или на ночной прогулке
по валам кельтского Хойнебурга? Личности редко проглядывают из-за всё
более плотного занавеса партий, интересов и технической репрезентации.

Я продолжаю задаваться вопросом: неужели такая сильная страсть
обязательно должна быть связана с чем-то, что ощущается как боль? По
крайней мере, не надлежит ли нам отбросить мимолётное? Разум вопроша-
ет: почему то, что я больше не встречаю аистов в нашей местности, печалит
меня сильнее, чем исчезновение динозавров, которое предполагает Перехо-
ды совсем иного масштаба? Почему мне тяжелее принять судьбу империи
Бисмарка, чем падение династии Штауфенов или раздел империи Каролин-
гов, хотя два последних события были более роковыми? Разум отвечает, что
близость во времени и собственное вовлечение смещают нашу шкалу из-
мерения подобно некоего рода оптической иллюзии, а также советует: мы
должны компенсировать это искажение, рассматривая мир с высоты духа,
возвышая его философией или музыкой. Но таким образом не справиться
даже с зубной болью. Время требует своё, и нам приходится смириться с
потерей. К слову, среди нас до сих пор живут люди, которым нанесло насто-
ящую, неизлечимую рану убийство Конрадина.

Дискуссия между теми, у кого болят зубы - и теми, у кого искусствен-
ная челюсть, бессмысленна. Путь в никуда. Но неожиданно приходит некто
извне и начинает беседу с чистого листа.
Мои личные дела тоже были не в порядке. Огнестрельное ранение в
легкое оставило после себя слабость, и этот эффект со временем отразился
на остальных органах; еще в 1929 году на Сицилии я ощущал последствия.

Не менее ощутимым был и инфляционный кризис: денег становилось
всё больше, но противоестественным, пугающим образом. Мой отец сразу
всё понял; он был проницателен в денежных делах. То, что мы не сможем
прокормиться в деревне, он увидел раньше, чем мы, привязанные к месту
и дому. Он не был склонен к проявлению эмоций, это противоречило его
пуританскому воспитанию; самого себя надлежит готовить на медленном
огне. Он скорее позволял себе цинизм. Однажды утром он пришел к завтра-
ку, как всегда в хорошем настроении, вертя в руках пачку свежеотпечатан-
ных банкнот по пятьдесят марок.

«Сейчас самое подходящее время покончить с собой - «он не смог
пережить несчастье Отечества», - написали бы тогда в некрологах».

Но он нашел один хороший выход - в таких ситуациях, как при по-
жаре в театре, бывает так, что чуешь дым еще до того, как начнется давка.
После Наполеоновских войн тоже приходилось затягивать пояса, но тогда
все оставалось более стабильным, потому что народное благосостояние по-
прежнему преимущественно заключалось в земле. Прежде всего, трудовая
деятельность была менее абстрактной. Инфляция была возможна, но она не
могла нанести такого вреда. Теперь же уничтожались те состояния, которые
накапливались три-четыре поколения. Они гораздо важнее, чем большие,
которые, скорее всего, способствуют социальному напряжению и тревоге,
даже если благодаря ним и бывает основан университет.

Для большинства было покончено с библиотекой, музыкальной ком-
натой, путешествием по Италии, садом, семейным врачом и учителем на
дому. Обычно семьи также содержали того или иного отпрыска, занимав-
шегося искусством. Это были скромные остатки патрициата, который еще
долго сохранял свои позиции в благоприятных местах, как, например, в Ба-
зеле со времен Эразма.

169

Возникшие изменения в социальном статусе меня мало тревожили;
после огня, который я прошёл, они едва ли казались значительными, меня
больше беспокоил отец, который бродил по дому, не находя себе места, и
размышлял о новых формах существования, как шелковый червь, начина-
ющий прясть свой кокон. Сыновья становятся несчастными, когда с отцом
что-то не так.

Именно то время я подружился с опиумом. Наше знакомство длилось
примерно несколько месяцев, во всяком случае, в ту пасмурную зиму. Дей-
ствие его было благотворным в духовном отношении, но в физическом, на-
против, пагубным. Прежде всего, пропал аппетит. Этот эффект характерен
почти для всех наркотиков, и слова Мефистофеля: «питайся несмешанной
пищей», - настоящий, исчерпывающий совет из царства духов.

Я вновь вспоминаю ощущение тех ночей, когда я - раз в пару лет и
чаще всего случайно, принимаю лекарство, содержащее опиаты. Так, в Бе-
никасиме испанский фармацевт дал мне лекарство от кашля, которое могло
бы вылечить целую семью.

Мне снова открылось воспоминание - совершенно особое, и до него
нельзя добраться никаким другим способом, - как если бы в большом доме
Вселенной была комната, которую можно открыть только специально изго-
товленным ключом. Это, с химической, магической или даже эротической
точки зрения, формула, которая заставляет кодовый замок раскрыться:
«Сезам, откройся». Два сока проникают друг в друга: церебральный и ма-
ковый.

170

Возвращалось ощущение: ключ, сам акт раскрытия, но не пространст-
во с его образами и обстановкой. Вот главный вопрос моей жизни - вопрос
о существовании Нового Мира, безотносительно экспедиций Колумба и
авантюр других исследователей мира. Подтверждение подобно тому, что по-
лучил Колумб, но на более высоком уровне. Этот вопрос идеализм оставил в
подвешенном состоянии, но возможно, материализм найдет новые ответы.

Тем не менее, остается воспоминание о сильном Приближении, ко-
торое дух приобрел в этих путешествиях, о мерцании вневременной защи-
щенности и связанного с ней чувства умиротворенности. «Когда-то я жил,
как боги» - если и не в трансцендентном, то все же в прозрачном свете,
падавшем сквозь мутные стекла.

Дорожка протоптана; по ней можно свободно и легко вернуться. По-
добное может проявляться даже на физическом уровне. В Иностранном
176
легионе Шарль принадлежал к числу ветеранов: он отслужил пять лет в Ин-
докитае, земле, по которой он тосковал до конца своих дней. Я был ново-
бранцем, «зеленым», и ко мне относились по-другому, когда мы попали на
гауптвахту. Утром меня забирали на строевую подготовку, чтобы я не терял
учебное время, в то время как его днем вместе с другими арестантами за-
ставляли маршировать во дворе тюрьмы. Темп - оживленный, в рюкзаках
- два мешка с песком. Это отчасти служило наказанием, отчасти трениров-
кой на выносливость. Однажды, когда мы встретились перед 8а11е с1еро1лсе, я
увидел, что его лицо осунулось - из-за таких напряженных тренировок. Он
ответил, что это пустяки.

«Знаешь, когда я вспоминаю ночи в Индокитае, образы и воспомина-
ния возвращаются, и время тренировки проходит прежде, чем я его осоз-
наю».

В то время, когда он курил опиум, а это должно было происходить за
пределами поста, он медленно шагал туда-сюда, пока труба не собирала всех
на службу утром. Тропа, по которой он гулял, вела в бамбуковую рощу, куда
было рискованно заходить, но никакое зло не смело вторгнуться в ночную
прогулку.

Я рассказываю об этом как о примере того, что не только опасность,
но и тяготы, даже в их самых тяжелых формах, можно переиграть. Дух пре-
возмогает боль, уничтожает ее. Факиры - одно из самых очевидных и пото-
му низменных свидетельств этого.

171

То, что в первый же вечер в крепости, кишащей беглецами, дезертира-
ми, авантюристами, преступниками, педерастами и разбойниками всякого
сорта, я встретил Шарля Бенуа, меня не удивило. Существует родство, дей-
ствующее магнетическим образом. В этом мире мы потеряны, как иголка в
стоге сена - но если в нём спрятана вторая иголка, то они притянутся,- это
не случайность, а закон. Судьба Вселенной заключается не в энтропийной
смерти, а в сжатии - в том числе и в результате силы связи.

Странным мне кажется, что я вновь встретил Шарля спустя почти
четыре десятилетия, в 1950 году. Между этими встречами начались и кон-
чились две мировые войны: он пережил сражения, бегство, военные суды,
плен. В 1921 году ему посчастливилось пересечь испанскую границу после
того, как он всадил свой штык в брюхо верблюду местного полицейского, ко-
торый остановил его. Во времена Третьего рейха ему приходилось регуляр-
но отмечаться в полиции: старые легионеры находились под подозрением.
Теперь он, как и большинство швабов, собирался построить свой «домик».
По-видимому, ему было предначертано существование «котте Лерете»ъ,
что соответствовало его наклонностям. Здесь он работал на кирпичном за-
воде, потом в каменоломне - к такой работе он привык еще в штрафном ба-
тальоне. Теперь на гумусовой фабрике он ежедневно таскал сотни тюков с
навозом.

Снова я спросил его, не слишком ли это сложно. И он снова ответил,
что не имеет ничего против. Поначалу запах был неприятным - но: «Зна-
ешь, я его уже не чувствую. Только когда идет дождь».

Прошло еще пятнадцать лет, прежде чем он нашел себе спокойное ме-
сто; стал охранником парка. Я уже готовился к его 80-летию, которое также
собиралась торжественно отпраздновать община, где он жил, когда в мае
1968 года пришло известие о его смерти.

Кстати, я замечаю, что моя способность различать мертвых и живых
друзей ослабевает; я должен постоянно заново повторять факт смерти и
свое принятие его. Но даже тогда мне удается это только при свете дня, а не
во сне или в моменты помутнения сознания.

172

Я принял опиумные капли, коричневую горькую тинктуру. Вскоре
после того, как я заснул, появилось ощущение Перехода. Либо сменилось
средство передвижения, либо переключилась передача. То, где я находился,
уже не было сном. Время бежало быстрее и в то же время медленнее. Это
звучит как противоречие; однако у него есть эквиваленты даже в техниче-
ской области. Пилот в своей кабине, усыпанной счетчиками и датчиками,
уверен, что летит очень быстро, но когда он устремляет взгляд на далёкую
Землю, ему кажется, что он ползет, даже если он мчится быстрее звука. Вот
один из опытов нашего времени.

Я не помню никаких образов подобных тем, о которых узнал от Шар-
ля, или которые описывал де Куинси. Скорее всего, их было много, но они
остались за занавесом, или же я забыл подробности, сразу или через неко-
торое время. Я не могу сохранить образы даже из обычных снов. Из них
я запоминаю только те, которые записал сразу же по пробуждении. Мате-

75. Чернорабочего (фр.).
рия сновидений, зерна образов чувствительны к свету; подобные заметки
соответствуют фотографическому закреплению в студии. Лишь крошечная
часть мира снов проникает в сознание, и она также моментально исчезает,
если мы ее не зафиксируем.

173

Так что я вспоминаю не образы, которые восхищали и приводили в
ужас де Куинси. Для меня скорее важна их плацента: почва, из которой они
вырастают, где они коренятся. Смене образов предшествует изменение духа
и его восприимчивости. Во-первых, необходимо создать пустоту, вакуум,
подобно тому, как каждая картина, каждая фотография, каждая рукопись
начинается с белой поверхности. Время нужно нейтрализовать. Легкий,
свободный старт был приятным. Время от времени его прерывал тихий
звон, как бы привлекая внимание.

Для де Куинси пустое пространство представлялось водой - сперва
чистой водой тихих озер, которые затем расширялись до морей и океанов.
Вдруг прорывается поток образов: море распадается на бесчисленные лица,
взывающие к небу. Мириады поколений, должно быть, плавали на них - ты-
сячелетиями.

Де Куинси говорит в этом описании, что море было «вымощено ли-
цами». Образ, кажется, заключает в себе противоречие: волны и брусчатка
мостовой несовместимы. И все же это один из тех образов, которые невоз-
можно выдумать; он сочетает в себе необычайную гибкость духа и насто-
ящую твердость видения. Миллионы звезд сверкают «на лбах башен»; ты
горгулья, крокодил, тысячу лет взирающий на море домов. Время сжимает-
ся вместе в одно мгновение.

Эта гибкость свойственна не только жидкой стихии, но и духу, кото-
рый, по словам Лютера, «с водой и в ней». Вода не просто плотно приле-
гает к камням, по которым она скользит, но и течет, сливаясь с ними, сквозь
них; между ней и камнем больше нет границы. Рыба, которую вода несет в
себе, плывёт по граниту.

174

Время приятно тянулось, хотя, казалось, почти не двигалось. Так, есть
климатические условия, которые мы не воспринимаем как таковые, но кото-
рые сразу же преображаются в ощущение комфорта - например, мягкость
тепла, которой я наслаждался после захода солнца в гавани Родоса. Мы,
словно в тёплой ванне, не чувствуем ни холода, ни жара, ни даже физической
тяжести собственного веса. Такая привилегия гораздо чаще встречается у
животных, чем у людей, и в особенности у морских и земноводных. «Ах,
если б ты знал, как рыбкой жить привольно...»76

Потом стало теплее, и это тоже было приятно: это было тепло, кото-
рое одновременно успокаивало и облегчало. Кашель, который мучил меня в
течение нескольких месяцев, казалось, испарился. Таково же было действие
кодеина.

В комнату светила луна, было светло. Снаружи в черной траве блесте-
ли извилистые песчаные дорожки. Роберт, садовник, вернулся и сгреб ли-
стья. Он все еще с трудом передвигал простреленную ногу. Теперь в доме
было трое тяжелораненых. Все, что мы пытались начать заново, было так
ненадёжно; ничто уже не могло стать прежним.

Мне захотелось пить, и я собирался пойти в ванную, чтобы напиться
воды. Перед этим я принял еще одну чайную ложку горькой настойки. Затем
я тихонько открыл дверь, чтобы пройти по коридору; в таком состоянии не
хочется натолкнуться ни на отца, ни на мать. У матери тоже были заботы -
не только из-за меня и брата, но и из-за чего-то темного и угрожающего, что
просачивалось со всех сторон, сквозь трещины и стыки.

Личные и экономические проблемы, в конечном итоге, были только
верхушкой айсберга. Мать чувствовала это глубже, чем отец: бесформен-
ный, смутный удар судьбы, которому она отвечала из Цельного, из сущно-
сти народа. Случалось, что за столом она впадала в какое-то оцепенение, а
потом произносила фразу, словно читая древнюю летопись, например: «Он
унаследовал прекрасную империю».

Я бы не хотел встретить ее в таком виде в коридоре; это причинило бы
ей боль. Ее нельзя было обмануть, сославшись на физическое или душевное
здоровье, мать видела сквозь любую маску. Мы не отделяемся полностью
от матери, даже когда пуповина перерезана. Иногда, когда я был далеко, ей
виделось, что я захожу к ней; тогда, как она говорила, становилось тепло на
душе. Но и я почувствовал, как стало совсем тепло и безмятежно, когда она
приблизилась, пока я умирал, лежа на дне окопа, а бойцы убивали друг дру-
га надо мной. Это было всего несколько месяцев назад.

76. Гете, «Рыбак», пер. В. А. Жуковский.
В коридоре было светло, будто духовная субстанция вызвала эффект
северного сияния. В ванной время растянулось, пока я наполнял стакан во-
дой. Я услышал мелодию. Когда стаканы, кувшины или другие сосуды напол-
няются под струей воды, мы обычно не замечаем гармонию звука, с кото-
рым твердый элемент отвечает жидкому. Струя воды действует как смычок
на струну скрипки, как дыхание - на трубку духового инструмента. Стакан
реагирует на неё вибрацией. Звук становится выше по мере повышения
уровня воды. Это не произвольные звуки, а единый процесс; мы могли бы
изобразить его графиком. Он - манифестация материи, исходящая оттуда,
где располагается и вибрирует сеть координат. Мы лучше слышим то, что
возникает из молчания, когда ход времени замедляется. Начало не может
быть взрывом - до него была тьма.

Я слушал, как наполняется мой стакан, и у меня было чувство, будто я
поднимаюсь по ступенькам. Тончайшие временные каденции и пространст-
венные структуры резонировали. В такие моменты что угодно может стать
инструментом, но ни один из них не похож на другой. Ни один час не похож
на другой; каждый из них имеет свой собственный резонанс. Одна и та же
мелодия звучит для нас в полночь иначе, чем в два часа ночи.

Обычно мы избегаем различий, которые слишком тонки, которые тре-
буют тонко настроенной системы координат; наше восприятие начинается
с довольно крупных делений.

176

Я все еще стою в ванной и слушаю, как наполняется стакан в моей руке.
Подобные состояния прострации типичны; они могут вести к бесконечным
циклам. Цикл, петля - это знак бесконечности - заметьте, петля, которая не
завязана; это одна из тонкостей математики.

Я слышал гармонию движущегося и неподвижного элементов; оба
прозрачны - струящаяся вода и кристалл кварца. Слух, как полип, присо-
сался к округлости стакана и восходил по его границе по мере того, как он
наполнялся. Теперь слух скользнул внутрь, в водоворот. Это я исполнял там
его песню. Или все было иначе: я был не там, внутри материи, а рука, стакан
и вода вошли в мое нутро, как в магическую камеру? Как бы то ни было, к
этому опыту превосходно, подходит стих моего брата:

И едины они - мелодия и инструмент.
При таком столкновении благозвучия и гармонии, которое мы можем
назвать соединением, время больше не имеет значения. Но нельзя задержи-
ваться в наслаждении, иначе искусство прекратит свое существование.

Затем произошел импульс, внезапный сбой в последовательности ви-
дений: вода вытекла через край стакана. Я уже слышал, как она течет в сток
раковины, а из него, внутри него, клокочет сосущее хлюпанье подземного
мира. Звук спускался по спирали в хаос,- я почувствовал опасность - мне
нужно было освободиться. Я отстранился, но не очнулся; иллюзия была
многослойной. Это был прыжок против направления движения.

177

Я взял воду, выпил ее; она была восхитительна и светилась, как и ста-
кан в моей руке. Так светится море в ночи, когда наутилус поднимается на
поверхность и люминесцентный свет его фосфорических ресничек проли-
вается на рыболовные сети. Я посмотрел в зеркало; мое отражение было
могущественно - могущественнее меня самого.

Теперь я тихо, чтобы не услышала мать, отправился обратно по кори-
дору. Я вошел в комнату и обнаружил, что я всё ещё сплю на кровати; я раз-
будил себя.

За этим действием последовала вспышка понимания, которая однов-
ременно пугала и радовала так, как ничто другое. Отблеск такого счастья,
возможно, сохранился на старых идолах, улыбки которых поражают нас.
Это изумление выходит за рамки культур и рас. Оно больше, чем богосло-
вие: даже боги удивляются так.

Я посмотрел на часы; казалось, прошло две или три минуты. Еще мно-
го раз я «просыпался» в такие ночи, когда возвращался из долгой простра-
ции. И всегда в этом пробуждении присутствовало неисчерпаемое счастье,
как у воскресшего или странника, вновь обретшего свою родину, выйдя за
пределы времени.

178

Где пребывало моё существо во время этих отключек, продолжитель-
ность которых оценить было столь же трудно, как и их содержание? Что
вообще означает «быть» («-и>е$еи-»)? Задолго до того, как появились фи-
лософы, космос уже был разделен несколькими индоевропейскими вспомо-
гательными глаголами.
Когда мы говорим: «он отсутствует» («ег аЬ^езепН»), этот же ко-
рень может обозначать состояние, в котором «он» в то же время присутст-
вует («ег 151 аппе$епс1»У) таким образом, «быть» («-и>е$еи-»), должно быть,
выражает больше деятельность, чем состояние. Присутствующее и отсутст-
вующее - это две стороны бытия. Сущность обладает временной, а Бытие -
сверхвременной силой. Если говорить о растении, животном, человеке или
государстве как о «сущности» («И^еи»), то сюда же относится и понятие
«разлагаться» («геги>е$еи»).

Свет отсутствует в тени, слово в молчании, женщина в мужчине. От-
сутствующее граничит с сущим и таким образом «присутствует». Если от-
сутствующее отделится от сущего, это грозит катастрофой - как у «челове-
ка, потерявшего свою тень».

Понятие «сущность» («Же$еи») также связано с Вестой («Уе$1а»),
покровительницей семейного очага. Мы видим эту связь, когда господин
после долгого отсутствия («аЬыезеп») вновь входит в свою усадьбу («Ап-
ыезеп»').

179

Должно быть, к восхвалению опиума де Куинси сподвигли не только
познания в этой области, но и общественное признание, по крайней мере, в
подобных пассажах:

«Ты строишь города и храмы из сердца тьмы, из фантастических обра-
зов мозга, высоко возвышающиеся над искусством Фидия и Праксителя, над
великолепием Вавилона и Гекатомпила; и из «анархии снов» ты вновь воз-
вращаешь к солнечному свету давно почившие сладкие родные лица, нетро-
нутые бесчестием гробницы. Только ты так одариваешь человека, только у
тебя есть ключи от рая, о праведный, чуткий и могущественный опиум!»

За этим сразу же следует глава «Введение к страданиям опиума». Не
случайно здесь главную роль играет ощущение замкнутости, тюрьмы. «Тем-
ницы» Пиранези, на которые де Куинси когда-то смотрел вместе с Коль-
риджем, явно отразились в его видениях. Забитые механизмами подземелья,
где спиральные лестницы вверх и вниз, кажется, ведут в бесконечность, со-
здают барочный узор лабиринта. Такие работы предполагают увлечение ге-
ометрией, ощущение более глубоких слоев мира чисел, заставляющих фор-
мы застыть. Этот мотив повторяется в искусстве с первых дней - однажды
нечто побудило глаз впервые увидеть плавные извилины рек как меандры,
и с тех пор мотив линий повторяется вновь и вновь. Человек увидел за гео-
графическими повторами геометрическую необходимость. Тысячелетия за-
крепили этот взгляд. Древнего змия поймали за ребро. Не только художник
страдает от давления; он передает его зрителю, будто произнеся заклина-
ние. Среди современников здесь, прежде всего, нужно вспомнить Маурица
Корнелиса Эшера (1898-1972), мастера фантастических перспектив, кото-
рые одновременно поражают и сбивают с толку своей объективной остро-
той. Редкая птица в нашем мире - художник, который одновременно умеет
видеть и знает свое ремесло. Он сам, вероятно, осознает это:

«Какими бы объективными, какими бы безличными ни казались мне,
в большинстве своем, мои работы, я не нашел среди своих собратьев никого,
кто таким же образом был бы захвачен вещами, окружающими нас» (1960).

180

Для автора «Исповеди» быть замурованным внутри пирамид, где
окаменело неумолимое, неотвратимое торжество времени, страшнее, чем
плен в подземельях. Там в качестве вечных стражей таятся ящеры с остры-
ми зубами, в том числе зловещий крокодил. Он всегда там; о его внезапном
появлении говорится в рассказах путешественников, которые видели, как
он, до того совершенно неразличимый, внезапно вырывается из высохшей
грязи Нила.

Эти ужасы запечатлены в знаменитых местах «Исповеди», которая
очаровывала поколения читателей. Это было меандрическое течение: «Вне-
запно я оказался перед Исидой и Осирисом. Они сказали, что я совершил
поступок, от которого ибис и крокодил содрогнулись. Тысячелетиями меня
погребали с мумиями и сфинксами в каменных гробах, в тесных камерах
недр вечных пирамид. Я лежал, покрытый невыразимо склизкими существа-
ми, среди камыша в иле Нила. Крокодилы одаривали меня ядовитыми поце-
луями. Проклятый крокодил стал моим практически самым жутким ужасом.
Меня заставили жить с ним, и как это всегда случалось в моих снах, наше
сосуществование длилось веками. Иногда мне удавалось убежать, и я ока-
зывался в китайских домах с бамбуковыми столами и скамейками. Ножки
этих столов и скамеек вдруг начинали оживать. Отвратительная голова кро-
кодила, его прищуренные глаза взирали на меня в тысячах форм. И я стояло
отвращением, как завороженный».
Подобные образы являют нам пример автоматизма движения и оцепе-
нение, характерное для опиумного помрачения сознания. Хотя происходит
бесконечное количество событий, время не двигается вперед. Порой осно-
вы восприятия сновидца содрогаются, как будто он резко нажал на тормоза
во время полёта на скорости света. Колесо водяной мельницы над потоком
образов застыло во времени.

При жизни де Куинси палеонтология находилась на раннем этапе раз-
вития, иначе де Куинси, вероятно, заметил бы среди полчищ жутких яще-
риц и динозавра - прародителя ящериц, который, миллионы лет пролежав
в извести и сланце, теперь вышел на свет. Столь далёкое возвращение назад
поразительно. Дросте, которая, будучи сверхчувствительной, не нуждалась
в опиуме, тоже испытала его. В «Мергельском карьере» она писала:

Ах, здесь на сланцевой плите медузы -

Их щупальца, кажется, еще вытягивались,

Когда их выбросило из недр моря,

И горы опустились, чтобы раздавить их.

Воистину, старый мир ушел,

Ия - окаменелость, кость мамонта внутри!

И по-другому моя мечта теперь была облачена,

Я, занесенная песками, в мумию превращена,

Моя роба - пыль, мое лицо серо,

И скарабей на месте.

Де Куинси (1785-1859) родился до вестфальской поэтессы (1797-
1848) и пережил ее. Тем не менее, «Мергельский карьер» возник на двад-
цать лет позже «Исповеди», и за это время палеонтология выросла из своих
детских штанишек. Когда я повторяю, что динозавры обязаны науке хотя бы
частичным своим воскрешением, я действительно имею это в виду.
Знание - это больше, чем наука. Знание формируется посредством
дисциплины. Теперь давайте вернемся к теме присутствия и отсутствия.
Когда молот геолога высвобождает ихтиозавра из сланца, перед нами при-
сутствует само животное, или его мумия, или, по крайней мере, отпечаток.
Такое присутствие всегда было возможно, даже во времена Шойхцера, ког-
да подобные находки считали остатками Потопа.

Теперь появляется нечто новое, предшествующее науке и даже зна-
нию: созерцающий Эрос, который уничтожает время, пронзая его. Он за-
клинает Отсутствующее стать Присутствующим. Это Отсутствие возникло
не из-за времени, сколько бы его не прошло. Время - это не более чем форма
Отсутствия.

Память об этих существах была стерта на миллионы лет. Эрос вос-
кресил их - или, по крайней мере, его самую важную, платоническую часть.
Если бы, независимо от этого шага, встретился живой динозавр, например,
в первобытном лесу или на Марсе, это было бы простым курьезом в сравне-
нии с их духовным возрождением, которое вызвала палеонтология.

Итак, перед нами частичное воскрешение, выход в общечеловеческое
имагинальное. И все же - всего лишь мимолетный образ, подобие тайны.
Лишь Приближение.

183

Метафорой, притчей являются и пирамиды, внутри которых де Куин-
си, будучи мумией, терпел муки времени без надежды на спасение. Всё про-
исходило с ним в тени того мира, в котором проблема воскрешения больше
всего занимает дух.

Глубоко погруженный в сон, на протяжении тысячелетий мертвец
ожидает, когда Отсутствующее придёт и восстановит его целостность. Это
завершение должно принести не только новую, но и высшую форму жизни,
ибо именно ее, хоть и мимолетно, он предчувствовал еще при жизни. Как в
объятиях, так и в молитве.

Ощущение «другой стороны» сопровождает нас с самого начала.
Здесь нет монополии священников и их догм; оно существовало до них и
продолжит существовать после. Материализм хочет разобраться с ним по-
своему; но, подобно убранству гробниц, его технический аппарат останется
в передней.
Даже сегодня, когда индивидуум погружается в размышления внутри
своей пирамиды, он не думает о двигателях, космических путешествиях или
атомной бомбе. Человека занимает проблема, которую невозможно решить
за миллиарды лет, потому что она начинается с зачатия, с самого момента
происхождения человека.

Врачи, провожающие так многих в последний путь, мало знают о
смерти.

184

Должно быть, у де Куинси, как и у Дросте, в жилах текла кельтская
кровь. Для обоих промежуточный период, а именно интервал между При-
сутствующим и Отсутствующим, переживался, в основном, болезненно -
здесь у Дросте можно обнаружить христианские, а у де Куинси - античные
элементы. В чистилище, как и в царстве теней Аида, царит бесформенное,
неопределенное время. Для Новалиса промежуточная зона - короткий пе-
реход, за которым должно последовать восполнение Отсутствующего и но-
вая целостность:

Путь пилигрима -

К вершинам, вдаль,
Где сладким жалом
Станет печаль.77

Охотнику в могилу клали лук и стрелы, потому что, очевидно, счита-
ли, что там, по ту сторону, он приятно проведет время. Египетские погре-
бальные камеры были обставлены по-княжески, как и германские корабли
для мертвых. Удивительно безмятежны застолья и любовные игры в Тарк-
винии. Они по-прежнему полны жизненной энергией. Этруски, как лидий-
цы и кельты, продолжают жить в сказках. Сжигание мертвецов считалось и
считается быстрым Переходом. «Заблудших детей огневыми руками Благие
возносят к чертогам своим»78. Напротив, путь через чистилище мучителен
и утомителен.

77. Новалис, «Гимны к ночи», пер. В. Микушевич.

78. Гете, «Бог и баядера», пер. А. К. Толстой.
Часть проблемы заключается в том, удастся ли Великий переход, то
есть, будет ли повержено время благодаря восполнению в нас Отсутствую-
щего, произойдёт ли это при любых «обстоятельствах» и в результате лю-
бого обстоятельства, или же может случиться так, что умершего постигнет
неудача и, следовательно, его будет ожидать ужасная стагнация во времени.
Религии отвечают на этот вопрос по-разному касательно методов, но до-
вольно определёно говорят о том, между какими исходами мы выбираем.

Идея, что надлежит самому, непосредственно формировать представ-
ление о трансцендентности, не соответствует позиции духовенства. Такие
представления можно получить с помощью посвящений и медитации. Ми-
стики, экстатики, провидцы и свободные мыслители всегда вызывали подо-
зрение у Церкви, хотя она и многим им обязана. То, что становится частью
Церкви, должно быть разбавлено и отфильтровано длительными процесса-
ми, везде требуется посредничество. Наконец, при определенных обстоя-
тельствах, конденсируется образ святого. С мыслителями - от Гераклита до
Ницше - священники почти никогда не могли сойтись.

Деметра и Дионис не нуждаются в посредничестве; они приближают-
ся напрямую. Вероятно, там можно найти проводников в мир грез и мер-
твых, но они действуют не через наставление, а через прикосновение, как
Афродита, или через поэзию и пение, как Орфей. Там сверкает преисподняя
с ее сокровищами и великими превращениями. Их сияние дополняет свет
дня, который, преобразившись, становится элевсинским.

Эти преобразования не только дают о себе знать в технических кон-
структах, но и проникают в них. Сегодня в Элевсине возвышается цемент-
ный завод. Возможно, это бы и помешало малым мистериям, которые про-
исходили весной, но не большим, происходящим осенью. Бетон и мрамор -
всё это поверхности, в которых человек способен узнать «лоно Персефо-
ны». Тогда исчезают все различия.

186

Слово «крокодил» восходит к «кгокё-НгПоз» - «каменный червь».
Он приближается к едоку опиума с поцелуями «похожими на щипки клеш-
ней рака». Время начинает угнетающе давить; весом пирамиды оно давит
на спящего, который, окутанный бинтами-путами мумии, не может избе-
жать его ужасной власти.
Бодлер видит в этих страхах своего рода наказание, которое следует
за длительным злоупотреблением наркотика. В этом есть доля правды; за
любую эйфорию нужно платить. Впрочем, о цене можно говорить, учиты-
вая, что де Куинси сумел на нескольких страницах передать грандиозный
аспект времени, в вихрях которого мы дрейфуем, как потерпевшие корабле-
крушение в ночном море. Нам потребуется долго и далеко искать, чтобы
обнаружить что-либо подобного масштаба, возможно, вплоть до посланий
к Коринфянам или картин Иеронима Босха.

187

Однако время не только требует уплату «долга», но и предоставляет
кредит; время ценнее любой другой собственности.

Когда я вернулся из ванной и вырвался из состояния полусна, меня по-
радовало не только воссоединение с собой после бесконечного отсутствия.
Я с изумлением посмотрел на часы: прошло всего несколько минут. Так что
у меня еще оставался неизмеримый запас времени, и я мог безгранично про-
длить эту восхитительную ночь. Я еще раз капнул себе в стакан лауданум.

Ночь была плащом, дающим тепло и безопасность, я плотнее укутался
в него. Время стало пространством, довольно плотным, как узкая камера,
лежащая уже не внутри пирамиды, а глубоко под ней. Там уже ничего не
происходило - царила мирная тишина, неприступное одиночество. Навер-
ху соревновались в борьбе и гонках, праздновали или убивали друг друга -
у меня было столь же мало общего с этим, как и у павших в бою. Наверху -
бедствия и голод, пожары и казни, суд. Там время плело свою дурацкую
ткань из висельных веревок и колючей проволоки. Здесь, внизу, оно стало
тонким, как шелк, без цвета и узора, и, его нить незаметно скользила сквозь
мою руку. Больше не было ни узлов, ни шипов. Отечества тоже.

188

Такова была близость к изначальному растру; подобное утончение и
обесцвечивание нитей реальности является одним из отличительных при-
знаков близости смерти. Я хотел бы завершить главу упоминанием еще од-
ного явления.

Пробуждение, я имею в виду повседневное пробуждение, каждый раз
сопровождается усилием, необходимым, чтобы сориентироваться в про-
странстве. Это особенно верно для резкого пробуждения; когда компас
претерпевает серьезное отклонение. Когда мы внезапно просыпаемся но-
чью, нам с трудом удается выстроиться по оси симметрии; всем известно
это странное напряжение. Часто может потребоваться некоторое время,
прежде чем вы поймёте, где расположено ваше тело относительно спальни.

Древние любили сравнивать сон и смерть, они также считали, что мы
живем в снах, как боги; на этот счет есть разные мнения. Во всяком случае,
мы чувствуем, что день чего-то нас лишает; он заставляет нас возвращаться
во время.

«Когда-то я жил, как боги» - некоторые мечтатели уже никогда не
вернутся или, подобно Скарданелли, по-прежнему пребывают в промежу-
точном царстве. Многие просыпаются безмятежно, многие - с грустью, но
всегда, знаем мы это или нет, нам не хватает той особой восполняющей от-
сутствие силы, которая сопровождает нас в снах.

189

«Не иметь ничего общего с окружающим» - это больше, чем просто
приятное чувство. Это больше, чем временное освобождение - это свобода
от времени, отпущение грехов, которое дает себе сам человек. Оно укре-
пляет его дух на пути к эшафоту. Он идет, будто его «виселица в другом
мире» (де Ре). В чужом мире, не его.

Это чувство является одним из подарков эйфории. Оно - подготови-
тельное упражнение. Мак, издревле являющийся синонимом сна и забве-
ния, также обладает свойством растягивать время почти до бесконечности -
не всесильное время часов, понукающее весь мир, а время - дом и владения
одновременно при- и от-сутствующего. Вот самая большая роскошь: иметь
свое собственное время; такого человека всегда считали развратником. Ро-
скошь, 1ихипа. Это особенно верно сегодня, когда нами управляют часы.
Тот, у кого есть свое собственное, свободное время, внушает подозрение.
Лес, тем временем, продолжает существовать, даже когда вырубка заверша-
ется. Там царит другое время, как в лесу у монаха из Хайстербаха.

«Какого черта я забыл на этой галере?» - говорит вместе с Жерон-
том Мольера - мечтатель, когда он просыпается, особенно в серое, бессмы-
сленное время. Синхронизация, унификация всех, даже очень отдаленных
районов, со стандартным временем - вот главная задача клерков. Об их
необходимости более подробно говорилось в других местах, связанных с
190
«отбеливанием». Похмелье и слабость неизбежны, когда синхронизация
с нормальным временем вторгается в области, которые по своей природе
стоят поодаль от него, такие как музыка. Здесь Отсутствующее сразу же
осознается.

Дополнительные примечания к опиуму

190

О сети. Сегодня 1 ноября 1969 года; я вернулся из Агадира после ко-
роткого перерыва в работе над рукописью. Там, среди золотых дюн, Липе
Л’ог, песок столь тонкий, какого я до сих пор не встречал ни на одном другом
пляже. Каждая из длинных волн оставляет следы - изящные линии прилива,
годовые кольца у старых деревьев, складки линии жизни, начертания буду-
щего в ромбовидных узорах, окаменелости, приросшие к вымытым камням
и ракушкам. Песок представляет собой тоже своего рода растр, канву, на ко-
торой искусно рисует волна. Его необычайная тонкость заставляет природ-
ную силу материи проникать сквозь тончайшие решетки. Песок и волны,
земля и вода, Нептун и Гея, время и пространство соединяются в цепочку
космических пророчеств в свете африканского солнца. Так же работает и
телевидение. Каждая волна стирает старые узоры и оставляет новые.

Не то чтобы здесь совсем не хватало объектов. В течение этих двух не-
дель я имел дело со сравнительно маленькими предметами, но видел и боль-
шие, выброшенные на берег - огромного ската, скелет дельфина, пальмовое
дерево, лодку.

Главный вопрос художественной критики и, вероятно, самый важный
из всех, заключается в следующем: насколько близко художник может по-
дойти к растру? Передо мной прекрасное изображение ската Бернарда Баф-
фета (род. 1928); рыба лежит на дне из кирпичей: сеть плетения кажется
там довольно грубой.

Заслуга Гастона Башляра в том, что он в своем кратком, но основа-
тельном размышлении «Ба Р1ате Липе СкапЛеИе» (1964) нашёл замечание
Жорж Санд, близкое нашему вопросу. В «Консуэло» она занимается про-
блемой того, как Рембрандт смог создать пространственные эффекты в од-
ной из своих картин с помощью смутных градаций более светлого и темного
коричневого таким образом, что смысл изображенных предметов меняется
в этом неясном свете, как будто они были погружены в Невидимое и теперь
вернулись с новым сиянием из глубины.

Этот пассаж раскрывает многое относительно как важности, так и
бессмысленности предметов. Конечно, дело здесь не в том, что, а в том, как;
мотив как таковой неважен. По мере того, как стиль укрепляется и владе-
ние техникой растёт, можно увидеть поворот к Необособленному, который
ведет не дальше, чем к растру. Это, скорее, не рывок вперед, а шаг назад из
мира физических явлений; такие шаги приводят к трагическим конфликтам,
когда совпадают с этапами, на которых было достигнуто мастерство. Моро-
зы поздней осенью, медузы, поднимающиеся из глубины моря в тени Кор-
дильер.

Влияние пространства с той стороны растра скорее ощущается, чем
может быть наглядно доказано - оно требует в материальном мире такой же
тонкости восприятия, как и для распознавания метафизических элементов
в духовном. Невидимые структуры могут стать видимыми путем преобра-
зования в другую шкалу, как, например, можно осознать искусное строение
атомов в горном кристалле высотой с человека. Они также могут прояв-
ляться через размытость и неясность, как это узнала Жорж Санд благодаря
искусству Рембрандта. В конце концов, галактики тоже образованы из звезд
- это можно почувствовать даже там, где разрешающая способность теле-
скопов терпит поражение.

В этом отношении мы можем многое ожидать от развития фотогра-
фии, если она освободится от устаревшей антитезы искусства и техники.
Здесь тоже синтез может создать новое: магию.

191

Второе замечание: о влиянии времени на звук. В те недели я прочитал,
среди прочего, «}оигпа1 Л’ип 1п1егрге1е еп Скте» (1886) д’Эриссона. Около
ста лет назад, будучи молодым солдатом, автор сопровождал генерала Мон-
тобана в операциях, связанных с восстанием Тай-Пин. Он хороший наблю-
датель, и его книгу стоит прочитать уже потому, что она в подробностях
рассказывает об одном из величайших грабежей в мировой истории: о раз-
граблении Летнего императорского дворца в Пекине, резиденции, напол-
ненной неслыханными сокровищами. Это походило на недельную ярмарку,
которая закончилась пожаром дворца.
В подобных действиях проявляется отношение к древней, более вы-
сокой, по крайней мере, судя по быту и утонченности, культуре. Горящие
дворцы - часть декорации, как резиденции Дария в Персеполе и Монтесу-
мы в Мексике.

Что касается отношения звука и времени, я вспоминаю историю о ки-
тайских арбузах, которые д’Эриссон превозносил над итальянскими и даже
испанскими сортами. Он слышал от китайцев, что арбузы достигают сво-
его идеального состояния, когда их собирают в ночное время, до того, как
выпала роса. Сбор должен происходить в полном молчании, так как самые
нежные плоды могут лопнуть даже от тихого звука. Однако, злой сосед мог
повредить сбору урожая - тем, что в этот час он начинал бить в гонг в сосед-
нем саду.

Понятно, что такие тонкости садового искусства и связанных с ним
наслаждений стали невозможными. Реактивный истребитель мог бы унич-
тожить урожай целой провинции. Подобный опыт грозит нам и с виногра-
дарством. Как в счастливые времена все становится музыкой и мелодией,
так все может стать и наслаждением: любящее прикосновение винодела к
лозе означает не меньше, чем гедоническое удовольствие от вина. Господа и
слуги сливаются в дуэте.

Д’Эриссон также сообщает, что они вырезали отверстия в этих восхи-
тительных фруктах и наполняли их мадерой или даже вишневой настойкой;
так делают до сих пор. Вообще, эти китайские военные кампании европей-
ских государств, происходящие на протяжении всего 19 века, характеризу-
ются смесью претенциозности, жестокости и глупости. Варварские втор-
жения в империю, которая могла похвастаться древнейшей и высочайшей
культурой, существовавшей на планете.

Карп по-польски

192

Неблагоприятного опыта с хлороформом, по-видимому, было недо-
статочно, чтобы избавить меня от желания изучать промежуточное поле;
нужно было дойти до «главного блюда».

После войны, когда дети подросли и дела пошли на лад, мать смогла
выезжать чаще; ей это очень нравилось. Когда чешские леса окрасились в
осенние цвета, она уехала на три недели в Карловы Вары, а в начале лета на
некоторое время в Веймар; в оба места было легко добраться - одно прино-
сило пользу ее физическому здоровью, другое - душевному.

В Веймаре она поселилась в «Слоне» и наняла кучера, который возил
ее в Бельведер, Тифурт и Эттерсбург. Она знала «Фауста» наизусть и умела
усыпать разговор цитатами - что в то время было не редкостью. Цитиро-
вание было одной из слабостей 19-го века; Георг Бюхман (+1884) пережил
тринадцать изданий своих «Крылатых слов». Теперь подобное вышло из
моды, как произошло прежде и с устойчивым цитированием Библии. И то и
другое предполагает существование прослойки образованного населения.

В оба места я сопровождал мать только один раз, хотя мне нравилось
путешествовать с ней - особенно за пределами Альп, за Майнской линией.
Там мать становилась веселее; ее природа проступала наружу. На древней
римской земле она чувствовала себя комфортно. Она бы вписалась в кар-
тину Фейербаха. На нашем севере редко встречается такой легкий, почти
эфирный душевный подъем без всякого осадка. У нее всегда было полно за-
бот, с пятью детьми почти всегда найдется причина для них. При этом она
боялась, как потом однажды сказала мне, «что однажды кто-то из них сде-
лает что-то, что я не смогу исправить». Даже тогда на нее можно было бы
положиться, особенно тогда.

Сидеть с мамой за откупоренной бутылочкой вина по ту или иную
сторону Альп было приятно; память об этом все еще греет мне душу. На ее
родине, в Мюнхене, мы пили пиво, в особенности с удовольствием в пивной
Шнайдера. В Инсбруке мы сидели в «Золотой крыше», в Гармише - на по-
чте. Затем она заказывала северное или южное тирольское вино и каштаны
к нему. Я почти не помню тем разговоров в отличие от той атмосферы, ко-
торая оживляла их - это хороший знак; тексты выветриваются быстрее, чем
мелодия. Если мы хотим приблизиться к матери, это верный путь.

Эти поездки начались в аппо зап1о 1925, когда мать сопровождала меня
в Неаполь. С тех пор я особенно полюбил римские церкви Санта-Мария-
Маджоре; мы были там вместе, когда кардинал проводил церемонию. Сол-
нце косо падало через верхнее окно над мозаикой; в исповедальных креслах
сидели священники, которые время от времени трогали верующего чем-то
вроде удочки - очень древняя картина. Кстати, я слышал, как мать произ-
несла слово «Мария» только один раз в жизни, в незнакомой мне молитве,
когда умер младший брат Феликс. Должно быть, это пошло из раннего детст-
ва, потому что еще в молодости, когда бабушка и дедушка ходили из церкви
в церковь по воскресеньям, она бунтовала против этого. В то время мама
читала Ибсена, однажды она даже вместе с братом заговорила с поэтом, ког-
да тот сидел на солнышке перед кафе «Луитпольд». Бунтующие женщины
того поколения были ей по душе; в последующие годы она с удовольствием
читала «Мемуары социалистки» Лили Браун и дневники Ревентлоу. Когда
она услышала, что одна из первых суфражисток, я думаю, леди Панкхерст,
испортила шедевр в Британском музее, это было для нее радостной ново-
стью. Была фотография, на которой эту даму тащил полицейский; её юбка
сползла, закрыв ноги.

Мюнхенская бабушка зачастую навещала нас, в основном, когда мама
рожала. Она молилась почти непрерывно; во всяком случае, она запомни-
лась мне маленькой седой старушкой, беззвучно шевелящей губами. То, что
мать вышла за еретика, было, конечно, несчастьем, быть может, даже ката-
строфой для нее. Мне разрешали сопровождать бабушку на рынок, где она,
долго исследовав прилавки, выбирала самый дешевый товар и выторговыва-
ла еще гроши. При этом она вводила приемы пищи, которые были для нас
незнакомы, например, второй завтрак в одиннадцать часов. Этот скромный
уют был свойственен мюнхенским небогатым и даже самым бедным горо-
жанам; они жили в одновременно богатом и дешевом городе, где не было
недостатка в контрастах. Здесь находили приют «и дети мира, и благочести-
вые».

Поездка, о которой здесь говорится, была короткой; она вела из Сак-
сонии в Ганновер, где мы оба должны были заняться делами - я, вероятно,
после окончания отпуска, и мать по делам, связанным с переездом. Это про-
изошло, должно быть, в начале двадцатых годов. Политическое время было
неспокойное; мы были удивлены забастовкой железнодорожников на трас-
се.

Отец проводил нас до поезда; он, как почти всегда по утрам, был в
блестящем настроении, как настоящий жаворонок. Рано утром на лестнице
можно было услышать, как он напевает арии не Зарастро, а Папагено, что
соответствовало его голосу и настроению. Он пел или свистел, когда спу-
скался, а поднимался по ступенькам вприпрыжку. Теперь денежные заботы
были позади. Инфляция прошла мимо него, как волна, которая накрывает с
головой, прежде чем разбиться о берег.
В Лейпциге у нас была остановка на несколько часов - достаточно
времени, чтобы спокойно пообедать, а затем отправиться в город. Должно
быть, это было то время, когда подорожание только началось, а карточную
систему уже ослабили; я делаю такой вывод, потому что в меню столовой
огромного вокзала было из чего выбрать. В пространстве поменьше предло-
жение было почти роскошным. Ресторан располагался на пол-этажа выше,
как и в большинстве крупных вокзалов, построенных, по-видимому, по об-
щей модели. Мы поднялись и сели за маленький столик; официант положил
перед нами меню.

-	Смотри, - сказал я, изучив его, - есть кое-что, что мне уже давно
хочется попробовать.

-	Наверное, опять что-то диковинное. Как называется?

-	Карп по-польски.

-	Надеюсь, все твои желания также легко удовлетворить. Ну, тогда за-
кажи его официанту, чтобы этот карп не снился тебе сегодня ночью.

Так я и сделал, чтобы в очередной раз убедиться, что в подобных при-
хотях главную роль играет воображение. Недаром в меню для всегда одних
и тех же блюд появляются все новые и новые заманчивые названия. Я мог
бы сразу так и сказать себе, потому что пресноводные рыбы, включая зна-
менитую форель, я всегда предпочитал видеть на крючке, а не на столе, за
исключением тех, которые, хотя и ловятся в потоках, но поднимаются в них
из моря, как лосось и угорь. Рыбы, мечтательно плавающие в прудах и за-
стойных водах, не развивают свою мускулатуру.

Карпа по-польски редко можно встретить на домашней кухне; при-
готовление сложное и имеет смысл только, если предполагается большое
собрание гостей. Необходимо много специй, в том числе редких, светлое и
темное пиво, лук и грибы, растопленный сахар и сироп, крошки перечного
пряника и многое другое - не говоря уже о крови рыбы, выпущенной с по-
мощью укола, который не должен задеть желчный пузырь. Возвышаясь на
пьедестале из жареного белого хлеба, карп является жемчужиной восточно-
го стола, праздничным угощением на еврейских свадьбах - не путать с ло-
тарингским «сагре а 1а щгуе», который подается в желе в качестве закуски.
Примерно таким я его запомнил; но здесь его подавали небольшими порци-
ями, и разочарование было неминуемо. Что-то нам кажется лучше, когда мы
читаем об этом в кулинарных книгах, или даже в мемуарах Казановы, или
видим на натюрморте. Девять десятых от удовольствия должен дорисовать
разум, и главная проблема в том, будет ли присутствовать та десятая часть
на сверхъестественных свадебных торжествах. Вот мы и вернулись к теме:
Антоний в пустыне превращает голод в никогда не иссякающее изобилие.

После того, как я поковырялся в бесформенной рыбе и перечном пря-
нике, пропитанном темным пивом, я был рад, что мы ушли. Хотя я и делал
вид, что это восхитительно на вкус, мать с иронией смотрела на меня.

На Брюле снова выставлялись шкуры и меха. Денег хватало, просто
теперь они распределялись по-другому. Однажды, во время визита кайзе-
ра, оба ряда домов были сплошь увешаны шкурами, как бока какого-то чу-
довищного животного; мать упоминала об этом. Я предпочитал задержи-
ваться у витрин антикваров и книготорговцев. Лейпциг - город торговцев и
книг, хорошее сочетание. Мы обошли по дуге вокруг ратуши и подвала Ау-
эрбаха и, выпив кофе у Фелыпе, с комфортом добрались до поезда. Однако
мы добрались только до Халле, где колеса остановились. Железнодорожни-
ки бастовали; платформы были заполнены ругающимися, более или менее
отчаявшимися путешественниками. Мы должны были сойти.

Я предполагаю, что это была региональная забастовка. Она продержа-
лась только до следующего утра. Тем временем толпа разошлась частично по
залам ожидания, частично по гостиницам. Нам удалось снять две комнаты
недалеко от вокзала; фойе было заполнено незнакомцами, которые жести-
кулировали или сидели на своем багаже. У одного была свадьба, другой опо-
здал на похороны, третий считал свои деньги, которых не хватало на ночлег.

«Этого нам только не хватало, - сказала мать, - еще и в Халле!» У нее
было предубеждение против этого города, я не знаю почему. И оно должно
было вновь подтвердиться. Снаружи начал моросить дождь; был ноябрь -
если не по календарю, то по настроению. Но, вероятно, была уже поздняя
зима, потому что снаружи лежал грязный снег. Нам повезло, что мы нашли
кров; мы пожелали друг другу спокойной ночи и отправились отдыхать
рано. В комнатах была смежная дверь.

193

Распаковав сумку для туалетных принадлежностей, которую тогда
еще называли «несессер», я одел пижаму и устроился поудобнее. В комнате
стояло кресло, видавшее лучшие дни; я сел в него, вытянул ноги на стул и
накрыл их пледом. Наступил час чтения, который я едва ли когда-либо про-
пускал.
В то время в Халле я имел при себе томик «Тысячи и одной ночи».
Когда я вынул его из чемодана, мой взгляд упал на высокий фарфоровый
сосуд, на котором значилась вычурная выдавленная надпись на эмалевой
табличке «Экстр. Каннабис». Верно - это то, чем я мог заняться в этом пу-
стынном месте; я все равно привык делать три, четыре вещи одновременно.
Так, мы можем читать, пить чай, курить трубку, гладить кошку и думать о
чем-то приятном - все это хорошо гармонирует, если объединено правиль-
ным настроением.

Фарфоровый сосуд был такой формы, что уместил бы двадцать сигарет,
на нем была крышка с ручкой-желудем. Это демонстрировало умеренность,
появившуюся на рубеже 18-го века, сначала как редукция поверхностей, ко-
торая пока ещё не нападала на пропорции. Ее можно было наблюдать по-
всюду, прежде всего на серебряной посуде. Инвентарь аптек не исключение.
Редукция становится очевидной, если сравнить аптеки позднего барокко,
сохранившиеся в Зальцбурге или Мергентхайме, с сегодняшними. В Осло
«Лебединая аптека» демонстрирует то, на что еще была способна Империя
не только в отношении ремесла, но и в симфоническом представлении.

Что касается сосудов, то они либо постепенно разрушались, либо от-
правлялись на пенсию, когда владелец решал адаптироваться к новому сти-
лю. В «Львиной аптеке» в Лайсниге, должно быть, их было много с тех пор,
как она стала привилегированной. Это произошло благодаря Августу Силь-
ному. В грамоте были зафиксированы особые права - в том числе на варение
териака на открытом рынке.

Лишний инвентарь, если он и сохранился, стоял на дальних полках
склада. Раньше там хранились травы. От них почти не осталось и следа, по-
тому что растения уже давно исчезли из аптек, а с ними и великолепные бо-
таники уровня Паркинсона (автор «Рага<к&и$ Тегге$1п$», Лондон, +1629).
Сегодня фармацевты отпускают не листья, цветы, корни или кору, а биоло-
гически активные вещества.

Долгое время там не хранили ничего, кроме рухляди. Мне нравилось
там рыться, и мне разрешали приходить туда по своему усмотрению. Прав-
да, старые стеклянные квадратные банки с пестрым травлением давно ис-
чезли, но эти фарфоровые сосуды, видимо, еще не поднялись до музейного
уровня. Их там было более сотни; они, должно быть, были списаны в до-
потопные времена одним махом. Я выбрал некоторые в соответствии с их
более или менее странными бирками.
Около шестидесяти лет назад весь набор, возможно, произвели на ма-
нуфактуре и выбросили тридцать или сорок лет спустя. В горшочках были
мази, но все реже и реже аптекарь прибегал к шпателю, который, подобно
ступе и даже весам, постепенно перестали использовать.

Кроме того, фирменные названия частично ссылались на вещества,
которые, устарев, больше не фигурировали в рецептах. Например, экстракт
каннабиса лишь изредка появлялся в западных аптеках, в то время как на
Востоке он по-прежнему считается целебным. Его получают, катая листья
конопли по коврам и соскребая остатки, или когда мужчины проходят через
цветущие поля конопли в кожаных фартуках, к которым прилипает смоли-
стый экссудат травы. У нас пастилки и настойки из каннабиса были офици-
ально признаны эффективными против бессонницы, меланхолии и депрес-
сии; они использовались как психотропные препараты наряду с опиумом.

В каждой аптеке была своя правая рука, дух-фамилиар, который, поми-
мо посыльных поручений, выполнял грубую работу. Один из них, вероятно,
в свое время отнес эти сосуды наверх, избавив себя от хлопот по их очист-
ке перед этим. Содержимое за эти годы высохло, окаменело, кристаллизо-
валось, как мумия. Некоторые составы удивительно долго сохраняли свою
консистенцию, в том числе и экстракт конопли. Дно покрывал слой смолы
цвета темно-зеленого бутылочного стекла - как и предписывают учебники.
Согласно энциклопедиям, правда, со временем вещество должно было стать
серым и потерять эффект.

Во всяком случае, попытка не пытка; в конце концов, какие-то частич-
ки вещества все еще могли быть в пасте. Я совершил типичный акт превы-
шения полномочий, взяв не только банку, но и содержимое. Конечно, это
отец не одобрил бы, но у меня были и совсем другие секреты от него.

Отцу было неприятно опьянение. Как его страсть к музыке Моцар-
та могла сочетаться с рациональным подходом к окружающему миру и его
проблемам? К тому же для проницательного, даже острого интеллекта?
Я часто задавался этим вопросом. Во всяком случае, знаменатель, должно
быть, лежал глубоко. Это говорит и в пользу Моцарта, и в пользу отца тоже.
Я видел его выпившим два или три раза, и то лишь слегка. В таком состоя-
нии он зажигал сигарету и затягивался пару раз. Он любил сложные задачи,
но они должны были быть разрешимы, как при игре в шахматы. Проник-
новение иррациональных элементов и идей его пугало, эксцессы были ему
противны, как и само непредсказуемое в принципе. Из больших феноменов
он извлекал математические детали, чтобы разобраться с ними - так, из опе-
раций Первой мировой войны, которая казалась ему запутанной, он выбрал
одну только битву Скагеррак. Как и у всех фармацевтов, у него был неблаго-
приятный опыт общения с морфинистами. Мы это не обсуждали.

Паста, как я уже сказал, имела глубокий зеленый цвет, похожий на ело-
вые ветки в заснеженном лесу. У меня не было с собой ни шпателя, ни ножа,
поэтому я взял зубную щетку и погрузил в массу ее целлулоидную ручку
прозрачного розового цвета детского леденца. К ней прилипла щепотка
смолы, жевательного вещества, которое я стянул зубами. Быть может, ее
все-таки поставили сюда не так давно, как я предполагал.

Теперь я мог переключиться, оторваться от земли. Дни в то время ча-
сто казалось мне серыми, режущими, исполненными диссонансов шагами
по осколкам. Но все же была надежда, что из них что-то сложится, округлит-
ся, сольется воедино - не столько усилием, сколько созерцанием. Чтение
было одним из методов.

Я уже не помню, какую из историй большой книги я начал или про-
должал в то время - название вылетело из головы, но я еще помню сюжет.
Он время от времени более или менее отчетливо проявляется в повество-
ваниях, где становится наглядной почти неограниченная растяжимость
времени. Маги любят доказывать свою силу - наподобие того, как они де-
монстрируют «чудо мангового дерева» даже в наши дни. В кинохрониках
вы видите, как они сидят перед горшком с землёй, не шевелясь. В сказке им
достаточно одного чана с водой,- волшебники окунают туда голову султана,
у которого они в гостях. Затем он слышит шум волн, и видит, что падает на
дно моря, из которого его выбрасывает на далёкий берег. Он входит в город,
как нищий. Он ищет мечеть, и так происходит, что в ней дама ждет первого,
кто войдет туда - ибо за того, согласно закону или обету, она должна выйти
замуж. Итак, незнакомца ведут в баню, облекают в богатые одежды, и про-
вожают на свадебную трапезу. Он начинает торговать имуществом дамы,
заводит с ней детей, приобретает дома, сады, рабов и с годами поднимается
в должности и титулах. Между тем, его счастье непостоянно; его вовлекают
в опасные дела, бросают в тюрьму и приговаривают к смерти. Его ведут на
лобное место; палач засовывает его шею в петлю и подсаживает наверх. Он
слышит шум прибоя, затем трос вытягивает его из пучины. Это не морская
вода, из которой он поднимает голову, а вода в чане, в которую он окунулся
не более чем на мгновение.
Великие правители не всегда оставались довольны миром грез. Один
из них, как мне помнится, султан Египта, настолько разгневался за свои мни-
мые муки, что отрубил голову колдуну. Вероятно он, как и де Куинси впо-
следствии, почувствовал «жало времени».

Вообще говоря, неблагодарность почти всегда становится наградой
магу. Подобное можно видеть на выступлениях гипнотизеров - когда выве-
денные из транса люди просыпаются, они смотрят на мага злобным взгля-
дом. Так же, как и одураченные студенты в погребе Ауэрбаха: «За голову его
награда! Режь его!»79

194

Я потянулся и открыл книгу. Теперь самая назойливая часть дня по-
дошла к концу. Как люди терпели время, когда еще не было книг? Султан
опустил голову в чашу - я увидел улыбку мага, увидел тупое изумление ох-
раны, стоявшей в кругу. Их руки были на рукояти меча, кроме той, которая
держала тюрбан султана. Затем я услышал, как шипит море, и отправился в
поход по его дну.

Образы были сильными и непосредственными: не переработанными
сознанием. До сих пор они светились, как свет в зеркале - теперь же я ви-
дел сам свет совсем близко. Я читал текст как хороший перевод, теперь же я
услышал его на праязыке. Это было уже не чтение. Сказка раскрыла глубину,
о которой я и не подозревал. Она открыла доступ к морю с его шумной мо-
нотонностью. Кто слышал его, кто им проникся, тот больше не нуждался в
тексте и буквах.

Я отложил книгу в сторону,- дыхание стало быстрее, приятнее. Каж-
дый вдох - это наслаждение,- сейчас я осознал это. Я чувствовал его как тихое
прикосновение к диафрагме. Это прикосновение было ритмичным прикос-
новением маятника, который нежно касался меня, гладил, а затем терялся в
широком колебании. Он возвращался, снова гладил, немного глубже и неж-
нее. Я продолжал бродить по дну и слышал, как оно шумит; это было при-
ятно. Маятник качался и возвращался вновь,- его сила возрастала. Теперь я
двигался с ним на высоте, отклоняясь по экспоненте. Я залез в маятник, как
в гондолу качелей корабля в форме полумесяца. Киль его был остро отточен,
он едва касался моей кожи. Воздушный поток ласкал ее. Чувствительность
росла по мере того, как раскачивались качели - на самом верху добавилось

79. Гете, «Фауст» пер. Н. Холодковский.
головокружение. Все это заставило меня рассмеяться, а потом со свистом
спуститься вниз. Движение уже было невозможно остановить, контролиро-
вать; оно достигло степени, грозящей падением.

За веселостью последовало сильное наслаждение, потом возникла
тревожность, а затем страх, почти без перехода. Маятник, достигнув выс-
шей точки, качнулся в противоположном направлении. Так дети играют с
костерком и радуются пламени, пока оно с воем и грохотом не возносится
до верхушек деревьев. Затем они бегут прочь. Это может произойти в один
миг.

Наша чувствительность ограничена. Если мы перейдем пределы, вос-
приятие может стать парадоксальным, так же как прикосновение к заморо-
женным объектам вызывает ожоги. Предельная боль может перерасти в на-
слаждение, как при казни Дамьена. Точно так же удовольствие может стать
слишком сильным. Оно подобно разорению природы; дело принимает дру-
гой оборот в одно мгновенье.

Страх не крался постепенно; он сразу вступил в полную силу. Качание
гондолы оставалось неизменным, но она двигалась, словно перевернутая, в
противоположном направлении. Я вскочил, посмотрел в зеркало и не узнал
себя. Бледное, искаженное смехом лицо там было сильнее моего и враждеб-
но настроено ко мне. Оно замыслило недоброе; я не мог освободиться.

Должно быть, я проглотил слишком сильную дозу. Возможно, смер-
тельную. Главное - сохранять спокойствие, чтобы мать не проснулась. Ве-
щество должно было исчезнуть; банка все еще стояла на столе. Я распахнул
окно и выбросил ее наружу; она утонула в сугробе. Теперь надо было пить
как можно больше воды - до рвоты; безумие не должно было взять надо
мной верх.

Но страх нарастал; я больше не мог оставаться в комнате. Коридор
был слабо освещен; я распахнул двери, насколько можно было широко. В
одной комнате сидели двое мужчин, которые отсчитывали деньги и испу-
ганно вскочили. В следующей комнате на биде сидела дама на корточках;
ее муж принял угрожающую позу. Внизу в приемной все еще была толпа; я
бежал сквозь нее босиком в не застегнутой пижаме, натыкаясь на людей и
разбрасывая чемоданы.

«Вы не можете так вести себя здесь, мой господин», - крикнул моло-
дой швейцар; я услышал это, когда снова поднимался по лестнице. Сверху
спускались разъяренные гости, которых я напугал.
Мне ничего не оставалось; мне нужно было разбудить мать, я больше
не мог контролировать ситуацию. Она все еще бодрствовала, тоже читала,
как это было в ее привычках с детства. Я заставил ее беспокоиться не в пер-
вый раз; это был один из самых сильных эпизодов - она смотрела на меня,
как во сне, мое состояние, мое лицо отражались в ее лице. Потом вошел
швейцар; я слышал, как она пробормотала: «Внезапно заболел, волнение,
звоните, вызовите врача». Она осталась со мной, пока я корчился на крова-
ти от растущего страха.

Доктор пришел через несколько минут; он, вероятно, жил совсем ря-
дом и часто бывал здесь. Отели - это маленькие модели общества, станции
на жизненном пути с его невзгодами. Кроме того, здоровье более подверже-
но риску во время путешествий. Любой случай, от расстройства желудка до
самоубийства, здесь срочный, и владелец отеля зависит от врача общей пра-
ктики, который должен появиться немедленно. Этому доктору либо уже ис-
полнилось шестьдесят лет, либо вот-вот предстояло; он был полноват, нем-
ного обрюзгший; свет падал на лысину на лбу. Он пришел без пальто, либо
перешел так дорогу, либо сбросил его внизу. Он сопел, вероятно, из-за лест-
ницы, помимо этого от него исходило спокойствие, в то время как швейцар,
заглянувший за ним в дверь, строил наполовину любопытное, наполовину
испуганное лицо. Я увидел, как белый череп приближается в свете, ниже два
темных стекла очков; они, должно быть, были почти сферической огранки.

«Он хочет тебя обставить - нужно быть осторожным, чтобы не вы-
дать тайну. Это может погубить тебя».

Что же тут должно было быть губительным? - Так я спрашиваю себя
сегодня. Вероятно, это была близость власти порядка с ее этикой, ее здра-
вым смыслом. В этом отношении вражда более или менее скрыта в каждой
встрече больного и врача, а в подобных случаях она становится явной. Это
столкновения на границе.

Белый череп с темными глазами медленно приблизился и наклонился.
Рядом с кроватью стояла прикроватная лампа; доктор схватил ее и посве-
тил мне в лицо. Приятного было мало. Я увидел, как портье разинул рот.
Затем пошли вопросы: «Вы что-нибудь принимали? Лекарство - или что-то
еще?»

При этом он внимательно оглядывал комнату. Но банка с зеленой па-
стой лежала на снегу снаружи. Мне пришлось снять куртку; мать помогла
мне. Он осмотрел руки, положил мне руку на грудь. Пропальпировал живот.
«Вы что-нибудь выпили, может быть, съели?»

На этот вопрос мне пришел в голову Лейпцигский вокзал, карп по-
польски. Это был козел отпущения - я свалил бы все на рыбу. Хорошая
мысль - и даже лучше, если бы ее озвучил не я. Поэтому я ограничился од-
ним: «С сегодняшнего полудня ничего», - это была подводка к словам мате-
ри; к ней пришло озарение: «Такое мог сделать только карп». Доктор кив-
нул черепом - если он и не был убежден, то все же принял это как гипотезу.
Хотя мне и хотелось подавить смех, я не мог сдержаться. Доктор насыпал
в стакан темный порошок и распорядился, чтобы принесли крепкий кофе.
Швейцар исчез на кухне и вскоре вернулся с подносом.

Доктор дал мне именно то, что было нужно; уже первый глоток был
подобен бальзаму, распространяющему нежность. Напряжение спало так
же внезапно, как и пришло, а вместе с ним и странная смесь дикости и стра-
ха. Вместо него появилась безмятежность. Это было более чем благотвор-
но - глубокое наслаждение существованием. Истинное счастье беспричин-
но; оно приходит, как волна, застающая нас врасплох. Мы не знаем причи-
ны. Возможно, вдалеке в море упал метеорит. Может быть, просто сошлись
звезды; это тот вид счастья, который мы все реже и реже наблюдаем.

Мать могла вздохнуть с облегчением; она не верила своим глазам. Не-
счастье было мимолетным, как во сне, смысл которого осознаешь только
после пробуждения. Доктор тоже был доволен; случай принес ему меньше
хлопот, чем можно было предположить. Он начал болтать о разной ерунде.

Кроме того, в комнату набились гости, которые вошли до этого - лю-
бопытные, которые теперь стали частью веселой атмосферы. Там был тот
мужчина, что раньше принимал угрожающую позу, и маленький толстяк в
одной рубашке. Он сказал матери: «Разве это удивительно, что мы теряем
душевное равновесие - в определенных состояниях?»

Прекрасное состояние; я видел только дружелюбные лица в группе,
которая на момент собралась в пустынной комнате и снова ушла. Я сам был
счастлив; в нас должно быть что-то, что непосредственно воздействует на
окружение, которое затем становится эхом, отражением. Это верно и в хо-
рошем, и в плохом, и при жизненных взлетах, и при падениях - только на
мать всегда можно положиться.
На Рождество и Новый год я обычно ездил домой, когда мог. В вечер
Святого Сильвестра подавали карпа, как это принято во многих семьях. Эта
рыба с незапамятных времен выныривает из волн жизни как талисман сча-
стья в новом году. Здесь он подавался как «синий карп» с букетом петрушки
в круглой пасти и обложенный желтыми ломтиками лимона. Пестрая карти-
на окружала его - красная икра, растопленное масло, хрен со сливками.

Эта рыба из богемских прудов с годами становилась все больше, и нам
пришлось удлинить стол, когда появились внуки. Фридрих Георг, который
всегда сидел напротив отца, все дальше и дальше отодвигался от него. Ста-
рик с удовольствием смотрел на столь длинный стол. Будучи откровенным
позитивистом, он был невысокого мнения о загробной жизни, но считал,
«что мы продолжаем жить в наших детях».

Пока рыба еще радовала глаз, мать увещевала нас быть аккуратными с
костями, и не преминула заметить, что еще утром карп был жив. «Потому
что, - добавила она, - я уже видела в Халле, что такое отравление рыбой.
Эрнст не понаслышке знаком с этим, не так ли?»

«Да, это было ужасно», - говорил я, чувствуя, что краснею.

196

Я получил сочувствие тогда, когда меньше всего его заслуживал. Здесь
я хотел бы коснуться удивительных примеров хитрости, на которую мы
способны в то время, когда в голове уже царит беспорядок. Видимо, эта хи-
трость укоренилась в нас глубже, чем интеллект. Она может действовать,
используя или переигрывая его инстинктивным образом - например, как у
хамелеона. Это странное животное не выбирает цвета, как художник, а не-
посредственно реагирует на свет. Его кожа скрывает чувствительную сеть,
подобно мелкозернистой пленке. Но она превосходит пленку в том, что в
ней также скрыта природная хитрость. В каждом автоматизме действий жи-
вет эта хитрость, способная невероятно усовершенствовать действие, а так-
же существовать без него.
Распоряжаться и судить

197

Как происходит, что неудача, ошибка, вина так долго тяготеют над
нами, и что их совершенное забвение невозможно? До сих пор я чувствую,
что, начиная с инцидента в Халле, я в долгу перед матерью. Это беспокойст-
во носит специфический характер, почти как танталовы муки. С несчастьем
мы справимся, и также с несправедливостью, даже тяжкой, - время её лечит.
Но почему воспоминание о несправедливости, случившейся из-за «нас»,
так долго и таким зловещим образом причиняет боль? Это не шрамы; это
открытая рана, и воспоминание сопровождает ее, возвращая нас к какому-
нибудь первому учебному году в школе.

Кажется, что внутри нас есть судья; да, «в нас» есть судья. Эта ин-
станция не имеет ничего общего с моралью, и даже с правом и законом -
так было бы слишком просто. Дело даже не в искуплении - в эту область
отцы церкви вносили много тумана. Если бы речь шла об искуплении, то
наш судья должен был бы замолчать, когда «вина искуплена», - но это так
не работает. Мы можем выйти из тюрьмы, вернуться с каторги через десять,
двадцать лет, и все же снова и снова представать перед этим внутренним
судом. Мы даже можем считать, что несправедливо осудили себя, - это мало
что изменит или вообще ничего.

Не тот, кто носит мантию, произносит приговор - сам человек вста-
ет у себя на пути. Среди крупных уголовных дел нашего века это особенно
иллюстрирует дело адвоката Хау, который покончил с собой после возвра-
щения с каторги. Даже упорное отрицание до самого конца обращено не
столько к миру, сколько к тому безжалостно молчащему образу в нашем со-
знании. «Таков ты есть, от себя не убежать». Здесь нет места для судебной
ошибки. Мы вступаем на поле, где все становится серьезным, и от вины, как
и от смерти, невозможно уклониться. Юстиция остается далеко, вне глубо-
кой внутренней тишины - так было еще во времена Сократа, и так обстоит
дело и сегодня, когда правосудие все отчетливее берет за образец дорожное
право.

В чем теперь смысл этого внутреннего судьи, у которого так мало об-
щего с «долгом и искуплением»? Кстати, Раскольников мог бы играючи по-
бедить прокурора, но не свою совесть. Его поразила не ошибка мышления,
206
а раскол сути. Отсюда берет начало и отвратительный характер преступле-
ния, «топором», ибо Наполеону, которому он стремился подражать, даже
в страшном сне это бы не привиделось.

Тяжесть преступления не имеет значения перед этим судом. Удиви-
тельно, как легко справляются с совестью властелины, повлекшие массо-
вые разрушения,- когда Наполеон пробормотал «Ше 1'агтёе» на смертном
одре, он не чувствовал никакой вины. И все же, несомненно, дух обладаю-
щего властью страдает также сильно, как и все остальные, или даже сильнее.
Только он осознает неудачу по-своему.

Этого судью нужно рассматривать проще и более обобщенно как
некое «присоединение», трагизм которого заключается в том, что оно не
может изменить судьбу. Говоря биологически, мы стремимся изменить по-
ведение, что может быть более или менее успешным, в то время как генотип
остается неприкосновенным в своей сущности. Прощения нет; любое от-
пущение грехов, любое наказание - это всего лишь символический акт.

Так к чему же теперь это беспокойство, этот страх, так глубоко сидя-
щий и грызущий так сильно, что не сравнится никакая критика, никакой
приговор? Мы не можем воссоздать правильность, восстановить картину.
Но что означает «восстановить»? Картины никогда не существовало - она
возникала вместе с нами, с нашими трещинами и изломами. Для нас не рав-
ны утверждения «таким ты должен быть» и «лучше бы ты поступил так».
Как примерные ученики, мы по большей части отклоняемся от идеала. И на
нас все больше ориентируется мир.

Тем не менее, остается внутренний судья, не ведающий прощения. Он
не признает ни раскаяния, ни чистой совести.

Отличительной чертой больших проблем является их неразреши-
мость. Их ценность заключается в неутолимом волнении и в непрекраща-
ющемся вопросе, который тщетно требует ответа. Я видел на севере, как
массы срубленных деревьев скользили вниз по течению реки, образуя спле-
тения. Сначала они двигались вяло, затем быстрее, потому что приближа-
лись к порогу. Одновременно они двигались вокруг своей оси и начинали
приспосабливаться к потоку, как будто их направлял магнит. Кое-где помо-
гал сплавщик.

То же повторяется в переплетении ветвей и корней древа жизни, в ли-
ниях руки, хромосомах, в судьбе человека. То, что не плывет по течению,
заставят подчиниться.
О гашише

198

Нужно провести оценку положения до начала действий. Это совету-
ют многие пословицы, отчасти весьма достойные. В этом отношении верно
и старое доброе: «беда да мука - та же наука». Когда мы набиваем синяки,
мы учимся - с пользой для себя и, возможно, для других.

Хотя к каждому наркотику следует подходить рассудительно, в от-
ношении гашиша, по-видимому, необходимо соблюдать особую осторож-
ность, потому что он вызывает непредсказуемые и отчасти агрессивные
реакции. По словам Левина, двух-трех граммов экстракта должно быть до-
статочно, чтобы вызвать опьянение; а с качественным веществом - даже ча-
стицы. Он прямо упоминает настои мокко в качестве противоядия.

Что произойдет, если вы примите слишком большую дозу, предсказать
невозможно; во всяком случае, вы пошли на риск, и это может плохо кон-
читься.

Название растения «каннабис» берет свое начало в очень древних
языках, таких как ассирийский; греческое слово «конабос» означало шум.
Это указывает на отчасти веселые, отчасти агрессивно-возбужденные
вспышки, в которых проявляется конопляное опьянение. Примеры это-
го можно найти в «Тысяче и одной ночи». Когда халиф с визирем поздно
совершал свой обход, он услышал из хижины смех, приказы, угрозы. Они
вошли и нашли там едока гашиша, который развлекался в одиночестве, и с
которым они тоже развлеклись. Другого любителя гашиша охватили в пу-
бличной бане галлюцинации, отчасти пугающие, отчасти забавляющие.

Также повествуется о наркотике, упомянутом под названием «банг»
или «бандш», которому приписывают наркотическое действие. Он исполь-
зовался для оглушения жертв, которых хотели похитить. Так, в сказке об
очарованном любовью рабе Ганеме его хозяйка Субейда дает рабыне, кото-
рая грозила стать ее соперницей, «банг» или «бендж», как написано в пе-
реводе, который у меня под рукой. Это был, как говорит рассказчик, «кусок
критского бенджа, такой большой, что, если бы слон только понюхал его, то
спал бы от одной ночи до другой».

Таким образом, быстрый наркоз может быть вызван сильной дозой,
пропуская этап тревоги. Препарат будет по-разному воздействовать на раз-
208
ные темпераменты, вызывая возбуждение или сонливость. Два эти состоя-
ния вырастают, как шипы и роза, из одного корня, их можно наблюдать в по-
ведении любого кутящего общества. Помимо того, одна и та же доза может
сегодня взбодрить, а завтра она подавит. Исход неизвестен, и риск растет по
мере увеличения дозы. Поэтому опьянению, как в ритуале Блот, которое за-
думывается как магия, предшествует фаза ожидания, страха и гнета, которая
может усилиться до ощущения близкой смерти.

Возможно, природа гашиша проявляется в том, как стремительно он
продвигается и захватывает географический регион. История восточных
стран богата сообщениями, описывающими его наступления, а также дра-
коновские меры, которыми государство пытается их обуздать. Известно,
что в последнее время в Северной Америке и Европе конопля потребляется
во всё возрастающих количествах, ее, прежде всего, курят. В результате -
жизнь в особом типе коммуны, а также преступность. Масштабы и значение
этого явления еще не определены.

Напротив, первые шаги, совершенные парижскими литераторами бо-
лее ста лет назад, почти не оставили следов. Они не вышли за пределы ста-
дии эксперимента и, подобно другим веяниям моды, могли бы кануть в лету,
если бы Бодлер не увековечил их в «Искусственном рае». Правда, в любой
моде наблюдается глубинное течение, которое, часто трудно различимое,
проявляется лишь рябью на поверхности повседневной жизни. Здесь, кста-
ти, скрывается объяснение того, что мода так часто кажется странной - это
не только воздействие незнакомого, но и переживание сообщения, исходя-
щего из глубины. Поэтому модное после момента изумления жадно прини-
мают.

Гашиш лучше соответствовал критической культуре дендизма, чем
опиум. С метафизической точки зрения, гашиш не ведет в такие глубины;
также он не отделяет от общества, хотя и отдален от него.

Обитатели отеля «Пимодан» намеревались не опьянеть, а скорее
привести себя в определенное настроение; для этого достаточно было
одной ложки гашишевой пасты. В таком состоянии они могли передви-
гаться по улице, присутствовать на званом ужине, ходить в театр. Можно
подумать об ощущениях от курения, которые, однако, вскоре становились
настолько сильными, что поражали курильщика - он, как говорит Бодлер,
почувствовал, будто «курят его самого». Его исследование гашиша богато
такими виражами причудливой меткости, с которой он изображает расту-
щую интенсивность. Музыка понимается как арифметическая операция, в
которой ноты превращаются в числа, сохраняя при этом свой чувственно-
сладострастный характер. Нечто подобное происходит и в грамматике: су-
ществительное торжественно шествует через предложение как царь, прила-
гательное облачено в прозрачное одеяние, а глагол выступает как крылатый
ангел.

В театре сцена с ее персонажами и сюжетом кажется бесконечно ма-
ленькой; все становится более отдалено, но очерчено четче, и в то же время
превращается в трамплин в царство грез, без ущерба для связанности и ло-
гики пьесы - напротив, моменты прострации вносят в нее новые тонкости.

Парижский дендизм более культурен, чем дендизм Бруммеля, кото-
рый не полагается на художественные и литературные ресурсы. Общим
для них является отстранение от окружающей среды, что гармонирует с на-
строениями, созданными гашишем. Многие стимуляторы, воздействующие
на кровообращение, вызывают своеобразное ощущение холода, что вос-
принимается порой болезненно - но Бодлера восхищала идея о том, что он
имеет привилегию наслаждаться прохладой летом в театре. В нём он видел
актеров и посетителей крошечными, как будто смотрит на них через пере-
вернутый гигантский телескоп.

Восприятие и чувствительность обостряются так, что становится
страшно. Один из гостей сначала был очарован силой красоты, но затем ис-
пугался мысли: что стало бы с его интеллектом и органами, если его нервы
продолжили бы становиться всё восприимчивее. Но он не мог остановить
процесс; опьянение уносило его прочь, как лошадь, несущаяся к обрыву.
Здесь Бодлер упоминает, что гашиш иногда может действовать сильнее и
резче, чем обычно, без видимой причины. При всем этом создается впечат-
ление, что Приближение не удается завершить. Опьянение остается одной
из станций на пути к началу отсчета, временным прибежищем, красочной
палаткой, разбитой на одну ночь.

Наша окружающая среда становится всё пустыннее, ее изобретения
преследуют гнусную цель «уменьшить свободу воли и боль человека» - это
замечание связано с упоминанием о хлороформе.80

80. Речь идет об истории смерти французского генерала несмотря на ис-
пользование хлороформа врачами в книге Бодлера «Искусственный рай».
Кусочек гашиша похож на палатку, которую Пери Бану подарил прин-
цу Ахмеду. Она помещается в скорлупу ореха, но в ней можно разместить
целое войско, если ее развернуть и установить. Это сотканный воздух. Ма-
ленькие парижские кружки предаются в этой палатке отчасти странным,
отчасти эстетическим наслаждениям. Если опьянение проходит благо-
приятно, то вещи сияют, будто покрытые изящным лаком; они пропитаны
красотой. Однако, требуется сила духа, который уже умеет привносить эту
красоту в окружающую среду. Торговцу волами, примерно так говорится в
«Искусственном рае», привиделось бы только стадо убойного скота.

Таким образом, видения связаны с усилением и совершенствованием
воображения, а не с Входящим. Об этомуже говорит название произведения.
Бодлер выводит - отчасти из убеждения, отчасти, вероятно, из надлежащей
осторожности - главное возражение, выдвигаемое против наркотика: если
человек хочет завоевать небеса, доверять фармацевтам и волшебникам - за-
блуждение. В качестве истинных и почетных способов он называет пост, мо-
литву и труд, а также «благородный танец». Эти же способы приводит Гете
в «Искателе сокровищ» после того, как он произносит предупреждение о
«праздной магии». Поэма великолепна до места, где говорится «не копай
здесь зря» - так заключает великий прорицатель. Практический вывод по-
эмы мне мало нравился, еще когда я впервые услышал стихи - мать читала
их мне вслух. Копание никогда не бывает напрасным, если ты углубляешься
достаточно глубоко. Каждое сокровище находится на одинаковом расстоя-
нии от места, где мы втыкаем лопату. Каждый шаг ведет ближе к цели; это
относится и к шагам назад.

200

С тех пор многое изменилось - и не только в видимом мире. Измене-
ние видимых вещей следует за невидимыми мыслями. Мыслям тоже присущ
определенный процесс - «они возникают в сердце», как говорил Вовенарг.

Из классических средств, рекомендованных для достижения духовных
миров, фактически осталась только работа - молитва все менее и менее убе-
дительна, а «благородный танец», сложная форма искусства, удается все
реже.
По словам Ницше, когда вы говорите о рае, вы только выдаете в себе
недалекого человека. По его словам, в 20 веке священник должен стоять в
иерархии «еще ниже пария» - мы видим некоторые проявления этого.

Притязание на веру все больше и больше принимает форму гимнасти-
ческих упражнений, если вообще не раг 1егге. Это дискуссии в домах, крае-
угольные камни которых стали хрупкими. Тогда лучше спуститься в подвал.

Когда входы в рай становятся искусственными или полностью закры-
ваются - то и выражение «искусственный рай» теряет свой смысл. Он ста-
новятся подлиннее, чем традиционный, то есть, материя становится сильнее
идеи. Это логичный вывод, не лишенный практических последствий. Здесь
нам предлагается нечто большее, чем просто претензия; даже там, где ло-
пата лишь скребет по камню, будет какой-то результат - и, возможно, даже
прибыль.

В этом отношении исходное положение изменилось со времен Бодле-
ра: за духовным любопытством и скукой, которые, правда, уже сами по себе
есть признак, скрывается сильная потребность - голод, который нельзя уто-
лить одним хлебом, стоящий за многими явлениями сегодняшних тревог, в
том числе и за излишествами.

По обе стороны нулевой точки приговора Ницше, акценты должны
быть расставлены заново. Вес остался прежним, изменилось только распре-
деление его на чашах весов. То, что мы утрачиваем в мире идей, идет на поль-
зу материи. Язык может только следовать этой тенденции. Размышления не
могут породить новый вес; они лишь распределяют существующий.

Слова следуют за звёздами с задержкой; это относится и к событиям.
Если больше нет войны, то нет и мира в старом смысле слова; и точно так
же нет «искусственного рая», если рай сам стал иллюзией. Один из лучших
критиков нашего мира, Олдос Хаксли, признал это и испытал смешанные
радость и горечь от неизбежности такого будущего. Я не знаю, смогу ли я,
и до какой степени, согласиться с его тезисами и их основательностью. Да
это и не так важно. Но следует подчеркнуть их симптоматическую ценность.
Его анализ и размышления Бодлера посвящены одной и той же теме, но они
размышляли по разные стороны границы эпох. Оба - художники, но рас-
пределение веса между их эстетическими и рациональными интересами от-
личается. Начало отсчета, ноль, также является точкой замерзания, и хотя
атомы сохраняют свой вес, их расположение меняется. Таким образом, хотя
и может измениться то, что считается красивым, - но «нутро природы»
остается нетронутым. Красота - это всего лишь знак Приближения, его сиг-
нал. Именно Приближение меняет стиль.
Переходы

Свадьба Фигаро

201

Страх в космической пустоте, одиночество в мировом холоде. Отбели-
вание, ликвидация, однообразие, отмирание. Заброшенность - практически
везде.

Все должно раствориться, не должно быть никакого начала, никакой
истории, никакой последовательности стилей. Звук шаманского барабана,
доносящийся из далёких пространств за пределами Сириуса, монотон-
ность. Окружение монотонно, одновременно, всё в одном. Путь ведет к не-
обозримому.

Монотонность нашего века с его технологиями и соответствующими
им эгалитаристскими теориями подготавливает Приближение. Сперва оно
будет ощущаться как разлука, разнесённость на громадное расстояние, а за-
тем как мучительное ожидание.

Бывает трудно, а порой почти невозможно различить восходящее и
нисходящее, особенно вблизи начала отсчета, когда наблюдаешь повторя-
ющиеся, цикличные формы по обе стороны линии, которую провел ниги-
лизм. Видеть цикл форм - это не значит противопоставлять качества друг
другу. Ценности - атрибуты не начала, а конца. Судьба безымянна и бес-
цветна, как серая пряжа.

Изменение стиля: это значит изменение ценностей, качеств. Образ
преобразуется через подражателей. Один мастер сменяет другого, одна
школа - другую. Изменения велики на протяжении веков, но генезис всегда
можно увидеть.

Но, как личная судьба в истории, в искусстве должно скрываться что-
то еще, основывающееся не на «мастерстве», а на сдвигах бытия. Этот эле-
мент мы можем сопоставить только с ним самим, подобно тому, как вулка-
ны, хотя и похожи на горы, все же образуют отдельную категорию.
Я должен выразиться точнее. Небольшой вулкан, даже Сольфатара,
связан со своим сородичами особыми связями, отличными от тех, которы-
ми он связан с остальными горами и горными хребтами. Но это не значит,
что вулканические силы не задействованы в них или никогда не проявятся.
Мы видим там только косвенно то, что наблюдаем сегодня непосредственно
в вулканах.

Подобные различия имеют место и в событиях мира. Когда Моисей
выходит из скинии, или когда Павел слепнет на дороге в Дамаск, это со-
бытие не относится ни к историческому, ни к мировому времени. Тем не
менее, произошло что-то, что будет иметь последствия, длиться во време-
ни. Как подземный огонь существует повсюду, а не только в вулканах, так и
вневременное существует под уровнем. С ним связано желание своеобраз-
ного рода - томление, уникальное для сегодняшней эпохи, где все измеряет-
ся временем и должно превращаться в него.

У искусства тоже есть своя история и, следовательно, свое время. Од-
нако есть еще что-то вулканическое, скрытое в нем, первобытная материя,
действующая под формой. Она живет в любом искусстве так же, как под-
земный огонь, более или менее сохранившийся, проявляются в горах. Но
его непосредственные эманации, помимо всего прочего, подчиняются иным
законам. Они приходят неожиданно, как и последние дни Помпеи; их ритм
неизвестен.

Там, где на сцену выходят подобные силы, должна пострадать форма;
иначе быть не может. Это объясняет распри, чьи масштабы и ярость растут
в наше пограничное время. В обычном салонном или театральном сканда-
ле речь идет о том, что нужно изменить декорацию или пристроить новый
флигель. Начинаются другие споры, если основание дома начинает дрожать
и качаться. Здесь уже не новые формы стремятся к воплощению, а бесфор-
менная сила пробивает себе путь. Возникающее при этом волнение выходит
далеко за рамки сферы искусства. Его масштабы, влияние на социальную,
политическую, этическую сферы очевидны настолько, насколько трудно су-
дить о глубине эпицентра. Мы приближаемся к слоям, в которых плавятся
сами предпосылки для формирования суждений. Высокое и низкое, верх и
низ, право и лево, старое и новое. Это также сдвигает нормы - добро и зло,
справедливость и несправедливость, прекрасное и уродливое - в церков-
ной, юридической, эстетической сферах. Старые претензии сохраняют еще
некоторое время силу, хотя они уже ни на что не опираются. Кора, отделя-
ющая нас от магмы, становится тоньше. Это то, что Ницше предвидел уже
давно: «Туда, куда еще хожу я, скоро никто больше не пойдет».

Извержение вулкана невозможно упустить из виду. С другой стороны,
трудно уловить предзнаменования, родовые схватки, которые предвещают
его. Чем признаки вулканической активности отличаются от обычных гео-
логических движений? Конечно, здесь есть переходы, пограничные случаи,
не говоря о тех этапах, когда время действует само по себе или «роса ложит-
ся на траву, когда ночь глубока». Подобным образом, когда мы оглядываем-
ся назад, вещи, которые в свое время казались нормальными, приобретают
мантическое значение. Вифлеемскую звезду в ее истинном сиянии видели
только три волхва.

Как мы отличаем вступление в новое десятилетие или даже в новое
столетие от вступления в новый знак зодиака, новый астрологический дом?
Дело уже не в смене качеств и стилей. Появляются новые ориентиры - уже
не внутри систем, а системообразующие. Император целует ногу епископу.

Действие таких сил, как я уже сказал, не всегда приводит к изверже-
нию в прямом смысле слова. Вулканические силы сокрыты в радиоактивных
изотопах в песке и горных породах; материальные вещества имеют одина-
ковый внешний вид, но разную силу. Особенно во время сумерек, разделя-
ющих восходы и закаты от остального времени дня, всё становится нераз-
личимым.

Это одна из причин того, что историк не может избавиться от архив-
ной работы. Ему нужно увидеть микроскопические очаги, осмотреть места,
где начинало трещать по швам. Это знание необходимо, даже если детальное
исследование не будет заметно в финальной работе. Там время сжимается.
Таким же образом геолог может сделать вывод о движении горных хребтов
лишь по геологическому образцу, который он затем отбрасывает.

Похоже, что по сравнению с естественнонаучной методологией, исто-
рии не хватает ремесленного инструмента. Треск в доме может быть вызван
тем, что балки проседают от старости. Треск может указывать на пожар;
тоже правдоподобно. Он также может предшествовать взрыву, например,
треск фитиля. Что же, и здесь мы остаёмся в рамках возможного. Страшно,
когда это потрескивание выявляет больше, чем просто изменения или раз-
рушения. Но теперь занавес, скрывающий всепожирающее пламя, сорван.
Суть не в чем-то из того, что происходит, и даже не в опустевшем мире. Те-
перь бытие, охватывающее жизнь и смерть, находится под угрозой. Звезды
гаснут; из космической пустыни на нас движется надмировой ужас.

203

26 сентября 1783 года в Женвилье сыграли «Свадьбу Фигаро». Это
было частное представление для трехсот человек, расцвет Апаеп гё$1те, ко-
торый, как говорит Сент-Бев, собрался, «чтобы поаплодировать тому, что
его погубит».

Волнение было невозможно подавить; Бомарше бегал в полубезумном
состоянии, и когда жаловались на жару, выбивал окна своей тростью, вместо
того чтобы ждать, пока их откроют. 27 апреля 1784 года, после отмены за-
прета на постановку, разорвалась бомба; опера была поставлена в Париже.
Не все её одобряли. Ла Харп, который позже с энтузиазмом присоединился
к революции, пока Робеспьер не заключил его в тюрьму, критиковал оперу:
«Легко понять удовольствие и радость публики, которая рада развлечься за
счет властей, самих дающих разрешение на то, чтобы над ними смеялись на
сцене». А Наполеон позже сказал о «Фигаро», что это была «революция,
шедшая уже полным ходом».

Перед нами образец театрального скандала. Этот жанр восходит к да-
леким временам. Демонстрируется модель общества. Оно должно увидеть
себя в зеркале. Больше похоже, что легко оперенные птицы Аристофана
вызвали волнение, а не петух Сократа. Его голос все еще звучит. «Острый
бич остроумия» душит лишь на некоторое время. Затем острие тупеет, по-
сле того как оно вспыхивает, подобно фейерверку. Приходится задуматься,
откуда берется хохот, сила, сбивающая с ног. Воздух искрится, полон пред-
вкушения. Тогда становится уже смешно, даже когда кто-то просто показы-
вает палец. Наконец, смех больше не нуждается в поводе. Он превращается
в опьянение, становится заразительным, как пляска святого Витта. Сардо-
нический смех древние врачи называли «смехом, не спровоцированным
соответствующим юмором». Это верно; настроение может быть даже про-
тивоположным, предвещающим что-то зловещее. Неуместная веселость,
незаметная для томящихся женихов, предшествует кровавой бане в зале
Одиссея. Ею пронизаны XX и XXI песнь. Великий путешественник, возвра-
щающийся домой, уворачивается от кости, брошенной одним из пирующих
женихов:
Преисполненный страшных мыслей, Великий осматривал лук...

Без труда во мгновение лук непокорный напряг он.

Крепкую правой рукой тетиву потянувши, он ею

Щелкнул: она провизжала, как ласточка звонкая в небе.

Дрогнуло сердце в груди женихов, и в лице изменились все -

Тут ужасно Зевс загремел с вышины, подавая знак...81

Гомера уже почти не читают, не говоря уже о том, чтобы адекватно его
воспринимать. Впрочем, бывают исключения - так что хотелось бы верить,
что Маркс и Бекманн интенсивно его изучали. Во всяком случае, в этот гор-
ный массив, окаменевший при участии филологов, стоит только постучать,
и из него хлынет самый чистый родник.

У смеха, как и у света, есть свои недостатки; нельзя смеяться безнака-
занно. Время от времени история подтверждает предупреждение Екклезиа-
ста: «не будь безумен: зачем тебе умирать не в своё время». Шамфор явля-
ется примером, и Бомарше тоже не остается невредимым. Тот, кто смеется,
и тот, над кем смеются, похожи; они дополняют друг друга в квазиэротиче-
ских отношениях, в которых они переплетены. Когда умирает монарх, это
несчастье даже для тех, кто смеялся над ним за его счет. Это становится оче-
видным только с некоторого расстояния: когда эпоха как таковая попадает
в поле зрения. Чтобы найти что-то смешное, нужно иметь какую-то связь с
этим объектом. Не случайно из всех животных именно обезьяна особенно
смешит человека.

В таких размышлениях нам полезно исходить из смеха, а не из его объ-
екта. Обезьяна, отделенная решеткой клетки от человека, который смеется
над ней, сама для себя не смешна. Смех, предмет наблюдения проницатель-
ных умов, нужно изучать в изоляции. Он захватывает предметы, как волна
лодки и корабли, зачастую просто касаясь их. Как волна во время шторма,
так и смех может усилиться до наркотического исступления. Затем веселье
прекращается. Корабли тонут, объект уничтожается. Пекарь со своей же-
ной и подмастерьем возвращаются из Варенна.

81. Гомер, «Одиссея», песнь XXI, перевод В. А. Жуковский.
Постановка «Свадьбы Фигаро» знаменует собой Малый Переход.
Начинает складываться новое сословие, общество принимает новую форму.
По своей сути оно остается прежним; изменение, без сомнения серьезное и
болезненное, происходит в системе. Небольшим Переходом в этом смысле
является любое изменение, которое происходит в истории, то есть, и фран-
цузская, и вообще любая революция.

Конечно, никогда не было недостатка в умах, которые хотят увидеть в
истории что-то другое, особенно в апокалиптические времена. Когда Юнг-
Штиллинг размышляет о том, является ли национальная кокарда «глазом
зверя», поднимающимся из глубины, это соответствует его метафизиче-
ской потребности, которая легко, как и в его размышлениях о царстве духов,
приводит к поспешным выводам. Для историка такие аспекты излишни, они
даже отвлекают. Он работает лучше всего, когда, как и сапожник, придер-
живается своего дела. Историк - не авгур, не толкователь звезд, не пророк.
В этом отношении Шпенглер уже не принадлежит к гильдии, хотя его по-
явление именно на этом повороте времен не случайно. Поле деятельности
историка остается ограниченным временем и, следовательно, Малыми Пе-
реходами. Его пашня - это время. То, что выходит за эти рамки, как, скажем,
метафизические или теологические спекуляции, может нанести его работе
немалый вред. Ницше может посещать школу Буркхардта, но не наоборот.

205

С другой стороны, следует признать, что мы выходим за рамки того,
что со времен Геродота мы называли «историей». Поэтому мы не можем
продолжать оценку ситуации в рамках унаследованной нами исторической
картины. Мы также больше не можем полагаться на средства и формы, в
действенности которых не было никаких сомнений на протяжении тысяче-
летий. Война, границы, собственность, материя размываются, власть Отца
ослабевает - за всем этим стоят взаимосвязи, которые уже нельзя назвать
«историческими» в общепринятом смысле. Что-то новое происходит вну-
три истории и за ее пределами. Треск больше не похож ни на треск разруша-
ющегося дома, ни на треск огня или крупного пожара, с которыми народы
сталкивались много раз. Должно быть, за этим стоит нечто иное, чем пожар,
который можно использовать или потушить классическим способом.
Следует избегать заблуждения, что с помощью символического мыш-
ления можно изменить ход вещей. Гибель «Титаника», от названия до бес-
численных подробностей, представляет собой эквивалент, образ, символ
определенного технологического и социально-экономического состояния.
Аналогично обстоит дело с крупными инцидентами: процессом Дрейфуса,
делом ожерелья королевы, судом над капитаном из Кепеника. Все это сим-
волы, модели, компрессии. Они могут проиллюстрировать, даже ускорить
процессы, но только в рамках системы и ее потребностей. Если бы они не
произошли, то неизбежное все равно бы случилось. Это образы, которые
могут вызывать последствия, но не столько как причины, а сколько как пу-
сковой механизм. Иногда создается впечатление, будто Клио - фокусница-
иллюзионистка. Таким образом, королева не имела никакого отношения к
истории с колье, которое так трагически обременило ее шею. Поджог Рей-
хстага тоже мутное дело. Прилив наступает с предвестниками бури или без
них. Астролог, сопоставляющий событие с созвездием, ограничен симво-
лом. Это образы для размышления, а не для воли: это произведения искус-
ства.

Астральная субстанция присутствует в вещах, даже если их союз оста-
ется скрытым. Она в Агнце, в хлеву и в яслях; и именно поэтому звезда - это
больше, чем указатель. Она непременно действует; будет ли она замечена,
может зависеть от случайности или от движения облаков.

В этом смысле космические путешествия могут приумножить знания,
но только в тех пределах, которые допускает Земля в своих сублимациях.

207

Поскольку в истории есть правила, могут быть и факты, которые в нее
не вписываются. Например, когда, как говорится в Библии, царь осажденно-
го города в безвыходном положении появляется на стене и убивает своего
сына, после чего осаждающие отступают, это, даже если и относится хроно-
логически к периоду после Геродота, не относится к истории. В этом отно-
шении Ветхий Завет представляет собой сокровищницу. Гольдберг в своей
«Критике иудейского вероучения» приводит по этому поводу поразитель-
ные детали.

При определенных обстоятельствах подобное событие может быть
размещено согласно хронологическому порядку. Однако хронология счита-
220
ется грубейшим историческим инструментом. «Каменный век» и в наше
время царит в отдаленных местах, а что касается духовности, её можно об-
наружить и в местах менее отдаленных.

208

Как в истории, так и в искусстве скрываются не соответствующие ей
субстанции - материи, которые не имеют ничего общего с их закономерно-
стью, может быть, даже наносят вред обоим.

Искусство движется в рамках истории, которая, если рассматривать
ее в таком контексте, выглядит как история культуры. Действие и предметы
преломляются с ее помощью под иным освещением, проецируются в бо-
лее светлую среду. Теперь они кажутся типичными, общими, абстрактны-
ми, предметно-репрезентативными, идеальными, романтичными - как их
только не называли. Даже когда искусство переходит, например, в полити-
ку, этику, религию, оно остается в системе. Её единство несомненно, оно
продолжается в странах, далеких друг от друга как в пространстве, так и во
времени, в последовательности стилей. Их части похожи на сегменты жи-
вотного, которые могут отличаться друг от друга, но их органическая связь
не вызывает сомнений.

Таким образом, в этом контексте премьера «Свадьбы Фигаро» знаме-
нует собой Малый Переход. Это и стало причиной колоссального волнения
и возбуждения, поднявшегося из-за оперы. Оно нормально в том смысле, в
каком нормальны большие рои, весенние приливы, затмения - повторяю-
щиеся в определенных, возможно, даже предсказуемых циклах. Возбужде-
ние как раз является показателем того, что модель абсолютно и повсеместно
признается. Революции и реформы - неотъемлемая часть хода культуры.

209

Но как быть, когда движение сходит с орбиты, и не только отрезок
истории, но и сама история становится сомнительной? Тогда точно так же,
как политика не может обойтись классическими средствами, искусство не
может создать правдоподобную модель. При свержении богов статуи пада-
ют тоже.

Никому больше не нужно беспокоиться о падении; оно произойдет
само собой. Бакунин выпрыгнул из машины и снял фрак, чтобы присоеди-
ниться к сносу дома, которым занимались рабочие. У Леона Блоя были напе-
чатаны визитные карточки с надписью «Предприниматель, занимающийся
сносом». Ницше сопроводил «Сумерки идолов» эпиграфом «говорит мо-
лот».

Сегодня это дело для бандитов, которые хотят ограбить свалку. Ма-
родерство трупов превратилось в коллективное занятие; надо искать с фо-
нарем тех, кто в этом не участвует. В Евангелии от Матфея 8:22 есть слово
ободрения по этому поводу.

Обвал всегда предшествует стройке. И все же есть разница между тем,
чтобы, следуя рецепту Ницше, толкать то, что хочет упасть, и тем, чтобы пи-
нать то, что упало. Тотемным животным Ницше был орел, а не стервятник-
падальщик. Однако и такие чистильщики незаменимы; это были вынуждены
признать даже брахманы. Но по запаху можно четко определить, кто при-
надлежит к касте сантехников. Он поселяется в хижинах живодеров. Пн гаи-
1оиг: $е поит$$ап1 р1и1д1 <1е сксйг тог1е е1 йе V^с^ап§е82 (Буффон, Охзеаих1,248).

Но подобное также выходит за рамки необходимости. Об этом го-
ворил Монтень: «Уои$ Vоуег $оииеп1 с1ез котта $ат$/сйге ип %гапс1 рий!ап$е
(Гехсетеп1$ зап$ Ъе$от аикип ргесес1еп1»83.

210

Тем не менее, треск в балочном перекрытии был слышен, хотя и не-
четко истолкован, в Германии, России, Франции, Англии, даже в Америке -
везде, где росло планетарное напряжение. Ницше, Достоевский, Блой, Джо-
зеф Конрад, прежде всего Э.А. По, а также Мелвилл, особенно в «Вепйо
Сегепо» - становится жутко от оптимизма, невероятно распространивше-
гося в то время: Золя, Уолт Уитмен, «8а1и1 аи топЗе», первые радиосигна-
лы, Всемирная выставка, Эйфелева башня.

Теперь нам нужно прислушаться к чему-то более тонкому. Духовное
не обязательно находится за пределами восприятия; в старых домах это
даже нормально. Привидений и духов тоже можно приручить и даже раци-
онализировать, как это пытались сделать спиритуалисты и до сих пор дела-
ют парапсихологи. Участие подсознательного - условие внутреннего спо-
койствия. Под Эйфелевой башней вы напрасно будете его искать, поэтому

82. Стервятник: питается падалью и гнилью вместо свежего мяса.

83. Часто можно увидеть, как из здоровых людей выходит много экскремен-
тов без видимой на то причины.
мысль о том, чтобы принять участие в ее падении, лишена привлекательно-
сти. Бомбардировки стерли с лица земли старые кварталы - а вместе с ними
и их призраков - во славу техники и её построек.

В подобных местах молоток можно оставить в стороне - при условии,
что вы не хотите использовать его для поисковых работ. Дальнейшее - дело
рук уборщиков. То, что на пустырях все еще потрескивает, объявляет о дру-
гом, о чем-то большем, чем разрушение. Теперь мы сделали первые, неуве-
ренные шаги за порог радиоактивной эры. Она требует нового инструмен-
тария - в том числе и в духовной сфере.

211

Еще одно примечание: здесь может сложиться впечатление, что техни-
ческий процесс повлиял на мышление. Так, уже было высказано предполо-
жение, что в «Заратустре» отражен дарвинизм. Но это - всё равно, что за-
прягать телегу впереди лошади; в начале стоит слово. В соответствии с ним
прогресс осуществляется независимо от того, работает ли он с помощью
мышечной или паровой энергии, электричества или радиации. В противо-
положность идее, мир вещей вымышлен; если бы снова и снова его не воз-
вращали к слову и к поэзии, он бы превратился в дым. Возвращение к слову,
изучение слоев, в которых появляется магма, также требует значительных
усилий и сегодня.

Например, атом оказывает воздействие, но ему недостает реальности.
В этом отражается универсальная истина: абстракции не достигают абсо-
люта. Вавилонская башня построена на вымысле. В этом не убедить того,
кто не понимает, что подлинная основа абстракции, числовой ряд, пред-
ставляет собой самую грандиозную абстракцию, универсальный ключ, к
которому приложили руку все культуры. Но это все равно всего лишь ключ.

212

Но вернемся к премьере «Фигаро». Опера должна была анонсировать
«Малый Переход». В конце концов, когда Бомарше выбил стекла в окнах,
в зал вошел свежий воздух. Там все еще царила давка, было душно от жара
того, что впоследствии разлетелось искрами пожаров: Бастилия, гильотина,
Аркольский мост, пирамиды, пожар Москвы, Ватерлоо. Не каждый век на-
чинался с такого импульса.
Мировая история все еще очень молода по сравнению с событиями
геологической истории и космоса. Влияние зодиакальных сил, их макрокос-
мический стиль становится особенно убедительным в больших масштабах.
Но у нас есть представление только о немногих зодиакальных влияниях, ко-
торые, однако, становятся тем более убедительными, чем больше мы в них
погружаемся - Телец, Овен, Рыбы, а теперь и объявленная эра Водолея. Это
единичные переживания - мы видели только часть знаков, и ни один из них
еще не повторился в известной нам истории.

Мы, конечно, знаем, как протекают процессы в небольших и на самом
деле более человечных единицах, которые мы называем культурами, и ко-
торые Шпенглер упорядочил в систему. Между тем, по многим причинам
усиливается подозрение, что именно наша культура не будет соответство-
вать схеме, так как она сошла с циклической орбиты. Подобное также может
быть следствием тысячелетнего ускорения.

Это не означает, что движение, которое одновременно и воодушевля-
ет, и пугает нас, вообще не подчинено никакому циклу и направляется пря-
миком в неизвестное. Вероятно, во Вселенной нет движения, которое не
вращалось бы вокруг центральной точки. Таково теологическое убеждение,
с которым также согласны механические и астрономические, динамические
и статические модели мира. Тем более, линейный прогресс сомнителен.

Теперь, когда мы переходим на новую орбиту или, другими словами,
претерпеваем изменения, беспрецедентные для прошлых мировых и куль-
турно-исторических процессов, - само изменение, по-видимому, проис-
ходит вне нашего сознания. В той же степени, в какой совершенствуется
сознание «внутри кабины оператора», поездка начинает становиться все
более неопределенной, ненадежной и сомнительной.

Вне сознания - еще не значит, что движение также находится вне опы-
та. Внутренний опыт относится к сознанию, как масса айсберга относит-
ся к его видимой части. Вместе с тем, мы можем проникнуть в его массу с
помощью сознания. В этом отношении в нашем столетии были совершены
открытия, не уступающие эпохе великих географических открытий.

Человек - это мера всех вещей - слово приобретает все больший ох-
ват по мере расширения знаний. Внутреннее знание проходило через амебу,
змею, динозавра; оно обитало на Луне задолго до того, как на нее призем-
лился космический корабль. В этой сентенции сосредоточен опыт не только
мировых, но и земных исторических процессов, не только временных, но и
вневременных экскурсий. Многое из того, что сформировалось в религиях,
а также в мифах, могло быть «познано» только таким образом.

Актуализация этого опыта - самая важная задача на сегодняшний
день.

Дело Вагнера

213

Если мы считаем премьеру «Фигаро» моделью малого, светского Пе-
рехода, то возникает вопрос, как же анонсируется Большой переход, всту-
пление в новый «Дом». Вхождение всегда предполагает Входящее.

Прежде всего, мы хотим воздержаться от пустых размышлений, на-
пример, о том, что человеку в нём, возможно, выделена особо важная роль,
поскольку впервые с тех пор, как речь может идти о всемирной истории, мы
не вступаем в эру знака зодиака, представленного животным. С этим свя-
заны и другие вопросы - например, достаточно ли нам духовности, чтобы
избежать кары богов.

Так что следует проявить осторожность - следующие вопросы пред-
назначены не для поиска ответов, а только для указания методологии, с по-
мощью которой формулируются вопросы.

Например, чем «дело Вагнера» отличается от премьеры «Фигаро»?
На первый взгляд, своей продолжительностью, поскольку о нем ведутся
жаркие споры уже более ста лет. «Делу Вагнера» не хватает взрывного ком-
понента «Фигаро», хотя и оно не испытывало недостатка в скандалах. Ему
не хватает и собственно политического элемента, хотя произведение пос-
тоянно цитируется на политическом поле. У Бомарше огонь превратился в
дым, в то время как благодаря Вагнеру огонь получает новую пищу снова и
снова. Это вовсе не пожар в политическом или социальном смысле. И когда
мы чиним разрушения, сквозь шум пламени мы слышим более отдалённый
треск.

Бодлер, должно быть, слышал его. Здесь он нашел именно то, что искал
в гашише: «Дух немедленно погружается в то мечтательное состояние, в
котором он вскоре должен достичь полного ясновидения, где он затем по-
стигает новую связь явлений мира, и именно такую, которую нельзя обнару-
жить обычным бодрствующим глазом».
Так Бодлер выразился в единственном эссе, которое он посвятил му-
зыке, и в котором после парижской премьеры «Тангейзера» (1861) он за-
щищал Вагнера от «придурков из фельетона».

Уже вагнеровский концерт в «Зале Италии» породил в Бодлере свое-
го рода зависимость. Он ходил во все кофейни и пивные, где ставили пьесу.

«Тангейзер», должно быть, оказал такое же или даже более мощное
влияние на Ницше. «Дело Вагнера» следует читать с критической точки
зрения, как того требует, в сущности, любая полемика. «Дело Вагнера»
было написано в туринский период, в роковом 1888 году, незадолго до
нервного срыва. При таком чтении нужно следить за световыми бликами, за
вспышками в мельчайших кристалликах, подобных тем, которые видны на
снежных поверхностях при низком положении солнца.

«Анархия атомов... вражда и хаос, все более бросающиеся в глаза, по
мере того как вы поднимаетесь выше в формах организации... наш вели-
чайший миниатюрист музыки... неизмеримо расширил языковые возмож-
ности музыки... музыка, сделанная элементарно... наследник Гегеля... он
освободил Эрду, самую старую женщину в мире».

Между этим фразы и предложения, на которые способен только Ниц-
ше: «Мир как христианское ругательство... вагнеровские капельмейстеры
особенно достойны эпохи, которую потомки однажды с благоговением на-
зовут классической эпохой войны», и, наконец, цитата Вагнера: «Давайте
бороться с нашей амбицией учреждать религии. Но никто не должен сомне-
ваться в том, что мы спасаем их, что сама даже наша музыка спасительна...»
(из эссе Вагнера «Религия и искусство»).

Должно быть, что-то уже произошло. Главное возражение Ницше
против Вагнера, «йёсайепсе», удивительное для него, не вписывается в наш
контекст. Напротив, именно в таких Переходах ^ёсас1еп1 есть тот, кто мак-
симально далеко протягивает вперед свои щупальца. Его место там, где биос
становится плазматическим. Возможно даже, что именно этим именем по-
рицали особо способных и плодовитых художников. Он - дегенерат, выро-
жденец. Но когда сам жанр теряет свой ранг, ценность и силу, он, возмож-
но, единственный, кто все еще находит способ пробиться сквозь почти уже
нематериальные стыки застывшего сооружения - последний, кто все еще
обладает порождающей силой.

Однако мы не хотим уже искать ценность в простом успехе или в том,
что «сохраняется непрерывность истории». Даже там, куда этот типаж не
проникает, и это его обычная судьба, он действует «сам по себе». Приме-
ром может служить Эхнатон, в котором фигура декадента усиливается фи-
гурой еретика. Его имя есть в Библии, даже если его воскрешение прои-
зошло лишь благодаря работе археологов. То, что оно произошло именно
в наше время, не случайно, поскольку его духовная позиция тесно связана с
нашей: попытка поклоняться природным формам, изобретённым в Гелио-
поле, чистому излучению, и одухотворять их с помощью искусства.

214

«Дело Вагнера» продлится дольше, чем предполагал Ницше. Исто-
щение и кризисы - часть картины. Тем не менее, прекрасная оценка ситу-
ации Ницше выражена подобными пророчествами: «Эпоха национальных
войн... весь этот промежуточный характер, соответствующий нынешним
условиям Европы, действительно может помочь такому искусству, как ваг-
неровское, обрести внезапную славу, но я не ручаюсь за его будущее...»

В заключение он добавляет: «У самих немцев нет будущего».

Скорее всего, он ошибался и в том и в другом. Кроме того: что есть
будущее, когда вы отправляетесь в такие измерения? Это слово популярно
как термин, особенно среди умов, которым не хватает настоящего. Можно
было бы составить каталог слов, прославляемых в этом смысле - обраще-
ние к молодости, старости, традициям, загробной жизни, идее, революции,
демократии, метафизике. Все приемлемо аи/оп4> но только аи/опс1, то есть,
если об этом свидетельствует необходимая сила. Иначе такое описание ста-
новится оскорблением. Мне казалось удивительным то, что Шпенглер отри-
цал наличие будущего у «рабочего» - странно услышать такое от мыслите-
ля, для которого весь Запад по-прежнему имел лишь антикварную ценность.

Тот, кто является гостем на пиршествах жизни, тот, кто рождает, тво-
рит, наслаждается, не говорит о будущем в таком ключе. Конечно, Ницше
тоже это знал. Как еще он мог бы поклоняться свету полудня, оазису, са-
мому тихому часу, меду, змее, возвращению домой, Средиземному морю и
полночи?

215

Двенадцать лет назад, в Нью-Йорке, сильно утомленный после долго-
го перелета, во время исполнения «Сумерек богов» в «Метрополитен-опе-
ра», я задумался над частью пророчества, касающейся Вагнера. Аудитория
была преимущественно еврейской; Вотан в заключительной сцене появился
в одежде и облике первосвященника Аарона.

Будущее Вагнера казалось более чем обеспеченным.

Ницше цитирует гетевское определение рока романтизма: «Зады-
хаться от постоянного пережевывания нравственных и религиозных не-
лепостей» - и добавляет: «Короче говоря, Парсифаль». «Христианин
хочет освободиться от себя... но, возможно, и германец хочет того же... С
завистью коситься на господскую мораль (исландская сага является ее ос-
новным свидетельством), и в то же время говорить о противоположном
учении, «Евангелии низших»... мы все знаем неэстетичные понятия хри-
стианского барчука... современный человек с биологической точки зрения
представляет собой противоречие ценностей, он сидит меж двух стульев,
он говорит и «да», и «нет» на одном дыхании».

216

Между тем, то, что здесь ищет философского выражения из гедониче-
ской муки предчувствия, обрело форму в чередовании времен, в неслыхан-
ной концентрации и невероятном разложении.

На премьере «Фигаро» тоже предчувствуется гроза. Там тоже душ-
ный, спертый воздух. Но даже несмотря на то, что там преобладает роман-
ское «или/или», а здесь - германское «и/и», кажется, что эти грозы раз-
личаются не только по масштабам разрушений, но и по качеству.

Поступок Бомарше можно привести к одному знаменателю: третье
сословие стучится в дверь. Но кто или что здесь, идя, стучится в ворота?

Вагнер изначально намеревался завершить «Кольцо» песней в честь
«свободной любви» с описанием утопии, в которой «все будет хорошо»,
как говорит Ницше. Вагнер отверг ее - Бомарше принял.

217

Судить о силе Перехода по его тематике априори неверно. Посред-
ственность стремится возвыситься, выбирая «значимые темы». Когда ге-
ний обращается к ним, например, в историческом романе, как Флобер в
«8а1аттЬд») он, скорее, берет на себя дополнительную нагрузку. Он также
всегда будет обращаться с ними свободно, и так всегда происходило в ве-
диких драмах. Искусство суверенно, в том числе и по отношению к исто-
рии.

Когда Ницше специально выступает против «Парсифаля», это мож-
но лишь отчасти интерпретировать как критику темы. Идея о спасении, ко-
торая особенно смущает его, находится не в теме, а за ней; для того чтобы
обдумать саму тему, не нужны никакие христианские экивоки. Во всяком
случае, Шопенгауэр, главное произведение которого, по словам Ницше,
Вагнер воплотил в стихах, обходился без христианских пособий.

Дискомфорт, скорее всего, будет распространяться. Зачем вообще
боги, зачем имена, которые уже довольно затасканы? Ницше не имеет в виду
персонажей игры теней, которые движутся в соответствии с более или ме-
нее заранее сформированными идеями и идеалами, но его остроумие наце-
лено на играющего тенями на заднем плане. Его невозможно одолеть, так
же, как Шопенгауэр не смог победить Гегеля.

218

Здесь нужно отметить ещё одну деталь: нити или даже провода, кото-
рые используются для перемещения фигур. Мы назовем их пряжей. В этой
точке переход уже становится довольно плавным.

Можно возразить, что его многообразие живет в артисте и проеци-
руется их него. Хорошо, но его нервные волокна также сплетены. Действи-
тельность этого возвращает нас, через серое вещество, нервную сеть, обрат-
но к Недифференцированному.

Давайте перейдем к нашим играм теней: потокам изображений, пере-
даваемых через башни и спутники. Вот на экранах появляются разные изо-
бражения. Можно было бы назвать их эфемерными или несущественными
по сравнению с тем, что происходит действительно - не в студиях, а за экра-
ном. Там располагается растр, там прядётся плетение; теперь пряжа - это
волны, превращающиеся в свет, цвет и звук. Они проходят сквозь стены, в
том числе сквозь зрителей, прежде чем присоединиться к дифференциации.
Они проходят через тела людей и животных, не воспринимаемые ими, но и
не без последствий.

Игра становится более однородной, бесцветной и глубокой; но она
приближается лишь к тому ткачеству, которое мифы приписывают Паркам
и Норнам. Ее тема - одухотворение Земли.

Тема, но не цель.
Экран, отделяющий пряжу от восприятия, также выполняет защитную
функцию. Эта пряжа, первобытная материя трагедии, без прочного эпидер-
миса, «притупления чувств», которое нас защищает, погубила бы нас, как
космическая радиация без атмосферного щита.

Наука учит, что часть космического излучения проникает в нас. То же
самое и с теллурической радиацией. Последняя так же опасна.

Искусство, если оно хочет сохранять форму и суть, не должно ста-
новиться слишком плотным. Человеческий дух всегда стремился провести
определённую черту; это акт самообороны. Что касается вопроса о том,
что такое искусство, Блюхер в начале своего главного произведения провел
сравнение между песней, льющейся из человеческого горла, и трелью соло-
вья. В отношении к первому он постановил: «это музыка!» - а в отношении
второго: «это звуки природы», - как и рев оленей; «за ним не стоит ничего,
кроме хорошо известных сил полового влечения». И далее: «Музыка - это
искусство по своей сути, она работает с инструментами; у нее нет ничего
общего с соловьиной трелью, кроме звука».

Что касается установления границ, с этим можно согласиться. А что
насчет оценок? Действительно ли музыка - это искусство «по своей сути»
или что-то еще, что-то иное? Что означает высокомерие, с которым Блюхер
относит соловьиную трель к той же категории, что и «визг возбужденного
кобеля»? Не слишком ли это высокомерие похоже на то высокомерие мы-
слящего художника, с которым Ницше также пытается дифференцировать
себя по отношению к Вагнеру, - мыслящего художника по отношению к
прирождённому творцу?

Ай по1ат84: Современные орнитологи доказали, что песня певчих
птиц звучит лучше всего, когда они поют совершенно «без намерения», то
есть вне периода течки и вне битв за территорию.

220

Между тем, возможно, стало более очевидным, что подразумевает-
ся под «Большим Переходом». Он выдает себя концентрацией сил, кото-
рые, хотя и всегда участвуют в искусстве и истории, не проявляются в чи-
стом виде. Космическое излучение сгущается, сплетается теллурическое

84. Лат. «к сведению».
плетение. Это может происходить с ажиотажем или без него; скорее всего,
решающие этапы просто проходят незамеченными. Внезапно вы видите
змею в вашем доме, но быть может, она всегда жила там.

Теперь речь идет уже не о ранжировании произведений искусства, а
об определении и судьбе искусства вообще. Что такое искусство? Оно ста-
новится сомнительным; граница стирается.

Время от времени, по-видимому, это понятие приходится переосмы-
сливать. После Йены прусские генералы говорили, что побеждать таким
образом - это не искусство (а именно - атаковать войска, идущие на мар-
ше). Но они не могли отрицать победу. С другой стороны, Блюхер после
битвы при Кацбахе сказал: «Мы их победили - теперь главный вопрос, как
объяснить людям, в чём состоял наш мудрый план».

221

«Верны ли» взгляды Ницше на «дело Вагнера», здесь не имеет значе-
ния. Они сами по себе имеют ценность как модель высокого мышления. К
этому мы добавим следующее.

Когда математик рисует мелом на доске фигуры - круги, треугольни-
ки, параллелограммы - это «формы, которых не существует в природе».
Строго говоря, они также не встречаются в архитектуре. И, наконец, даже
на доске они удаются приблизительно. Они - всего лишь репрезентация.
Точка, вызванная из Непротяженного, проявляется здесь как меловое пят-
но.

Тем не менее, нельзя сказать, что ничего не изменилось, когда рисунки
были стерты. Произошло даже нечто больше, чем просто сравнение и де-
монстрация; перед восприятием были призваны духовные силы. Подобный
призыв также оправдывает себя, как прикладная геометрия, во времени и
пространстве, в области физической силы.

Глаз извлек силу из Непротяженного с помощью смены фигур, также
подобные смены или трансформаторы существуют и для Недифференци-
рованного. Оно начинает двигаться к нам как коса, как пряжа Норны. Как
только мы станем способны увидеть его, фигуры можно будет стереть.
Сопоставлять тем сложнее, чем меньше свойств у объектов сопо-
ставления. В Недифференцированном действуют огромные силы, но нет
свойств. В частности, при попытках оценить происходящее мы попадаем в
порочный круг идеи «вырождения» и силы, происходящей из него.

Главное обвинение Ницше в адрес Вагнера - это болезнь, декаданс.
Он видит её из-за собственной болезни, которая, однако, делает его ясно-
видящим. Ницше видел не только болезнь, он также видел, как пряжа начи-
нала шевелиться, потому что и то и другое жило в нем самом. Его гений был
сформирован из обеих частей, и он гениально отвергал и подтверждал обе.

Трудность неразрешима; она заключается в климате, а не в людях. Мо-
жет быть, образы смогут намекнуть на это. Замерзшее озеро проходимо;
это одна из аллегорий Ницше. Лед образует покров, сформированный кри-
сталл.

Если подует теплый ветер, то лед станет хрупким, непрочным. Главная
форма, несущая основа, становится хрупкой и ненадёжной. У этого про-
цесса также есть свои эквиваленты в микромире, вплоть до формирования
кристаллов и даже атомов. В стакане воды, по линии вокруг точки замерза-
ния кристаллы, под воздействием тончайших сил, формируются и дефор-
мируются сложным образом. Существует предел, на котором мы больше не
можем решить, находится ли то или иное тело в стадии плавления или суб-
лимации, умирает ли оно или пребывает в $1сйи пазсепск8$.

Мы видели вращение прялки, в этот раз в кристаллографической вер-
сии. Здесь качества тают и сливаются, времена - смерть и жизнь - тоже. Что
же, подождём и посмотрим, к чему это приведёт.

Оптические модели

223

Именно поэтому сложно оценить происходящее, если вообще не не-
возможно. Если не сужать наше восприятие до музейного, оно будет видеть
не формы, но динамику. Один взгляд на нашу жизнь, на наш мир, подтвер-
ждает это.

85. Лат. «в стадии зарождения».
До недавнего времени мы точно знали, чего «стоит» картина. Мы
знали об этом даже слишком хорошо. Пока мы двигались в рамках истории
искусства, у нас есть информация. Однако если мы используем ее, чтобы по-
нять объекты, которые частично или полностью не поддаются ей, мы ока-
зываемся на ничейной земле. Мосты разрушены, теперь приходится плыть;
здесь уже не поможет никакая геометрия.

224

Что касается оценки, я вспоминаю, что кристаллизация воды происхо-
дит около нулевой точки, а в отношении методологии я вспоминаю пример
с мелом и губкой.

Относится ли Винсент Ван Гог к истории искусства? Без сомнения,
хотя его работы можно рассматривать и с других точек зрения - например,
клинической. Он является частью истории искусства, как Мабузе, Альтдор-
фер, Хокусай, Пуссен или даже безымянные художники из пещеры Ласко.
Его работы, включая цветы, кривые и волнистые линии, будут обработаны
и изучены - или компьютерами, или же с помощью Большого ведомства
конвергенции в Гелиополе.86

Тут необходимо добавить, что любое произведение искусства всегда
содержит в себе нечто, неуловимое ни для какой методологии. У великой
картины, кроме эстетического эффекта, есть еще один - магический. Изна-
чально магический эффект был мощным, даже доминирующим, но он отсту-
пал в той мере, в которой искусство обзаводилось законами и правилами.
Должно быть, это произошло очень рано - еще до Ласко.

Тем не менее, волшебная составляющая существует и в наше время. Ее
трудно определить, потому что она не является частью произведения искус-
ства, но все же скрывается внутри него. Сравнение может упростить объяс-
нение: представим себе вино и его осадок. То же самое можно применить к
разным сферам.

Насколько мало волшебство произведения связано с искусством, мы
видим на примере «чудотворного образа». Он редко является произведе-
нием искусства, потому что чем больше «умеет» художник, тем плотнее
становится перегородка между ним и этим слоем. Между тем «чистое искус-
ство», то есть, искусность, остается даже тогда, когда осадок полностью

86. Эрнст Юнгер, «Гелиополь».
отфильтрован. Следовательно, каждое произведение искусства обладает не
только «эстетическим очарованием», но и непосредственной магической
силой. Подобные размышления уводят нас в чистое поле. Преждевремен-
но умерший историк искусства Эрхард Гепель исследовал его, особенно в
своих диалогах и озарениях, которые выходили за рамки как искусства, так
и истории.

225

Если Винсент, без сомнения, принадлежит к истории искусства, то в
его творчестве есть тенденции, которые непосредственно выходят за пре-
делы искусства. Их следует отличать от, например, техники, которую он пе-
ренял у пуантилистов («Портрет папаши Танги»).

Последнее буйство красок Ван Гога начинается в 1888 году, в судьбо-
носный для Ницше год в Турине. Оно уже выглядит опасным; магматическая
сила сверкает в массах раскаленного жидкого золота. Здесь золотой дождь
Данаи, там золотое пшеничное поле, над которым кружат вороны, вестники
смерти. Через несколько дней он, «чтобы поохотиться на ворон», отправ-
ляется туда с револьвером. Изобилие становится чрезмерным не только для
художника, но и для мухи-однодневки, которая обжигает себе крылья.

Горе тебе, Заратустра!

Ты выглядишь так,

будто проглотил золото:

берегись, тебе вспорют брюхо!

Мысль долго тлела, как искра в запале, перед тем как осветить мир.
Винсент писал, что величия можно достичь не тогда, «когда вы просто под-
даетесь своим импульсам, а когда терпеливо стачиваете стальную стену, от-
деляющую то, что вы чувствуете, от того, на что вы способны».

Несомненно, растет и опасность, потому что с этим стачиванием
связано все большее физическое ослабление. Так было в Арле и в Турине.
Истинный образ - прогностический в высшем смысле, он ведет далеко за
пределы эфемерного существования искусства и художника.

Искусство формирует поверхность - глаза на крыльях бабочки, пе-
стрый мех леопарда - но в ней колеблются паттерны из глубины.
Знатоки спорили о том, что в творчестве Винсента было «осознанно
созданным», а что - психопатическим. Подобные споры можно вести о
многих художниках той эпохи: об Утрилло, Гогене, Тулуз-Лотреке; в конце
концов, ни один художник не является нормальным. Спор не имеет значе-
ния и нам не должно на нём останавливаться, потому что, перефразируя из-
вестную поговорку, важно не то, здоров человек или болен, а то, что он со
своим здоровьем или болезнью делает.

Нас интересуют не клинические симптомы, а микрокристаллы, спле-
тения, растры, радиационные эффекты - признаки Великого перехода, од-
ним словом. Ведет ли пряжа к границе, чтобы там исчезнуть - или за ней
уже видны, как с горы Небо, топографические детали, разлиновка Другой
стороны?

При этом, как я уже сказал, следует иметь в виду, что пряжа по обе
стороны границы похожа. Уже давно не может быть и речи о здоровье или
болезни, как и о любом качестве. Теряется ориентация - как застывает флю-
гер в безветренной середине, глазе торнадо. Нельзя понять по отдельным
частям, накатывает волна или отступает, накрывает сверху или уходит вниз.

227

Такая картина, как «Кипарисы» (Рейксмюзеум), уже довольно любо-
пытна в этом отношении. Однако она все еще кажется знакомой - знакомой
в том смысле, в котором вы входите в, возможно, отдаленную, но все же от-
носящуюся к дому комнату. Через окно открывается вид на геологический
пейзаж, источенный мистралем. Горный хребет тянется своими линиями к
небу; там они становятся более отчетливыми, чем в переплетениях древес-
ной коры. Композиция: поводья остаются в руке.

Звуки нового стиля. Нечто подобное можно найти у Мунка. Психиче-
ская субстанция больше не присутствует в ситуации или персонажах; она,
как бы растворяясь и вновь накладываясь, растекается по всей картине. Она
читается в лицах не больше, чем в ветвях деревьев и линиях рук. Нельзя от-
рицать, что это пугает, но призраки - часть дома. Некоторые картины этой
эпохи напоминают спиритические сеансы и их материализацию; это более
очевидно на Севере («Крик» Мунка и «Студия» Уистлера).
С исторической точки зрения, «Кипарисы» сближают Ван Гога с ма-
стерами, которые передали нам знаменитые изображения леса и деревьев.
Если мы представим себе музей, посвященный этим темам, то, начиная, ска-
жем, с Фра Филиппо Липпи и Альтдорфера, мы могли бы пройти через че-
реду кабинетов и, наконец, добраться до того, из окна которого мы видим
раскинувшийся в лучах пейзаж.

Мы приближаемся. Перед нами не открывается ничего совершенно
незнакомого. Существует ли вообще «совершенно» чуждое для нас? Вряд
ли, даже на Сириусе. Да, ужас усиливается, когда к нам входят силы из очень
Древнего или очень Далекого. Но этот ужас сам по себе является признаком
узнавания, знаком того, что мы знаем нечто.

228

Теперь, когда мы видим, как закончилось течение, которое долгое вре-
мя занимало искусство и художников - возможно, с эпохи Возрождения,
возможно, с готики, в зависимости от того, как мы растягиваем временные
рамки, - возникает вопрос, появляются ли новые элементы за этой тончай-
шей линией.

В конце концов, живопись - это всего лишь пример, модель высшей
оптики, а та, в свою очередь, модель трансформаций, происходящих вне оп-
тики. Новый стиль - проявление их. В то же время он является ответом на
предшествующее ему, будь то отрицание или согласие. Можно рассматри-
вать его как прогресс, диалектически, циклически, ритмически.

229

Механистический взгляд на прогресс является самым простым, поэ-
тому он получил наибольшее распространение - например, Дарвин против
Кювье и Ламарка. Но нет прогресса, который не был бы связан с шагом на-
зад. Короче говоря, сумма сил во Вселенной остается постоянной.

Также можно представить себе эволюцию примерно так, как если бы
из вещества ткался ковер. Это предполагает затраты энергии. Она воспол-
няется притоком новых сил с Другой стороны. Но нельзя позволять ввести
себя в заблуждение декором, например, научной утонченностью или худо-
жественной палитрой - плетение ковра с обеих сторон лишено цвета и ка-
чества, сильно обесценено близостью вещи к нам.
Возьмем пример из физической оптики: рентгеновские лучи и кри-
сталлометрия являются последними усовершенствованиями естественной
остроты зрения. Это все еще 19-й век; атомная физика - ответ на это 20-го
века. Рентген и Резерфорд типологически отличаются; электронный микро-
скоп представляет собой не эволюцию оптического микроскопа, а новое со-
единение с космосом.

Новый век резко выделяется. Даже острее в формах, чем в головах
людей, потому что с рациональной точки зрения требуется лишь несколько
шагов, чтобы процесс стал совершенным и завершился.

Мы уже можем с некоторой уверенностью разделять, что должно быть
классифицировано по эту или ту сторону линии. «По эту сторону» (по
крайней мере, на данный момент) должно означать: наша сторона, а «по ту
сторону»: прошлое.

С другой стороны, то, что у Винсента волна иссякает, в то время как у
кубистов она нарастает, почти не находит возражений у специалистов. Не-
посредственно перед Первой мировой войной в Париже, вЛа-Рош-Гайоне и
в других точках мира, должно быть, происходило нечто, сравнимое с разры-
вом занавеса. Это уже не изменения в стиле, а более масштабный Переход.

Если мы сопоставим «Кипарисы» Винсента (около 1888 г.) и «Две
девушки в лесу» Августа Макке (весна 1914 г.), взяв как ориентир лес на
картине Святого Георгия Альтдорфера (1510 г.), то мы без особых усилий
найдем путь от Винсента обратно к Альтдорферу, но не от Макке, одной из
наших больших надежд.

Картина Макке - хороший пример, потому что она ясна и наглядна
как по тематике, так и по выражению. Краска, кажется, расплавилась около
границы, а затем снова кристаллизовалась, причем на большой площади.

Мы вообще должны освободиться от мысли, что что-то происходит
только в очень-очень малом, например, в атомах. Это тоже имеет место
быть; но великий Переход происходит во всех измерениях и во всех науч-
ных дисциплинах. Подобный взгляд проливает свет на сходство не только
устройств, которые служат совершенно разным целям, как телескопы и ми-
кроскопы, но и миров изображений, которые они открывают. Данное сход-
ство больше вопрос стиля, нежели фактов, формирование мощной воли как
в макро-, так и в микрокосмической сфере.
Таким образом, такой Переход проявляется как в большом, так и в ма-
лом - он также может возникать с предметной, абстрактной или непредмет-
ной тематикой. Это вопросы техники и, как таковые, имеют значение для
истории искусства. Однако нас меньше волнуют формы и их различия, чем
силы, которые вовлекают формы в их совокупности. Они действуют вне
искусства и независимо от него.

Понятие «кубизм», как и «барокко» или подобные им, возникло слу-
чайно, после первой выставки Жоржа Брака (Париж, 1908). Вскоре стало
очевидно, что здесь «будут разрушены последние мосты к материализму»,
чего, как мы уже говорили, нельзя утверждать ни о Ван Гоге, ни даже о фо-
вистах, которые близко подошли к границе. Там - еще плавление, здесь -
кристаллизация.

Если один из кубистов сказал, что хочет приблизиться к «вещи самой
по себе», то его желание выражает то же самое, что и желание Винсента
пробить стену, отделяющую его от чувства. Это одна и та же цель, но пре-
следуемая с двух противоположных точек.

Граница может разделять индивидов («молодое» и «старое» поколе-
ния), и также может быть преодолена внутри индивида. Переход от фовиз-
ма к кубизму осуществляется именно здесь. Расстояние, которое отделяет
картину Брака «Гавань» (1906) от «Гитариста» (1914), практически не-
возможно преодолеть; здесь, должно быть, что-то еще произошло, в преде-
лах чистой временной последовательности.

То, что художники трудятся, скорее отвлекает их от размышления, суть
которого сосредоточена в Безымянном. Может, стоит выбирать примеры
из других областей, таких, как физика, где Переход становится особенно
очевидным? Это, в свою очередь, влечет опасность того, что внимание будет
приковано к феноменам, причем за счет формы. Здесь я предупрежден уже
судьбой своей книги «Рабочий».

232

Рассматривая такие картины, как «Посвящению И. С. Баху» Брака
(1912), «Шотландка» Хуана Гриса (1918) или «Сдача Барселоны» Уин-
дхема, несколько более поздняя, можно заметить как их сильную общность
друг с другом, так и полную чуждость произведениям искусства, непосред-
ственно им предшествующим или даже современным. Это поразительно;
238
лица словно появляются из облаков конфетти. Они мало связаны с искусст-
вом; скорее кажется, что область искусства заброшена или даже находится
под угрозой.

Винкельман, «страж благородной простоты и безмолвного величия»,
считал сардинские бронзовые статуэтки варварской халтурой. Сегодня они
обращаются к нам, хотя и не с благородным, но со скромным величием. Это
не случайно.

Для Гете, который устремлялся на Восток, но не в Мексику, боги этой
страны были откровенной мерзостью, абсолютной противоположностью
красоте. Так следует понимать стихи из его архива:

Потому что Вицлипуцли был бы

Талисманом на Твоем сердце.

233

То, что именно такие образы, такое родство являются нам, как я уже
сказал, не случайно, - это узоры, выходящие на поверхность, ведомые пря-
жей. Они принадлежат не столько временной, сколько пространственной
глубине, доступной в любое время. В этом смысле они все еще находятся
внизу, в пещере Ласко.

Монтесума ждал Кортеса; высадка Белых Богов была предсказана.
Это во многом объясняет их успехи, которые лишь отчасти относятся к
истории, а отчасти к царству сказок, как это хорошо понимал Штукен.

Можно предположить обратное движение; Мексика приближается к
нам в предрассветных сумерках. В такой же степени она расцветает внутри
нас. Знаки начинают оживать; они все еще ждут своего Шампольона.

Как у Гете был верный инстинкт против всего, что могло повредить
старой культуре, так и здесь. Он чувствовал нонконформизм того мира. Род-
ственное в ней можно было смутно разглядеть только в конце пути, после
всех остановок.

В 21 веке Мексика будет играть более важную роль в археологии, и не
только в ней, чем та, которая до сих пор отводилась Египту. Она выйдет за
рамки науки. В отличие от этого, египтология довольно упрямо ограничи-
валась своей областью. На то, что было бы возможно при другом подходе,
дается намек в «Волшебной флейте». На меня это произвело сильное впе-
чатление во время прогулки по ночному Карнакскому храму.
Следует также упомянуть «Искушение святого Антония» Флобера.
Там, в тени храмов, что-то начинает пробуждаться - в тени эпохи Просве-
щения.

234

Когда в сменах времен приближается или даже входит архаичное -
греческие, германские, египетские, мексиканские боги - это не повторение,
а возвращение.

Повторение - это, например, случай Наполеона III. События повто-
ряются, но время уже потеряло свою силу. Возвращение означает восста-
новление исходного положения вне времени. Когда оно случилось, об этом
становится известно уже гораздо позже, в результате того, что остается по-
сле демифологизации. Здесь за работу принимается аскоссйиз скаЬок совре-
менности - и его задача несложна в эпоху, когда действующие лица больше
не создают мифов и даже анекдотов, хотя их восхваляют и их действиям ак-
компанируют трубы. Перед нами больше не лицо, а образ, над которым ра-
ботают лисы-оборотни. Колоссы с глиняными ногами; за падением вместо
песнопений следует вздымающееся облако пыли.

235

Повторение подтверждает порядок стабильных, классических времен
и их сохранность. Так наследуют и владеют, один монарх следует за другим,
один стиль гармонично сменяет другой.

При Возвращении искусство гибнет - оно достигает областей, ко-
торые ему больше не подвластны. Оно теряет формирующую и обретает
призывающую силу. Если к нам входят архаичные силы, когда они внезапно
возникают рядом с нами, пугая, веселя или даже радуя нас, они не являются
тем, к чему необходимо тянуться. Скорее, они - свидетели того, что что-то
должно произойти, что-то будет достигнуто. Теперь требуется тишина, в
том числе и в музыке. Безымянное может звучать, но не может быть назван-
ным.

Если бы мы обращались к ним по именам, то мы променяли бы Возвра-
щение на простое повторение. Однако они всего лишь свидетели - Герак-
ловы столпы. Безымянное, безликое приглашает в новые путешествия. Воз-
вращаются не боги, а вневременное, в котором они были зачаты. Требуются
новые имена, чтобы постичь их.
С этой перспективы следует понимать обвинение в «актерстве», ко-
торым Ницше резюмирует нападение на Вагнера. Его искусство понимает-
ся как свидетельство Великого перехода, и в то же время как пример того,
как его можно испортить и предать. Его искусство довольствовалось мас-
кой. Мы вправе судить об этом по-разному.

236

Прежде чем фигуры войдут, должно что-то произойти в Недифферен-
цированном. В точке отсчета частицы, которые образовали кристаллы, не
только похожи, но и равны тем, которые будут образовывать другие кри-
сталлы. В срединное время пряжа проходит через участок, где волокно ли-
шено качества. Затем она переходит к новым образцам.

Там, где пряжа теряет признаки и свойства, плавится не только раз-
ница материала, но и направлений - верх и низ, высокое и низкое, правое и
левое, - а также жизни и смерти.

Но когда волокно восстанавливает качества и свойства, возникают
различия в направлении - сначала в виде различных форм развития, размот-
ки. Так создаются узоры плетения, спирали, узлы. Наука приходит к ним в
малом и большом, в атомах и молекулах, как и в космографии - в ее концеп-
циях неорганического и органического мира. Эти модели простираются от
спиральных туманностей до переплетения генов - и ещё глубже. Такие дви-
жения предшествуют образованию кристалла.

Можно предположить наличие подобных процессов в генезисе произ-
ведений искусства. Многие из них не получают формы и остаются в сфере
концепции или интуиции. Другие внезапно проявляются.

237

Когда в органическом мире появляется новое существо, будь то в фор-
ме бациллы, раковины улитки или вьюнка, в нём тоже повторяется узор дви-
жения, вызванный приближением к растру. Это можно видеть не только на
примере «низших» организмов, таких, как фораминиферы, но и высоко-
развитых. В эволюции аммонитов такое движение приходит и уходит, слов-
но оно требует повторения, раз за разом.

Такие колебания проходят сквозь всё пространство стиля. Их можно
почувствовать там, где стиль значительно упрощается, но они также могут
проникать в собрания коллекционеров и создавать миры в стиле барокко.
Взгляд на разрезанную пополам раковину наутилуса являет нам чудо. Нечто
подобное происходит и в нашем техническом ландшафте.

238

В связи с этим, среди прочего, возникает вопрос: при любых ли об-
стоятельствах магматическое пламя разрушает форму и, в частности, выс-
шую форму, или оно также может и изменить ее, а возможно, даже опло-
дотворить. Вулкан вообще следует воспринимать не только как совершенно
враждебную, но и как содействующую силу. Она - часть великого единства
Земли; и свидетельствует о единой нити плетения. То, что она порой окра-
шивается в красный, время от времени необходимо, как календарный цикл
праздников.

239

Для нас важно, чтобы нас иногда яростно толкали к границам чело-
веческого, что изначально и было смыслом праздника. Исторически празд-
ники можно разделить на две области, сообразно их стремлениям: желание
уподобиться животным - и надежда на то, что войдут боги.

Предпосылка последнего Приближения - открытость человека. То,
что сегодня он почти не способен на открытость, и менее чем когда-либо в
своей истории стремится к подобному, а напротив, хочет полностью очело-
вечить мир и пропитать его человеческой субстанцией, хорошо известно.

Можно ли теперь предположить, что чувствительные усики-антеннки,
которые теперь не используются, медленно атрофируются и отмирают? Та-
кова точка зрения Хаксли в «Дивном новом мире».

Или мы как раз наблюдаем полное очищение метафизических остат-
ков прошлых времён, и поэтому можем ожидать прихода Небывалого? Ниц-
ше, который начинает с чистого листа, сбрасывая с корабля современности
богов и людей, по-видимому, надеется на последнее. Но он высказывается
неопределенно. Как и Заратустра, мудрец способен жить в любое время.

Но что значит жизнь без прикосновения к тем границам, за которыми
остаются не только люди, но и боги, и животные? Предощущение их всегда
волновало и пугало человека, как и сегодня; вот самая сокровенная из его
тревог.
Заратустра любил змею; он считал её умнейшим из животных. Воз-
можно, он имел в виду не эмпирическую змею, не животное, каким его зна-
ют и описывают анатомы и биологи. Он, должно быть, имел в виду иной
разум и иное существо, чем то, которое мы наблюдаем в природе.

В змее, конечно, обитает хитрость и мудрость Матери-Земли, но не
сильнее, чем в любом другом существе. Недостаточно, чтобы объяснить
страх и преклонение, которые испытывают к ней на Востоке и Западе - и
тот статус, который все еще возвышает ее над головами богов и царей или
низводит к подножию креста. Недостаточно, чтобы объяснить ужас стран-
ника - не важно, каким умным и храбрым он может быть, - когда у его ног
извивается это животное.

Здесь должно действовать нечто иное и более сильное, нечто тайное,
что до наших дней сохранило свою способность вызывать внезапный страх.

Если мы сравним этот трепет с эффектом произведения искусства, то
его действие происходит от импульса базовой структуры, которую мы на-
звали растром. Но здесь он - не изначальная, а возвращенная эволюцией
сила, что завораживает и пугает. Змею давно снабдили конечностями - но
они вновь втянулись; остались только рудименты, анатомические следы. С
точки зрения эволюции настоящими первоначальными формами являются
жгутиковые, кишечнополостные или минога. Некоторые из этих существ,
например, спирохеты, несравненно опаснее.

Итак, змея одевает маску первобытной формы, и она сообщает её мо-
гущество. Об этом свидетельствует значимость и ценность, которую всегда
приписывали змее. Она - животное богов смерти, а также Асклепия - су-
щество, в котором яд сочетает в себе две его способности, смертоносную
и исцеляющую. Змея у многих народов, далеких друг от друга во времени
и пространстве, означает первичную силу земли. С нее начинаются и ей за-
канчиваются метаморфозы.

241

Маска в пространстве: нас пугает и радует то, что мы видим сквозь нее.
Мы внимаем; регзопа1 - звук доходит до нас. Каждое произведение искусст-
ва должно нести в себе некие узнаваемые черты; но то, что оно изобража-
ет, - это лишь презентация. Если в нём нет ничего, кроме презентации, нет
чего-то, доходящего до нас сквозь звук и визуальные образы - оно остается
пустым зрелищем, не надетой маской: это основное возражение против ре-
ализма, в том числе и в зоологии в том виде, в каком она используется сегод-
ня.

Маска во времени: когда змея извивается на наших глазах, присутству-
ет нечто большее, чем эпизодическая встреча, преходящее событие. Точно
так же историческое событие похоже на произведение искусства - нечто
иное, эфемерное, как добро и зло, справедливость и несправедливость, со-
участвуют в нём на его временной панораме. Преступник и пострадавший
часто меньше всего осознают это. Толстой: Наполеон располагал наимень-
шей степенью свободной воли в русскую зиму. Клемансо: Человеком, кото-
рый меньше всего знал об деле, был сам Дрейфус. Он видел только эпизод,
который закончился реабилитацией. К этому также относится ликвидация
тех людей, что нанесли огромный ущерб. То, что их убивают, находится в
рамках порядка, но не восстанавливают его. Сама по себе оценка ущерба
вызывает своего рода искажение восприятия.

Не на том, что что-то в действительности происходит, а на ощущении,
что «словно что-то сейчас случится», зиждется сила поступков и произве-
дений искусства. Они предназначены для того, чтобы вывести нас за преде-
лы времени и пространства. К этому сводится все Приближение. Ночная
бабочка, выставляющая себя напоказ в окне портового города, знает, что
должно произойти и хочет этого. Но она должна, пусть даже каким-то не-
значительным образом, создавать впечатление, что «словно что-то сейчас
случится». Хотя, в действительности, её поведение остается маской, лишь
представлением, физиологическим актом. Если здесь и должно случиться
что-то еще, то это уже должен создать в себе клиент.

Девушка работает как змеелов, но не хочет принимать в себя ничего
от змеи.

242

В змее пугает не столько яд, ригидность или отсутствие конечностей.
Скорее, в ней есть нечто похожее на то, как будто бы на мгновение само
плетение пошевелилось. Жизнь и смерть смешиваются, земля вибрирует
под ногами. В каждой случайной угрозе таится большая, единственная опас-
ность.

В этом смысле змея - пограничный знак, но далеко не единственный.
Ее вид пробуждает первобытное воспоминание о близости плетения, в ко-
244
тором, как и все различия, тают различия смерти и жизни. Узор становится
проще, выцветает. Древние врачи считали верным признаком смерти то, что
умирающий начинал «выщипывать нити» своей одежды.

Если о ком-то и можно сказать, что он «надежный клиент», который
приносит прибыль и привносит что-то с собой, то разве что об умирающем.
Больше нельзя свернуть, дорога ведет в один конец. Нам нужно пройти по
«темной долине», даже если наши чувства отказывают. Путь продолжает-
ся, даже когда застыли руки и ноги, и грудь не дышит.

Существуют ли еще различия - например, между входом и выходом в
смерть - это вопрос, который занимал человека с древних времён, и порой
целиком. Кто склонен согласиться с этим или даже просто готов обдумывать
такую вероятность, тот сразу же задается следующим вопросом: возможно
ли при жизни практиковать в этом направлении - будь то медитация, образ
жизни или символическое воспроизведение пути смерти.

Вести себя так, «как будто» что-то может случиться, - вот в чем смысл
упражнений - и солдатских, и мистических. Есть солдаты, которые никогда
не были в бою, несмотря на то, что тренировались всю свою жизнь. Но за
врагом стоит смерть, и эта встреча не пощадит никого.

243

Подобно тому, как кристаллические слои постепенно застывают в ох-
лаждающейся магме, плетение может формироваться и достичь высокой
степени совершенства почти без Перехода. Можно предположить, что в
великих рисовальщиках, чьи работы поражают своей сказочной полнотой,
сохранился след этого непосредственного формообразующего стремления.
Хотя оно и прорастает в искусство вегетативным путем, мы не должны при-
числять его след к искусству. Произведение искусства находится в комнате,
будь то дворец или скромная хижина, но оно пребывает там. Но сквозь него
сквозит что-то еще - пантомима движений, не осознаваемых самим худож-
ником, возможно, даже нежелательных для него.

Мы находим это застывшее движение в $1а1и пазсепск, не в Ласко и Аль-
тамире - там уже настоящие произведения искусства - а в Мексике. Эти
явления, как я уже не раз напоминал, не даты внутри времени, а опыт с его
границ, который может быть доступен в любое время - и да, особенно в
наше время.
Здесь не следует забывать о кельто-германском орнаменте - его также
можно найти в странах, где почти никогда не видели змей. Я приведу замет-
ку из своих дневников об Осебергской ладье, которая хранится в Осло - по-
хоронном корабле с богатым содержимым:

Как и у кельтов, узор плетения играет здесь большую роль; древесина
сплошь покрыта им. Врядли эти фигуры могли быть созданы благодаря чистой
изобретательности. Здесь, скорее, кажется, запечатлено действие тех линий,
которые плавно вытекают из Недифференцированного и с художественной
точки зрения немыслимы, даже не поддаются формулам. Извивы скрывают
в себе гораздо более мощные силы, чем просто эстетические. Они -
очень плотная, еще не распутанная нить судьбы. Все эти кузнецы, ткачи и
кораблестроители были одновременно и волшебниками. То, что создавала
рука, оживало; стих был заклинанием. Вот как следует смотреть на корабль
викингов с командой: как на могущественного дракона, который рассекает
волны прибоя и уверен в своей цели.

244

Таким историкам, как Вальтер Ф. Отто (1874-1958) и Вильгельм
Гренбек (1873-1948), удалось то, в чем было отказано Якобу Буркхардту
или, возможно, в чем он отказал себе сам: шаг за пределы культурно-исто-
рического взгляда в непосредственную реальность - у одного в реальность
греков, у другого - германцев.

За то, что христиане поклоняются только одному Богу, который не
терпит рядом с собой других, миру пришлось заплатить высокую цену- не
только истреблением людей и народов, но и планомерным уничтожением
документов. Таким образом, нам стало сложно установить связь не только
с развитыми мексиканскими культурами, но и со своими предками. В этом
отношении само существование Снорри стало для нас уникальной счастли-
вой возможностью.

Несмотря на это, Гренбеку еще долго предстояло двигаться наощупь
и вернуться к толкованиям с точки зрения переосмысленного христианст-
ва. Оттуда и смысл блота как сакрального ритуала; к этому можно добавить
еще кое-что.

Гренбек называет блот «творческим праздником» - в смысле особого
намерения праздника: творение, создание богов. Блот также можно назвать
праздником, потому что, вне всяких сомнений, его настроение было выше,
чем просто праздничное - оно было торжественным.

Праздник по своей сути привязан к определенным дням, к смене, кру-
говороту дней. Возможно, то же относилось и к блоту, но лишь отчасти, по-
тому что он мог состояться просто из-за какого-то повода, независимо от
календарного цикла, - например, ради совета с предками и богами перед
принятием серьезных решений. Поэтому надлежит представлять себе круг
собравшихся более узким и однородным, чем собрание сидящих в большом
зале пирующих зажиточных крестьян или князей.

Спиртное, причем в больших количествах, присутствовало и там,
и тут. Разница была примерно такой же, как раньше между «трапезой» и
«приемом пищи». Во время блота на столе не было еды, и, конечно же, не
было смеха. Настроение было серьезным и скорее тревожным, выжидаю-
щим. Певцы и скальды также не выступали. По-видимому, произносились
речи или делались заявления. В большом зале, напротив, царила крайняя
весёлость.

Праздник и торжество взаимопроникают друг в друга на своих грани-
цах; их разделение - это акт скорее духовной, чем исторической анатомии.
Мы должны согласиться с Гренбеком в том, что германский ритуал, по сути,
утерян и «мы никогда не сможем восстановить культ времён его расцвета».

Праздник пространственно собирает людей в большом зале; блот пе-
реносит их в другое время. История и судьба разделились. Здесь человек
встречается с себе подобными в плетении, а там он движется к пряже.

Это разница не во временной последовательности, а во временном по-
рядке. В праздничной радости вспоминается прошлое и будущее. Прослав-
ляются деяния отцов, а также свои собственные. Слушают былых певцов,
и тех, чьи имена все еще будут известны спустя столетия. «Сияет славное
оружие»; смелость и энергия возрастают. Легко переоценить собственные
пределы. Феаки решают снарядить корабль для Одиссея; прусские гвардей-
цы точат сабли о ступени французского посольства в 1806 году.

В блоте действует иной порядок времени. Если и призываются боги,
то не из прошлого, «древности». Не следует также спрашивать оракулов
или исследовать будущее. Там, где боги отделены, они уже слабы. Прошлое и
будущее, скорее, сосредоточены в одном тянущемся моменте. Они образу-
ют мост, под которым течет время. Здесь самый тайный храм, здесь покоит-
ся сокровище, по сравнению с которым труды и дела внешнего мира - всего
лишь жалкие копии. Там - проживаемая судьба, здесь - мы её переживаем и
видим в своих руках.

245

Возникает искушение придать этой встрече дивинационное значение,
как это происходило и будет происходить снова и снова. Взгляду должно
открываться будущее, или же оно должно быть сформировано им - это убе-
ждение кормило во все времена жрецов, магов и звездочетов.

В стремлении к толкованию будущего исчерпывается и вульгарное по-
нимание астрологии. На формирование будущего направлена сила молитв,
недооценённая и неверно понимаемая.

Но Великий Переход ведет из времени как такового, а значит, и из бу-
дущего. Оно плавится вместе с прошлым в накале момента. Этот момент
Ницше подразумевал под «счастьем полудня». Часы останавливаются. К
нему следует отнести и то, что Шопенгауэр говорит о торжественной силе
смертного часа. Здесь, на пограничном посту, в томительном ожидании,
снова звучит лейтмотив жизни.

246

Боги на самом деле не вызываются, а рождаются - Гренбек хорошо
описал это, и то же было известно Ангелусу Силезиусу, о чем свидетельству-
ют некоторые из его самых смелых стихов.

Таким образом, боги существуют т $1а1и пазсепск, почти без свойств
и качеств, еще не истощенные культом и верой - они «восклицают» боль-
ше, чем действуют, о чем также можно догадаться по некоторым их именам
(Фрей, Фрейя, Фро, а также тем, что начинаются с Йо, Джу, Джул).

Они встречаются не в корнях, не в кроне, а у подножия ясеня, откуда
расходятся зеркальные отражения верха и низа. Там пряжа еще лишена цве-
та и качества. Оттуда рождается бесстрашие, сила, основанная на знаниях,
покоряющая моря и земли.

Место, где праздновался «большой» блот, считалось священной зем-
лей; там был установлен памятный камень. Из этого, вероятно, следует, что
встреча не всегда проходила успешно.
Когда мы исследуем идею абсолюта в прошлом народов и культов,
исторически, или в их настоящем, то есть, этнографически, то мы обнару-
живаем не более чем модели, в лучшем случае - указания на масштаб. Изме-
рять нам надлежит самих себя. Имена, даже богов, - это звук и дым. Тот, кто
соглашается на такую игру, на простое повторяющееся бормотание, проиг-
рал ещё до начала.

При этом мне приходит на ум ночной разговор с давно умершим пи-
сателем Эрнстом Вихертом. Это было в Лейпцигской обсерватории,- он рас-
сказывал об учениках, которым преподавал.

-	И у меня есть один, чьи планы идут особенно далеко. Мальчик хочет
стать Наполеоном - это цель, к которой он устремляет свои действия.

-	Неплохо - и как он это делает?

-	Он живет аскетично, занимается, в основном, математикой и такти-
кой, а после выпуска хочет поступить в артиллерийский полк.

К этому третий человек, я думаю, это был издатель Науманн, добавил:

-	Надеюсь, он дослужится до сержанта.

Наверняка это было правильное суждение - с позиции опыта, но
слишком суровое по отношению к самому мальчику. Ему не хватало только
одной искры воображения. Для него мир все еще был разделен на имена, как
сад на клумбы; на одной из них он хотел процветать. Он не знал, что если
мы и достигаем такого уровня, то только поднимаясь из Безымянного. Гре-
надеры лучше чувствовали это; для них этот великий человек был «1е реШ
сарогсй».

Недостаток воображения простителен, даже порой необходим. Когда
воображение берет верх, мир вскоре становится похожим на первобытный
лес или сумасшедший дом. Мир меньше зависит от больших людей, чем от
маленьких, и от их рассудительности. В этом отношении он похож на хо-
зяйство, для которого важнее, чтобы пришли почтальон и каменщик, а не
Фридрих или Наполеон.

248

Таким образом, мир живет скорее маленькими и даже очень маленьки-
ми Переходами, чем большими - мы согласны с этим, но это не исключает
оценки общей ситуации.
Что касается нас, то мы, без сомнения, переживаем Большой Переход
и уже почувствовали некоторые его ритмы. Подготовка к нему также вели-
ка.

Когда один монарх сменяет другого в династии, вплоть до последнего
Карла, Фридриха или Людовика, правление повторяется по линии наследо-
вания. Маленькие и великие люди сменяют друг друга, и великие обычно
обходятся народу дороже, чем ничтожные. Имеют место войны и внутрен-
ние беспорядки. Сражаться за короля, будь то вне или внутри государства,
здесь нормальное явление.

С другой стороны, в Великом переходе отсутствует последователь-
ность, руководящие начала. Речь больше не идет о людях, границах, идеях,
даже о богах, как в религиозных войнах. Теперь вопрос в том, соответствует
ли образ мира требованию абсолюта, Великого Возвращения - даже в вер-
хах об этом остается только гадать.

Здесь я должен еще раз вернуться к «делу Вагнера». То, в чем Ниц-
ше, в сущности, обвиняет его, не объясняется «болезнью», «декадансом»,
«театральностью» Вагнера. Всё это предлоги. За этим скрывается обвине-
ние, которое только один титан может бросить другому: что Вагнер фальси-
фицирует Возвращение!

Вот что он имел в виду, и это угадывается именно в нечёткости фор-
мулировок. Центральная мысль Ницше о «вечном возвращении» также
выглядит нечеткой. Когда такие сильные побуждения врываются в твоё сер-
дце, лучше, чтобы они оставались невысказанными, чем оформленными так
категорично.

249

Что вообще возвращается при таком Переходе? Не династии, не изо-
бражения животных и богов, не великие концепции мира. Он вообще не
возвращает ничего видимого и ощутимого, но именно это в нём важнее все-
го - потому что он возвращает ничто. Итак, это означает: не образы и кон-
цепции, а пустое понятие, абсолютное беспристрастие. На мгновение дверь
в пустоту бесшумно открывается. Теперь все кажется возможным - отсюда
страх, ожидания, надежды.

Великие очищения способствуют белизне холста. Династии падают,
как старые деревья в лесу. Это сопутствующие явления; одновременность
их указывает на это. Реформы не имеют значения; просто время князей
250
прошло. Религиям тоже приходит конец - по всему миру, а не только на за-
паде. Время отречения от Отцов, время переворотов, демифологизаций.

Очищение является частью праздника и подготовки к нему - старое
мировоззрение должно исчезнуть, прежде чем сможет возникнуть новое.
Это также время властителей, лишенных достоинства и доброты, но обла-
дающих огромной и беспощадной энергией. Колоссов с железными лбами
скоро будут бояться как извергов, им будут поклоняться, как богам. Это
ошибочные выводы. Не их глиняные ступни потрясают мир.

250

Как же соединить тишину, пустоту концепции и отсутствие ожиданий
с бурей времени и повторяющимся с каждым тысячелетием гностическим
страхом, что мир погибнет? А он действительно погибнет - то есть, на мгно-
вение погрузится в безвременье.

Прежде всего, следует ответить, что там, где в одном моменте сосре-
доточены прошлое и будущее, может происходить все, что угодно. Архимед
чертил круги, пока Сиракузы горели.

Великая притча - это притча о Патмосе - Вечный город поднимается
из чрева апокалиптического шторма. «Вечный» - это просто синоним это-
го мгновения.

Когда волна времени откатывается назад, это похоже на большой
выдох - в Слове соединяются как временное освобождение, так и освобо-
ждение от времени. Теперь плодородная почва становится свободной, она -
предпосылка для возвращения Неназванного, которое хочет стать Словом.

Однако, движение должно исчерпать себя. Если его слишком рано
подхватит новая волна, в результате мы увидим вялое смешение имен и
образов, «новое вино в старых мехах» - то, что в политическом мире назы-
вается «реставрацией». Фальшивое Возвращение.

251

Нам более не должно заниматься богословием. Тем не менее, еще кое-
что: даже в пророчестве Шубарта о третьем, «иоанновском» христианстве
скрывается опасность фальшивого Возвращения.

Демифологизация не подобает священнику так же, как государст-
венная измена солдату. Но есть и позитивный момент: всё возрастающая
сила любви. Опять же, имена и даты тлеют, когда раскрывается чистая суть
происходящего, и это приносит выгоды времени. Очищение - одна из них,
Приближение - другая.

Сюрреалистическое наступление

252

Мы уже упоминали, что Великие переходы связаны с разрушением
форм. Этим они отличаются от революций, в которых просто меняются ме-
стами существующие; бытие затрагивается глубже, чем при перемещении
слоёв. Из основы выделяется неоформленное и неотделимое, и действует,
движимое своей изначальной силой; мы уже видим это в наше время - даже
в отношении материи.

Мы также говорили об опасностях, возникающих, когда мы начинаем
осваивать новые формы. Это не относится к революциям, так как традиция
здесь выступает в качестве ингибитора действующей силы - так, например,
произошло в случае с христианством. При больших Переходах, с высво-
бождающимися из них массами энергии, их воздействие и, следовательно,
разрушительная мощь сильнее, однако более обоснованно ожидание удиви-
тельных и совершенно новых явлений. Именно поэтому ни политическим,
ни музыкальным течениям не нужно слишком рано останавливаться в своих
заключительных формулировках.

В моменты перехода от художника можно ожидать большего, чем
просто радости; когда космос становится прозрачным, он не должен задер-
живаться на названиях созвездий. Здесь мы снова касаемся сути «дела Ваг-
нера» - по словам Ницше, Вагнер обращается к самой старой женщине на
земле, Эрду, а затем отвергает ее, потому что он не может справиться с ее
присутствием.

Подобное повторяется снова и снова; даже рыбак Джудар может вой-
ти в самую дальнюю комнату, палату Кольца, только после того, как он при-
кажет Матери, которая мнится ему, раздеться.

253

Удивительна та тревога, с которой верхи общества опасаются откры-
тости и прозрачности. Верхи - это сегодня уже не князья, герои и священ-
252
ники, а великие ученые-натуралисты и последователи их интеллекта. По-ви-
димому, они считают открытость, прозрачность, как, впрочем, и Баадер, и
отчасти Ницше, чем-то «потусторонним».

Между тем, материя стала более могущественной, её сила не иссяка-
ет - хотя она становится прозрачной везде, где духу удается совершить её
Приближение с присущей ему мощью. Открытость и прозрачность её, на-
пример, может проявиться при размышлении о термодинамическом факте,
что точки плавления и замерзания идентичны.

В знании скрыто Приближение - знание ведет к чуду, никогда не до-
стигая его, и выходит за рамки того, что можно назвать. Если, как в наше вре-
мя, знания собираются в гигантский шар, загадки не уменьшаются, а умно-
жаются: растет число исходных точек, граничащих с необъяснимым, чудом.

254

Греки, вероятно, могли бы добиться значительных успехов в экспери-
ментальной физике, и если они не сделали ничего подобного, то не из-за не-
способности, а потому, что они приписывали этот путь понимания кустар-
ному труду.

В физике они занимались тем, с чем можно было справиться «сидя», в
основном - математическими размышлениями и астрономическими наблю-
дениями в ограниченном и упорядоченном мире. В этой области царствует
дух музыки. Звезды движутся в соответствии со звучанием сфер, а в числах
скрыта божественная сила.

Велика и особенно далека от сегодняшнего дня мысль, что звезды су-
ществуют не сами по себе, а представляют собой эманации космического
света, который проникает сквозь небосвод, как через поры или глаза, и в
своей полноте был бы слишком сильным для нас. Мы бы сгорели в нем, как
это случилось с Фаэтоном. Есть еще одно место, где высшая реальность этой
картины мира сообщает нам о себе: Пантеон в Риме. Надеюсь, однажды он
будет очищен от христианских включений.

255

Гефест - Вулкан у римлян - относится к числу низших богов; он был
низвергнут с Олимпа из-за своего уродливого облика. То, что он при этом
сломал ногу, не случайно. Это один из точных, проницательных и земле-
ориентированных атрибутов, которыми насыщен этот миф. Хромота - это,
среди прочего, клеймо кузнецов, которые наполовину все еще принадлежат
к подземному миру, производя оружие и инструменты удивительного вида
и разнообразия в своих закопченных пещерах. Они также волшебники и,
подобно Дедалу и Виланду, могут покорять воздух на крыльях, но в свете
аполлонического их работы выглядят сомнительно - ибо благодаря нему
можно отличить искусство от ловкости рук.

Мощь мира машин, конечно, нельзя недооценивать; удовольствие от
него напоминает примитивные танцы в их наивной радости и духовном са-
моудовлетворении.

Хромоте соответствует одноглазость циклопа, которая не исключает
особой остроты зрения, хотя и ограничивает его глубину. Циклопы видят,
думают и действуют однобоко и, несмотря на добрую волю, неуклюжи в во-
просах права и морали. Это символизируют их руки, которые могут беско-
нечно растягиваться, хотя их цель часто находится прямо перед ними.

Хромота снова недавно пришла мне в голову перед экраном во время
трансляции второй посадки на Луну. Как известно, один из двух астронав-
тов споткнулся во время прыжка, который не был предписан программой
компьютера. Напрашиваются аналогии. Проблемы имеют обыкновение
возникать из-за технических неполадок, как будто образовываются пусто-
ты для псевдоморфоз. Мифическая первоначальная материя выветрилась,
но сохранила свою форму. Гибель «Титаника» представляет собой такую
модель.

Иначе чем объясняется то возникающее ощущение нереальности,
присутствующее во время таких трансляций? Актуальность их уже невоз-
можно превзойти, и именно поэтому она разрушает реальность. Трансля-
ции заставляли меня призывать самого себя обратно в реальность, как че-
ловека, который посещает спиритический сеанс, хотя он и предпочитает
читать книги.

Фантасмагоричность таких проявлений ещё более усиливается их чу-
довищной уродливостью. Это уродство обитает не в природе, не на Луне и
не во Вселенной, а в воображении. Уродлива не пустыня, а тот, кто «таит в
себе пустыни».
Красота пустыни была признана многими в нашем столетии, особен-
но французскими 1гоир1ег$, которые провели там часть своей жизни и были
сформированы ею.

Эта красота все еще довольно четко отражает или проецирует растр,
то есть, созвездие мельчайших частей, лежащих в Недифференцированном.
Вот они, песчинки, зерно растра. Ветер действует на них как художник, со-
здающий рельеф. Их отличие проявляется лишь при чудовищном увеличе-
нии; узор, которые образует пустыня - при отдалении. Тот факт, что растр
создаёт меру, является предпосылкой эстетики вообще. Волна луча света та-
ков же, как и волна, выпущенная Кракатау. От этого не может ускользнуть
ни одна репрезентация.

Красота и мера по-прежнему тесно связаны; формы строги, и часто
математически. То же самое касается народов пустыни, их образа мышле-
ния, движений, оружия, снаряжения, даже скважин, которые они кропотли-
во пробуривают глубоко в земле.

Почему они неохотно используют новые колодцы, каркасы которых
теперь возвышаются там во множестве? Не в том ли дело, что мир рычагов,
стальных ребер и пустых консервных банок с его огнями, запахами и звука-
ми чужд пустыне.

В ландшафте технических мастерских растр проецируется криво. От-
сюда оскорбительность техники, её агрессия, с которой она вторгается во
все сферы, особенно в области высшего восприятия. Без сомнения, с чело-
веческим вмешательством или без него, поле снова начнет колебаться. Нау-
ка, на которую сейчас ориентируется и теология, неспособна на это.

Остается только художник, которому все еще можно доверить обра-
зование или, что еще лучше, сотворение с нуля действительных моделей. В
поэте природа все еще течет из Недифференцированного и создает изоби-
лие, в то время как наука приобщается к изобилию и питается им. Такова
дистанция.

257

Особую проблему представляет введение структурированной техни-
ческой субстанции в произведение искусства, подавление рациональной
структуры эстетическим духом. Теоретически это было бы возможно, по-
скольку искусство питается из более глубоких источников.
Растворение, начинающееся разрушение, но и иного рода оживление
технических явлений происходит уже там, где под ценностью полезности и
удобства начинает проявляться сверхъестественное. Бутылка открывается;
джинн поднимается к небосводу в виде облака дыма. В ящике с письмами
я храню рисунок Магритта - пейзаж, над которым вздымается атомный
гриб - бледно-серые выпуклые титановые мозги в величественном одино-
честве.

В этом отношении магия и сюрреализм вообще представляют собой
сокровищницу. Когда Кирико хотел уничтожить произведения своего пе-
риода рШига те1а/и1са, это желание не было направлено против его собст-
венной силы. Так неохота вспоминать любовное приключение, едва не сто-
ившее головы и шеи. Мы определяем ё1ап преждевременно. Слишком многое
поставлено на одну карту. Вот угроза, которую таит в себе прозрачность
технологий - новое тысячелетие замороженной, неизменной урбанизации.
Напротив, Мексика хороша тем, что манифестирует себя, проходя через
картинный зал.

Среди сюрреалистов скоро становится жутко. Это относится уже к
отцам их церкви: По, Лотреамону, Клейсту, Эмили Бронте, Шаде. Хороший
обзор предоставляет журнал «Минотавр». Если бы таким натурам был
дана возможность управлять миром, то с эволюцией было бы покончено.
Художники поняли это рано, что также прослеживается в их судьбах.

Это не должно обесценивать их творчество - наоборот. Сюрреализм
дает пример Приближения, которое, правда, слишком рано привело к кри-
сталлизации. Это первая попытка творческого человека обуздать техниче-
ский мир и его уродство духом - попытка, которая не исключала ландшафт
мастерской, чтобы сохранить идиллическое взаимодействие, но включала в
себя ее постройки, ее физиогномику, ее опасности. Сила этого предприя-
тия очевидна уже в том, что она может заряжать фиксированные фрагменты
этого мира духом изображения и захватывать их (и не только цветом). На-
пример, коллажи Макса Эрнста (1891-1976). История искусства считает,
что в его творчестве «формы природы и реквизиты цивилизации образуют
иррациональные связи». Это также можно выразить и проще.

Буровая вышка в Сахаре, ее скелет, ее стержень или, по Хайдеггеру,
ее «каркас», могут быть преодолены с помощью созерцания, если оно об-
ретет необходимую плотность и суверенитет. Оно предшествует явлени-
ям, возглавляет их хоровод. Не зря сюрреалисты с самого начала уделяли
так много внимания эйфорическому опьянению и снам. Именно там разум
достигает границы, где время становится многослойным и начинает коле-
баться. Таким образом, граница размывается и, следовательно, открывается
богатая перспектива: такое восприятие предшествует растворению обра-
зов, то есть, смене стиля. Внутренний маятник теперь качается по-другому.
Следовательно, это даже не изображения - изображения в смысле произве-
дений искусства - а те явления, которые бросаются в глаза. Скорее, это тот
старый и вечно новый способ, которым жизнь представляет время и вре-
менное и которым она могла бы ограничиться без каких-либо потерь: танец.
Даже сегодня нет ничего, что волновало бы так глубоко и воспринималось
бы так поверхностно. По мере того, как увеличивается монотонность, ста-
новится трудно следить за биением сердца; следовательно, количество не-
счастных случаев, инфарктов и психозов увеличивается.

Мы снова коснулись темы, которая грозит завести нас далеко; я толь-
ко хочу добавить еще одну заметку к опусу Макса Эрнста. Чтобы вызвать
дрожь времени, достаточно объединить любые два слоя, которые не соот-
ветствуют друг другу, в образ. Это создает антихронический поток. Так
объясняется эффект старых и отчасти абсурдных гравюр на дереве в рар1ег$
со11ё$.

Этот эффект носит довольно общий и примитивный характер. Он по-
ражает тогда, когда мир начинает меняться - в сумерках перед сном и при
смене времен года, особенно там, где встречают уход зимы и приближающу-
юся весну маскарадами. Бытие маскируется временем и временами, но мы
не раскрываем скрытого за маской, потому что, когда мы разоблачаем его, у
нас в руках остается лишь маска. Оно уже обмануло нас, мы уже ослеплены
новой модой, новым лицом.

Это, однако, означает добраться до места, откуда можно увидеть пусть
и не то, что меняет, но, возможно, сами изменения, - Приближение также и
таково. Здесь пути расходятся: один оплакивает упавшую маску или насме-
хается над ней, а другой позволяет себе увлечься новой. Между тем, как и в
этрусских гробницах, существует третья перспектива: безмятежное созер-
цание бренного.

То, что сегодня называют модным словом «демифологизация», ко-
нечно, в значительной степени актуально, но только в той степени, в кото-
рой в нем представлена проблема времени как такового - сфинкс, который
задавал и будет задавать свои вопросы вчера и сегодня, а также завтра и по-
слезавтра. Здесь нет ни планов, ни программ, ни страховки, ни рецептов; в
торжественный час, когда бытие снимает маску, этот вопрос встает перед
человеком. Ему не повредит, если он время от времени будет подслушивать
в передней.

258

Покорение времени духовной силой, выведение его на первый план -
бесконечная задача. При каждой попытке необходимо учитывать, насколь-
ко успешным был предыдущий прорыв и, следовательно, само Приближе-
ние. История искусства, которая не принимает это во внимание, в лучшем
случае сводит всё к эстетическим различиям.

Конечно, нельзя сказать, что сила, скрытая за вопросами времени и
стиля, не была бы замечена, даже если бы не было возможности ее напря-
мую обнаружить. Сам художник зачастую едва осознает ее. Но ходят слухи,
что с ним «что-то случилось». Это «что-то» может вызывать здесь недоу-
мение, а там восторг, оно также может передаваться как секретное послание
из уст в уста.

Где это «нечто», что движется глубоко под дифференциацией, благо-
даря которому даже враг вызывает у нас восхищение? В любом случае, оно
должно быть сильнее времени - об этом говорит уже то, что оно, словно
соль, которая не теряет свой вкус, определяет продолжительность жизни
произведений искусства. Это не всегда - и здесь мы снова приближаемся к
неопределенному и непознанному - имеет отношение к уровню мастерства
произведения. Может получиться, что выживет одна картина, одно стихот-
ворение, и, возможно, даже не самое лучшее. Оно может мерцать - фрагмен-
тами, в неправильных местах, как напоминание о моментах, когда Вселенная
подтверждала и проявляла себя. Оно также может оставаться в невидимом:
в мечтах, тоске, неудаче, и все же действовать - именно там. Гениальность
может накапливаться и концентрироваться в отдельных людях, но она
оставляет след на всех. В успехе главную роль играет милость, а не заслуга.

Конечно, любое произведение искусства рано или поздно тоже по-
гибнет. Но нетленно то, что беззвучно проходило сквозь слово и образ, как
сквозь гробницы Тарквиния. Оно и трогает нас. То, что мы называем бес-
смертным - преходяще, и все же оно несёт на себе отблеск бессмертного.

Когда мы идем по снегу и светит солнце, как сегодня, 1 февраля 1970
года, мы иногда видим, как один из кристаллов загорается, как алмаз. По од-
258
ному из триллионов кристаллов мы догадываемся о запасах жара, дремлю-
щих в Вечном льду.

259

Сюрреалистическое движение поучительно; художникам и поэтам
многое удается. Если бы такой художник, как Кирико, смог полностью опу-
стошить любой дом на Средиземном море, обнажив его значение путем
очистки - не только демифологизировав, но и дегуманизировав его, разде-
лив его на атомы, а затем наполнив новым зарядом, - одновременно с этим
он бы набросил волшебную паутину на горизонт Нью-Йорка. Затем он вер-
нулся бы к растру, где он смог бы обменять партию извести и кирпича на
один атом краски. Результат остался бы лишь моделью на бумаге или холсте,
но за ним стояло бы нечто большее, чем города и произведения искусства.
Мексика

Расширенные зрачки

260

От Европы и Востока до Мексики - скачок значительный не только
в пространстве и времени, но также биографически: тридцать прожитых
лет - столько времени прошло от завершения экспериментов до их возоб-
новления.

Тридцать лет прошло с тех пор, как я обжёгся на горячем. В жизни
каждого человека есть такие подводные скалы, которые резко царапают дно
вашего корабля, а затем снова оказываетесь на глубокой воде; но они дают
вам предвкушение «погибели». Возможно, именно тогда вы сбрасываете
лишний балласт и «берете себя в руки», как Хаманн после нервного срыва
в Лондоне. В моральном плане тсйаске Не ге1сй& тоже существует. Мы напол-
няем наши паруса свежим ветром.

Эксцесс в Халле прошёл слишком близко к катастрофе и, следователь-
но, к одной из самых глубоких точек исцеления. Помогли счастливые об-
стоятельства. Например, если вспомнить об одной детали, мне необычайно
повезло, что крепкий кофе назначается в качестве противоядия при отрав-
лении рыбой. Такие отравления опасны для жизни и тем более коварны, что
токсины уже развиваются в ней, когда рыба еще не испортилась.

О том, что кофе также показан при отравлении коноплей, я в тот же
миг узнал на практике, хотя теоретически до этого знал только из учебников.
Поскольку и наркотик, и лекарство возбуждают, было бы более вероятно
предположить, что эффект их наложится друг на друга зловещим образом.
Вероятно, парадокс объясняется тем, что под поверхностью таких опьяня-
ющих воздействий в игру входят депрессивные течения.

Кроме того, благоприятным было и то, что в тот вечер среди гостей
царило отчасти взволнованное, отчасти депрессивное настроение, что со-
здало своего рода социологический камуфляж для меня, который смягчал
моё неподобающее поведение, делал его менее подозрительным. Не будучи
260
сам участником, я уже несколько раз присутствовал при подобных проис-
шествиях, и меня они мало волновали.

Когда человек отклоняется от взглядов общества и его поведения,
лучше держать это при себе. Такому правилу легко следовать при
планировании ограбления банка - но сложно во время преднамеренных или
случайных путешествий в пограничные духовные царства. Коллективное
неприятие более последовательно, хотя и более мягко, чем в отношении
правонарушителей. За человеком пристально наблюдают, и его путь стро-
го ограничен. Достаточно небольшого нарушения, чтобы счесть человека
подозрительной личностью или вовсе разделаться с ним.

261

Этот опыт подтвердит любой, кто годами или десятилетиями служил
в штаб-квартире и входил в круг осведомлённых и эрудированных сотруд-
ников. Судьбы людей разъединяются, как будто отчаливает флот, разом сни-
мающийся с якоря. Корабли уже проверены и отобраны. Но затем тот или
иной выходит из строя, и уже не может наверстать других, а кто-то исчеза-
ют навсегда. Каждое Рождество двух или трех старых служащих не хватает.
Болезни, дорожно-транспортные происшествия, любовные и супружеские
конфликты, внезапные или хронические опьянения - в конце концов, каж-
дый погибает из-за себя, хотя и по-своему.

В связи с этим следует вспомнить начальника отдела, который хра-
нил бутылку коньяка в левом ящике стола и продержал её там до выхода на
пенсию. С годами образы и черты лиц размываются. Многое ему удавалось
легко; но за некоторые операции он не брался. Скоро ему стал невыносим
его нервный помощник, который в полдень фонтанировал идеями, а к вече-
ру мерк. Затем он, по обыкновению, исчезал на мгновение и возвращается
приободренным. Конечно, подобное не могло продолжаться долго. То, что
мой друг, доктор Цернер, дожил со своей шизофренией до шестидесяти лет
и даже сдерживал ее, - исключение.

Когда и где можно пить, было точно известно задолго до появления
Уо1к$ша$еп. Напротив, вопрос количества считался несущественным - «он
умеет много пить» звучало скорее одобрительно. То, что при употреблении
алкоголя проявляется характер, а именно «настоящий» характер, то есть,
тип возникает из фенотипа, отрицать нельзя.
Употребление алкоголя в неподходящее время и в неподходящем ме-
сте всегда считалось нарушением. «Он пришел на работу пьяным» - на
один раз, быть может, и могли бы закрыть глаза. Но Иоганн Кристиан Гюн-
тер таким образом потерял свою должность придворного поэта.

«Он вовсе не был пьян - он поехавший». Так тоже случается. Тот,
кто в повседневных делах на мгновение теряет ориентацию во времени и
пространстве или бывает сбит с толку бессмысленными действиями, почти
всегда исчезает навсегда, или же возвращается в общее поле внимания весь-
ма неприятным образом. Также в этом отношении стоит прочитать вторую
главу «Демонов»: «Внезапно зверь выпустил когти».

262

Типы с расширенными зрачками вскоре вызывают недоверие. Вече-
ром, когда остальные «уютно» собираются вместе, их видно редко. Их по-
явление вызывает удивление; несчастные случаи случаются с ними чаще, чем
с остальными. Их считают неблагонадежными, они увеличивают коэффици-
ент потерь в социальной, экономической и технической областях.

Тем не менее, можно предположить, что они все же играют опреде-
ленную роль во Вселенной - они присутствуют в каждом биотопе, в каждом
крупном семействе животных и растений. Они существуют среди камней,
в гротах и пещерах, в перегное лесов и в морских глубинах, в сумерках, с
большими темными глазами и без глаз, но тонко чувствуют момент, когда
опускается тьма. У них есть свой особый арсенал - вибриссы у кошек, бес-
шумные бархатные крылья у бабочек и летучих мышей, щупальца и антен-
ны фантастической формы, бледный эпидермис, который может разрушить
даже один солнечный луч, способность слышать даже самые слабые звуки,
чуткое обоняние, органы, созданные для ночного полета. Они наслаждают-
ся ночью как праздником.

Бывает, что осязательные антенны составляют треть массы тела. В че-
ловеческой сфере ночной тип относится к числу подобных крайних случаев.
Он выходит на улицу только в сумерках, ищет себе подобных, своих товари-
щей и игровые площадки.

Таким образом, Мориса де Герена привлекает Новалис, а Бодлера - де
Куинси и Эдгар Аллан По. Тем не менее, даже при самом ярком свете, в Ве-
ликий полдень, ночной тип не теряет свою привлекательность. Так Байрон
соблазнил Гете; он обращался к его теневой стороне.
Ночь необходима духу человека так же, как его телу необходим сон.
Существует также неучтенные генетические данные, они оказывают реша-
ющее влияние на наш образ, на нашу судьбу. В этом отношении небольшое
послабление, возможно, не будет лишним: чтобы отделить себя от мораль-
ных предрассудков, которые, однако, незаменимы при определении соци-
ального состояния. Другое дело, если мы начнём рассматривать демона че-
ловека, как именно его образ. Здесь различие приобретает ценность - хотя
мы не приходим к равновесию: оно отражается в блеске и нужде роё1е$
таис1И$. Если мы сделаем еще один шаг вперед, мы видим только игру судь-
бы: пьяный Верлен в Люксембургском парке, который теперь украшает его
скульптурная колонна, и уличные мальчишки, бегущие за ним. Есть точка,
глядя с которой все - преступления и злодеяния - становится служением.
На это, правда, не может быть дан карт-бланш.

Суррогаты

263

Я не собираюсь рассматривать свою мексиканскую экскурсию в хро-
нологическом порядке, хотя бы потому, что мой опыт еще не завершен.
Кроме того, Мексика, почва которой дает такие неслыханные плоды, долж-
на восприниматься здесь скорее как духовная, чем географическая область.

От науки не следует закрываться, но, возможно, следует принимать
меры предосторожности. Особенно при прохождении границы время от
времени приходится приводить конкретные научные факты, которые я упу-
стил в отношении гашиша.

В этом случае возникли сомнения по поводу того, можно ли употре-
блять термин «мексиканский» в отношении трех веществ (мескалин, пси-
лоцибин и ЛСД), которые вызывают похожие (галлюциногенные и психо-
тропные) эффекты. Хотя кактус лофофора и гриб псилоцибе происходят
из Мексики, спорынья, из которой Альберт Хофманн выработал ЛСД, на-
против, возникла в Европе. Очевидно, время пришло - перед нами пример
молниеносного и глобального перехода от лабораторных испытаний к по-
треблению.

Если кто-то и мог предоставить информацию по этому поводу, так это
сам Альберт Хофманн, который хорошо разбирался как в царстве снов, так
и в царстве молекул. Итак, я просто позвонил ему домой в Риттиматте и был
успокоен им, узнав, что здесь мы должны различать лизергиновую кислоту,
которую часто ошибочно называют ЛСД, и диэтиламид лизергиновой кис-
лоты, синтезированный Хофманном. Сама по себе лизергиновая кислота не
оказывает галлюциногенного действия. Для этого в молекуле должна при-
сутствовать группа этиламидов.

С другой стороны, ЛСД близок по действию к амиду лизергиновой
кислоты, основному действующему веществу мексиканского волшебного
наркотика Ололиуки; европейцы упоминали о нем еще в 19 веке. Фран-
цисканский патер Бернардино де Саагун в своей знаменитой «Всеобщей
истории Новой Испании» писал: «Есть трава, называемая коатль ксоксуки
(«зеленая змея»), которая дает семя, называемое ололиуки. Это семя сби-
вает с толку и притупляет чувства; его применяют как волшебное зелье».

К довольно точному описанию травы прилагается иллюстрация; по-
хоже, патер видел цветы только высушенными. Лишь недавно выяснили,
что она относится к семейству вьюнковых: Тротоеа гю1асеа. Родственники
этой травы также выращиваются в наших садах, например, вьюнок пурпур-
ный, итальянская белла дель Джорно, которая цветет всего несколько часов.
Здесь, в Вильфлингене, я выращиваю ее каждый год, она украшает ветхий
забор.

Считалось, что единственным доменом алкалоидов лизергиновой кис-
лоты являются низшие грибы, в особенности спорынья. То, что они были
недавно обнаружены в волшебных наркотиках, а, следовательно, и в соках
высших растений, стало неожиданностью для фитохимиков - этих высоко-
образованных потомков древних знахарей и колдунов, которым силы и дос-
тоинства растений открылись отчасти благодаря опыту, отчасти благодаря
ясновидению и озарению.

264

Это ясновидение восходит к временам кентавров - в первую очередь,
к Хирону, учителю богов, который обучал Асклепия искусству исцеления
и которому Гельдерлин посвятил большое, едва ли понятое стихотворение.

Тогда я буду следовать за травами леса и внимать

Дичи на холме; и всегда не зря.

(...)
(...) Айз крокуса, тимьяна

И зерна дарует земля мне первый букет.

И в прохладе звезд я учился,

Но только названному. (...)

Но теперь:

(...)Ясижу один в тиши, (...)

Потому что между нами яд - моя мысль сейчас...

Итак, изучению поддается только то, что можно назвать, а мысль от-
равлена - с этим мы должны примириться в те времена, когда даже Назван-
ное имеет место быть только в той степени, в которой его можно заменить
исчисляемым.

Гельдерлин давно выступил против этого. Цитировать его стало мод-
но, но то, что вы слышите о нем, достоверно не больше, чем уличные слухи.
«0ие11е с1аг1е» - остается атмосферным, а теперь Гельдерлина вовсе поли-
тизируют.

Он дает нам пример Приближения, подобного которому никогда не
было в 19 веке, даже у немцев. Оно не ведет обратно к олимпийским богам,
а вызывает их на пир в качестве свидетелей клятвы - это как раз то, что Ваг-
неру не удалось с асами. Они остались независимыми; слово не проходит
сквозь или мимо них, а остается в их владении. Именно там источник зла, а
неуЛарвов.

265

Тогда природа говорила непосредственно с чувствами не потому, что
они были острее, а потому, что они были менее дифференцированными, и
таким образом недифференцированное на Земле соединялось с недиффе-
ренцированным в человеке - без размышлений и мыслей. Это, в частности,
объясняет тот факт, что главные лекарственные растения стали известны
очень рано.

Это непосредственное обращение к нам, людям, засвидетельствова-
но еще в Средние века. Оно возможно во все времена, когда Приближение
удается. Во время великих эпидемий названия лекарственных растений сни-
лись, или же птицы приносилиих людям.
Сегодня все выглядит по-другому. Тогда в темном лесу сияло плете-
ние - теперь, в ярком свете сознания, мы должны приблизиться к нему, хотя
удивление и остается прежним. Мир все еще прекрасен.

Когда Альберт Хофманн начал изучать спорынью, он хотел разрабо-
тать средство для кровообращения; грибы давно были известны как офици-
альной, так и народной медицине. Открытие психотропных свойств было
неожиданным и непредумышленным, как будто открылась дверь к своео-
бразному пониманию. Сильная интоксикация стала ценой за вход.

266

Таким образом, за то, чтобы относить ЛСД к «мексиканской» части
Приближений, говорят химическое и ботаническое родство. Такое распре-
деление свойственно поведению крупных семейств растений, которые явля-
ются одновременно и верными своей родной почве, и космополитичными.

Точно так же есть опьянение и эйфория, которые свойственны очень
далекой стране, но распространяются из неё - почти так, как если бы их
семена принес оттуда ветер. Химическое распределение более продумано,
но и более грубо; оно, не достигая её, стремится к утонченности раститель-
ного мира.

Можно также сказать, что химия кристаллизуется из растра слишком
грубо. Ячейки ее формул слишком резко ограничивают материю. Поэтому
химические вещества необходимо постоянно подправлять. Таким образом,
уже «известно» более тысячи частично стабильных, частично нестабиль-
ных изотопов. Для точного ума 19-го века такие аберрации, которые про-
никли и в зоологию, раздражали. Если строительные блоки меняют размер
и вес, значит, с привычной безопасностью покончено. С 1898 года дом начал
не только тлеть, но и разрушаться; сейсмографическая чувствительность
выросла. Однако это высвободит силы - возможно, даже намного превыша-
ющие необходимые.

267

Таким образом, под «мексиканским» лишь косвенно подразумевает-
ся химическое, ботаническое или географическое родство. В основе лежит
своеобразие опьянения, отдаление от измеримого и исчисляемого мира, а,
следовательно, и своеобразие Приближения.
Ключ может быть выточен более искусно или менее, он может быть
даже грубым; достаточно, чтобы он открывал замок и дверь. Затем его остав-
ляют в скважине или отбрасывают прочь. Может быть, достаточно и одного
слова, как перед пещерой Сезам. Сегодня двери открываются, когда прони-
кает луч света. Тело шагает вперед. Оно тоже относится к «именуемым».

Если я воспользуюсь лошадью, чтобы добраться до грота сокровищ,
мне все равно придется спешиться перед входом. Лошадь останется снару-
жи; она послужит мне, когда я вернусь с награбленным.

Такие слова, как «лошадь» и «спешиться», насколько я знаю, уста-
рели - так что такие слова можно читать сит %гапо $аН$: их можно заменить
чем угодно, например излюбленным выражением «весь наш арсенал». Ког-
да все становится серьезно, нам приходится отказаться не только от авто-
мобилей, самолетов, ракет, не только от государства, общества и семьи, но
и от собственного футляра. Это граница, на которой все, что вообще может
быть названо, то есть «именуемое», изживает себя.

268

Итак, вопрос о включении ЛСД в «мексиканское» касается ключа и
способа его изготовления. Другой вопрос - допустимость. Это слово я не
использую здесь в юридическом или моральном смысле, но оно касается
внутренней, собственной юрисдикции индивида, осознающего свою ответ-
ственность.

Обвинение в том, что мы развлекаемо суррогатами, очевидно. Встреч-
ный вопрос: а что на Земле не суррогат? “8игго$аге” у римлян означало: вы-
бирать кого-то на место другого или заставлять кого-то делать этот выбор;
это был политический термин. Мир несовершенен - это одна из немногих
общеизвестных истин, разделяемых всеми. Следовательно, должна сущест-
вовать идея совершенства. Она ускользает от царства Именуемого.

Заключенный в своей камере в особой степени ощущает это несовер-
шенство; его положение может служить моделью. Как, например, ситуация
с Элдриджей Кливером в тюрьме штата Калифорния (1954 г.); черный, во-
семнадцатилетний, он сидит за то, что у него нашли марихуану. Конечно, он
лишился девушки и вместо нее повесил на стену фотографию пин-ап девуш-
ки. Вот выбор одного вместо другого: суррогат, фетиш, замена. «Из недр
“Эсквайра” я извлёк сладострастную невесту». Итак, была ли эта картина
суррогатом любовницы или кинодивы, которую она изображала? Мог ли
он, чтобы сблизиться с чернокожей любовницей, повесить на стену фото-
графию белой? Не становятся ли белая и черная девушка вместе с их изобра-
жениями суррогатом? В такой ситуации реализм, материализм и идеализм
сходятся вместе. Что здесь что-то не так, чувствует тюремный смотритель;
он срывает картину со стены и бросает ее в ведро с дерьмом. Вклад в дело
иконоборцев.

Я взял эту деталь из биографии («Душа на льду», 1969), которую я
пролистал в «Сегодняшнем Сильвестре» того же года. Автор независим в
суждениях. «Правители страны», которых он считает пьяницами, посади-
ли его за марихуану. «Я не мог понять, почему они имели право пить боль-
ше, чем я - курить, я был убежден с рвением крестоносца, что марихуана
лучше любого пойла».

Кроме того, он был не особо высокого мнения о типах, которые вме-
сто суррогатов превозносят настоящее. «Такие Божьи люди - самые убе-
дительные аргументы атеистов». Этому парню палец в рот не клади, он не
позволит себе удовлетвориться лозунгами, подобными тем, которые выдви-
гает современное богословие («Бог - это добро»).

В отчаянии, потому что ему настолько погано, ему «больше всего хо-
чется сосать увядшие сиськи своей бабушки» - хороший образ, кстати, для
неудачных Приближений, когда древняя Гея кажется изможденной.

Довольно о суррогатах - это заметки с ничейной земли. В конце кон-
цов, все замещает что-то. Кроме того, мы уже были должны пройти через
отца и мать, чтобы дверь открылась.

«Истинное кольцо» невозможно отыскать, и «по сути» или «в ито-
ге» оно также является суррогатом.

269

Что такое «настоящее»? Ведь это не только то, что приносит к нам
время и снова забирает. Даже «окончательное» (Шлейермахер) - это еще
один намек.

Сюда можно добавить образ из баллистики: человек в своем беспо-
койстве, своей неопределенной тоске - это стрелок. Он ищет удовлетворе-
ния в Неназванном - вот где его цель. Чтобы правильно прицелиться, ему
нужно то, что является «мушкой» для стрелка - Именуемое в поле зрения.
Оно - световой фокус, через который Неназванное в его стремлении объе-
диняется с Неназванным во Вселенной. «Именуемое» в качестве суррогата
незаменимо.

270

Поскольку Неназванное играет важную роль в прицеливании, качест-
во становится второстепенным. Здесь различия исчезают - например, меж-
ду статуей Микеланджело и гипсовой фигурой. Мы можем прицелиться в
Миланский собор или пирамиду в Гизе с таким же успехом, как и в кристалл
льда в зимнем лесу, который тает от нашего дыхания. Дульсинея Тобосская
дарит нам не меньше, чем божественная Елена, а Печальный рыцарь, воз-
можно, был ближе к цели, чем парижский плейбой - он был близок к Неназ-
ванному.

Таковы модификации форм - алмаз показывает лишь то, на что спосо-
бен углерод благодаря своей чудодейственной силе. Подобные вещи можно
найти в пустыне и взять с собой в качестве фетиша. По сути, в каждом ка-
мешке живет одна и та же красота, одна и та же сила.

Вот тема этой книги; поставить человека в правильное положение
по отношению к Вселенной - это важнее, чем приумножение его знаний.
Образовательные программы, как и планы университетской реформы, раз-
ворачивают перед нами картину иллюзорного мира, в котором будут про-
израстать роботы, скука и самоубийства - не нужно быть пророком, чтобы
предсказать это. Они - стиль умных и самодовольных директоров товарных
станций, которые перемещают знания туда и обратно, как штучный груз.
Тем не менее, есть еще люди, которые не довольствуются предварительно
пережеванным кормом, миром рельсов и сигнальных механизмов. Души
разделяются.

Китайские сады

271

Я еще не отдал должное ЛСД - я сказал Альберту Хофманну: «В кон-
це концов, это всего лишь домашняя кошка по сравнению с королевским
тигром мескалином, в лучшем случае - леопард».
Это было после нашего трипа, который мы предприняли задолго до
того, как препарат приобрел дурную славу. Очевидно, он продемонстриро-
вал скорее бархатистые лапки, чем когти, скорее мурлыкал, чем рычал. Доза
была слишком слабой; я принял за настоящее выступление то, что оказалось
всего лишь серенадой в фойе. Поэтому мы решили повторить путешествие
с достаточным грузом; это должно будет произойти до того, как я закончу
рукопись.

Должно быть, была весна, потому что на лугах Боттмингена уже цвели
анемоны, но зима еще не совсем покинула нас, так как фрау Анита поехала с
детьми в горы кататься на лыжах - так что в нашем распоряжении было все:
Альберт Хофманн, хозяин дома, Хериберт Концетт, фармаколог, в то время
еще не переехавший в Инсбрук, и я, несведущий в химических изысках, при-
ехавший сюда из соседнего Биннингена.

О том, что здесь царствовала точная наука, свидетельствовала уже
сама подготовка: на столе стоял высокий мерный стакан, наполненный ди-
стиллированной водой. Хозяин дома, будучи заводилой, вылил в нее ручеек
бесцветной жидкости, которая мгновенно растворилась.

Даже древние сильно разбавляли вино водой, хотя бы ради того, чтобы
пир продлился дольше. Их кратеры для смешивания украшали венки из ви-
ноградных лоз и лавровых листьев, а главное, мифические сцены, знакомые
каждому. На нашем была только шкала.

Теперь каждый получил по стаканчику, едва ли больше рюмки, нали-
того из кувшина. Мы чокнулись и пожелали друг другу счастливого пути. В
доме было тепло; мы устроились поудобнее в креслах. По улице, вплотную
к окнам, проезжали легковые и грузовые автомобили. Поначалу шум тре-
вожил, но затем он утих. Цвета стали ярче, как будто начало светить нубий-
ское солнце или как будто излучение материи усилилось. Мне казалось, что
до сих пор я воспринимал только тени света; теперь он стал реальным. Все
светилось, даже когда я закрывал глаза.

Стало тепло и спокойно, даже тихо, за исключением сильного, прият-
ного выдоха.

-	Теперь я забываю о своих делах.

-	Своих заботах.

-	Своей работе.

-	Своей семье.
-	Я даже покидаю себя.

-	Мы оставим всё позади.

-	Даже атомы - это неважно.

Мы сняли обувь; это была экскурсия, для которой не нужны ни посох,
ни сапоги, ни колеса, ни крылья. Хозяин дома зажег благовония. Дым под-
нимался вверх, шелковая нить, серый цвет которой превращался в нежней-
ший голубой. Сначала он поднимался вертикально в почти неподвижном
воздухе. Но потом начал дрожать, вращаться и завиваться, начиняя невесо-
мую игру фигур. Он хотел показать, что означает танец и что он может пред-
ложить. Здесь материя и движение, одежда и тело еще были едва разделены.
Бытие и событие почти абсолютно совпадают, а значит, то же относится к
взгляду и феномену. Были ли глаза прикованы к предмету, или же они окол-
довали его? Невозможно различить; неважно. Размышлять об этом - значит
заниматься притворством.

Возможно, всему этому предшествовал хоровод, предварительный та-
нец - то, что изначально было разделено, и что движется навстречу друг дру-
гу в симметрии: верх и низ, подошва и гребень волны, лингам и йони, отец и
мать, сила и дух. Как бы искусно они ни были переплетены и как бы опасны
ни были бы фигуры поодиночке - они несут в себе память и стремление
вновь обрести былое единство.

Подношение курением благовоний. Толкование его форм с незапа-
мятных времен относилось к задачам авгуров. Я писал на эту тему в другом
контексте и хочу вернуться к ней позже.

Пепел осыпался, пока мы следили за игрой, время от времени отмечая
вираж, который казался особенно удачным. Мы были т к^к зрггИз: в при-
поднятом настроении.

«Приподнятое настроение» - это состояние, которое усиливает
пространство. Оно основано не на «большем пространстве», а на «про-
сто пространстве»; оно означает: пустота растет. Отбрасывается не только
неважное, но и почти все из того, что казалось нам важным. Беззаботно ве-
селые, мы танцуем по утрам, спускаясь по лестнице - после глубокого сна,
который стер все различия. Перед началом танца зал очищается. Лишь тон-
кая стена, кожица все еще отделяет нас от реального мира.

Мы подошли к окну, выходящему на улицу, и посмотрели на простира-
ющийся там луг. Сейчас он приобрел такое великолепие, как будто над ним
поработали китайские садоводы. Они не только создали общую картину, но
вникли и в мельчайшие детали; возможно, они делегировали армии муравь-
ев работу над травинками и пылинкам. Но даже эта работа была груба и не-
значительна по сравнению с могучей работой непрерывно изливавшегося
света.

Всё стало спокойным; лучший садовник - это тот, чью работу вы не
видите. Он хочет, чтобы мир стал картиной. Тогда и время становится спо-
койным. Уже давно мы перестали слышать, как за окном шумит улица.

272

Мы, должно быть, долго смотрели на этот луг и наслаждались его ти-
шиной, пока не устали и не погрузились в короткий, но глубокий сон. Затем
хозяин дома открыл на кухне бургундское. Мы приземлились; веселость
осталась.

Это было короткое путешествие, но от него осталось нечто большее,
чем воспоминание о мимолетном видении. Это важно. В данном случае это
была повышенная чувствительность, которая сохранялась неделями и меся-
цами, возможно, даже в течение более длительного времени, и с ней также
было связано обострение умственных способностей. Она пригодилась мне,
когда я созерцал картины и архитектуру - то есть, прежде всего, в вопросах
стиля. Такая чувствительность, как и «абсолютный слух», не всегда благот-
ворна.

«Пространственно» это объясняется тем, что мы приближаемся к
растру и, следовательно, становимся более чувствительными к отклонениям
его проекций, например, в произведениях искусства. То, что математические
фигуры не могут причинить нам вреда таким образом, основано на том, что
в них растр проецируется более четко - например, в виде точек в круге или
тонкой структуре вещества в кристалле. Подобное выходит за рамки эсте-
тической иерархии, и уже не имеет к ней никакого отношения. Таким обра-
зом, художник остерегается включать в свои картины фигуры, которые, с
геометрической точки зрения, безупречны. Рама картины - исключение.
Здесь точные измерения даже обязательны.

В каждой картине нужно четко различать, что техника может внести в
нее, а что от нее ускользает - чего она не может себе позволить.

Этот вопрос также следует задать каждому дому, каждой архитектур-
ной работе, он относится к раннему ответвлению. В противном случае ра-
272
ковины улиток, да и сами глобигерины, выглядели бы совсем по-другому.
Недифференцированное обыгрывается в формах.

273

Теперь о личном. Критические настроения усиливаются по мере того,
как мы входим в более низкие или смещенные слои реальности. Мы насла-
ждались поездкой за границу на роскошном лайнере. Обслуживание было
настолько изысканным, что мы почти не обращали на него внимания. Пять
стюардов угадывали наши желания по глазам; ске/йе $еппсе следил за их дей-
ствиями и согласовывал их.

На обратном пути нам пришлось пересесть на другой корабль. Опять
же, к тому, как там о нас заботились, нельзя было придраться. Тем не менее,
сервис нельзя было сравнить с предыдущим; там мы познали орНтит.

Таковы вопросы стиля. То, как мы пользуемся нашими пятью чувст-
вами и сознанием, не выводит за рамки Приближений, где близость значит
меньше, чем линейность того способа зрения, которую раньше называли
«верой». Любой уровень может искривиться.

Образ роскошного корабля может породить заблуждение, что При-
ближение может быть достигнуто путем повышения в иерархии или со-
вершенствования. Скорее наоборот. На более высоких уровнях, вдали от
растра, возрастает опасность смещения, искажения и, следовательно, ста-
новится сложнее удерживать равновесие - балансировка требует ловкости,
как при ходьбе по канату. Ей трудно научиться, иногда она передается толь-
ко из поколения в поколение - по наследству.

Принятие правильного решения, справедливые действия, вынесение
вердикта становятся все более трудными по мере роста. В этом отношении
вспомним Матфея 19:23: «Истинно говорю вам: богатому трудно войти в
Царство Небесное». Эта глава в целом представляет собой поучительный
пример того, как этические вопросы сводятся к чистым структурным фор-
мам. Стих 8: «... а сначала не было так» - тогда и богатство не было разделе-
но. Таким образом, любое стремление связать силу и справедливость, силу и
дух, направлено на восстановление.

Нити основы плетения из Недифференцированного пронизывают
многообразие. «Хлеб» передает свое значение пище богатых и бедных, ста-
новится синонимом любого дара, даже таинством. Так и «слово» проходит
через языки.
Теперь, если у меня сложилось впечатление, что путешествие с помо-
щью ЛСД не уводит за пределы атриумов, хотя и очень со вкусом оборудо-
ванных, то, вероятно, у меня должен был быть опыт, подтверждающий это.
Так оно и было; я начал свои мексиканские опыты с самого приятного. Я не
противник утончения и обострения эстетического восприятия, хотя оно и
не делает пребывание в обществе, ориентированном исключительно на эко-
номическое взаимодействие, более приятным. В нём толстокожесть более
способствует успеху.

Вероятно, Альберт Хофманн был прав в том, что доза была слишком
слабой. Мы несколько раз договаривались о втором путешествии, послед-
ний раз в декабре - два раза нам помешал грипп, затем гололед и разбитая
машина: небольшие признаки того, что время еще не пришло.

В любом случае, первая попытка тоже была поучительной - особенно
в том смысле, что она сделала качества мира более отличными друг от друга
и оживила их. Ведь есть разница, воспринимаешь ли ты просто свойства или
уже более детальные качества - во втором случае я вижу не только пред-
мет, но и его «заряд». Мир остается прежним, и все же именно восприятие
определяет, рожден ли человек художником или маляром. Тут никакие уро-
ки не помогут. Но инициация, возможно, могла бы внушить благоговейный
страх перед тайной света и цвета.

Предметы, которые освободились от привычных свойств и приобрели
качество, мы видим и во сне. Мир становится сумеречным. Хотя вещи все
еще имеют примерно знакомые очертания, они едва ли сохраняют прежний
смысл и название; в то же время они становятся более сильными. Ночь заря-
жает их энергией. Если они станут еще сильнее, мы покинем царство грез и
перейдем к новым реальностям.

Вот что мы получаем при срединном Приближении: мир становится
более наполненным бытием. Если мы выходим за рамки качеств, снов, геро-
ев и богов, опасность возрастает. Можно получить невообразимую пользу,
что также означает, что о ней невозможно будет поведать. И все же, «од-
нажды побывав там», человек может измениться таким образом, что само
изменение останется скрытым от него, не проникая в сознание.

То же относится и к тяжелым заболеваниям, очень глубоким опьяне-
ниям, эпилептическим припадкам, за которыми может последовать про-
блеск воскрешения. У художников оно может проявиться как смена стиля.
274
Существует не только оргазм размножения, но и оргазм сотворения. В них
обоих к нам приближается Недифференцированный мир. Из него к нам воз-
вращаются великие основатели - из пещер Мекки, из тени баньянового де-
рева, из пустыни, с Синая.

Психонавты

275

Я хочу еще раз вернуться к голубой нити. Описать ее, как я уже го-
ворил, я пытался и раньше - а именно в коротком рассказе «Посещение
Годенхольма». Вот цитата из него:

«Шварценберг, как он иногда делал, чтобы очистить воздух, поджёг
благовония. Голубая нить поднималась от края курильницы. Мольтнер смо-
трел на нее сначала с удивлением, потом с восторгом, как будто на его глаза
снизошла новая сила. В ней раскрывались игры этого ароматного дыма, что
поднимался на тонком стебле, а затем разветвлялся в нежной кроне. Дым
этот словно создало его воображение - бледная нить морской лилии в глу-
бинах, едва дрожащих от ударов прибоя. Время влияло на форму дыма,- оно
вытягивало её, кружило и завивало, словно бы сыпались сложенные стопки
синих монет. Пространство же проявилось как многочисленные нити, во-
локна, нервы которые натягивали нить и устремлялись в высоту.

Затем дуновение воздуха столкнулось с видением, плавно поворачивая
его вокруг оси, как танцовщицу. Мольтнер издал возглас удивления. Спицы
и узоры чудо-цветка устремились в новые плоскости, в новые поля. Мириа-
ды молекул покорились гармонии. Здесь законы больше не действовали под
покровом облика,- материя была такой тонкой и такой невесомой, что она
открыто показывала их. Они представали перед ним в своей убедительной
простоте. Числа, меры и веса проступали из материи. Они сбросили покров.
Ни одна богиня не могла смелее и свободнее общаться с посвященными.
Пирамиды со их тяжестью не подходили для этого откровения. Здесь сиял
пифагорейский блеск.

Теперь, в ритме сменяющих друг друга фигур, стало ясно, что чувст-
вует исследователь, когда выходит за пределы своего поля и оказывается на
краю пропасти, дрожь от нового веяния охватывает его. Но зрелище было
красивее. И радостнее».
Достаточно этого фрагмента, чтобы указать на состояние инициации.
Цитата здесь уместна в той мере, в какой она описывает впечатления, типич-
ные для данной стадии Приближения. Среди типичных черт и то, что имен-
но синий цвет обретает могущество. На это следует обратить внимание и в
эмпирическом мире.

Не только с момента пробуждения национального самосознания, но и
в рамках мирового революционного движения мы обнаруживаем ярко вы-
раженное предпочтение определенных цветов. Красный цвет выгоден тем,
что он обладает силой, лежащей глубже политических иерархий как чистый
элементарный цвет и проявляется в огне пожаров и вулканов, но прежде
всего в крови. В отличие от него, белые лилии Бурбонов или, позже, черные
и коричневые рубашки не смогли завоевать популярность. Однако красный
цвет требует постоянного движения, подобно тому, как циркуляция кро-
ви требует сердцебиения. Красный цвет используется в боевых действиях,
особенно в гражданской войне.

Синий, с другой стороны - это цвет духовного и высших сущностей,
которых можно достичь только с помощью духа. Как цвет космических и
планетарных просторов, это также цвет упорядочивающего духа, торжест-
вующего над страстями. Там нет места ненависти.

Довольно о внимании, которого заслуживает появление синего цвета
в качестве символа. Символы, естественно, выбираются, но им предшеству-
ет выбор в глубине. Затем они сходятся воедино, и в этом смысле верно, что
синий и серебристый цвета являются символами авиации.

276

Когда мы называем впечатления типичными, это предполагает, что
они не принадлежат одному человеку, а разделяются другими.

Приток синего света возвещает о Приближении. Это явление типич-
но; оно проявляется в индивидуальном восприятии. Так случилось, что
на днях я получил самиздат: «Зскккзакгипе 1п Огаке1, Тгаит ипй Тгапсе»
(«Руны судьбы в оракуле, сне и трансе», Арбен-Пресс, Арбон, 1969). В нем
приводится запись Рудольфа Гельпке о полете «астронавта доктора Эрвина
Джекле из Штайн-на-Рейне» (2-3 декабря 1966).

Я процитирую отрывок по нашей теме:
19.00 Прием (0,2 мгЛСД).

20.45 Чувствую себя «легче».

20.55 Сейчас явно начало действовать. Интенсивность синего
цвета (дым от благовоний, тени в комнате). Еще легче.

21.10 Цвета: как и прежде, преобладание синего. Акустика не
изменилась (под звук часов на башне: «все еще маленький го-
род»).

21.15 Фреска обретает третье измерение.

21.20 Я могу представить, что водяная лилия именно парит на
своем стебле. Мой любимый афоризм: Величайшая любовь -
это объективность, даже лучше на латыни: АМОК МАХ1М178
АМОККЕ1 (Е8Т): акроним: атаге87.

21.25 Теперь я снова трезв... хочу оставаться в настоящем мо-
менте, без прорывов и всплесков... Голубой, неслыханно све-
жий, даже на коже, чудесно прохладный... я будто в теплой ван-
не, но в то же время, может, и в воде... тени становятся резче, да,
они дышат.

21.35 Снаружи шум мотора. Да, двигатель тоже согласен... Гель-
пке, куда ты плывешь?

21.50 Разные цвета, затем они исчезают. Присутствие - это про-
зрачность... свет - это всегда хорошо.

22.00 Эрнст Юнгер говорит «Вход», потому что он живет в пе-
щере - «прорыв», для него это выглядит красиво.

22.55 ... я всегда знал, что глаз - это отверстие от сучка.

Даже после затухания появляются необычные идеи, которые могут
также приходить при схожем эмоциональном настрое. Например: «Шел-
линг: таит глубины, знал больше, чем ему было известно». Или: «В Риме -
видел работы Петрарки: они имели притяжение, но не вес». Или: «Мои
комплексы лежат на самой поверхности. В глубине души я идентичен само-
му себе, то есть: не тщеславен».

Наконец, «на обратном пути», фразы специально об эйфории:

87. Пат. «любить».
Это не «опьянение»: вообще нельзя сравнивать с алкоголем - совер-
шенно разные языки. В состоянии наркоза мы тонем, пока вода не сомкнет-
ся над нами - однако здесь мы поднимаемся: небо раскрывается, как цветок.

Наконец, «подъем и спуск имеют зеркально одинаковые свойства».

277

Если в некоторых местах этих сильно сокращенных заметок читателю
приходят в голову размышления, предшествовавшие чтению, это признак
того, что чтение принесло свои плоды.

Во все времена, задолго до Дельф и Додоны, откровения посвящаемо-
го дополнялись толкованиями посвященного, опытного во внутреннем лан-
дшафте. Внутренний мир природы приближается в голосе восторженного
посвящаемого, но ему нужен авгур, чтобы рассортировать часто запутан-
ные послания в соответствии с их рангом и значением.

Мода ухватилась за психотропные препараты так же, как и за астро-
логию. Газеты полнятся всем этим. Это не случайность, а знак, предвещаю-
щий растущие и неудовлетворенные потребности. Возникнут ещё какие-то
странные явления - ещё прежде, чем закончится век.

Весь мир пишет стихи - но редко кому когда-нибудь удается создать
совершенное стихотворение. То же относится и к толкованиям. Здесь исто-
рия открытий еще только начинается; на белой карте внутренних миров от-
сутствуют местоположения и названия - их Вавилон, их Баб-эль-Мандеб, их
Синай. Редко, как в «Откровении», удается увидеть их проблески.

Когда человек становится идентичным самому себе? Если ему удастся
«познать самого себя» - то все равно их будет двое. Но отец и мать тоже
должны сперва оказаться одним целым, чтобы стать собой.

Сила образов проявляется в том, что они очаровывают нас. Но они
могут явить нам еще более сильное принуждение: поглотив нас, втянув нас
в себя. Когда мы входим в стихии, персонажей, духов, богов - это не значит,
что мы становимся идентичными им, напротив, это значит, что мы стано-
вимся идентичными самим себе. Мы призываем наше Отсутствующее.

278

Когда я вновь упомянул Рудольфа Гельпке в предыдущей части, я
вспомнил о первой встрече с ним. Вероятно, она пришлась на тот период,
когда я начал заниматься третьим, мексиканским этапом Приближения. В
278
то время он жил с матерью и сестрой на вилле недалеко от Базеля, города, в
котором я иногда, и всегда с удовольствием, останавливался в пятидесятых
годах.

Его мать забрала меня из Биннингена, чтобы пообедать. По дороге
она заехала в отель, чтобы забрать еще одного гостя: Вильгельма Фуртвен-
глера. Когда мы втроем ехали по рыночной площади, из коробки передач
выскочил болт; Фрау Гельпке вышла, чтобы позвать механика, но прежде
чем она ушла, позади нас уже выстроилась очередь из трамваев, кондукто-
ры которых грозно сигналили. Маэстро и я должны были принести жертву
Меркурию, толкая автомобиль, пока он не съехал с рельсов. Затем, чтобы
прийти в себя и дождаться механика, мы пошли в ближайшее кафе. Выско-
чивший болт был счастливой случайностью - такие «удачные» поломки ча-
сто происходили со мной. Так мы неспешно и тихо провели час, обсуждая
тему, которая занимала Платона и относительно которой я всегда любил вы-
слушивать мнение умных современников: как творческому человеку лучше
всего вести себя по отношению к властителю. Позже у нас не нашлось бы на
это времени, потому что Фуртвенглер, который вечером должен был дири-
жировать, удалился сразу после ужина. В такие дни он обычно медитировал
и отдыхал до выступления.

Рудольф Гельпке только начал учиться в то время; первая встреча была
мимолетной, но сулила хорошее. Позже, когда я время от времени поддер-
живал с ним связь, казалось, будто он напитывался Востоком. Существует
избирательное родство духа и содержания чуждых культур, позволяющее
глубокое проникновение. Появились переводы с персидского, например,
чудесной сказки о принцессах в семи Звездных башнях. Был ли он в то вре-
мя профессором в Тегеране, или, как Мирча Элиаде, приглашенным препо-
давателем в американских колледжах? Я не знаю или уже забыл; этот мир с
его экзаменами, званиями, академиями и наградами, в сущности, неважен.
Он кишит революционерами, которые не могут обойтись без автомобиля и,
подобно реморам на китах, паразитируют в брюхе Левиафана, от которого
зависят их процветание и гибель.

Затем я получил его апологию эйфории - здесь он также противопо-
ставляет Восток Западу. Я открываю предисловие (Тегеран, март 1966 г.) и
нахожу подтверждение моим воспоминаниям: «... Последние десять лет я
провел примерно в равной степени на Востоке - в основном, в Иране (Пер-
сия) - и на Западе - в Европе и США».
Я также перечитал в его книге главу, посвященную Антонио Пери и его
путешествиям. Вообще, я вижу автора скорее в обществе Антонио, принца
Ахмеда и его племянницы Пери Бану, чем в обществе ученых, за исключени-
ем таких, как Галланд, Хаммер-Пурппталь, Рюкерт. Востоковеды составля-
ют особую элиту. Она следует за соблазном, как это чувствовал и Гете.

В качестве ядра работы Гельпке («Об эйфории на Востоке и Западе»)
я привожу следующее:

Исследователь наркотиков (например, каким его описал Эрнст
Юнгер в западно-восточном обличье Антонио Пери) - явление
совершенно новое. Он может возникнуть только в обществе, ре-
лигиозное мировоззрение которого разрушено и в котором, следо-
вательно, были утрачены знания о метафизическом значении и
символическом характере опьянения и опьяняющих веществ.

Отрадно, что вскоре после этого автор отдает должное вину и его ра-
венству на всех уровнях - здесь, если сравнивать его с опиумом, есть разни-
ца, возможно, в ключах, но не в том, куда ведет дверь; гораздо важнее разни-
ца между западным и восточным представлениями. Процитирую его:

[Для западного человека] реальность - это внешний мир. В резуль-
тате у него всегда будет искушение осудить любую форму жизни,
любую точку зрения и вообще все, что удерживает человека от
действий, называя их «бегством» от реальности. Восточный че-
ловек придерживается противоположной точки зрения: для него
«путь внутрь», мистическое путешествие, является единст-
венным опытом реальности, который преодолевает время и про-
странство, и, следовательно, преодолевает завесу преходящего.
Именно отсюда, с его точки зрения, «убегает» тот, кто живет
вовне: человек действия.

Говоря о вине в свете Востока, нельзя не вспомнить Омара, делающего
палатки, или Хафиса. О последнем Гельпке говорит: «Конечно, для мудрого
человека величины Хафиса вино имеет оба значения» (а именно - символи-
ческое и реальное), и это подтверждается стихами:
Наполни чашу, пусть она засияет пурпурным светом радости.

Спой песню, о музыкант, потому что по желанию
солнце вращается вокруг нас.

Я смотрю на божественное отражение глубоко в кубке, -

Безумец, чьи стремления никогда не утоляет вино из нашей чаши;

Я боюсь, что если наступит утро в День Воскресения,

То вместо моего кутежа осудят тебя за твое воздержание.

Живое сердце, которое билось с любовью, никогда не может умереть,
Нам суждено в Книге Мира унаследовать вечность...

Свободный перевод Георга Якоба,
«Ито тузНса», Ганновер, 1922.

279

Если выражение «исследователь наркотиков» мне и не подходит, то
не столько из-за самого слова, сколько из-за его происхождения. Индоевро-
пейский корень «ргк» разделился в романском и германском языках на гла-
голы, которым присуще отчасти вопросительное, отчасти исследователь-
ское намерение (аг§еп1ит розсеге: «просить денег»). Исследование звучит
двойственно.

Борьба в кабинете Фауста ведется за экстенсивное или интенсивное
направление слова: речь идет о знании или науке.

И вижу все ж, что не дано нам знанья.

Изныла грудь от жгучего страданья!88

Тем временем, исследования становятся все более зависимыми от тех-
ники, статистики, чистых вычислений, от рычагов и винтов, микроскопов
и телескопов. Исследователь больше не выжидает, когда появится коро-
левский тигр, тетерев или хотя бы редкая ночная бабочка,- он - ушедшая в
прошлое фигура охотника. Импотент, бесстыжий старик, который измеря-
ет оргазм секундомером, с пренебрежением говорит о нём. Сердцебиение
сменяется тиканьем часов. Неудивительно, что Гея сбрасывает листья. Но
после отбеливающей зимы все равно наступает весна.

88. «Фауст», Гете.
Мы живем в эпоху, когда слова теряют свою силу, как это часто случа-
ется время от времени. Поэтому их необходимо перезарядить или заменить.
Даже термин «исследование» вызывает сомнения. Интеллектуальные за-
падные люди, такие как Флобер, разделявший склонность к Востоку, пред-
видели это («Воииагс! е1Р6сиске1», 1881). В то время еще можно было воль-
ничать в духовных вопросах.

Итак, Гельпке обращается к достойной основе этого слова. Любящий
познаёт иначе, чем любопытный. Его по-прежнему встречают свет и тени
космической охоты. Великая Охотница все еще приближается к нему как
богиня Луны, в то время как Актеона из-за его непристойного любопытства
разрывают на части его собственные собаки.

Говорится, что в Актеоне при этом «не осталось ничего человеческо-
го, кроме самого ужасного в такой ситуации - сознания». Самым замеча-
тельным в этом великом мифе является то, как затем Хирон, учитель Актео-
на, успокаивает собак. Он показывает им статую Актеона, вокруг которой
они мирно собираются.

Такова задача художника, человека искусства, мудреца в те време-
на, когда собаки теряют своего хозяина. Произведение искусства не толь-
ко предсказывает будущее - оно также толкует, искупает и умиротворяет
прошлое.

Ретроспективный взгляд на Годенхольм

280

Зрелищем голубой нити я обязан тому утру в Боттмингене; оно связа-
но и с другим событием - посещением кельтского Хойнебурга зимней но-
чью. Это была ночная встреча с судьбой, которая тогда только наметилась, и
на то была причина.

Я с самого начала знал, что маленькая книжка («Посещение Годен-
хольма») не произведет ни впечатления, ни успеха; и мне было жаль, я будто
замерзал на мгновение, увидев ее на витринах.

Для Баадера задачей искусства по-прежнему была прозрачность. В об-
ществе потребления действуют другие принципы. Всё это в природе вещей,
и любой, кто хочет разыграть здесь недовольного аристократа, просто вы-
ставляет себя на посмешище. Именно здесь медитация приобретает особую
282
привлекательность. Даже умные современники мало что могли извлечь из
текста «Посещения Годенхольма», как я понял из их более или менее недо-
уменных комментариев. Его также трудно классифицировать.

Когда после Первой мировой войны меня направили в Комиссию по
регламентированию, я начал изучать новейшую литературу. Этому предше-
ствовало чтение запоем в госпиталях и во время выздоровления, я особенно
увлекался классикам и романтиками, что не прошло без следа. Что касается
современных авторов, к которым я теперь перешел, то хорошим выбором я
обязан Фридриху Георгу, получившему серьезное ранение годом ранее. Он
обратил мое внимание на экспрессионистов, прежде всего на Тракла, кото-
рому я остался вполне верен.

В то время в Берлине мне также попалась в руки новелла Готфрида
Бенна «Мозги» - прочитав её, я продолжил приобщение к его творчеству.
Для каждого страстного читателя найдется несколько авторов, «в творчест-
ве которых он принимает горячее участие» и от которых, как он надеется,
«скоро появится что-то новое». Это широкое игровое поле для ожиданий,
радости и разочарований.

Что в его книге «что-то происходит», я почувствовал по его стихам,
особенно тем, которые приближаются к Недифференцированному и каса-
ются тонкого укрывающего его слоя, подобного первым осадкам - только
выпавших росе или туману, ещё лишённых качеств. Неопределенное здесь
все еще сильно. К нему он обращался, например, здесь:

О, если бы мы были нашими прародителями!

Комок слизи в теплом болоте.

Жизнь и смерть, оплодотворение и деторождение

Вытекли бы из наших немых соков.

Лист водорослей или песчаная дюна,

Сформированная ветром, тяжелая низом.

Лаже голова стрекозы, крыло чайки

Были бы слишком развиты и слишком сильно мучительны.

Вот - путевка на экскурсию в Орплид. В стихах царит прекрасный ба-
ланс сознательного и бессознательного, а также безопасности и боли. Так
курсирует лодка с хорошей осадкой по приграничным рекам.
Стихотворение - под названием «Песнопения» - затем откатывается
назад. Но в работе значение имеют проблески света. Далеко простирается
пустыня; время становится мучительным - печаль, которая уже пропитала
романтизм, это «я не знаю, какой в этом смысл» превращается в современ-
ную техническую тоску. Передо мной «Произведения» (1960), я смотрю
оглавление, и нахожу там одно под другим, как этикетки в магазине специй:

Сновидения

Мечта

Триппер

Уныние

Отряд блудных сыновей

Турин!

По этому списку уже можно догадаться, что готовит автор. Последние
строфы, кстати, как из «Уныния», так и из «Турина I», снова очень краси-
вы.

Успех ему принесли такие циклы, как «Триппер» и «Морг». Однако
следует различать аплодисменты и признание. То же, благодаря чему автор
воспринимается всерьез, всегда вызвано Приближением. То привлекает
внимание, что ослепляет - эстетически, политически или просто благодаря
эффекту неожиданности - это не дом с его стенами, подвалами или этажа-
ми, а интерьер: домашний бар с проститутками, какофония Риксдорфа. Все
это лишь декорации; по грому аплодисментов невозможно определить, про-
длится ли пьеса всего сезон или ее будут ставить триста лет.

Автору воздается не столько похвалой, сколько пониманием его кармы
и трагизма, которые всегда тесно связаны со временем и его убийственной
хваткой. В лучшем случае может получиться схватка со временем, в которой
успехи автора, скорее всего, обернутся против него самого. Время форми-
рует произведения и образы, даже когда оставляет шрамы.

281

В годы «перед стеной» я иногда летал в Берлин, чтобы встретиться
с братьями, живущими в восточной зоне; мы останавливались в маленькой
гостинице недалеко от вокзала Анхальтер. Затем я проведывал Эрнста Ни-
кита и других друзей.
Мне хорошо запомнился вечер в доме Готфрида Бенна, с которым я
некоторое время переписывался. Лучше бы я встретил его однажды на Сре-
диземном море, на тех берегах, где дышится с такой лёгкостью, будто ты вы-
шел из тюрьмы, и где он также любил бывать. Но он написал мне, я думаю,
в Монтекатини: «Хотел бы поехать с вами на юг, но я должен соблюдать
столько правил диеты (язва двенадцатиперстной кишки), брать с собой
столько лекарств (ревматизм), столько баночек с мазями (экзема), что я не
могу решиться. До семидесяти лет я мог делать со своим телом все, что хо-
тел; оно подчинялось и делало все, что мне заблагорассудится. Внезапно на-
ступил сильный спад, и глупые слова «аллергия» и «нейровегетативный»
больше не приносят мне никакой пользы, не помогают».

Дерматолог, которому приходится путешествовать с горшками и ма-
зями, - это выглядит неприятно. К сожалению, вскоре пришло и одно из пи-
сем с черной каймой, которые все чаще и чаще появляются в моём почтовом
ящике.

Готфрид Бенн - один из многих пасторских детей, обогативших лите-
ратурой протестантизм. Париж или Рим были бы для него «более подходя-
щим местом», чем Берлин, но невозможно выбрать свою страну.

В то время, когда я навещал его на Больценер-штрассе, он был еще
жив и здоров. Его квартира на первом этаже, возможно, восходящая к эпохе
грюндерства, пережила такие же огненные бури, как и он. Бенн был обязан
им армии не в последнюю очередь. Он служил врачом на обеих мировых
войнах. Во время гражданской войны униформа даёт даже лучшую маски-
ровку, чем на фронте. Она могла понадобиться Бенну, потому что злобные
преследователи атаковали его с такой яростью, которая превосходила даже
гиммлеровскую. В абсурдной переписке, которая касалась этого вопроса,
и была частично предана общественности неутомимым Йозефом Вульфом,
однажды зашла речь и о том, не был ли в фамилии «Бенн» скрыт семитский
корень.

Коридор «берлинской квартиры» был без окон. Вас любезно при-
ветствовали в полумраке. Европейская вежливость, ставшая почти такой
же второй натурой, как и на Дальнем Востоке. Его знаком зодиака был Те-
лец - я не смог сразу узнать этого, и, скорее, приписал бы этот знак его су-
пруге. Она стояла рядом с ним, я видел в тусклом свете ее полное спокойное
лицо и густые рыжевато-каштановые волосы, в которых поблескивала выбе-
ленная прядь. Она говорила мало, но казалось, что ее присутствие добавляло
новое измерение разговору. Такие люди встречаются, хотя и редко, и было
бы неправдой сказать, что они знают толк в искусстве слушать. Скорее, их
молчание благоприятно для речи, оно придаёт ей тело, словно резонансную
деку. Затем она направилась к кухне, и я смог заглянуть в квартиру.

Должно быть, это был пасмурный день - амбулаторная показалась мне
довольно мрачной. Но наверняка там были яркие лампы, так как кожные по-
кровы требуют тщательного осмотра. Диван, обтянутый темной кожей или
клеенкой наподобие тех, что используются при осмотре, был застлан газе-
тами, некоторые из которых также были разбросаны по полу; это казалось
последствиями долгого послеобеденного чтения. Рядом с диваном стоял
штатив со стеклянным цилиндром, на котором висел резиновый шланг. Ап-
парат для внутривенных вливаний - инструмент, ставший, как сказал Бенн,
музейным экспонатом.

Кстати, практики стало мало - или он сказал: почти не осталось? - что,
похоже, его не особо беспокоило. Возможно, люди просто мешали его ме-
дитации. В перерывах между консультациями он набрасывал на листках с
рецептами письма или даже стихотворные наброски.

Он указал на газеты: «Похоже, у нас снова появился общий скверный
враг - впрочем, они могут писать обо мне даже, что я блудодействую с муха-
ми - мне все равно».

Потом я смог еще раз взглянуть на кабинет супруги - между ними
была разница, как день и ночь. Передо мной предстала изящная аккурат-
ность - немного металла, темное дерево, возможно, красное дерево, с пер-
ламутровыми инкрустациями; результат терпеливой и тщательной работы.
Здесь, должно быть, даже удаление зуба превращалось в удовольствие.

Когда дверь открылась и снова захлопнулась, у меня возникло ощу-
щение дежавю. Затем из памяти всплыло маленькое ателье Мари Лорансен.
И там тоже тот факт, что в нём работают, почти полностью растворялся в
уюте - там - в зелёных и розовых тонах, здесь - в серебристом и темно-бор-
довом. Лучше, чем доход без работы - работа без усилий, игра.

Затем мы с удовольствием сели обедать. Хвосты омаров в майонезе,
старое бургундское - в то время о язве двенадцатиперстной кишки не могло
быть и речи. Обсуждение обстановки. Приятно встретить в приюте мысли
человека, который умеет переходить индивидуальные, институциональные
и региональные границы и к тому же обладает щепоткой аристофановского
юмора.
Маленькая каюта на «Титанике»; в коридорах суматоха. Вода пле-
щется туда-сюда, унося с собой газеты, солому, что-то неопределимое, даже
трупы. Крысы пищат за дверью. Персонал больше не работает, но в шкафу
все еще есть запасы - импортные сигареты, Хеннесси. Такова часть стиля
нашего века; я привык к нему со времен Первой мировой войны. Так рожда-
ются острое восприятие, меткие замечания. Физическая безопасность ста-
новится малозначительной на фоне всё возрастающего присутствии духа.
Левиафан не может переварить дух - и изрыгает его.

«Птолемеи и мавритане» - сочинение, в котором нас измеряют од-
ной линейкой; он сделал по этому поводу несколько замечаний. Средизем-
ное море; Башни Антиба: «работа фанатика»; я отправил ему оттуда сни-
мок. Рассказ: «Рептилия не уходит так беззвучно». Я узнал то, чего раньше
не знал: что он был врачом при казни Эдит Кавелл (12 октября 1915 г.).

«Исследование самоубийств солдат и их причин»: так называлось
медицинское подразделение, которым он руководил во время Второй ми-
ровой войны; нечто новое, но в то же время и понятное, как и вообще бли-
зость к самоубийству.

Затем беседа о путешествиях, еще раз о Средиземном море. Жена:
«Если ты хочешь сейчас рассказать о своих встречах в путешествиях, я вый-
ду на время» - вероятно, условный знак. Бенн отправился в библиотеку,
чтобы взять свой отчет о трагическом конце мисс Кавелл; он принес с со-
бой также «Посещение Годенхольма», которое совсем недавно вышло.

Он снова сел рядом со мной: «Вы знаете - это самая сложная вещь,
которую вы написали». Затем он перелистал томик и начал читать отрывок,
посвященный цели, которая может быть достигнута путем Приближения,
но не может быть преодолена; на мгновение феномен становится идентич-
ным бытию, волна - морю:

Это всегда будет повторяться: ЕДИНОЕ восходит из разъединенного
и облекается в сияние. Сия тайна была невыразима, но все тайны указыва-
ли на нее и исходили из нее, из нее одной. Пути истории и ее списки, что
кажутся такими запутанными, ведут к этой истине. К ней с каждым днем, с
каждым шагом приближается каждая человеческая жизнь. Только это Еди-
ное было предметом всех искусств, и из него каждая мысль определяла свой
ранг. В нём была победа, которая увенчала все и положила конец всем по-
ражениям. Пылинка, червь, убийца участвуют в нем. Его свету неведомы ни
смерть, ни тьма.
Он положил книгу на диван между нами и сказал: «Что это? Что это
такое? Да это же пенис! Таков может быть только пенис!»

282

Сказанному пришлось остаться монологом, потому что именно сей-
час Ильзе Бенн пришла с кофе - хотя это мог быть и коньяк, и бокал шам-
панского. Во всяком случае, мы пробыли вместе еще час, в течение которого
царило хорошее настроение. Затем я вернулся в отель и задумался о встрече.

Что-то в ней повлияло на меня больше, чем разговоры о книгах, людях
и фактах, даже больше, чем блеск и страдания поэта, который бросает куски
себя своре собак, чье тяжелое дыхание смешивается с торжествующим ре-
вом рогов. Такая судьба всегда следует за автором и его работой в сумерках,
как бледный светящийся след, как хвост кометы.

Присутствие дает нечто большее, чем коммуникация и размышле-
ния - единство во вневременном, а не только во времени. Мы видим, как
веки поэта раскрываются с мягким взмахом, как крыло голубя или совы. Это
взгляд мечтателя, который смог раскрыть сильные склонности и пробудить
привязанность, а также способен страдать. Нам должно уметь страдать.
Страдание охватывает слово. Молчание стоит за словом. Если я правильно
помню, Бенн однажды сравнил слова с мерцающими клетками, которые на-
щупывают бытие. Но прежде нужно нащупать само слово. Каждое слово об-
ретает силу только тогда, когда его снова касаются, открывают заново. По-
эту достаточно небольшого запаса слов, ограничения ему скорее по душе.
Изобилие в ограниченном зачаровывает нас - например, таково море.

Двух строчек достаточно, чтобы мы остались верны одному поэту. Я
взял с собой стихи и перечитал строфы, которые тронули меня в юности:

О, если бы мы были нашими прародителями!

Комок слизи в теплом болоте.

Свидетельство степени, до которой сгустились страдания со времен
Руссо. Впереди маячили хоть и далекие, но доступные для людей архипе-
лаги. Классики не любят развязки и финала; их «высшее счастье» другого
рода. Понимание природы распада у Бенна более развито, чем у Бодлера; но
и за этим шагом последует ещё один.
Прочитав эти две строфы вслух в пустынной комнате, я сделал любо-
пытное открытие: оказывается, я до сих пор всегда неправильно читал и ци-
тировал их. Казалось, до того момента слово «болото» (Моог) скрывалось
в моём слепом пятне. Я воспринимал его как «море» (Меег) и искал рифму
в «уже слишком» (зскоп ги 5екг).

Комок слизи в теплом море.

Ошибка; но я с неохотой принял её.

283

Я завершаю свои берлинские реминесценции; сейчас на улице идет
снег и вокруг липы Штауффенберга кружатся птицы; только что рядом со
мной у окна снегирь со своей самкой собирали семена подсолнечника.

Сегодня 11 февраля 1970 года; Пепельная среда - вечером, каки каж-
дый год, мы отправимся поужинать улитками в «Адлер» Альтхайма. Вчера
на рыночной площади Ридлингер «жгли ведьму». В этом уголке Верхней
Швабии архаичные черты ещё в достаточной мере сохранились.

Рукопись подходит к концу. Она заняла у меня гораздо больше вре-
мени, чем я предполагал. Прежде чем снова взяться за нить, я, как и каждое
утро, просматривал пришедшие письма. Обычно в них есть какая-то мысль
или идея, которая соединяется с событиями дня; я говорю об этом в связи с
упоминанием о «Годенхольме», которое было в одном из писем. Вероятно,
автора письма побудил тот же пассаж, который занимал и Бенна, хотя и ина-
че. Винтила Хория написала мне из Мадрида (7 февраля 1970 г.):

Ботищие Ле Коих т’а/аИ аиогг «УйИе а СоЛепкоЪп». /е 1'сй Лё)а

1и 1го1$/о1$ е1 а сксщие 1ес1иге)'у 1гош>е Лез поюеИез Ьеаи1ё$. Ье Шге
1ш-тёте уеи1 скге реи1-ё1ге 1а та1$оп Лез Бгеих ои 1е 1оН Лез И1еих, з1
)е пе те 1готре, е1 II $’а%Н 1Л Ле 1а Легтёге тЖаИоп, сеИе Ле 1а тог1,
ехцшззёе оиргеззепЫе Ле 1аргепйёгера%е...89

89. Франц.: Доминик де Ру отправил мне «Посещение Годенхольма». Я про-
читала его уже три раза, и с каждым прочтением я нахожу в нем новую красоту.
Само название, возможно, означает дом богов или крышу богов, если я не ошиба-
юсь, и это последнее посвящение, посвящение смерти, предчувствуется с первой
страницы.
Это случайное совпадение - что письмо пришло именно сегодня, что
оно пришло ай кос, но подобные признаки указывают мне, что интерес к
книге начинает расти. Андре Альмуро, который, следуя примеру француз-
ских романтиков, зимой переезжает из своей парижской квартиры в фер-
мерский дом в Шварцвальде, время от времени спрашивает меня о деталях
для своей оперы «Посещение Годенхольма».

284

Книга должна проникать в самое сердце. Так она находит свою цель
в разных странах мира. Я нашёл подтверждение тому много лет назад, бла-
годаря визиту Гвидо, молодого голландца, который напомнил мне того вос-
точного человека, о котором рассказывает де Куинси. Там привела к встрече
атмосфера опиума, здесь - мексиканская.

Восточный человек де Куинси был страшен; он стал призраком в его
кошмарах. Гвидо тоже может появляться в снах, но всегда в роли дружелюб-
ного гостя. Способность стать фигурой сновидения дается не каждому; она
определяется ролью в психокосмосе - какой бы она ни была.

У книг есть свои судьбы - я снова стал свидетелем этого, иначе как Гви-
до мог наткнуться на «Годенхольм» в своей хижине на острове в Мексикан-
ском заливе, из-за чего он и отправился на мои поиски? Что могло сказать
ему чтение зашифрованного текста, написанного на незнакомом ему языке?
Во всяком случае, он инстинктивно понял, что в книге был описан знакомый
ему Вход.

Кто-то, должно быть, прислал или принес туда книгу - возможно,
Вольфганг Кордан, который много путешествовал по Мексике и рано умер.
Или она пришла к нему из круга Вольфганга Фроммеля, также одной из клю-
чевых фигур: о нем мало говорят, но его знают.

Во время Второй мировой войны в Амстердаме сформировался круг
людей, которому трудно подобрать название - музыкальный, политический,
философский, сократовский, георгианский - один из тех ганглиозных узлов,
которые Фроммель называл своими «пфальцами». Кое-что просочилось и
в Париж из этого дома на канале - некоторые вещи, о которых я не хотел бы
знать в таких деталях; я слышал об этом от Тротта, а также от Эрхарда Гепе-
ля, когда он возвращался из одного из своих визитов к Бекману. Гвидо тогда
было шестнадцать лет; он работал на них посыльным и мог сказать, что ему
повезло не быть ликвидированным.
Сюда он тоже добрался на велосипеде, на котором обычно путеше-
ствовал по Европе, если не шёл пешком или ехал автостопом. Однажды он
даже управлял машиной для инвалидов, на которой сумел пересечь границу
без прав.

-	Гвидо, ты хотя бы застрахован?

-	Да, на небесах.

В Гвидо есть что-то такое, что привлекает внимание полицейских, но
как только они немного пообщаются с ним, то проникаются к нему симпа-
тией. Молчаливый и приветливый гость. Когда утром я вошёл в его спаль-
ню, кровать была нетронута. Он ночевал на полу, в своем спальном мешке,
том же, который служил ему и в лесу, даже в дождливую погоду. Утро он
проводил в саду; ему нравилось проводить там время в беседке наедине с
«И-цзин» и стеблями тысячелистника, которые он раскладывал и перекла-
дывал рядом с книгой.

Я знаю некоторых, для кого «Книга перемен» значит очень многое; у
большинства, как и у Эрнста Вильгельма Эшмана, такой интерес сочетается
с интересом ко всему восточному. В случае с Гвидо связь его с «Книгой»
очень глубока - до самого дна. Именно на дне дух обретает способность
служить авгуром, и тогда можно вопрошать каждый оракул: он даст ответ.
Каждый станет ключом, более или менее искусственным или знакомым.
Материя теряет границы - становится родной. Тогда, как и при опьянении,
можно выбросить ключ.

Иногда ко мне приходит письмо от Гвидо - из Голландии, Германии,
Соединенных Штатов, Мексики. Когда он жил в Калифорнии, он звонил мне
и говорил так долго, что я беспокоился из-за его расходов. Гвидо работал там
плотником - один такой звонок мог обойтись ему в недельную заработную
плату. Какое-то время он писал мне письма из Франции, где присматривал
за детьми в санатории; у него к этому были хорошие способности:

В настоящее время к нам прибыл трехлетний американец немец-
кого происхождения; он приехал сюда с тяжелым случаем отравле-
ния телевидением. Через несколько дней его бешеное желание бро-
саться камнями во все живое прошло; на данный момент пациент
умиротворенно лежит на лугу и рассматривает цветочки.
Его письма, хотя и не были написаны на родном языке, отличаются
афористической содержательностью:

На Новый год я написал вам письмо, но, как и большинство ша-
лостей моего пера, оно исчезло в мусорной корзине. Так что се-
годня я начну с чистого листа. В Вильфлингене прошлым летом
вы сказали: «Европа исторически мертва». История мира -
это родовые муки женского начала. До сих пор человечест-
во все еще ходит на четвереньках. Вольфскель: «Кровь - семя,
яд - дух». Убийство «детей цветов» в Нью-Йорке я восприни-
маю как зловещее предзнаменование. «Психоделический» звучит
как фармацевтическая добавка. Это слово происходит от имени
папы американской религии Элис-Ди. Похоже, что за последние
несколько лет в ней произошли огромные сдвиги. Я никогда не был
адептом, но был одержим чтением. Из Тепоцлана пришло сооб-
щение, что вы планируете поездку в Мексику. В «Совершенстве
техники», к сожалению, прочитав её только на английском языке,
я нашел фразу: «Жизнь сводится к выбору зол». Старый угольно-
черный негр - к тому же, он был угольщиком - повстречавшийся
мне в зарослях Гаити, задал главный вопрос нашего времени: «1Уа1
)е/оок?» Ему пришлось повторить это с полдюжины раз, пока я не
понял его пиджин. В Германии нам подарили автомобиль Ь.К.М.с
восстановленным двигателем: машина любви ЫеЬе$-Кга/Ъ-}Уа%еп.

И так далее, страница за страницей. Текст растворяется в ассоциа-
циях. Так разговаривают, когда уже немало выпито и общий язык найден.
Гвидо хорошо разбирается в дереве, он делает столы и вырезает сандалии,
которые ценят снобы. Но как только бизнес начинает процветать, он пере-
стает доставлять ему удовольствие. Я думаю, что он жил в приюте до того,
как присоединился к амстердамским подпольщикам. Тот, кто там не идет ко
дну, должно быть, «здоровый малый», как говорят в Швабии.

285

Скорее всего, эта форма существования будет распространяться. В
семьё всё чаще не хватает не только отца, но и обоих родителей. Государст-
во, «тысячечешуйчатый дракон», превращается в педагогического гиганта,
292
вытесняя с лица земли независимые школы, так что они становятся все ме-
нее и менее отличимы от заводов. Эксплуатация преображается, и становит-
ся более интенсивной; как раньше мышечная сила, так сегодня отчуждается
и монополизируется головной мозг.

Станет ли это концом развития и началом стабилизации процесса?
Ницше отвечал негативно на этот вопрос, но Хаксли и Оруэлл, будучи пес-
симистами, ответили утвердительно. Видение Хаксли к концу его жизни
снова вышло за рамки блеска и страданий последнего человека - за пределы
идеала «слишком многого», как называл это Ницше.

Однако растёт не только вавилонская башня педагогического автома-
тизма и автоматической педагогики, но и немое недовольство затронутых
ими. Невозможно открыть газету, не наткнувшись на его следы.

Зрелищность - не отличительный признак именно сегодняшнего дня,
потому что дух времени всегда превозносил свои фирменные блюда на боль-
шой ярмарке - то в качестве фокусника, то торгаша, то зубодера. Если чело-
век заплатил за вход в два-три раза больше, и с него потребовали не только
его кожу и волосы, но и голову, то изумленный верующий превращается в
фанатика, который теперь сам поднимается на трибуну. С каждым шагом
зрелищность становится всё более убогой. И наконец:

Живой природы пышный цвет,

Творцом на радость данный нам,

Ты променял на тлен и хлам,

На символ смерти - на скелет!..90

По мере того как пустошь разрастается, она покрывается ребрами,
рогами и скелетами; это зрелище тоже повторяется. Тогда небольшие Пере-
ходы уже не являются добрыми знамениями. Чтобы изучить происходящие
процессы, необходимо обратиться если не к мифу, то, возможно, к палеон-
тологии.

286

Так что «Годенхольм» не остался для меня полностью монологом. Он
привел меня к некоторым «приграничникам», парням, у которых нет про-
граммы.

90. «Фауст», Гете; пер. Н. Холодковского.
«Приют» - это один из эвфемизмов, которые появляются там, где
теряется родина. Они, как известно, выпускают высокий процент преступ-
ников, проституток и психопатов всех мастей. Тень, которую отбрасывает
неутолённая тоска. Деревянная наседка, как бы искусно её не вырезали, не-
достаточна.

Гвидо всегда привозил с собой что-нибудь подбадривающее, кроме
«И-цзин» - пригоршню мескалиновых бутонов, марихуану и тому подоб-
ное. Однажды он привез из Ла-Мори, так назывался его детский санаторий,
цветочный горшок с бледными саженцами конопли. Он не знал, что в нашем
климате они не растут.

Мы говорили о веществах только теоретически, тем более что у меня
сложилось впечатление, что на его натуру повлияли его «путешествия» -
не столько из-за частоты, сколько из-за их интенсивности. Те наркотики, ко-
торые мы сейчас используем, не приводят к зависимости. Конечно, болеть
можно всю жизнь, а умереть можно только один раз. Я узнал, что на его ро-
дине сильное опьянение также было запрещено. Оно либо предназначено
для знающих, либо сводится к периодам посвящения и праздникам. Долж-
но быть достаточно трех Приближений: то же, что посвящение в рыцари,
перед свадьбой и на смертном одре. Говорят, что Хаксли принял мескалин
незадолго до того, как отправился в свой последний дом. Во всяком случае,
он лучше, чем опиаты.

«Умереть не так-то просто» - это были последние слова моего дяди
Пола. Пожалуй, это правда - и, следовательно, смерти нужно учиться. Такое
умение важнее, чем вся техника, включая полеты на Луну. Об этом знали
всегда, еще в Элевсине, знали среди лангобардов, чатов, хариев, викингов.
В этом и заключается смысл испытаний на храбрость, которые предшеству-
ют вступлению в мужские и тайные общества. Юноша знакомится с армией
призраков и мертвых и возвращается преображенным.

Подробности можно найти у ван Геннепа («Обряды перехода»),
Мирча Элиаде, Шурца - и «в малых дозах» повсюду.

287

Там, где ставки так высоки, не может быть привыкания, и злоупотре-
бление можно сравнить с тем, что раньше считалось осквернением священ-
ных Писаний. Я уже говорил, что слово «Мексика» не следует понимать
географически. Она широко распространена повсюду, хотя в самой стране
294
почва особенно плодородна. В «мексиканскую» категорию не входит лист
коки, хотя он и растет там, но европейская спорынья с «эликсиром Хоф-
манна» принадлежит к данной категории.

Гашиш, за исключение которого из списка так называемых наркоти-
ков сейчас ведется кампания, относится к «среднему классу», к Востоку, и
многовековой опыт показывает, что он вполне может привести к разруши-
тельной зависимости, как и производные опиума, вызывающие эйфорию.
Кроме того, он может вызвать агрессию, и ряд правонарушений, о которых
сообщают прямо сейчас в новостях, без сомнения, имеет к этому отноше-
ние.

Мы не хотим здесь сопоставлять выгоду и вред, нам следует придержи-
ваться темы: Приближение. Многообразие его предстаёт в беспредельном
сиянии. Фитохимия способна спроектировать дворец из тысячи стеклянных
комнат, отделкой которого пусть занимаются фармакологи и фармакогно-
сты в качестве дизайнеров интерьеров. Они могут обставить его картинами
и удобной мебелью, ванными комнатами и галереями. Масштаб «Мира как
воли и воображения», разнообразие энергетических и фантастических воз-
можностей - все будет выделено и отсортировано,- всех их можно разделять,
упорядочивать и называть, как приборную панель с множеством клавиш.
Перед нами лежит еще не исследованная земля.

Но по таким дворцам мы блуждаем, как потерявшиеся. Нам всем зна-
комы подобные состояния. Пока мы не сможем открыть последнюю комна-
ту, мы не хозяева. Должен прийти Учитель, гуру, и тогда наступит конец и
комфорту и науке.

288

После своей политической фазы Гвидо передвигался по странам в
одиночку. В «присоединении» к кому-то скрываются оковы. «Перепро-
филирование» означает лишь взяться за веревку функции с другого конца.
Именно так и растрачиваются силы. Когда вы отпускаете канат, вы сбивае-
те противника с ног. «Оказать сопротивление» - значит направить силы
в место, которое определено противником. Нас быстро разоблачают. Чем
дальше на восток, тем лучше это видно.

Антоний, превративший пустыню в лес, размышлял об этом. Он не
призывал себя к мученичеству. Но он стоял на возвышении, когда мимо
проходили осужденные. Затем он отправился на пир духа, который сам себе
приготовил. Мы на нём еще новички. «Немногие достойны того, чтобы им
противоречили». Но тот, кто достаточно хитер, может пройтись и по обще-
ственным местам. Заратустра гуляет по рынкам.

289

Гвидо курил с местными жителями на Гаити, знал калифорнийских
«детей цветов», прово из Амстердама, ярких хиппи, сидящих на ступеньках
Площади Испании и вокруг Баркаччи, всех этих неопределившихся, кото-
рые появляются повсюду и говорят на новом сленге. Такие коммуны - со-
общества исследователей глубинных миров; хорошо, если исследователи к
тому же образованы.

Более важными, чем региональные и горизонтальные различия Входа,
являются вертикальные: эхолотирование глубин. Для Гвидо тоже был важен
вопрос темпа; путешествия начинались, когда он мог сказать: «I ат к^к».
Затем наступало то, что он называл «химической свадьбой» или оргазмом
духа: «I ат &1опей». Эти выражения теперь вошли в общий обиход; у него
было еще третье, которым он был обязан Вольфскелю и которое он попро-
сил оставить в секрете. «Я еще не встречал никого, кто бы ушел так далеко».

Но всегда есть угроза «йох^п-ккк», Страшного суда.

Грибной симпозиум

290

«Воып-к1ск» явился и на нашем грибном симпозиуме весной 1962
года, но, так и не развернувшись в полную силу, он прошел как смутное не-
домогание.

Симпозиум был посвящен одному из мексиканских гадательных гри-
бов, скатр1$поп$ ка11исто$пе$ с1кнпа1спге$, которые давно известны в Евро-
пе, но только теоретически и эзотерически. Уже в неисчерпаемом «Кодексе
Бернардино де Саагуна» можно найти изображение одного вида: группы
грибов, над которыми парит человек-птица с заостренным клювом. Вско-
ре после Конкисты были проведены первые судебные процессы над людь-
ми, которые использовали грибы в ритуальных празднествах. Их считали
«ско5е скакокцие».
Наука начала изучать грибы только после путешествия супругов Уос-
сон, которые с командой этнологов, химиков и фотографов посетили от-
даленные горные мексиканские деревни, в которых сохранился культ. Они
участвовали в обрядах туземцев. Первый отчет появился в «Лайфе» вес-
ной 1957 года. За ним в 1958 году последовала весомая, богато иллюстри-
рованная монография Хейма и Уоссона «Ьез Скатрфпопз ка11иаподЪпе$ йи
Мехщие». Работа соответствует высоким и подробным требованиям есте-
ственных и гуманитарных наук, и даже выходит за их рамки. В ней объеди-
нены такие разнообразные дисциплины, как этнология, археология, мифо-
логия, история, сравнительная лингвистика, микология, фармакодинамика,
фитохимия. Кроме того, цитируются такие авгуры, как Уильям Блейк: «Кто
не видит в более ярком и лучшем свете, чем наш смертный глаз, тот ничего
не видит».

По мнению Уоссона, видения «запечатлены в наших глубинах». Гриб
освещает их. Кстати, он восхваляет гриб за то, что он не вызывает привы-
кания - он никогда не слышал ни от кого из индейцев о «пристрастии к
грибам». Вероятно, Уоссоны прибыли в эти труднопроходимые долины не-
задолго до закрытия последних врат: на первом вертолете.

Невозможно было избежать того, что вскоре после этого гриб был
тщательно изучен в Сандозе в Базеле - фитохимически Альбертом Хофман-
ном и фармакологически Герибертом Концеттом, который, как я полагаю, в
то время уже был вызван в Инсбрук. Во всяком случае, в ходе нашей пере-
писки желание провести симпозиум, на который мы пригласили и Рудольфа
Гельпке, усилилось.

291

Вскоре дошло до того, что я смог приступить к приготовлениям, тре-
бующим, по крайней мере, самого грубого отсеивания профанов. Некото-
рая неуютность пространства не повредит, наоборот - детали только сби-
вают с толку. Язди, перс, переведенный и часто цитируемый Гельпке, дает
точные указания в этом отношении в своем трактате об искусстве курения
опиума. Следует избегать курения в ветреных, грязных или темных местах,
в компании обидчика, незнакомца или некурящего. Также не рекомендует-
ся курить в одиночестве, так как в этом случае можно опасаться появления
демонов. Идеальным вариантом считается собрание узкого круга друзей.
Сегодня следует добавить, что следует выбрать помещение, в котором, по
возможности, не будет слышен шум двигателей. Это становится все труднее
и труднее сделать.

Здесь были диван и удобные кресла; я предусмотрел одеяла и скамейки
для ног, а также удобные и экзотические вещи, в том числе хиджаб, кото-
рый я недавно привез из Египта. Накануне растопили большую изразцовую
печь. Она пожирает множество древесины, которой так много в лесах Шта-
уффенберга. Она также сохраняет тепло в течение длительного времени, и
вам не нужно ее снова топить. Печь стояла на первом этаже, там, где гестапо
хранило файлы, изъятые после покушения на Гитлера. На двери сохрани-
лись печати.

Недавно я женился во второй раз. 8Нег1е1п91 обитала здесь; с приходом
гостей на первый этаж должно было быть наложено табу. Наверху нужно
было приготовить «полуночный ужин», поставить пластинку, запереть
кошку, отсоединить от сети телефон и бытовую технику и вообще, насколь-
ко это было возможно, предотвратить помехи.

Как я уже сказал, это становится все труднее и труднее. Стремитель-
ное однообразие двигателей - смертельный враг любого высшего воспри-
ятия. Здесь воля выступает против представления. Эти звуки усиливались
и множились в течение двадцати лет, которые я прожил здесь, в деревне, не
только в результате движения транспорта и самолетов, но и из-за машин,
всё более распространившихся в полях и домах. Акустическая ткань изме-
нилась - уменьшилась доля людей, животных, колоколов, которые ее созда-
вали. То же происходит и на глубине; под звуки реактивных истребителей я
вижу, как рыба в садовом пруду вздрагивает и устремляется на дно.

292

Теперь мы вчетвером сидели за столом, на котором стояла банка с вол-
шебными грибами. Они были смочены водой; каждый начал жевать по два
или три. Они были волокнистыми, имели тусклый, тинистый привкус.

Грибы особым образом участвуют в рождении и смерти. Они ближе к
Земле, чем зеленые растения, точно так же, как змея ближе к земле, чем дру-
гие животные. В обоих случаях тело обособлено в меньшей степени; нога в
нём доминирует. Поэтому изобилие целительных и смертоносных сил так-

91. Отсылка к астрологическому знаку второй жены Юнгера: 8Нег- Телец.
же сильнее - и секретов. Старый Порохоголовый92 знал, почему он назвал
змею самым умным животным.

Полчаса или чуть больше, как обычно, прошло в молчании. Затем по-
явились первые признаки: цветы на столе начали сиять, распространяя ис-
кры и молнии. Был вечер выходного дня; снаружи подметали улицу, как и в
каждый выходной. Удары метлы болезненно прорезали тишину.

Это шарканье и подметание, иногда также царапание, стук и грохот
возникают случайно - и в то же время являются симптоматическими, как
один из признаков, предвестников болезни. Подобное также всегда игра-
ет определенную роль в истории заклинаний. Геррес сообщает об этом из
Египта, Готфрид Келлер - из Швейцарии. Необходимо учитывать такую
деталь, тогда вы узнаете свое место. Редкие насекомые скрываются повсю-
ду, и энтомолог должен приехать в сельскую местность, чтобы увидеть их.
Перед воскресеньем подметают, выбрасывают мусор, убирают; прежде чем
дверь откроется, в нее постучат. Нет ничего более естественного. Праздник
не столько прерывает повседневную жизнь, сколько значительно возвышает
ее. То, что мы обычно совершаем почти инстинктивно, осознается нами в
более высоком смысле.

293

С этого момента гриб начал действовать; весенний букет светился
сильнее, это был неестественный свет. В углах метались тени, как будто ища
форму. Мне стало дурно, даже зябко, несмотря на тепло, исходившее от
печи. Я растянулся на диване, натянул одеяло на голову.

Все стало кожей и было осязанием, даже сетчатка - там прикоснове-
ние становилось светом. Этот свет был разноцветным; он превратился в
струны, плавно раскачивающиеся взад и вперед, в струны из стеклянных
бусин, напоминающие украшения в восточных проемах. Они образуют
двери, подобные тем, через которые можно пройти во сне, завесы похоти
и опасности. Ветер шевелит ими, как одеждой. Они также ниспадают с по-
ясов танцовщиц, открываются и закрываются при движении бедер, а из бу-
син струится поток тончайших звуков, доступный для обостренных чувств.
Звон серебряных обручей на кандалах и запястьях - уже слишком громко.
Пахнет потом, кровью, табаком, рубленым конским волосом, дешевым ро-
зовым маслом. Кто знает, что творится в конюшнях.

92. Так Юнгер называет Ницше.
Вокруг ощущался огромный дворец, мавританский, довольно дурное
место. К танцевальному залу примыкали подсобные помещения, уходящие
под землю. Вокруг, повсюду - занавески с их блеском, их мерцанием - ра-
диоактивный отблеск. К этому добавляется звон стеклянных инструмен-
тов, манящий своими распутными возгласами: «Хочешь, славный мальчик,
пойти со мной?» Вскоре зов прекратился, но снова пришёл снова, более на-
стойчивый, навязчивый, почти уверенный в моем согласии.

Теперь появилось что-то оформленное - исторические коллажи, уох
китапа, крик кукушки. Была ли это шлюха Санта-Лючии, которая высуну-
ла грудь из окна? Саломея танцевала; янтарное ожерелье рассыпало искры
и, раскачиваясь, натирало соски, заставляя их затвердеть. Чего не сделаешь
ради своего Иоанна93? - черт возьми, это был отвратительный звук, он ис-
ходил не от меня, а доносился из-за занавески.

Змеи, едва живые, вяло ворочались на ковриках. Они были усыпаны
блестящими осколками. Другие выглядывали из-за плафона красными и зе-
леными глазами. Сверкало и шипело, шептало и мерцало, как крошечные
серпы при срезании ржи Бильвисом. Потом звук умолк и появился снова,
тише, настойчивее. Я был в его власти. «Затем мы сразу поняли друг друга».

Жена вышла из-за занавески; она была занята чем-то, прошла, не об-
ращая внимания, мимо меня. Я увидел сапоги на красных каблуках. Полные
бедра были стянуты посередине подвязками; плоть свисала сверху. Огром-
ные груди, темная дельта Амазонки, попугаи, пираньи, самоцветы повсюду.

Теперь она направилась на кухню - или здесь все-таки были подвалы?
Блеск и свист, шипение и мигание стали неразличимыми; теперь все стало
столь концентрированным, что приблизилось к радости, предвкушению.

Стало жарко и невыносимо; я сбросил одеяло. Комната была освещена
тусклым светом; у окна стоял фармаколог в белом мандариновом кимоно,
которое ещё недавно послужило мне в Ротвайле на карнавале. Востоковед
сидел возле изразцовой печи; он стонал, как будто ему снился кошмар.

Теперь я понял; я видел первый толчок, и он собирался вернуться.
Время еще не пришло. Я уже по-другому видел Мать. Но грязь - это тоже
земля, и, как и золото, она подвержена превращениям. С ними приходится
мириться, пока дело идет к Приближению.

Таковы земные грибы. Больше света скрыто в спорынье, вырываю-
щейся из колоса, и еще больше - в зеленом соке суккулентов на раскален-

93. Немецкий эвфемизм для «пениса».
ных склонах Мексики. Вероятно, омела таит в себе еще большие, неизведан-
ные, но давно подозреваемые тайны. Дух Земли силен во многих формах: в
трущобах, на Авениде, в Субуре, на Капитолии. Де Куинси видел римского
консула в триумфальном шествии, а Ницше - скотоподобного Цезаря, когда
Рим превратился в «блудницу и бордель».

Вход бы неудачным - возможно, мне стоило взять еще один гриб. Но
вот снова послышался шорох и свист, сверкание и блеск - наживка тащила
рыбу за собой. Как только приходит мотив, он звучит, как в шарманке - но-
вый толчок, новый поворот повторяет ту же мелодию. Игра не выходит за
рамки дурной полосы.

294

Я не знаю, сколько раз всё повторялось, и не хочу вдаваться в это. Не-
которые вещи предпочтительнее держать при себе. Во всяком случае, уже
перевалило за полночь, когда мы снова сидели за столом, разговаривая.
Сверху что-то доносилось. Именно оттуда оно снизошло, невероятно неж-
но и властно, по-элевсински уничтожая дух Земли.

Какой чарующий портрет94.

Ни Тит, ни Цезарь не входили подобным образом. Если бы мы только
могли предложить нечто в качестве пропуска перед последним барьером -
ворота бы распахнулись. Музыка Моцарта и моллюск - сердце моря.

Мы поднялись наверх; стол был накрыт. Чувства все еще были обо-
стрены и открыты: «Врата восприятия». Свет лился из графина с красным
вином, по краю которого блестело кольцо пены. Мы слушали концерт для
флейты.

У других все прошло не лучше: «Как приятно снова быть среди лю-
дей».

Это были слова Альберта Хофманна, который в своём видении бродил
по бесконечным городам древней Мексики, между дворцами с золотыми
крышами, колоннами и ступенями из драгоценных камней, в лабиринте -
поиск людей в мире геометрической красоты в тишине без эха, в свете без
теней. Но он был вымершим, пустым, как медный город эмира Мусы, и ни
одна птица не пролетала над ним: одинокое, удаленное от мира, безлюдное
великолепие.

94. Первые слова арии Тамино в первом акте «Волшебной Флейты».
Востоковед, с другой стороны, был в Самарканде, где Тимур покоится
в нефритовом гробу. Он последовал за победоносным шествием по горо-
дам, утренним даром при въезде в город которого был котел, наполненный
глазами. Там он долго стоял перед одной из пирамид из черепов, воздвигну-
тых для устрашения народов, и в массе отрубленных голов узнал свою соб-
ственную. Она была инкрустирована камнями.

Услышав это, фармаколог воскликнул: «Теперь я знаю, почему вы си-
дели в кресле без головы - это меня удивило; я не мог обмануться».

Интересно, не следовало ли мне исключить эту деталь, поскольку она
граничит с атрибутами историй о привидениях.

-	Призраками мы не отделаемся.

-	И чудесами - это легкий путь.

-	Дже Геррес опустился ниже своего уровня.

-	17пе ]оНе/етте а Ыеп с1'аи1ге$ тоуеп$ Ае/сйге 1а скагИё95.

-	Теперь она никогда не будет такой красивой.

Снова ЛСД

295

В нужное время и в нужном месте я мог добавить спорынью в качестве
недостающего звена. Я долгое время хранил три ампулы «экстракта смер-
тельно тонких соков» рядом с мексиканскими раритетами, которые Гвидо
приносил мне из своих поездок. В прошлую пятницу Альберт Хофманн при-
ехал из Швейцарии, чтобы оспорить мое мнение по поводу своего синтеза.
Синтез - так, вероятно, следует называть операцию, которую нельзя четко
обозначить ни как открытие, ни как изобретение. Раскрывается все; мы сни-
маем завесу с природы и ее сил, в недра которых мы не можем проникнуть.
Это опасно; так было и в данном случае. Мы извлекаем то, что кажется вы-
годным для нас, из изобилия. Богатство Великой Матери необходимо от-
ведать. Технический мир - это не только мельница, но еще и доильный зал.
Это видно уже на ретортах, вплоть до их формы. В техническом ландшафте
производится не только изысканный помол и расщепление, но и всасыва-

95. Фр.: «У красивой женщины есть много других способов заниматься бла-
готворительностью».
ние, и дистилляция на миллионах буровых и заправках. Мы доим даже лучи
света и воздух.

Сегодня нас это не должно было волновать; сразу после завтрака мы
отправились в другое путешествие, которое закончилось с наступлением
темноты. Вопреки ожиданиям, я смог делать заметки - что, кстати, показы-
вает, что я уже стал более опытным путешественником в этих широтах. Вот
мой журнал путешествий, без комментариев:

Вильфлинген, 7 февраля 1970 г.

10.25 Не было напильника для вскрытия ампул; пришлось раздо-
быть его в деревне.

ЛСД Э. Ю. 150 гамма или 0,15 мг А. X. 100 гамма или 0,10 мг.

Растворяется в стакане воды, легкая флуоресценция.

На вкус ничего не ощущается.

Ничто не может быть опасным делом.

Счастливого пути!

Разговор о синтетических материях. Они тоже лишь строитель-
ные блоки, которые мы перемещаем туда-сюда. Формованные
кирпичи рождаются из глиняной ямы, находки, а не изобрете-
ния. Даже производитель высококультурных цветов не может
обойтись без семян.

10.45 А. X. Ощущается первый эффект. Тянущее ощущение в
плечах, усталость. «Еще больше соматического». Проигрыва-
тель: Моцарт.

10.55 Концерт для флейты и арфы до мажор. Синица клюет окно.
Может быть, она что-то слышит? Все можно услышать, если до-
статочно глубоко погрузиться в Недифференцированное.

Синицы выклевывают семена из пакетиков, желтизна которых
теперь становится интенсивней. Точно так же известковая пли-
та с окаменевшей рыбой приобретает интенсивный оранжевый
цвет, который я до сих пор не наблюдал даже при солнечном
свете. Кирпичи на одной из башен Штауффенберга становятся
ярко-красными, как на закате. Там, где они покрыты мхом, их зе-
лень также становится ярче. Синий цвет, напротив, еще совсем
мертвый. Мы вообще мертвые, промышленные краски не у дел.
Я сижу в кабинете, А. X. в библиотеке. Начинает идти снег.
11.15 Синий цвет теперь тоже становится более насыщенным.
Черный все еще мертв. А если мне пойти в библиотеку? Но это
может его напугать.

Чувствую потребность лечь. Моцарт пробуждает в воображе-
нии «вращающиеся фарфоровые статуэтки». Значит, я все еще
мертв.

- Сможем ли мы еще раз повторить это? В конце концов, это был
бы тест.

- О, знаете, это само собой получится.

11.40

- Вы хотите спать?

- Сон - это не то.

- Тоже было бы плохо.

11.50 Внешний мир все еще беспокоит. Тракторы. Но даже этот
грохот - как будто в одном из отделений Вселенной шепчутся
двое.

- Это шуты.

Звонят колокола.

- Лучше, чем машины.

Обостряется ли наше восприятие? Или материя становится ак-
тивной? Этого мы никогда не узнаем.

12.10 Наша лодка сильно кренится. В том числе и к трезвости.

12.45 На мгновение я был со мной - с ним самим - наедине. За-
тем говорю А. X.: «Теперь что-то лучше. Лучше, да, лучше - хотя
и не совсем».

На мгновение - идентичность.

13.00 Парю как орел.

А. X.: В нашем языке нет ничего подобного. Из другого мира.
Теперь мы входим в другие пространства, где все мирно. Только
тот, кто знает войну, знает, что такое мир.

А. X.: Теперь синий становится прозрачным.

Э. Ю.: Имя «Хофманн» тоже.

13.15 Становится абсолютно комфортно. Как будто источник
щедро пропитывает явления.
13.16 Снова пробую полет орла. Не только края - весь лен фио-
летовый.

13.30 Э. Ю.: Мне больше не нужно подкрепления.

А. X.: Думаю, этого достаточно.

13.50 Снова: позиция орла - полет орла. Три раза: крылья ма-
шут!

14.00 Последнее, нежнейшее Приближение - крыло того, кто хо-
чет пожертвовать собой.

14.35 «Долгое» отсутствие.

15.00 Полет орла. Идентичность.

15.23 Три взмаха.

15.30 Наступает весна. Это было самое очаровательное, самое
нежное согласие на возвращение.

16.35 Синий, сияющий.

А. X.: Я ощущаю красоту этих пространств - а значит, она отку-
да-то взялась.

17.15 Взмахи крыльев орла, три.

С наступлением темноты мы начали разговор: вернулись назад. Полет
удался - мешали только машины; их ритм - главный враг как медитации, так
и художественных вибраций. Механизированная, жестокая воля; тебя либо
убьют, либо оцинкуют.

Нужно выбирать места среди отдаленных садов, с простой, доброт-
ной обстановкой. Меньше металла, лучше всего бронза, много дерева таких
сортов, какие используются для изготовления скрипок, соломенные маты,
тростниковые крыши. Никаких просторных видов, ни на море, ни на горы -
достаточно бассейна с водой, небольшой стенки, на которой сидит ящерица.

Мы совершили еще одну прогулку по деревне, каждый в своих мыслях,
прежде чем сесть за стол. Снег оттаял и снова начал замерзать; эманации все
еще были яркими; снег светился, как только что выброшенный из доменной
печи шлак.
Пейот

296

Мы запрягли телегу впереди лошади: Европа, Восток, Мексика. Сна-
чала чистое удовольствие с выгодой и опасностями, затем приключение с
его фантастическими, эстетическими и духовными аспектами, и наконец,
Приближения, за которые раньше бы мы были сожжены или обожествлены.
Слово кристаллизуется.

Последний раздел также систематизирован больше в тематическом,
нежели в хронологическом порядке.

297

Переехав в Кирххорст, я надеялся на период спокойной работы. Но,
глядя из-за стола через сад пастора на улицу, я начал подозревать, что он не
получится долгим - настолько там всё было ярким, шумным, угрожающе ви-
брирующим.

В это время я был однажды приглашен в Фушль вместе с Зибургом,
Пюклером и другими - приглашение пришло от Риббентропа, который за-
думал создать своего рода Ьгат-1ги$1 и дать там вводный обзор внешнепо-
литической ситуации. Я не мог ничего сказать по этому поводу - паттерн,
повторяющийся в моей жизни несколько раз. Описание этой поездки - мы
летели из Франкфурта в Зальцбург и обратно - позже дало Фридриху Зи-
бургу материал для одного из его анекдотических шедевров.

Я вернулся в Кирххорст с некоторым спокойствием, полагая, что бу-
дет сыграна партия в покер. Таково было моё намерение. То, что я, в сущно-
сти, знал нечто лучше, доказывает мне текст «На мраморных скалах», кото-
рый в то время занимал почти все мое время. Это повествование относится
не столько к области литературы, сколько к области видений - как пример
того, что в Вестфалии, а также у нас в Нижней Саксонии называют «пред-
дверием пожара».

То, что этот небольшой текст сразу же и даже в первые дни войны вы-
зывал яростные политические комментарии, было неизбежно и справедли-
во в той мере, в какой судьба также оформляется политически.

В сущности, я понимал проигрыш в войне еще до ее начала. Однако
наше сознание многослойно, и понимание редко доходит до самого дна.
306
Иногда я думал, что обманулся - например, когда въезжал в Париж. Затем
я снова почувствовал подтверждение деталей, о которых я не мог знать, на-
пример, 20 июля 1944 года - ситуация подобная «дурному пробуждению».
Лишь изредка мы знаем содержание снов, которые предшествовали собы-
тию.

298

С долгими годами сельского одиночества, на которые я надеялся, было
покончено. Кончились медитации, продолжительное чтение, прогулки по
болотам и пустошам, вечерние беседы в маленьком, знакомом кругу. Пред-
стояло множество встреч. Я не хочу считать случившееся потерей. Хотя
люди и изнашивают, они также приносят пользу. В частности, в «Мадже-
стик», где сейчас ведутся переговоры о Вьетнаме, люди шли одним за дру-
гим. Я видел там палитру во всей ее полноте - от главнокомандующего до
телефониста, от высокопоставленного эсэсовца до объявленных вне закона
евреев - идеалисты и реалисты, преследователи и преследуемые, совершив-
шие покушение, убийцы, самоубийцы.

Всё это продолжалось, когда я вернулся в Кирххорст. Волнения про-
должались в течение многих лет после вторжения иностранных войск. Дом
пастора находился на Ганноверхамбургской дороге - в то время еще не су-
ществовало автострады. Машины плотно шли по старой военной дороге
Целлер, брусчатка которой была отполирована шинами до блеска. Посети-
тели приезжали на несколько минут, часов или дней; некоторые оставались
годами.

Одним из постоянных гостей был Вальтер Фредеркинг, гамбургский
врач, которого Кейзерлинг однажды назвал нашим самым одаренным пси-
хотерапевтом. В то время он лечил моего издателя Бенно Циглера, который
был болен бульбарным параличом, по счастью, очень редким заболеванием
мозга. Такой диагноз - смертный приговор. Циглер тоже несколько раз на-
вещал меня; он являл собой душераздирающее зрелище прогрессирующе-
го упадка. Картина болезни включает в себя постепенный паралич органов
речи, который, среди прочего, приводит к выпадению определенных звуков
из речи. Уже во время своих визитов в «Маджестик» Бенно испытывал бес-
покойство, связанное не только с его собственной судьбой. Его жена сильно
страдала из-за него и предвидела подробности катастрофы, которые позже
подтвердились. Затем сгустились новые тучи.
Поначалу я был очарован его оценкой ситуации и планами; он был
умным, активным человеком, который добился успеха, начав со скромных
позиций. Но наступил момент, когда я стал обращать внимание не на содер-
жание, а только на форму его слов - на тот скудный аппарат, от которого
мы зависим. Снова и снова происходил какой-то сбой, как будто западала
клавиша на машинке, какой-то типографский символ был утрачен. Потом
начинались приступы удушья - он выходил за дверь, чтобы покашлять, при-
жимая ко рту салфетку. Затем мы продолжали говорить, словно ничего не
произошло, но это было жутко.

При многих заболеваниях наступают дни и недели, когда больной не
может говорить. Тогда мы должны искать в нашем бессловесном сокровище
не отчеканенную монету, чтобы он почувствовал, что может на нас поло-
житься.

299

В исходе не было никаких сомнений; но ожидание при таких страда-
ниях приобретает драматичность - Временное разлагается очень близко и
являет нам свои ужасы. То, что пациент не хотел принимать смерть во вни-
мание, а упорно цеплялся за свои дела, казалось доктору неправильным.
«Он еще не осознал всей серьезности ситуации».

Между тем, именно постепенный регресс причиняет боль - последняя
поездка, последний выход, последняя подпись. Вы все еще ставите свое имя
на почтовый чек, а в это время не только почтовое отделение, но и мир имен
и цифр уже тонет, как декорации.

Мне казалось, что терапевт вторгается в сферу духовенства. Конечно,
каждый имеет на это право при условии, что ему есть что предложить. Тогда
он сможет увести нас за руку далеко в Неназванное и даже немного дальше.

Насколько это удалось Фредеркингу, я судить не берусь - во всяком
случае, я слышал о нем как о проводнике от пациентов, чьи тела пришли в
сильное расстройство. В то время помимо «аутогенной тренировки» он за-
нимался также «наркоанализом» - то есть исследованием психологических
проблем в состоянии глубокого опьянения ай кос. Страдание, часто скры-
тое от самого страдающего, должно быть выявлено и излечено. Бывает до-
статочно «обсудить» или назвать его. Само по себе опьянение может при-
нести катарсис: очищение. Точно так же оно может причинить вред. Это
радикальные препараты, действие которых перенесет не каждый пациент и
к применению которых имеет призвание не каждый врач.

Ввел ли именно Фредеркинг мескалин в искусство исцеления? Во вся-
ком случае, он был одним из первых, кто обратился к наркотику с таким
намерением. В статьях в «Медицинском ежемесячнике» и «Психее» он
подробно описал детали. Мы поговорили об этом после того, как обсуди-
ли состояние Бенно; позже, когда я переехал в Швабию, мы обменивались
письмами. Как я понимаю из досье, наша корреспонденция продлилась бо-
лее пятнадцати лет, вплоть до смерти Фредеркинга.

300

То, что мы назначим сеанс, было неизбежным. В то время у меня все
еще были довольно смутные представления о мескалине. Они были осно-
ваны на рассказах путешественников и на монографии Берингера, который
экспериментировал с этим веществом во Фрайбурге.

Встреча состоялась только в январе 1950 года, когда я переехал в Ра-
венсбург. Мы собирались встретиться в Штутгарте; Эрнст Клетт постро-
ил там новый дом на южном склоне холма на месте разрушенного. Про-
сторный дом; потолки были обшиты тростником, стены покрыты полками
книг - за исключением стеклянного фасада с видом на плотно застроенный
городской квартал. Горизонт заканчивался лесистым противоположным
склоном. Сад, старый виноградник с красноватой землей, располагался так
удачно на солнце, что павловния образовала крепкие стебли, а изумрудные
ящерицы могли пережить зиму.

С тех январских дней и дом и сад впечатались в мою память. Павловния
приобрела мексиканские очертания; огни, которые горят в кварталах внизу
и движутся по склонам, на мгновение приобрели очарование космического
снежного вихря. Случается и так, что я неожиданно вижу себя в Мексике на
улице или на вокзале. Вещи и люди становятся неотъемлемой частью опыта.
Я упоминаю об этом, потому что это говорит о том, что энграммы запечат-
леваются.

Наш сеанс был некстати; прямо в то время я был не расположен к изли-
шествам. Квартира была слишком маленькой; мне пришлось оставить часть
своих книг, другая была сложена в коридоре. Рукопись продвигалась с тру-
дом; корреспонденция шла напряженно. Для меня по-прежнему было за-
крыто Средиземное море, великий, проверенный источник беззаботности.
Банин пыталась получить для меня визу в Париже; у нее ничего не вышло.
Кроме того, я рассорился с Перпетуей - или, точнее, у нее вновь появился
повод затаить на меня злобу. Она поехала в Гослар, где до войны мы провели
несколько хороших лет.

Сангвинические темпераменты предрасположены к хорошему распо-
ложению духа; они быстро забывают. Когда она сошла с поезда в Госларе и
Фриц Линдеманн спросил ее, в чем дело, ее гнев уже угас. «А, снова поцапа-
лись со стариком», - так она подумала уже где-то на полдороге обратного
путешествия. Моя злость продлилась дольше. Когда Мартин говорил обо
мне: «Он не верный, но преданный», это относится и к моему дурному на-
строению. Волны темперамента поднимались не так высоко, но отступали
медленнее.

Таковы различия темпераментов, в том числе и знаков зодиака. Одна-
жды за завтраком она изучала астрологический календарь и сказала: «Итак,
вот что тут написано: Овны пожирают Рыбу». Мой ответ - «Есть также и
киты» - был не совсем точным с зоологической точки зрения, но подразуме-
вался как комплимент, и так она его восприняла. Она была щедра в чувствах,
мыслях и действиях. Теодор Хойе однажды сказал о ней: «Это женщина,
которой можно доверить три поместья». К сожалению, ничего подобного
нельзя сказать обо мне.

Итак, в то утро я был в мрачном настроении; квартира была пустын-
ной и неотапливаемой. Кроме того, мне пришлось рано встать, чтобы быть в
Штутгарте в нужное время. Будильник - прибор, который я ненавидел с не-
запамятных времен. Не позавтракав, я отправился на вокзал, приведя себя в
порядок с помощью ледяного душа.

Вальтер Фредеркинг уже прибыл в Штутгарт; мы могли сразу перейти
к делу. В доме случайно оказался Матиас Виман; его присутствие, как всегда,
сразу укрепило наши силы. В скором времени ему нужно было продолжать
путешествие, поэтому он присутствовал только на наших предварительных
сессиях. Они подтолкнули его к собственной попытке, которую он пред-
принял немного позже со своей женой Эрикой.

Мы начали вчетвером около трех часов дня, приняли вторую дозу в
четыре часа, и наше путешествие продлилось около двенадцати часов. Фре-
деркинг тоже принял малое количество, следуя одному из предписаний пер-
са Язди: «В смешанной компании некурящие должны хотя бы символиче-
ски выкурить “пару затяжек”».
Я приготовил лист бумаги и карандаш, но до записей дело не дошло. Я
провел около часа, чувствуя легкую тошноту, как вдруг взрыв, похожий на
пистолетный выстрел, напугал меня. Рядом со мной хозяйка открыла банку
«Нескафе». В то же время папоротник в цветочном горшке начал двигать-
ся, причем одновременно как животное и механизм, подобно гусеничным
цепям - это могли бы быть сегменты зеленой многоножки.

Началось. Особое зрелище поглощает и захватывает человека. Так раз-
дается пушечный выстрел, или поднимается знамя перед великими зрели-
щами: предпоказ. Если мы оглянемся, мы увидим, что кто-то стоит позади
нас. Кстати, именно так нужно смотреть на современный мир, на его точ-
ность, на его неимоверный прогресс фактов. Такова суть сигналов.

Мы были заняты видениями, медитациями, созерцанием и прослуши-
ванием образов и композиций до шести часов вечера, когда мир уже сов-
сем вышел из-под контроля, но в то же время напряжение мучительно на-
растало. Как будто наплыва образов было недостаточно; они должны были
остаться позади. Мы попросили третью, более сильную дозу; доктор счел
это разумным.

Чтобы повышение принесло плоды, вы должны перейти в другое ка-
чество. Если использовать образ из физики, это то же самое, что преодолеть
звуковой барьер. Поездка достигает предела, когда плотный воздух разрыва-
ется, как в родовых схватках, и вместе с этим транспортное средство вступа-
ет в новую фазу: сверхзвуковой полет.

Это, как я уже сказал, грубый пример из области физического титани-
ческого мира, но он типичен для его ненасытной тяги и эскалации. После
чудовищного толчка гравитация преодолена, как и звуковой барьер. В кри-
тических точках, в том числе и в термодинамике, больше нет возрастания,
но начинается нечто неожиданное. Такой экстремум можно, вероятно, об-
наружить и там, где граничат время и вечность.

301

Фредеркинг вел протокол. Вряд ли стоит цитировать его, поскольку
подобные фиксирования, как правило, отвлекают от опыта. Однако способ-
ности Фредеркинга выходили за рамки того, на что способны - или утвер-
ждают, что способны - психологи. В нем было что-то, что должно быть у
любого специалиста, и недостаток чего делает знания несъедобными, как
отсутствие соли, - я говорю об артистической, художественной части. Я
сразу почувствовал её в нем, потому что без такого предварительного усло-
вия наша связь не была бы возможна, но в ту ночь, как и все, что скрывается
за феноменом, она стала более очевидным. Я также сказал ему об этом, и все
же я хочу процитировать этот раздел из его отчета:

17.10 Как сильно может расширяться мир! Больше нескольких сотен
лет. Нет, это каменноугольный период с рыбой и ящерами. Теперь рассмо-
трим Фредеркинга. Творческий человек, прекрасный. Удивительно, что он
не видел этого раньше.

Он не упоминает тот факт, что он, опять-таки, вышел из соседней ком-
наты, танцуя по-китайски. Он надел абажур, похожий на соломенную шляпу
фермера, выращивающего рис, и спросил: «Что думаете обо мне?»

Теперь я вижу Вас как португальца. Вы стоите в темной комнате и смо-
трите на ярко освещенную солнечную площадь. Между площадью и комна-
той - жалюзи. Вы смотрите сквозь них. Теперь в комнате становится совсем
темно, как будто тьма стекает в чернильницу.

302

Я повторил эту экскурсию еще два раза в компании и один раз в
одиночку. Интенсивности первого путешествия больше мне достичь не
удавалось. Эрика Виман написала мне после своей попытки, что для нее
непостижимо, как можно снова пойти на риск и повторить подобное пред-
приятие - у нее остались воспоминания об отчасти возвышенных, отчасти
ужасных экскурсиях, ореолы и батисферы. Кстати, она видела меня и наших
общих знакомых и сделала определённые выводы, которые подтвердились
позже. Некоторые из нас, как совы, выглядывали из дупел деревьев - птицы-
предсказатели.

Матиас добавил: «Это, безусловно, - и я вновь осознал это в связи с
Эрикой - насильственный предварительный просмотр, переход в промежу-
точное царство, в котором душа проводит свое первое время после того, как
покидает тело. Я сомневаюсь, не является ли такое принуждение, не с по-
мощью рычагов и винтов, а с помощью химии и алхимии, святотатством, не
ведет ли легитимный путь к просветлению лишь через пост и молитву, через
уединение и погружение в себя, не предписан ли человеку духовный, а не
магический путь».

Это напоминает вывод, который сделал Бодлер. Но оба они не при-
держивались собственных правил игры - и вышли победителями.
Достаточно одного раза - в этом я должен признать правоту Эрики.
Гурджиев тоже придерживался этого мнения, по крайней мере, в том, что
касалось адептов. Один раз они получили представление об измерениях, в
которых они передвигались как слепые, один раз исследовали глубину, зи-
яющую под досками их лодки. Там им было разрешено обосноваться, и эта
колонизация продолжается.

303

Я вспоминаю, как в следующем путешествии все пошло напереко-
сяк - это было послеобеденное время в компании, в которой Фредеркинг
подбирал разные дозы для каждого,- он разбирался в режиссерском искусст-
ве. Его супруга также присутствовала.

Той ночью огни внизу мигали на расстоянии, превышающем расстоя-
ние между галактиками. Это уже не было пространственным расстоянием.
Огни не были злыми, как на картинах Иеронима Босха - но они были без-
жизненными и не поддавались оживлению - кристаллизованное ничто. Пе-
щера мира была тоскливо пустынна - она не желала пускать никакой новый
свет. Это был мир, полный печали.

Меланхоличной была и одинокая поездка в Равенсбург, которая про-
длилась до ночи. Я сидел у окна и смотрел на снежную гладь. То, что снег
разноцветен, знает каждый художник, но в тот день он порождал все более
интенсивные эманации облаков и волн люминофора. Между ними блестели
вплетенные искорки - крупицы. Они разбрызгивались из пламени.

Опять расстояния умножались и смешивались - я услышал лай собаки
вдалеке - это был волк Фенрир. Из пены, вырывающейся из его пасти, воз-
ник Млечный Путь. Но космос не был безжизненным; он был напряжен от
ожидания. Наполовину я был рад видению, но оно всё равно было жутким.

Я походил взад и вперед, сел в кресло и стал смотреть на книги. Их ко-
решки возвышались, как башни, - я не знал, сколько силы скрывалось в них.
То, что они были напечатаны, имели обложки и тексты, не имело значения,
это был простой отблеск, платоническая тень духовной силы. Авторство
было крошечным займом времени.

Я бы не смог всегда видеть феномены таким образом, даже простые.
Хорошо, что наше восприятие фильтрует их, что наши чувства разделяют
их, слово фиксируют. Я прошел в другую комнату, где за столом сидел сын;
трапеза была окончена. Жена вошла в дверь, встала в позе священника,
скрестив руки на груди. Рукава её ниспадали до самого пола. Светлая, она
стояла в темном обрамлении; я видел ее за делами и задачами, видел также
тотемное животное сына, так же, как я видел книги.

Это было правильно, это было хорошо. Я долго сидел так, глядя на них
обоих, в тихой, мирной комнате. Как раньше огонь возникал из снега, так
и теперь ко мне пришла сила, пришла уверенность. Когда я размышлял об
этом позже, меня поразило, что я не произнес ни слова.

Непреодолимые расстояния угрожают разлучить нас с бытием, если
Приближение не удастся. Но если оно удается, то бытие начинает уплот-
няться; внешнее и внутреннее, прошлое и будущее начинают сливаться, мир
становится родным.

Страх порождается восприятием зловещего. Оно приближается к нам,
оно входит в нас. Но затем настает момент, когда оно сбрасывает маску, и мы
признаем его родным - доверяем ему как своему собственному.

304

В обществе небезопасно искать границы, на которых поведение, ко-
торое мы демонстрируем и которое нам нравится, становится открытым.
Мы ощущаем это на попойках, и гораздо сильнее, когда эйфория открывает
врата, которые закрыты даже для нас самих. Поэтому Язди в своем «Трак-
тате об опиуме» говорит, что, хотя нельзя курить в одиночку, нельзя курить
и среди незнакомцев.

В любом случае, приличие там, где оно подлинно, продолжается
вплоть до самого Недифференцированного. Это видно по больным, кото-
рые все еще следят за своей одеждой, когда уже трудно говорить, - они все
еще «следят за собой».

Состояния опьянения не отделены от нормы строго; они вплетаются
в повседневную рутину. Несмотря на то, что нить приобретает необычный
цвет, она не прерывается. Это приводит к дерзостям и недоразумениям, на
которых основан комедийный эффект - реальность разыгрывается на раз-
ных уровнях.

Подобные сцены могут происходить и на мексиканских фестивалях.
Обычно они начинаются рано из-за их продолжительности, и домашнее хо-
зяйство требует внимания, особенно тогда, когда нехватка рабочей силы в
виде братьев и сестер становится все более заметной. Но и о них надо поза-
ботиться или хотя бы подбодрить, чтобы они стали звонкими, как в опере,
314
где без пения не вручают ни одного письма, не размахивают ни одной мет-
лой. Это априори облегчает жизнь в таких городах, как Неаполь, в то время
как на севере можно довольствоваться либретто, если вообще не молчать.

Мы уже довольно бодры и болтаем, а хозяйка спустилась на первый
этаж, чтобы приготовить закуску. Вскоре она возвращается в ужасе и сооб-
щает, что яичница на сковороде ожила. Там внезапно образовались желтые
конусы. Там, внизу, вообще было не по себе - жарко и жутко. Что-то горит?
Ха-ха, это центральное отопление. Может, все-таки стоит спуститься вниз и
привести его в порядок - предварительно сняв куртки.

На мгновение снизу подуло жаром, как из вертепа; ситуация начала
становиться двусмысленной. Но странности прекратились, всё прошло:
опаснее была бы плохая музыка.

305

Нельзя объявлять мескалин таким безопасным, как это делает Хаксли.
Верно то, что предполагаемый ущерб не имеет большого значения по срав-
нению с вредом, причиняемым алкоголем, табаком и таблетками. Однако
следует иметь в виду, что мескалин усиливает исходное состояние, которое
также может быть слишком слабым или неправильным. Таким образом, че-
ловек, подобно ученику волшебника, может обрести силу, которую он не в
состоянии обуздать, или у него могут усилиться тиранические наклонно-
сти. Даже малозначительное может усилиться, как в случае с секретаршей,
которая видела горы взбитых сливок.

В таком случае человек не предпринимает «путешествия через хими-
ческую дверь в мир трансцендентного опыта» и не переживает «краткого
вневременного просветления», которого - и не без основания - не хватает
Хаксли в нашей запрограммированной образовательной программе. В этом
нельзя ничего изменить, ибо:

Если бы у всех был камень философов,

Мудрецу камня было бы недостаточно.

Следует отметить, что мексиканские наркотики не возбуждают эро-
тически, как эфир или алкоголь. Они ведут в личность глубже, чем граница,
разделяющая мужское и женское. Пол влияет на характер, но не определяет
его. Так, графолог может дать хороший анализ, хотя он или она остается в
неведении относительно пола того, о ком судят. Возраст, образование, стиль
времени и темперамент накладывают более убедительный отпечаток.

Здесь существует риск иного рода. В один момент можно увидеть то,
что в противном случае обнаружится только через годы. Туда не приведет
никакая исповедь.

• ® *

Кстати, откуда взялось это легкое спотыкание при чтении таких тер-
минов, как «трансцендентный»? Наверняка потому, что границы идеализ-
ма больше не разделяют для нас космос. Хотя у нас нет лучшего знания, у нас
есть новый взгляд на вещи. Подобно грамматическому, существует и фило-
софский инстинкт.

Утонченная материя

306

Я цитирую: «Что делает еще более сомнительными некоторые экспе-
рименты с мескалином, так это то обстоятельство, что ту$1епит 1гетепс1ит
исходит не только от всех объектов без разбора, но и от совершенно обы-
денных вещей» (доктор Питер Ринггер).

Так, автор, описывая эксперимент над самим собой, упоминает, что
долгое время он был погружен в созерцание полуоткрытой двери: «Мне ка-
залось, что я держу в руках смысл мира».

Тут я вынужден не согласиться. Такое восприятие, или такая сила вос-
приятия, означает, что мы продвинулись далеко вперед в своем Приближе-
нии. Дверь начинает открываться - это, действительно, обыденная баналь-
ность. Но даже у Рембрандта подобное становится страшным. Он рисует
не только дверь, но и то, что находится за ней. Дверь начинает открывать-
ся - нас вызывают на освидетельствование или для дачи показаний, входит
суд, чтобы вынести нам приговор, врач возвращается из рентгеновского ка-
бинета, мы испытываем страх осужденного, восторг любовника, который в
течение долгого дня ожидал возлюбленную. Все это аранжирует симфонию
судьбы светлыми и темными тонами.

Дверь подобна зеркалу - она отбрасывает на нас привычный образ.
Но теперь она стала прозрачной. Или, что еще лучше, мы начинаем подозре-
316
вать, что она может стать прозрачной. К нам входит не та или иная судьба с
ее преходящими удачами и несчастьями. Теперь время поднято, как занавес.
Не та или иная судьба, а судьба т штта, судьба как гора отбрасывает свою
тень вперед.

307

«В момент смерти мы вступаем в суть истории». Одно из лучших из-
речений Леона Блуа. При таком Приближении эпизодическое становится
неважным, в то время как материя начинает излучать сильнее. Дверь, врата
становятся значительными сами по себе - узкая тропа, мрачная долина су-
жаются к мосту Сират, разделяющему время и вечность, как лезвие ножа.
Среди триллионов временных переходов имеет значение только один, кото-
рый, как и единица в числовом космосе, скрыт в каждом из них.

Крест воспринимается сильнее и могущественнее, когда Распятый со-
шел с него. Пророки видели больше, евангелисты меньше - так происходит
с каждым осуществлением во времени. Посадка на Луну - один из таких
примеров в нашей истории. Здесь, среди прочего, следует искать одну из
причин, по которой евреи не приняли Мессию. Точно так же сегодня мы не
можем принять Луну в той форме, в которой ее предлагают нам.

Тем не менее, тогда бытие уплотнялось в феноменах как прозрение, в
то время как сегодня в феноменах оно сглаживается. Холмы и кресты уже
имелись в большом количестве; после победы над Спартаком Помпей уста-
вил распятиями всю дорогу из Неаполя в Рим. Но лишь однажды в холме из
мировых курганов и в кресте проявилась судьба человека в чистом виде. На
мгновение дверь приоткрылась; занавески раздвинулись. Началось то, что
продолжилось тысячелетиями.

Так можно видеть дверь, так можно увидеть крест. Если бы мы жили в
математическом мире, то с его помощью числовой космос был бы закреплен
в кресте координат как в каркасе всех арифметических и геометрических
вычислений. Но в волшебном мире щепка от деревянного креста стала це-
лью крестовых походов и паломничеств.

Блуа, который в нашу эпоху обладал удивительно острым глазом на
знаки и фигуры, говорит в одном из своих дневников, что форма креста в
любом случае реализовалась бы в истории. Если бы Христа разрубили ме-
чом, то поклонялись бы рукояти в форме креста, если бы его забили камня-
ми, то он умер бы с распростертыми как крест руками. Это один из многих
примеров - и действительно пример уплотнения бытия при одновременном
исчезновении реальности. Чем сильнее проникает реальность, тем меньше
проявлены имена и даты. Подобное видно и в своеобразном сочетании чув-
ства подавленности и растущего веселья.

308

Отец и мать, Адам и Ева, боги и полубоги, простейшие и кристаллы -
Приближение не остановить. И тем более не тем, что вытаскивают на свет
психологи.

Достоевский упоминает в письме кА. Ф. Благонравову от 19.12.1880
года главу «Карамазовых», в которой он описывает беседу Ивана с дьяво-
лом, и боится, что его обвинят в безвкусице или даже в суеверии из-за этого.
Он добавляет: «Вас, особенно как врача, благодарю за сообщение ваше о
верности изображенной мною психической болезни этого человека».

Этот пассаж выглядит примерно так, как если бы князь тьмы искал па-
спорт и мелочь на таможенном посту, а не прошел бы сквозь шлагбаум и его
охранников. Это признаки того времени, когда теология теряет свою силу
и цепляется за науку. Ницше также хвалит «психологическое мастерство»
Достоевского. Это навык, который в наше время является частью ремесла
психолога, а именно одним из его аналитических требований. Как и в слу-
чае с любым ремеслом, возникает вопрос, для чего оно нужно и к чему оно
должно привести. Психологическая дифференциация скорее расщепится в
иллюзорном, чем приведет к причине.

309

Между тем, картина духовного ландшафта сильно изменилась, и есть
вещи, которые выиграли, пройдя сквозь омолаживающую ванну - девальва-
цию. Они рассматриваются с новых ракурсов и, следовательно, ведут в но-
вые дали. В этом контексте стоит упомянуть модное слово «демифологиза-
ция», хотя бы как кинетическое явление, как своего рода очищение.

Например, если я хочу избавиться от богословской обстановки, я сни-
маю картины, потому что они кажутся мне устаревшими, быть может, даже
тягостными, на стене остаются пустые места. Однако взгляд мой падает не
на пустоту, а на то, что делали изображения. Вот то, что они загораживали,
даже завешивали. Мы часто сталкиваемся с подобным в квартире, особенно
при переезде - снимаем пожелтевшую картину, и за ней обои предстают во
всей своей силе, не выгоревшие под солнцем. Эти обои представляют собой
Недифференцированное, возможно, даже Растр.

Именно оттуда в нас вливается сила; мы становимся способными не
только создавать новые образы, но и видеть то, что видели древние, пони-
мать жертвы, которые были принесены ради них. Это этап, который следует
за переоценкой ценностей. Он с большей уверенностью, чем молоток судьи,
объявляет, что линия пересечена.

Да, старых образов было недостаточно, и новые тоже со временем те-
ряют силу. Мы не проникаем в их глубины. Тем не менее, на время и его мно-
гообразие начинает обращаться взгляд, который угадывает суть не только
за масками, но и внутри них. На это указывает появление морфологии куль-
туры в начале века. Она - снятие слоя за слоем, каждый из которых очаро-
вывает, но в конечном итоге не приносит удовлетворения, как если бы под
обломками постоянно разрушаемых городов мы искали Трою поэта, - одно
из наших великих переживаний.

Но сперва этому должны были предшествовать приспособления ма-
териализма. Не каждый, кто ищет в них жизнь, найдет ее. Саркофаг с его
каменными, деревянными, металлическими оболочками содержит лишь му-
мию. Но на то, что там есть нечто большее, указывает скарабей. Когда он
расправляет крылья, все вокруг оживает, вплоть до самого твердого камня.

310

Таков свет времени, такова его сила. Когда мы путешествуем по вре-
менному слою как шахтеры или альпинисты, геологически и палеонтологи-
чески, исторически и доисторически, как исследователи пещер и морских
глубин - мы оживляем его. Динозавры, кроманьонцы, фараоны из Долины
Царей, Агамемнон из Микен присоединяются к нам, вызванные к жизни
знанием. Это тоже, конечно, всего лишь игра теней в нашей пещере - на-
мек на огромную плотность вещества. Вместе с этим они покоятся среди
бесчисленного и безымянного изобилия, знаем мы о них или нет. «Вос-
крешение», как и «чудо», относится к числу вспомогательных терминов, с
помощью которых мы обозначаем непостижимое для нас. Это распад внев-
ременных сил с помощью восприятия. Луч света, проникающий через ок-
но - лишь один из многих, и поэтому мы можем вынести его силу.

«Больше света» также может означать «один только свет», и в этом
смысле такой призыв следует понимать как знак Перехода.
Скепсис при необходимости

311

Развивающийся стиль нашего времени трезв, объективен и отличается
неослабевающей точностью. В то же время он в высшей степени фантасти-
чен - и наша задача состоит в том, чтобы сбалансировать эти два качества в
действии и охватить их в созерцании. Эта проблема была затронута мной в
небольшом сочинении «Сицилийское письмо человеку на Луне» (1930), к
которому нечего добавить.

Стиль времени окрашивает и те слои, в которых представлены не со-
бытия и объекты, а идеи, которые важнее, чем путешествия в астрономиче-
ский космос.

Боги, демоны, духи предков, тотемные животные, непосредственные
эманации живой и неживой природы переживались с незапамятных вре-
мен; встреча с ними означала наступление нового времени для участвую-
щих, а часто и для исторического мира. Здесь нет места для кропотливых
исследований и раскопок, здесь занавес открывается на мгновение, прибли-
жающееся к вневременному. В Священных Писаниях и мифах народов со-
хранились свидетельства этого взгляда в великие тайны, этого прозрения,
которое скорее пугает, чем радует. Стихии становятся плодородны, как на
пляже Патмос или на Синае.

312

От энциклопедистов до текстологов и закоренелых нигилистов скеп-
тицизм положил начало низвержению мира образов, который закончился
Культурной революцией. Однако отбеливание может покрывать только по-
верхности. Если оно становится абсолютным, процесс начинает меняться;
монотонность становится многозначительной.

Там, где когда-то висели картины, осталось не пустое, а незанятое про-
странство. Излучение оттуда может стать настолько сильным, что начнет
ослеплять. Это относится не только к исчезновению картин, но и к внима-
нию, которое когда-то было им уделено. Жертвоприношение, молитва, при-
зыв, хотя и не входят в заранее составленные обряды и церемонии, но все
же оставляют неудовлетворенную потребность. Эта потребность не может
быть истолкована сама по себе, потому что она уходит корнями в биос и его
инстинкты: даже цветок поклоняется, обращаясь к солнцу.

Здесь также грозят особые опасности, так как когда пустота засасы-
вает исчезнувшее, возникают примитивные атавизмы. Этим объясняется
не только повсеместное распространение сектантства, но и богоподобное
почитание политических чучел и их теорий. Умные современники избавля-
ются здесь от последних пут. Негр, который идет в лес, чтобы совершить
поклонение своему фетишу горсткой фруктов, не только кажется более раз-
умным, но и гораздо менее опасным.

Сюда же относятся и те эксцессы, которые имеют более тесное от-
ношение к нашей теме. Они - сопутствующие явления Великого перехода,
смены времен, переломного периода.

313

Знание начинает оживлять древние времена и пространства; это за-
клинания. Это может быть только начало. В гротах Ласко, в Долине царей,
у Львиных ворот Микен, в воскресших Помпеях нас охватывает дрожь, как
будто тени Платона становятся прозрачными - теперь войти может Древ-
нее, Почтенное.

Почтенно оно, правда, только в отношении Непостижимого, которое
модифицируется в царстве зеркальных отражений. Это больше, чем про-
странственное и временное величие, больше, чем слава художников и власть
королей. Все это было подобно нам, смертным, и оно бессмертно, как и мы.
Отсюда скорбь эмира Мусы и тайное ликование на сломах времени.

Археология сегодня относится к числу передовых наук, причем в ам-
бивалентном смысле знания: как познания, так и Приближения.

314

Скептицизм сопровождает нас, как Мефистофель, и без него мы чув-
ствовали бы себя неловко, как Питер Шлемиль, когда он потерял свою тень.
Человек без скептицизма сегодня - голый, примитивный, легкая добыча для
насмешек - в лучшем случае, устаревший. Очки - это больше, чем просто
инструмент; это предмет одежды.

Очки отрезвляют; духовидцы уже давно встречаются только среди
жителей сельской местности. Лишь в сновидениях мы не нуждаемся в скеп-
тицизме, и все попытки разобраться в образах не достигают сути. Древние
считали, что во сне мы мыслим и действуем, как боги. Сон - более сильный
медиум.

Наконец, я не хочу забывать упокоение в абсолютной синеве, кото-
рая не стирает образы, а поглощает их, как тают кусочки фирнового льда
в неподвижном море. Это не синева Адриатического или Эгейского моря,
не синева Тихого океана - возможно, Средиземное море в эфирном свете
самых далеких галактик обладает таким блеском. В наше время ночи для от-
дыха уже недостаточно.

315

Когда я приземляюсь на ту или иную сферу психокосмоса, я беседую
с обитающими там богами, с Тором и Фрейей, с Брунгильдой и Юдифью, с
пантерой и скарабеем - я не сомневаюсь в их силе и наставлениях; я отка-
зался от тени, мы стоим в первозданном свете.

Но по возвращении я вновь надену свою тень. Я не ослабил, а расши-
рил своё сознание - таков объективный и требующий интерпретации вы-
вод. Я могу сообщить или умолчать о том, что мне стало известно - будь то
из осторожности или из-за вынужденной робости. Я не только понял, что
двигало древними и далекими - я видел это в их пространстве и их глазами.

Подобное не следует путать с проникновением в прошлое и далекие
пространства, которое в большей или меньшей степени раньше удавалось
романтикам. Оно отличается от археологического, исторического или этно-
логического подхода ученых к духу времени.

Между тем, сознание с его безжалостными тенями обострилось еще
сильнее. Оно сопровождает нас всё глубже в лес. Благодаря нему мы можем
видеть очертания нового, встречаться с тем, что раньше ещё было недоступ-
но нашему духу. И более того: входить в новое, соединяться с ним.

Приближение подтверждается Входящим, Присутствующее дополня-
ется Отсутствующим. Они встречаются в зеркале, которое стирает время
и беспокойство. Никогда ещё зеркало не было таким пустым, без пыли и
образов - об этом позаботились два столетия. К пустоте добавляется стук
из мастерских - занавес становится прозрачным; сцена свободна.
Впервые опубликовано в «ЕпзетЫе» в 1974 году
под редакцией Клеменса Подевильс и Хайнца Пионтек

Кошки и собаки

Спор о превосходстве собаки или кошки никогда не будет решен, как и
все вопросы вкуса - и тем более симпатии. Здесь обнаруживаются глубокие
склонности, в том числе и антипатии. Есть люди, и их не мало, которые ис-
пытывают физический дискомфорт в присутствии кошки или собаки.

Ришелье обожал кошек, особенно котят. Бисмарк предпочитал огром-
ных собак. Едва ли можно представить, чтобы Гитлер дружил с кошками,- он
держал овчарок, последних из которых он отравил перед смертью.

В таких сравнениях есть ряд точек зрения. Если исходить из благород-
ства, а именно понимая под этим сохранение собственной свободы, незави-
симости и достоинства, то, без сомнения, кошка заслуживает награды. Она
не подчиняется никаким приказам, не ввязывается ни во что - кроме того,
что ей нравится. Она позволяет брать и ласкать себя только тогда, когда ему
этого хочется. На самом деле именно кошка ласкает нас; это хорошо видел
Бодлер, который посвятил этому животному прекрасные стихи.

Эреб в свой экипаж охотно впряг бы их,

Когда бы сделаться могли они рабами!96

Таким образом, у хозяев, которые ожидают и требуют услуг, мы с боль-
шей вероятностью найдем собак и лошадей, и часто в большом количест-
ве. Это было так еще недавно; сегодня же приходится много путешество-
вать, чтобы встретить питомник, конюшню или даже вольер с охотничьими
ястребами, и даже в предместьях их можно увидеть практически только в

96. Шарль Бодлер, «Кошки».
качестве экспонатов. Верховая езда стала таким же видом спорта, как и все
остальные. Езда на лошади больше не является частью личности, символом
рыцарского образа жизни. В эпоху динамизма более важными, чем лошадь,
становятся лошадиные силы, которые можно привести в движение; они
поддаются исчислению.

Когда Пюклер писал свои путевые заметки, Восток и Запад все еще
были полны лошадей и собак. Охота на лис составляет важную тему этих
писем; Пюклер рассказывает об одном из фанатичных любителей охоты, на-
стоящем Диком Охотнике во плоти, который держал две огромные стаи - с
одной он охотился на лисиц, а с другой отдыхал. Эти хищники, а в особен-
ности гончие, пожирали невероятное количество мяса; только кормление
стаи обходилось более чем в тысячу фунтов стерлингов в год, и это в то вре-
мя, когда в самой Ирландии не хватало картофеля. Собак, особенно круп-
ных и сильных пород, часто можно было обнаружить в замках и дворцах как
друга могущественных и богатых, охотников, кавалеристов и полицейских;
она также встречается в аду и пропастях. Библия не говорит о собаке ничего
хорошего, кроме того, что она лижет язвы Лазарю. Но собака также являет-
ся верным стражем и защитником своего господина, и часто остается ему
верна до самого конца.

• ® •

Несмотря на то, что письма Пюклера подвергались резкой критике
еще при его жизни, они представляют собой сокровищницу. Элегантность
в Германии всегда вызывает подозрения. Чтение их похоже на движение по
балу-маскараду, где вы едва можете уловить фигуры в облаке конфетти. Здесь
есть не только комическое и тщеславное, но и гротескное, и архаичное. Со-
гласно моде того времени, каждой главе предшествует квинтэссенция или
соп$оттё, дидактический пример для фельетонистов: «преамбула».

В упомянутом письме, помимо «Охоты на лис» и «Замечательно-
го духовного охотника на лис», есть «Билли, истребитель крыс», «Цвета
дней», «Анекдот Вальтера Скотта», «Уличные мистификаторы», «Изъян
песчаных земель», а также «Поездка в паровом почтовом автомобиле».

Этот паровой почтовый фургон был одной из достопримечательно-
стей Риджентспарк; он преодолевал расстояния со скоростью пять миль в
час. Пюклер, конечно же, был в числе первых любопытных, кто решился на
поездку (в 1828 году). Он обнаружил, что «жирный запах железа, который
делает пароходы такими неприятными», здесь вдвойне отвратителен. Ло-
шади и парусные корабли могли продержаться еще сто лет, пока с ними не
было покончено, но здесь, на равнине, кавалерийский нюх учуял врага в за-
родыше. Это место соответствует пассажу в «Вильгельме Майстере», где
описан первый свисток локомотива. Входящее объявляет о себе.

В тот же день неутомимый князь опробовал и «драконий экипаж»,
изобретение британского школьного учителя, которое ему понравилось
больше. Транспортное средство передвигалось с помощью большого бу-
мажного воздушного змея. Пюклер: «Ощущение очень приятное, так как
вы скользите над небольшим неровностям земли, будто вас поднимают над
ней. В любом случае, это средство крайне рекомендуется в качестве развле-
чения в сельской местности».

Встреча кото 1ис1еп5 с кото /аЬег спаивается по краям; техника может
принимать игровые формы, и наоборот. Свобода затвердевает; в марионет-
ки вливается жизнь. Маленькие автоматы в бистро: вы бросаете монету, за-
пускаете шарик, поворачиваете рычажки, слышите звон, видите, как появля-
ются цифры, загораются огни - и всё можно начинать сначала. Точно также
вы можете улететь на Юпитер, выиграть гонку или потопить сто тысяч тонн
груза. Это молитвенные мельницы.

Вернемся к кошкам. Их близость хороша для людей спокойного, со-
зерцательного образа жизни. Старухи их очень любят. Рим также является
резиденцией полудиких кошек, которые в большом количестве обитают на
Форуме, в театре «Марцелла» и на других площадях. Руины с полуразру-
шенными сводами служат для них убежищем. Я часто видел там бедно оде-
тую старуху, которая приносила животным в корзинке что-нибудь вкус-
ненькое. Они появлялись на ее зов из высокой травы или из-за обломков и
столбов, тихо мяукая, показывая, что узнают её, мурлыча и гладясь об руку
дарителя, выгнув спину.

Подобное удовольствие Поль Лео вместе со своей подругой, «Пан-
терой», доставил люксембургским кошкам. Он попросил мясника на Рю де
Сена приготовить им маленькие пирожки.
Людям искусства кошка составляет компанию лучше, чем собака. Она
не мешает мыслям, мечтам, фантазиям. Она даже содействует им своим си-
янием, схожим с сиянием сфинкса. Альбрехт Эрих Гюнтер, большой люби-
тель кошек, считал, что они отпугивают демонов, и приписывал это их нео-
ценимому вкладу в домашний уют.

Правда то, что кошка не привязана к человеку; она не верна, как соба-
ка. Поэтому она далека от рабской покорности. И имя собаки, и имя кошки
могут быть использованы как оскорбления. Однако это относится почти ко
всем домашним животным и многим другим, вплоть до червя и улитки, и
свидетельствует о глубоких родственных связях ех пе^аИго. В качестве то-
темных животных выбираются свободные и могущественные - лев, медведь,
буйвол, орел, ястреб, а также змея. Любопытно, что кошка не упоминается в
Библии, хотя евреи, по крайней мере, должны были хорошо знать ее по пре-
быванию в Египте, где она была одним из животных, которым поклонялись
как богам.

Таким образом, кошка меньше привязана к человеку, чем к дому. Одна-
ко это же можно сказать и о самом человеке. Наблюдая за Мандой, которая
составляет мне компанию уже почти четыре года, включая этот январь 1969
года, я восхищаюсь ее чувством правильного места и времени. По утрам
она любит приходить ко мне в студию, потому что там самое тихое место. В
коридоре неспокойно; на кухне гремит посуда или дребезжит посудомоеч-
ная машина, что ей особенно не нравится. Она могла бы ходить по полу, но
предпочитает меблированное пространство. Обычно она лежит невидимой
на стуле, задвинутом под столешницу. Она ценит то, что у неё есть укрытие
сверху. Когда светит солнце, она растягивается на подоконнике; она запры-
гивает на каминную полку или даже на колени, если ей там удобнее. Бывает
и так, что она ложится на пол, на спину и растягивается - это значит, что она
хочет, чтобы ее ласкали.

Почему удовольствие от взаимодействия с таким существом так глу-
боко трогает нас, бодрит, поднимает настроение сильнее, чем его индиви-
дуальная привязанность? Поистине, приятно, когда собака смотрит на нас,
как будто хочет угадать что-то в наших глазах, какой-то знак, который прео-
долеет огромную пропасть между нами. Но даже если бы собака понимала
наш язык - мы не смогли бы ответить на ее вопрос. У меня была собака толь-
ко один раз, овчарка; и было странно, как сильно это животное понимало,
что оно мое, хотя я не уделял ей много внимания. Она умерла от чумы в из-
ножье моей походной кровати в одном из бараков времен Первой мировой
войны. Я сидел перед ней и раскаивался, как я всегда раскаивался - никогда
не зря, когда кто-то уходил. То был тихий момент, в то время как тени стано-
вились длиннее, мирно, почти вне времени. У Люкси были золотисто-карие
глаза, и они светились, озаряя меня нежностью до последнего вздоха. Чем
я заслужил подобное? Между нами происходило что-то, о чем я мог только
догадываться, и к чему она была ближе, чем я.

•	® *

Взгляды кошек более далекие и чужие; их глаза желтые, как янтарь, го-
лубые, как сапфир, зеленые, как бирюза. Глаза Манды голубого цвета, что
редко встречается в природе, такой цвет можно найти, например, у корал-
ловых рыб и райских птиц. Радужная оболочка их напоминает мне синеву
императорского вьюнка теплым безветренным утром.

Манда - прирожденная госпожа; она принимает мою привязанность
и служение как должное. Ее сила велика, потому что она основана на красо-
те, которая, несомненно, принадлежит ей. Если она и догадывается о судьбе,
то, возможно, о том, что я - раб храма, предназначенный для служения ей. С
другой стороны, Люкси, возможно, считала меня своим богом.

Бывает и так, что Манда лижет мне руку, но это происходит из любо-
пытства, а не из чистой нежности. Если ее не обслуживать так, как она того
желает, она издает ужасные звуки, например, если корм не поступает вовре-
мя. Она требует сырых, грубо нарезанных легких, неохотно ест селезенку,
иногда может съесть кусочек рыбы.

Сегодня, 20 января 1969 года, около полудня, она лежит рядом со мной
под столом на своем ложе с самого утра, измученная ночными приключе-
ниями. Это те ночи, когда зачинаются мартовские котята. После полудня
она начинает истошно орать, переворачивается на спину и царапает кресла,
пока мое терпение не лопается и я не выпускаю ее. Серый кот уже ждет в
тени деревянной конюшни. Она вырывается из моих рук и, утробно мур-
лыча, несется к нему по снегу. Оба исчезают в темноте; из садов доносятся
их демонические вопли. Крики сиамских кошек более пугающие, чем у де-
ревенских кошек. Крестьянин с окраины деревни, который не мог уснуть
из-за нее, сказал: «Если бы я не знал, что это она, я бы ее прикончил». Он
уже потерял из-за нее летом нескольких цыплят.
•	® *

Вокруг каждого животного есть аура; они занимают центральное ме-
сто в мире так же, как и мы. Когда я наблюдаю за цыплятами в полумраке
гумна, а также на ярком солнце за их бдительным и властным вторжением
в запретный сад, это впечатление усиливается. Два года назад я проезжал
с моей Тауритой через заброшенную деревню в глубине Анголы на одной
из наших экскурсий. Было около полудня; негры занимались посадкой или
охотой. Несколько хижин и складов с припасами окружали деревенскую
площадь; золотисто-желтый песок светился в вертикальных лучах. На нём
прогуливались и тихо кудахтали куры; это была деревня животных, а не лю-
дей.

Сила зверя огромна; за ним стоит космос. Я мог бы назвать художни-
ков и поэтов, которым даже сегодня открыт доступ, долгое время закры-
тый для теологов. То, что в теологии говорится об агнце и голубе, а также о
змее, - это аллегории, лишенные сока и силы. Они напоминают бесполых
ангелов из рая, где царит скука.

С евреев началась демифологизация не только богов, но и всей при-
роды, минерализация змей, презрение к высотам, на которых поклонялись
деревьям и животным. Христиане здесь последовали за евреями.

•	® •

Кошке не хватает той непосредственной сильной симпатии к челове-
ку, которая дана собаке. Та - спутник активного, бдительного человека, в
особенности охотника и пастуха - должно быть, собака присоединилась к
человеку с самых первых костров. Это настоящий симбиоз, тесное сосуще-
ствование, и даже нечто большее.

Собака участвовала в экспедициях и поездках людей. Мы находим ее
как у уроженцев тропиков, так и у эскимосов. Даже ее дикие формы охотят-
ся стаей и долго загоняют дичь.

Кошка же, с другой стороны, - животное не лагерного, а домашнего
очага. Для нее общность с человеком создается не общим образом жизни,
а через его жилище; их объединяет скорее совместное проживание, чем
совместная жизнь - не столько симбиоз, сколько сожительство. Вероятно,
время от времени люди подбирали котенка и привыкали к нему. Так, на фер-
ме Крозигс в Либоло я увидел привезенную охотником дикую рыжую кош-
ку, животное столь же элегантное, сколь и грозное, которое при малейшем
приближении к нему пряталось на шкафу или под столом. Только дочери
хозяина дома, девочке двенадцати лет, было разрешено касаться её. От нее
она и принимала корм. Так, всегда есть люди, которые благодаря Недиффе-
ренцированному и своему внутреннему теплу преодолевают различия и, та-
ким образом, имеют призвание к укрощению. При контакте проскакивает
искра.

Я часто видел, как рыжая кошка перепрыгивала через проезжую часть,
как тень, в которой отражался зеленоватый свет фар. Она могла ползать по
земле, как ящерица; Брем говорит о ней, что она, кажется, двигает сотней
суставов сразу. Во всех этих генетах и циветтах, возможно, еще скрывается
много домашних животных; миниатюрная тигровая циветта славится как
особенно приятная компаньонка.

Собака охотится днем, кошка - ночью. Она не только зверь домашне-
го очага, но и полностью ночной зверь. Глаза, уши, осязательные волоски,
ее неслышимая, гибкая природа и дневной сон свидетельствуют об этом.
Кошка не охотится в стае и не нуждается в руководстве; ей комфортно в
одиночестве.

Поэтому по своей природе кошка ищет общества одиноких. Она ес-
тественным образом находит свое место с человеком, когда он комфортно
проводит досуг, обдумывает идеи, пишет стихи, фантазирует и мечтает. Там
она спит весь день, не без сновидений, как я замечаю по Манде, которая
иногда во сне шевелит челюстями, как будто выследила мышку, или распу-
шает хвост, как будто к ней приближается собака. Затем она вновь испускает
вздох глубочайшего удовлетворения.

Не в движении, а в покое сосредотачивается сила кошки; и удовольст-
вие, сопричастность к нему глубже и шире, чем может дать простая привя-
занность. Опять же, контакт с ней есть, но он не только согревает: сконцен-
трированная сила кошки проникает в пространство и распространяется,
скрытое в ней выходит наружу. Приближается рассвет, неподвластный вре-
мени, лишенный желаний.
•	® •

Чем больше мы погружаемся во время и несемся вместе с ним, тем
дальше оно отдаляет нас от того, что происходит сейчас. То же самое от-
носится и к животным; никогда мы не знали о них так много и так мало в
одно и то же время. Никогда ранее не было известно больше, чем сейчас,
касательно их анатомии и поведения. И никогда не было известно так мало,
как сейчас, об их целительной сущности, первозданном сиянии творения, о
том, как сказки и мифы воспринимали их как чудо, и как культы восприни-
мали их как богов.

Частичная слепота в сочетании с высоким интеллектом характеризует
кото/аЬег, независимо от того, смотрит ли он на звезду, на человека или на
атом. На этом основана его сила - и конечно же, его страдания и, возможно,
его гибель.

•	® •

Север, активный мир, меланхолия, собака, пиво сочетаются друг с дру-
гом, как юг, мечта, вино, кошка, дионисийское веселье. Мы можем образо-
вывать такие цепочки ассоциаций и удлинять их сколько угодно, как молеку-
лы органической химии. Это тонкое и хрупкое родство. Мы сразу замечаем
его, когда обращаемся к конкретному случаю. Там фактически существуют
только варианты и исключения.

Например: ясно, что Бисмарк и Гитлер должны были любить силь-
ных собак, а также то, что Бисмарк и Пюклер интересовались собаками и
лошадьми. Бисмарк и Гитлер руководили французскими военными кампа-
ниями. Ришелье был любителем кошек; Клемансо любил слышать, как его
называют «тигром». Оба они вели войны против Рейха.

То, что Гитлер не любил лошадей, было не только в его характере, но и
типичным для эпохи, потому что наше время не благоволит лошадям. Оно
вообще, и это становится все более очевидным, враждебно животным и ра-
стениям, но лошадь, кроме того, исполняет роль статусного символа. Толь-
ко в спорт лошадь все еще допускается, то есть там, где характеры вступают
в игру. Она выживает так же, как и парусник.

Гитлер уничтожал аристократию, и уничтожил бы ее, если бы у него
еще было на это время. Он хотел бы вести войну без офицеров, с одними
технарями и рабочими. То, что он внедрил в армию комиссаров, был шаг в
этом направлении.

Один молодой солдат, вернувшийся из Нарвика, рассказал мне, что у
них не хватало орудийного затвора. Гитлер, которому это стало известно,
немедленно позвонил в склад, в котором его можно было найти. Подобное
производит впечатление на технических специалистов.

Как и в отношении лошадей, Гитлер также испытывал отвращение к
пиву. Даже запах людей, выпивших пиво, был ему неприятен. Это, в свою
очередь, было тесно связано с его вегетарианскими привычками, которые
обычно предполагают особую деликатность. Это качество было выгодно
для него тем, что предупреждало его об опасности и позволяло избежать
покушений. Рассказывают о том, как он внезапно менял маршруты и фикси-
рованные планы, что указывает на тонкую чувствительность. Истерические
черты были на месте. Образ матери - потрясающий; образцовый пример
лунного, сомнамбулического типа. Затем отец туда же, унтер-офицер.

«Когда этот полковник смотрел на меня своим одним глазом, я всег-
да становился совершенно иным человеком» - так говорили о Штауффен-
берге уже в самом начале. Когда он появлялся один, например, при обходе
войск, он старался прикрыть интимные места либо фуражкой, либо рукой.
Выразительная черта, подтвержденная множеством изображений. Причи-
ной этого может быть психологический дефект, в том числе боязнь кастра-
ции. Видимо, его труп все-таки тщательно осмотрели, хотя при кремации
на бензине не экономили. Желание не оставить следа после смерти было у
него общим с де Садом; и хотя мотивы обоих сильно различаются, все же
есть точка соприкосновения.

К чувствительной стороне относится чувство запаха, вызывающее
движение отвращения - приподнятая верхняя губа - которое у него было
общим со многими другими подобными ему - со Сталиным, Берией, Гим-
млером и другими.

Чаплину не нужно было гримироваться, чтобы сыграть диктатора:
они оба были ровесники, почти однодневки. Между ними связь кроется в
застенчивости. Не только от возвышенного до смешного - но и от смешно-
го до ужасного всего один шаг. К слову, Чаплин - мощнее и глубже радика-
лен. Смех также может поколебать устои и разрушить стены. Гитлер зажег
огонь, но Чаплин принес топливо, даже динамит.
Это отдельная тема. Здесь нужно указать, что такая классификация,
как «собака или кошка», устанавливает лишь приблизительные различия.
В случае Бисмарка надо было бы добавить медведя, а в случае Клемансо -
петуха. И поэтому всегда необходимы более тонкие различия, прежде чем
классифицировать индивидуума. Это было легче сделать, когда мы все еще
верили в тотемы и различали людей в соответствии с ними. Сильное созна-
ние объяснялось не характерами, а типами; оно предусматривало опыты, в
которых переживается не только сходство, но и тождество с животным.

Это единство давно утрачено; одним из последних признаков этого
является отсутствие растений и животных на щитах и флагах, исчезновение
с гербов и знамен таких символов, как лилия и орел. То, что это потеря, мож-
но определить по силе тоски, которое эти символы оставили после себя.
Это побуждает к поиску, открытию себя заново, может быть, даже в объезд
через Мексику.

Об азартных играх

Германцы, если верить Тациту, проигрывали свои дома и хозяйство,
жену и детей. Во всяком случае, вплоть до нашего времени в карточной
игре проигрываются не только состояния, но и наследственные владения.
В армии Кортеса был солдат, который «проиграл солнце» - идол весом в
центнер из храма, который попал к нему во время раздела награбленного.
Имущество, добытое воинами, пиратами и игроками, недолго остается в
их собственности. Оборот за игровым столом ускоряется; крупные суммы
выигрываются и вновь проигрываются за одну ночь. Игра вызывает при-
выкание; она похоже на формы опьянения, вызывающие зависимость из-за
постепенно накапливающегося эффекта.

• ® •

После Французской революции играли с высокими ставками и зача-
стую с пагубными последствиями. Это нашло свое отражение и в литера-
туре, например, в описании Бальзаком парижских игорных заведений. В
лондонских клубах игры с опасно высокими ставками были одним из тех
случаев, когда денди мог продемонстрировать свое хладнокровие. Веллин-
гтон не стал здесь исключением.

Рискованная игра - один из симптомов, характеризующих упадок
аристократии. «По сути», начал гнить уже сам корень, но в калейдоскопе
истории создается впечатление, что топор ударил по стволу, определенно
благодаря сомнительным личностям, возникающим в обществе. Казанова
рассказывает о некоем Шверине, который в Лондоне заложил Роиг 1е МёгИе
своего выдающегося предка.

Подобное будет повторяться снова и снова. В каждом стаде есть пар-
шивая овца, в каждой семье - негодный сын. Можно проверить статисти-
чески частоту подобного. Те, кто занимается генеалогическими связями,
семейными древами и биографиями подобно Весе, найдут, что на рубеже
19-го века распродажа родового имущества и браки по любви выросли в чи-
сле.

Для некоторых профессий легкомыслие незаменимо; оно экзистен-
циально важно. Среди конницы лёгкая, особенно гусары, всегда слави-
лись своим сангвиническим темпераментом. Их задача - тревожить врага,
вести разведку, удивлять, совершать набеги. Они «перестреливаются»
(«р1лпке1п») - это слово связано с «мерцанием» («ЬНпкеп»). Классиче-
ская атака, решающий удар, была зарезервирована для тяжелой кавалерии,
которая сражалась в броне, с палашами и пиками. Кайзер предпочитал их в
качестве телохранителей.

Лёгкий типаж очерчен светотенью Толстого в новелле «Два гусара»;
Клейст также описывает его в своих рассказах. Гусарский набег включает в
себя быстрый грабеж, отважное нападение, дерзкую игру. Они любят ста-
вить всё на одну карту.

Видовое родство с конными кочевыми народами проявляется не толь-
ко в снаряжении, но и в физиогномии. Можно представить какого-нибудь
Цитена среди пандур. В некоторых полках особо ценилось уродство.

Двусмысленное, мигающее остается и там, где они вторгаются в ми-
ровую историю. Блюхер, которого Наполеон называл «пьяным гусаром» и
которым восхищался сам Леон Блуа, до глубокой старости сохранял сангви-
ническое беспокойство. Его стремление держаться около врага, бросаться
на него, особенно неоценимое перед Ватерлоо, могло принять демониче-
ские черты, напоминающие дикую охоту. Так собака гонится за убегающей
дичью. Иногда он не мог прийти в себя и воображал, будто в его голове
живет слон. Конечно, он также был сильным игроком и к тому же с трудом
отдавал долги; до сих пор существуют семьи, которые хранят его необнали-
ченные талоны.

Блюхер, бежавший в шведские гусары еще мальчиком, был необразо-
ван; его сила заключалась не в знаниях, а в характере и темпераменте. Его
изречение за дипломатическим столом Веллингтона: «Пусть то, что мы до-
были мечом, не испортит перо», - на долгое время вошло в поговорку. Лю-
дям, обладающим таким даром, зачастую присуще врожденное остроумие,
попадающее не в бровь, а в глаз, как в высказываниях Блюхера. Так, когда он
вернулся с лечения после 1815 года с расстроенным здоровьем, он сказал о
Пруссии: «У государства конституция не лучше, чем у меня; на войне мы
свежи, во время мира не хотим ходить прямо».

Зитен также был сообразителен, в целом эти две биографии имеют
некоторое сходство. К чертам легкой конницы относится дерзкая речь; из-
за этого Фридрих выставил их обоих за дверь, но потом их восстановили в
должности. Великим конным лидером Семилетней войны был Зейдлиц; он
начинал в кирасирах.

• ® •

Опасные черты проявляются во время гражданской войны или в ситу-
ациях, подобных гражданской войне. Тогда гусар может выступить в роли
того, кто «не церемонится». Он скор на расправу, может стремительно
обратиться к расстрелам или виселицам, как сделал Блюхер в отношении
саксов, которые подняли мятеж в Льеже, когда пришло известие от Венско-
го конгресса о разделе их страны. Прусский генерал фон Борстель по соо-
бражениям совести отказался от казни и снят с должности. Он, и действи-
тельно, был старым кирасиром.

Галлиффет, с его резкой линией жизни, также точно представляет этот
тип. В его честь звучал петушиный крик трубы, призывавшей к последней
знаменитой атаке перед Седаном. Говорят, можно было ощутить вкус вяз-
кого порохового дыма над телами погибших.
Воспоминания, которые уничтожили бы человека пошиба Борстеля,
по-видимому, мало беспокоили Галлиффета. «УойЪ. 1'а$$а$$1п» - так он пред-
ставлялся позже, уже в роли военного министра Палаты. Он демонстрирует
некие мексиканские черты, в том числе воспоминания о жестокой бойне в
Севастополе, которые послужат образцом для будущих сражений боевой
техники. Рошфор, который с невероятной оперативностью выпускал свой
журнал «Ьа1егпе» с красными обложками, рассказывает об опасной встре-
че с Галлиффетом. Человек пера при этом на волосок ускользнул от того,
кто не церемонится. Нетипичным же является поведение Галлиффета в деле
Дрейфуса, которое вызвало ненависть консерваторов.

Можно с уверенностью сказать, что в 19 веке генералы находились под
хорошим надзором, за исключением Южной Америки. Либо монархи, либо
парламенты держали их в узде. Теперь они берут бразды правления в свои
руки повсюду, не только в Африке. Там, где аргументы больше не убеждают,
от 1етЫе$ $1три]ка1еиг$ до 51тр1фс^еиг$ 1етЫе$ - всего один шаг. Толстой,
знавший таких персонажей войны и мира, подробно описывает их. Рядовой
полковник, очаровавший молодого офицера своей простой гуманностью на
званом вечере, на следующее утро пугает его страстью, с которой он наблю-
дает за приведением в исполнение приговора к порке.

Само собой разумеется, что вместе с лошадьми и всадниками из моды
вышли и азартные игры в их старых формах. Отец, которому сын призна-
ется в игровом долге, исчез из романа даже как персонаж. То же самое и с
сыном, который пускает себе пулю в лоб или моет посуду в Америке, потому
что сдержал свое слово. «Игровой долг - это долг чести» - фраза, которая
причинила много вреда - теперь потеряла свой смысл.

За игровым столом судьба дешевеет; даже «слово чести» теряет свою
ценность. Все становится дешевым в той мере, в какой набирают обороты
цифры. На рубеже веков не было недостатка в неприятных инцидентах и
судебных процессах, которые за ними последовали.

Сила и состояние

Оборот и капитал

Деньги, пущенные в оборот, создают расслоение, а бездействующие -
разделение. В этом проявляется качественное различие, а именно различие
между механическим увеличением и органическим ростом. Состояние не
может быть сформировано просто за счёт накопления денег. В количест-
венном отношении состояние может быть небольшим, даже крошечным,
как у пенсионера из Мюнхена до Первой мировой войны. Его ценность за-
ключается не в цифрах, а в мирной безопасности, обеспеченной свободным
временем, в противовес ускорению. Кто-то может больше радоваться в не-
большом саду, для обустройства которого требуются усилия, больше, чем в
парке.

Динамичное общество расслаивается не по богатству, а по доходу, ко-
торый дает власть распоряжаться финансами. Она, в свою очередь, ускоря-
ет движение в мире - всё большее количество лошадиных сил, преодоление
пространства за счет телекоммуникаций, финансовый оборот как таковой,
на который также направлены инвестиции. Он включает в себя рекламу;
ценность книги оценивается не по стоимости, а по объему тиража.

Следует также иметь в виду, что право распоряжаться не всегда при-
надлежит тому, кто получил доход и кто его заслуживает. Его власть может
перейти во власть администрирования. На следующее утро после удачных
мятежей ты пробуждаешься с неприятным чувством обманутости. Когда
власть распределяется, вперёд выходят другие типажи, отличные от тех,
кто сражался на передовой или на баррикадах. Когда ты срываешь с себя
униформу, за этим действием стоит своего рода правомерность, возможно,
даже разумность. Но этот же аспект становится ужасным, когда мы имеем
дело с судьбами отдельных людей, например, с судьбами эсеров до и после
Октябрьской революции.

Пруссаки и война

Легенда о пруссаках гласит, что они любят воевать. На самом же деле,
они испытывают инстинктивный страх перед войной. По сравнению с Лю-
довиком XIV Великий курфюрст - обычный монарх, а Фридрих - блестящее
исключение. В старости он вернулся к типажу и вошел в народное сознание
как «старик Фриц», а не как мальчик в вороненой броне, каким его видел
Песне.

Они гораздо меньше воины, чем солдаты, фанатики порядка: дело
должно «спориться» в экономическом, социальном и, конечно, военном
336
плане - в первую очередь, потому, что там оно легко обозримо. Фридрих
Вильгельм I - коренной пруссак; он представляет этот тип вплоть до пуго-
вицы. Вовлеченный против воли в скандинавские дела Карла XII, он с тех
пор не участвовал в войне, хотя ему предоставлялись хорошие возможно-
сти.

Пруссаки не любят войн, потому что войны вызывают к действию сти-
хийные силы, вносят беспорядок. Они ценят четкую структуру, государство
как большую усадьбу, порядок учебных маршей. Провал линейной тактики
обернулся для них катастрофой. В Вальми, так же как и на Марне, сказались
нервы. Ыокгйет 1гакип1 - в истории есть тайная сила, которая парализует
ход событий; Гете видел её лучше, чем генералы.

Фридрих Вильгельм II не был ни солдатом, ни одаренным тактиком,
у него был изменчивый, неустойчивый характер, но загадочная личность,
которая превосходно запечатлена на портрете Антона Граффа. При нем
страна добилась наибольшего роста. Фридриха Вильгельма III нужно было
тащить на войну, как усталого пса на охоту. «Я так и говорил», - услышали
от него еще в 1813 году, когда армия терпела неудачи. Самостоятельность
Йорка вызывала у него отвращение, хотя она и вдохнула новую жизнь в мо-
нархию. Фридрих Вильгельм IV упустил бесчисленные возможности как во
внутренней, так и во внешней политике. «Пангерманское решение» было
одним из них. Императорская корона имела для него «продажный запах ре-
волюции».

Для Вильгельма I императорский титул ощущался чем-то вроде долж-
ности «блюстителя морали». Он, при котором велись только удачные
войны и который был хорошим монархом, демонстрирует типичные чер-
ты Пруссии: ему чужд энтузиазм, даже ненавистен. Когда после 1864 года
победоносные полки маршировали с розами в дуле винтовки, он был воз-
мущен; точно так же, когда после 1870 года Гогенлоэ явился к нему в каске,
которую оцарапала пуля под Седаном. Когда после Сен-Привата он увидел
на обочине дороги павшего гусара в красном мундире, ему пришло в голову,
что форма все еще хороша - ее можно отнести в хранилище. Высказывание
одного прусского сержанта: «Пора бы уже этому }е$1е)е заканчивать», - как
и любой хороший анекдот, точно затрагивает суть дела.

Пруссаки не любят добровольцев. Их влечение к игре сильно, но слабо
развито; оно направлено на совершенствование автоматизма. Не род, ско-
рее родина - но точно - государство и отечество. Возможно, это и опреде-
лило их трезвое суждение в вопросах власти, которое отличало их в лучшие
времена. Гитлеру пришлось убрать их из администрации и армии, прежде
чем он начал действовать должным образом. С самого начала между ними
существовала взаимная неприязнь.

Вильгельм И, который в романтической и почти литературной мане-
ре наслаждался ужасом, который излучают доспехи и оружие, стал почти
невидимым во время войны. Она не была для него таким же инструментом,
как конные атаки, военно-морские парады, Темпельхофер Фельд. Вальдер-
зее, Бюлов, Мольтке младший - в кадровых вопросах, в отличие от своего
деда, у него была несчастливая рука. Претензия переносится в фенотип - из
бытия в видимость.

Не исключено, что его реабилитируют. Предположительно, как и
Фридрих Вильгельм IV, он был слишком одарен для должности, в которой
интеллект имеет меньшее значение, чем характер и харизма.

Напрашиваются сравнения с королем Гюнтером и Гамлетом. Возмож-
но, когда-нибудь его будут воспринимать как трагическую фигуру. В этом
утверждении нет ничего смелого, поскольку относится ко всем людям - но
почти всегда не хватает Шекспира или хотя бы Георга Бюхнера, чтобы про-
лить свет на то, что скрывается за маской.

Дело не столько в войнах, которые были развязаны пруссаками, сколь-
ко их сопротивление времени и его трансформационной силе. Они обра-
зовали блок, последний в Европе, который оказал самое упорное сопро-
тивление прогрессу. Если учесть, что было после них и что, возможно, еще
предстоит нам, то, быть может, когда-нибудь и недоверие к ним будет пере-
оценено.

Книги и читатели

Среди памятников воображаемого города нельзя не упомянуть и
один, который неизвестный читатель посвятил безымянному автору - в
знак благодарности гению, который помог ему обрести второе и более лег-
кое существование. Мне, во всяком случае, кажется, что в течение долгого
времени я жил в книгах больше, чем в наш промежуток времени. Я ездил не
из Лейпцига в Галле, а из одной главы в другую. Между ними лежала бес-
плодная равнина шпал и рельсов, которую разделяли телеграфные столбы,
пустота технического мира. Так же было и в школе, а потом в армии - жизнь
от главы до главы.

Дворец читателя прочнее любого другого. Он переживает народы,
культуры, культы, даже языки. Землетрясения и войны не заставят его ко-
лебаться, даже пожары в библиотеках, подобных Александрийской. Рынки,
деревни феллахов, колоссы, небоскребы, страны и острова растут ввысь и
исчезают в нем, как будто их смывает дождь. Реальность заколдована; сон
становится реальностью. Врата в волшебный мир открыты.

Кажется, я уже упоминал одного мандарина, который ожидал своей
казни в очереди преступников и был погружен в книгу, в то время как перед
ним продолжался процесс отрубания голов. Читатель, как правило, рассеян,
но не потому, что он не приспособлен к окружающей среде, а потому, что он
считает ее не такой важной. Особенно, если она дешевеет, а ее предложения
падают в цене.

«Пути-перепутья» Фонтане навсегда остались в моей памяти. Я могу
вспомнить детали истории подробнее, чем тот день, когда я познакомился
с ней. Это был тот день, когда полк Отаго Райфлс, только что отдохнувший,
прибыл из Новой Зеландии, чтобы сразиться с нами, и мы начали стрелять и
взрывать друг друга. Во время перерывов я возвращался к бранденбургским
озерам эпохи Грюндерства.

«Тысяча и одна ночь» - этот нетленный дар волшебного мира Запа-
ду - я начал читать в девятилетием возрасте, в июне 1904 года; это был ме-
сяц, когда я нашел книгу на столе - подарок от матери на день рождения.
Это был четырехтомный перевод Густава Вейля, к которому я вновь и вновь
возвращался, как к оазису в пустыне, пока не перешел к двенадцатитомному
переводу Литтмана. Сказки глубоко врезались в память, как и изображения
из богато иллюстрированного издания. Я снова почувствовал это в Тару-
дане, марокканском городе, который, несмотря на близость к побережью,
по-прежнему несет на себе сильный восточный отпечаток.

«Тысяча и одна ночь»: образец коллективного и анонимного авторст-
ва одновременно. Произведение могло быть выдумано демоном - создано в
одночасье, как один из замков-призраков. Можно также вспомнить о пер-
ламутре раковины моллюска - о церебральном следе, который затвердел,
отливая цветами радуги.
Болезнь и демонизм

Заметки о злоключениях Уолтера

Болезни приходят и уходят; они появляются и исчезают, как кометы
после того, как причинили вред. Например, малярия, власть которой сейчас
ограничена, но не сломлена. Как болезнь болот, она отступает. Один врач,
Эрнст Тоннард, тридцать лет назад посвятил ей исследование, которое вы-
ходит за рамки его специальности.

Великие эпидемии похожи на войны, хотя их трудно разграничить во
времени и пространстве. Их жертвы не менее многочисленны, но аноним-
ны. «Безымянный» обозначает силы, которые трудно распознать, трудно
назвать, трудно вынести. Они могут, часто едва замечаемые, выступать в
роли великих политических держав, которые не имеют ни армии, ни ору-
жия. Малярия положила конец крестовым походам, осадам, походам на Рим.
Пять германских императоров умерли от нее в Италии. Индейцам она была
известна как «королева болезней» еще три тысячи лет назад.

Сон, опьянение и лихорадка - побратимы; они нашли свой дом на
болотах. Двух-трех градусов повышенной температуры крови достаточно,
чтобы войти в новый образный мир; больной лихорадкой начинает видеть
сны, как будто в его сознании приоткрывается завеса. Под чарами знойных
низин жизнь становится более пассивной; существование приобретает ра-
стительные черты.

Некоторые из больных неохотно возвращаются к здоровью. Греки
считали, что лотос, водяная лилия, распускающаяся на болотах при лунном
свете, пугается, когда наступает день. Говорили, что Нимфа Лотос превра-
тилась в цветок, когда ее преследовал Приам. У индийцев богиня Лакшми
плывет по бездне времени в чаше из лотоса как дочь Океана и Ночи.

Лотофаги, обитатели болот, травами которых они питались, считались
мечтателями, потерявшими память и не жалеющими об этом. В девятой пес-
не «Одиссеи» рассказывается о встрече греков с этим благонравным, но
опасным народом. Одиссей отправил двух разведчиков в сопровождении
вестника вглубь их острова:

Мирных они лотофагов нашли там; и посланным нашим

Зла лотофаги не сделали; их с дружелюбною лаской
Встретив, им лотоса дали отведать они; но лишь только
Сладко-медвяного лотоса каждый отведал, мгновенно
Все позабыл и, утратив желанье назад возвратиться,
Вдруг захотел в стороне лотофагов остаться, чтоб вкусный
Лотос сбирать, навсегда от своей отказавшись отчизны.97

Это иллюстрирует раннюю встречу политического сознания и его от-
ветственности с вегетативным чувством благополучия, даже с рисками за-
висимости. Одиссей, всегда знающий решение, прибегает к похищению: он
ловит своих людей и, привязав их к скамьям кораблей, заставляет протрез-
веть.

Палус: болото, стоячая вода - это слово также использовалось для
обозначения Стикса, подземного мира. Болото - это промежуточное цар-
ство, не суша и не вода, туманное и сумеречное. Малярия означает плохой,
нездоровый воздух, и в то же время это название болезни, палудизма, кото-
рая рано сводит в могилу или ведет к пограничному существованию. Она
переплетена с судьбой европейцев не только в тропических колониях, но и
на окраинах их континента. Энергия ослабевает, количество красных кровя-
ных телец уменьшается.

Дети, рожденные с малярией, увядают,- многие умирают рано. Я видел
их: нежные и бледные, как этиолированные побеги, во время моих первых
визитов на Сардинию. Правда, старожилы, по крайней мере, относительно
защищены «пре-иммунитетом» - это выражение происходит из учения о
туберкулезе и означает защиту от повторного заражения. Иммунитет при-
обретается в течение нескольких поколений, как унаследованное преиму-
щество. Сила болезни постепенно ослабевает, как сила прибоя, обруши-
вающегося на мелководный берег. У иностранца нет этого преимущества.
Римский чиновник, переведенный на Сардинию, рассчитывал пробыть там
три года; но в его дорожный багаж сразу положили гроб.

Даже в нашем веке в Риме были кварталы, где в знойные дни свирепст-
вовала малярия; прогулка через кладбище иностранцев у пирамиды Цестия
также является показательным в этом отношении. В путеводителе Бэдэкера
советовали держать окна закрытыми, когда поезд проезжал через Кампа-
нью.

97. Перевод В. А. Жуковский.
Великая эпоха болот закончилась, когда появились птицы и млекопи-
тающие, а количество вулканов уменьшилось. Мех и оперение должны были
дополнить то, что когда-то дала сама Земля. Жизнь была сильна в горячих
землях, где обитали драконы и чудовища, и в особенности змея - как символ
могущественной жизни, которая включает в себя и смерть. Она отдыхала
под пятнистым болиголовом или на мертвой древесине мангровых заро-
слей, которые освещало бледное солнце.

Болото враждебно сознанию и истории, но не жизненной силе. Там
нет ни предков, ни героев, ни сложных систем. История с ее сознанием вре-
мени могла начаться только после того, как герои проложили для нее доро-
гу. Когда они истребили порождения болот, за ними последовал плуг. Это
лишь один из примеров великих перемен, охвативших море и горы; ослепи-
тельный свет пришел вместе с Овном, его солнечный знак растворил знак
Тельца, чья природа - полностью плоть Земли.

Геракл, Тесей, Моисей устанавливают новый закон и порядок; ко-
нюшня Авгия очищается потоками рек, Минотавр побежден, поклонение
Золотому Тельцу карается как кощунство. Аргонавты, которые добывают
Золотое руно и заставляют быка влачить плуг, - это первобытные Овны -
Александр был последним, с ним мифический мир исчез.

Болота все еще существуют, но даже через бассейн Амазонки уже про-
ложены дороги. Малярия по-прежнему уносит своих жертв, и их количест-
во пока невозможно даже оценить. Однако ее уже можно сдерживать, как
и другие крупные эпидемии. Микроскоп, а затем и достижения в области
химии, фармакологии, зоологии, а также транспорта и управления дали ме-
дицине преимущество. Тот факт, что уже в прошлом веке население Европы
увеличилось вдвое, объясняется, прежде всего, снижением детской смерт-
ности, чему способствовала и борьба с малярией.

Болезнь имеет не только внешний вид, но и форму. У нее есть не толь-
ко причины и поводы, но и территория, и система. Она может заснуть - как
навсегда, так и временно, без каких-либо симптомов. Она безымянна до тех
пор, пока больной не пожалуется. Существует бесчисленное множество
простейших - многие из них безвредны, другие опасны или очень опасны,
третьи незаменимы и благотворны. Но даже самые опасные из них обре-
тают силу только тогда, когда организм становится их обиталищем их и ре-
агирует на них. Именно на этом наблюдении основаны методы и правила
лечения, особенно на периферии медицины. И что бы ни предпринималось
против болезни, будь то тактическое или стратегическое лечение - больной
может быть либо её слугой, либо ее господином. Успех, то есть выздоровле-
ние, является истинным плодом суверенного отношения, которое больной
может занять по отношению к своим страданиям.

Раньше великие эпидемии персонифицировались: они угрожали, как
стаи саранчи, старухи, бледные всадники; землетрясения и кометы возвеща-
ли о них. Чумной старичок принес из леса Черную Смерть в своей шляпе.

Не только болезни как таковые составляют единое целое, но и болезнь
как зло, пронизывающее времена. Меняется только тип и поле атаки. В мире
труда они связаны с темпом, который изнашивает сердце и нервы и увели-
чивает количество несчастных случаев. К ним добавляются отравления. По
мере того как чума отступает, другие болезни набирают силу. Полностью
обезопасить себя невозможно - яд скрывается в воздухе, воде, проникает из
земли в пищу. Он приходит как излучение, лекарство, медицина и не огра-
ничивается материей.

Армин Мюллер, один из врачей, рассматривающих болезни в духе
гетевского созерцания природы, говорит о «как бы демоническом харак-
тере» сифилиса. Он достанется тому, кто вытянул несчастливый жребий в
лотерее, в которую играют все.

Демоническая сила скрыта в каждой болезни; в этом можно согла-
ситься с примитивными народами. Это особенно очевидно при некоторых
недугах, например, при собачьем бешенстве, которому Армин Мюллер так-
же посвятил поразительное исследование. Уникальной особенностью си-
филиса является его моральный эффект, которого не могли избежать даже
образованные врачи; лечение всегда начиналось с выговора. Причинное
переплетение вины и наказания, божественная кара вплоть до «третьего и
четвертого колена», становится здесь образцовым примером педагогиче-
ского устрашения.

В этом и крылась основная причина беспокойства Уолтера. Я сказал
ему тогда: «Дезертируй на фронт, иди в окопы, Оппен [это был полков-
ник] тебя точно не отправит домой».

Он ответил: «Я тоже думал об этом. Но чтобы пасть в бою, нужно
быть чистым».
Моральный аспект, то есть связь с проступком или, по крайней мере,
с упущением, может иметь любая болезнь - так считали уже в доисториче-
ские времена. «Подумай, когда умирал невинный человек? Или где гибли
праведники?» Так в Иове 4, и далее в 24-й главе: «проклята часть его на зем-
ле, и не смотрит он на дорогу садов виноградных. Засуха и жара поглощают
снежную воду: так преисподняя - грешников. Пусть забудет его утроба ма-
тери; пусть лакомится им червь; пусть не остаётся о нём память; как дерево,
пусть сломится беззаконник».

Болезнь - это зло, и к тому же заразное. Чем серьезнее болезнь, тем
сильнее недоверие, с которым относятся к больному. Дефо приводит при-
меры его в своем обзоре лондонской чумы. Ужас, даже отвращение, сохра-
нились в недобрых оборотах нашего языка: «Да он чумной».

Больной человек неприятен, часто опасен; его необходимо изолиро-
вать. Тем не менее, предотвратить распространение болезни не удается -
«Король чума», одна из новелл Э. А. По, изображает ее триумф, высмеива-
ющий всякую осторожность.

Особенно жестоким способом «капитаны сандалового дерева», иска-
тели приключений, которые в прошлом веке бороздили Южные моря в пои-
сках драгоценной древесины, избавлялись от больного. Ночью они высажи-
вали его на острове. В большинстве случаев туземцы, которые находили его
на пляже, были более человечными и заботились о нем. С другой стороны,
инфекция выкашивала их, за исключением самых устойчивых.

Об одном опыте, пережитом отцом в молодости в 1892 году, я уже
упоминал в другом месте. Я повторю его здесь, потому что он довольно не-
плохо иллюстрирует тему. Однажды утром он проходил мимо центрального
железнодорожного вокзала Ганновера, когда из подъезда вышел путешест-
венник и пошел по Эрнст-Аугустплац. На незнакомца он обратил внимание
только после возгласа подмастерья, возможно, классического мальчика-са-
пожника: «Он из Гамбурга!» При этом следует знать, что именно тогда, в
1892 году, в Гамбурге в последний раз в Германии свирепствовала холера.

По-видимому, здесь было изобретено новое ругательство. Возглас за-
ставил отца задуматься. Он стал одной из вех в его развитии, которая ха-
рактеризовалась доброжелательностью по отношению к отдельным особям
и скептицизмом по отношению ко всему виду. Наблюдения, переживания,
разочарования сформировали в нем анти-руссианскую систему; с самого
начала он относился к человеку с подозрением. Таким образом, он следовал
распространенному поведению; отличием здесь было только то, что он не
утруждал себя тем, чтобы скрыть его. В незнакомце на острове, в пустыне
или даже в лесу на окраине большого города перед нами сначала появляется
вид - мы чувствуем недоверие. Еще в детстве нас предупреждают о «стран-
ном дяде».

• ® *

В «проказе» («Аи5$а1г») я вижу след «сыпи» («Аи8$ск1а$») - что-
то оседает (гйес1ег$ск1а$еп) или кристаллизуется (ап$е1геп). Сначала на коже
обнаруживаются инородные пятна, обесцвечивание. Этимологи связывают
это слово с «выходом из строя» («Аи8$е12.еп»). Это понятно, но язык, как
правило, не работает так небрежно. «Ьер1з» - это перхоть, «Ьерга» - про-
каза, заболевание, от которого шелушится кожа.

Однако прокаженные были всеми брошены. Они жили в специальных
приютах за пределами поселений, даже имели там свою часовню и кладби-
ще. Община служила по ним панихиду еще до того, как они умирали. Гово-
рили, что даже кровь прокаженных отравляет колодцы; они должны были
сообщать всем о том, что идут, с помощью колокольчика или погремушки.
Совершая покупки, они должны были бросать свои монеты в миску, напол-
ненную уксусом, как это было принято во времена чумы.

Зловещий звук погремушек прокаженных был общеизвестен, почти
знаменит в средневековых городах. «Послышался грохот, как если бы все
прокаженные загремели своими колотушками разом» (Ульрих Краффт в
одной из своих проповедей, Ульм, 1503 г.). Даже у Уайльда мы слышим о
«вопле прокаженных на болоте».

Проказу, один из ужасов средневековья, теперь можно встретить лишь
в отдаленных краях, и вскоре упоминание о ней можно будет найти только в
истории медицины. Великие страдания идут своим чередом, как и культуры;
они появляются, достигают своего расцвета, долго царствуют и умирают.
Это исчезновение почти страннее, чем появление - чудовищная рыба снова
погружается в воду после того, как причинила вред.

Страх не исчезает вместе с болезнью. Теперь она распространяется
на другие поля, меняет свой объект. Она почти не занимается параличом,
немного чахоткой, много раком, сердечным приступом. Сердечную болезнь
сопровождает сильное беспокойство. Это варианты настоящей мелодии:
«дуют ветра смерти», как говорилось в сборнике песен.

Ужасы «Неаполя» также вошли в историю; это был долгий путь от
страданий Ульриха фон Гуттена, который скончался от болезни после один-
надцати процедур с ртутью, до Мопассана, в «Хорле» которого звучит при-
ближение безумия и ужас перед ним.

Ужас ушёл далеко от своих истоков - от Рабле и его «венерической
Венеры». Вообще, когда читаешь дневники Гонкура, создается впечатление,
например, что литературный кружок, который здесь выступает, стал прямо-
таки роскошным десертом для зла, чей голод унялся. Теперь зло поражает
нервы и блуждает по ]1п йе $&с1е> художественность которого придаёт ему
жуткую фосфоресценцию. Ужас можно найти у Верлена и его окружения, у
Ропса и Мургера, даже у Демеля: «Мы - болезнь сладострастия и смерть».
Ужасы проказы исчезли, но теперь страх протягивает длинные осязатель-
ные усики. Эдмон де Гонкур видит в ресторане, как грубеют манеры его
брата за столом; он указывает ему на это. Жюль начинает плакать, и тогда
Эдмонд тоже не может сдержать слез.

Ученые расходятся во мнениях относительно дела Ницше; но одно
ясно: после коллапса Овербек нашел специфические лекарства в туринской
комнате своего друга.

Если мы не будем рассматривать болезнь как силу, а именно как само-
стоятельную величину со своим собственным путем и, возможно, со своими
собственными задачами в общей картине, то мы никогда не поймем ее цели-
ком, а лишь какие-то её части с перспективы нашего времени. Она проявля-
ется по-разному не только в армиях больных и народов, через которые она
проходит, но и в разных эпохах. Это относится как к болезни, так и к тому,
как больной реагирует на нее. Недаром словом «страдание /страдать» мы
обозначаем то состояние, то деятельность.

Таким образом, опасения Уолтера были типичными для той эпохи.
Незадолго до этого они были бы невозможны, потому что им должны были
предшествовать освещение темного пятна нервной деятельности с помо-
щью современных микроскопов. Если бы мы рассматривали это в отрыве
от общей картины, мы бы сочли это лишь причинно-следственной связью.
Выход на новый уровень сознания меняет не только оптику - или же нужно
значительно расширить значение этого понятия.

Однако при высокоселективной оптике страх также должен усили-
ваться. Такова природа информации; с новым оборудованием мы видим
опасности на большом расстоянии, и даже те, что скрыты в капле воды. Блой
связывает изобретение быстрых транспортных средств, таких, как автомо-
били и самолеты, со страхом. О ракетах тогда еще не было речи. Человече-
ский интеллект должен предвидеть условия, в которых от достижения ново-
го континента в течение нескольких часов зависит жизнь.

Суть времени и времен ускользает от понимания, но всегда есть сюр-
призы, связанные с одновременностью явлений, происходящих в разных
частях света. Незадолго до Французской революции Гершель открыл Уран.
Без этой планеты ни один гороскоп теперь не имеет смысла - и точно так
же ни один политический прогноз не имеет смысла без знания этой револю-
ции. Даже имя планеты толкает на размышления. Не в меньшей степени это
относится и к Девятой планете, Плутону, которая в 1930 году была больше
объектом для расчетов, нежели наблюдений. Неужели это всего лишь име-
на, внушения, совпадения?

Любопытно, как зародыш развивает свои индивидуальные черты, ког-
да он растет - кромка нарыва, изменение гипофиза, определенные формы
мании величия. Инфекция, которая убивает одного, может компенсировать
недостатки другого. Лихорадка открывает миры новых образов. Психиче-
ское заболевание сначала вызывает небывалый расцвет, вспышку гениаль-
ности. Но из того, что происходит потом, мы воспринимаем лишь грубые
симптомы. Понимание уходит за пределы, или едва выходит за рамки разре-
за микротома.

Таков стиль колоний. Одно семя, одна спора прилетела и развернулась
в цветок или одну из цветных картинок в учебниках по дерматологии, вол-
чанку в форме бабочки. Вирус едва давал о себе знать, когда ребенок заболел
насморком, но парализовал его брата на всю жизнь.

Насколько увеличиваются наши знания о болезнях - больной справед-
ливо задается вопросом, с чем он, и почему именно он, имеет дело. Но этот
вопрос совсем из другой оперы. Джон Кеннеди, который много страдал,
сказал: «Жизнь несправедлива. Одни здоровы, другие больны». Это так
же верно, как и утверждение, что не каждый становится президентом Сое-
диненных Штатов. И опять же: какое невероятное стечение обстоятельств
должно было переплестись, чтобы пуля, пущенная в него, была смертельна.
«Нет!» - воскликнула его жена, когда бросилась к нему, - это первое слово,
рождающееся при таком несчастье.

К слову сказать, такая смерть всегда потрясает самые основы созна-
ния - и не только в сфере политической власти. Таким образом, она также
пробуждает умы, которые занимаются астрологией и нумерологией или
которые замечают странные повторения и соответствия в историческом
процессе. Они улавливают оккультные связи, но не проникают в истинную
глубину заклинаний. Пролитая кровь обладает силой, которая ускользает от
воображения. То, что некоторые убийства, как, например, убийство в Са-
раево, имеют непредсказуемые последствия, не более и не менее странно,
чем тот факт, что ребенок может поджечь город спичкой. Но жгучую силу
крови, принесенной в жертву, знали всегда. Она становится благодетельной,
как священный огонь.

• ® •

В болезни есть что-то особое, отдельное, скрытое в самой природе.
Отсюда и толкование её - в аспектах судьбы и вины. В гигиене скрытое се-
куляризируется. Краузе вернулся из Калькутты и принес оспу. Не сделал
прививку - подсудное дело.