МИХАЛЕВ
Библиотечка
ВОЕННЫХ
приключений
БИБЛИОТЕЧКА ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
А. МИХАЛЁВ
СЛУЧАЙ СО ШХУНОЙ
Из записок старою пограничника
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
Москва — 1 95 3
К ЧИТАТЕЛЯМ!
Военное Издательство просит присылать
свои отзывы и замечания на эту книгу
по адресу: Москва, 53, Орликов переулок, 3.
Управление Военного Издательства.
Редактор Алексеев М. Н.
Художник Романов М. В.
Технический редактор Соколова Г. Ф. Корректор Горячева Л. А.
£93045. Подписано к печати 21.3.53. Изд. № 1/6584 Зак. 40.
Формат бумаги 70 x 92J/82—1 б. л. = 2.34 п. л. 1—2,544 уч.-изд. л.
Номинал—по прейскуранту 1952 года
1-я типография имени С. К. Тимошенко
Управления Военного Издательства Министерства Обороны СССР
I
Морская болезнь имеет замечательное свойство:
она проходит сразу же, как только прекращается
качка.
Вот почему, когда на пятый день пути после вы-
хода «Индигирки» из Петропавловска-Камчатского
качка как-то сразу прекратилась, бойцы отряда
тотчас повставали, отряхнулись, подтянулись и
один за другим весело начали выбираться из
трюма на палубу.
— Бачь, Мыкола, куды заихалы...— загудел,
указывая на берег, гигант Кравченко, украинец из
приморских переселенцев, с еле заметными уси-
ками и густыми сросшимися бровями.— Мабуть,
оце и есть той самый край свита, щр ты учора
балакав.
Тряхнув рыжим чубом, его приятель саратовец
Илюхин взглянул на небо, потом посмотрел кру-
гом парохода, как бы определяя, куда это они дей-
ствительно заехали.
Набухшие серые тучи, заполнив всё небо, низко
нависли над пароходом. Свистевший в мачтах
норд-ост заставлял поёживаться от холода. За
кормой след парохода образовывал широчайшую
1*
3
дугу, скрывавшуюся в свинцовых волнах. По ле-
вому борту удалялся большой пологий мыс. Кру-
гом лишь голая тундра. Только встревоженная па-
роходом туча чаек вновь усаживалась на песча-
ный берег широкого мыса, и с полсотни их носи-
лось кругом «Индигирки» с неприятным, пронзи-
тельным криком: зря, зря.
Помрачневший Илюхин невесело ответил:
— Нет, браток, до края света трохи ещё не до-
плыли. Небось, вёрст семь осталось, не больше.
— Семь вёрст до небес, и всё саратовский чай
да лес,— поддел его Ливанов.
— Нема, пацан, тут ни якого леса,— повернулся
к малорослому Ливанову простодушный Крав-
ченко.— Хиба ж не бачишь...
— Где лес?.. Какой лес?.. Да тут и кустика не
видно, смотри-ка... И верно, ребята, здесь глаже,
чем у деда на лысине...— раздались голоса красно-
армейцев.
— Ох, невесело нам придётся здесь, товарищи,
ой, как трудно... хватим горюшка,— послышалось
дребезжанье Ливанова.
Но его тотчас оборвал Илюхин.
— Эй, ты, сердешный, не хнычь! «Трудно,
трудно»,— передразнил он Ливанова. И насмеш-
ливо добавил: — Легко только блины у тёщи есть.
А мы, чай, не у тёщи в гостях, а на службе...
— Ото и есть,— подхватил Кравченко и вдруг
рявкнул: — А бис его возьми, той лес! Нехай
трусы злякаются... Бачь, хлопцы, яко раздолье ту-
точки,— махнул он рукой вперёд, и все устремили
свои взгляды туда же.
Когда подъезжаешь к Анадырю с моря, то ви-
дишь большой залив с одиноким скалистым остров-
ком впереди и кругом пустынную тундру без еди-
ного деревца; взор скользит, не задерживаясь, по
невысоким горам левого берега лимана, перебе-
4
гает на низменность правого, уходит вдаль, где
темнеют горы, и внезапно удивлённо останавли-
вается на двух далёких радиомачтах. Высокие,
стройные, похожие на башню Эйфеля, они, под-
чёркивая пустынность окружающего, кажутся сна-
чала миражем, а когда их реальность становится
несомненной, сразу уничтожают чувство оторван-
ности от мира, охватывающее человека в далёких,
безлюдных местах.
На капитанском мостике, опираясь на поручни
и разглядывая в» полевой бинокль эти башни, стоял
командир отряда Воронцов, бывший амурский пар-
тизан, с окладистой крестьянской бородой. Чисто
выбритый комиссар отряда Букин, из балтийских
моряков, бывший комендор «Славы», а затем —
лихой будённовец, слушал стоявшего на вахте
старшего помощника капитана, изредка задавая
ему вопросы. Когда они стали подниматься на
мостик, старпом хотел было по привычке лихо
удалить их с этого священного на всяком судне
места. Но решительные, смелые глаза на твёрдых,
обветренных лицах под кожаными шлемами-будён-
новками остановили его. И поглядывая то на вну-
шительные маузеры в деревянных кобурах, то на
ордена Красного Знамени, сверкавшие на гимна-
стёрках, расшитых поперёк груди стреловидными
полосами синего — кавалерийского — сукна, стар-
пом любезно пригласил: «Прошуг прошу...». Сей-
час он словоохотливо рассказывал Букину о Кам-
чатке и Чукотке, успевая в то же время всматри-
ваться вперёд, взглядывать на большую морскую
карту с проложенным на ней курсом «Индигирки»
и отдавать время от времени неторопливые
команды штурвальному.
— Прошли мыс земли Гека,— кивнул он в сто-
рону удалявшегося мыса, ставшего белым от усев-
шихся на нём чаек.— Скоро будем на месте. Во-он
5
у тех парижских башен... Под ними стоит и ваш
пост Ново-Мариинский. Сейчас «Индигирка» идёт
уже не в море, а в Анадырском лимане. Видите:
и качки нет, и вода становится мутно-жёлтой, реч-
ной. Здесь, у Гека, мы бы вас и выгрузили, если
бы на посту были белые. Ну, а теперь прямо на
пост покатим.
— А как ты думаешь, командир? — обратился
Букин к Воронцову.— Хотя и есть сообщение,
что местные партизаны ликвидировали белых и они
разбежались кто куда, но не лучше ли нам быть
поосторожнее?
— Да что вы?! — воскликнул старпом.— На
судне мы, как в крепости.
Неразговорчивый, настоящий таёжник, Ворон-
цов ничего не ответил, взглянул вниз на палубу и
скомандовал:
— А ну, товарищи, надеть шинели, пояса с
подсумками, взять винтовки. В полной боевой по-
строиться на палубе. Быстро в ружьё! — И стал
спускаться с мостика на палубу. Комиссар остался
на мостике.
Через пять минут Первый Чукотский отряд Со-
ветской Армии стоял в две шеренги на палубе
«Индигирки». На левом фланге его были пуле-
мётчики Илюхин и Кравченко.
...Четыре с лишним года, начиная с августа во-
семнадцатого, длилась интервенция Дальнего Во-
стока. Но в октябре 1922 года под стремитель-
ным натиском Советской Армии и партизанских
отрядов японские интервенты поспешно бежали из
Владивостока. Американские и английские войска
оставили его ещё раньше. Американцы, правда,
несколько задержались напротив Владивостока, на
Русском острове, где у них были самые настоя-
щие застенки для пыток пленных и арестованных,
6
в чём они ещё и тогда показали себя мастерами,
но вскоре бежали и с этого острова.
Через несколько дней после освобождения Вла-
дивостока был сформирован и отправлен на Кам-
чатку экспедиционный отряд. К весне 1923 года
весь Камчатский полуостров был очищен от забе-
жавших туда остатков белых армий — всех этих
семёновцев, каппелевцев, пепеляевцев, бокаревцев,
калмыковцев и прочих «евцев» и «овцев», кото-
рым «что ни чёрт, то и батько».
А весной двадцать третьего года в Петропав-
ловске-Камчатском сформировали специальный
«Первый Чукотский отряд». Правильнее было бы на-
звать его взводом или заставой, но уж очень не
подходили эти названия к задачам, поставленным
перед отрядом. Высадившись в устье реки Ана-
дырь, отряд должен был занять центр Анадыр-
ского уезда — пост Ново-Мариинский — и освобо-
дить от белогвардейцев всю Чукотско-Анадырскую
окраину, или «округу», как она тогда называлась,
а затем нести охрану государственной границы.
— Территория этой «округи» равна нескольким
европейским государствам, а вас всего тридцать
человек,— сказал провожавший отряд начальник
политотдела, начитанный и любящий исторические
сравнения человек.— Не так уж это много — три-
дцать. Но ваш предшественник, казак Дежнев, имел
в своём походе всего девяносто человек, и это счи-
талось «великой силой». А по огневой мощи ны-
нешние тридцать стрелков, вооружённые скоро-
стрельными винтовками да вдобавок ещё и пуле-
мётом, намного превосходят дружину Дежнева.
Всё дело, товарищи, в том, чтобы не забывать и
выполнять завет наших предков: «Зри, смотри,
руби и не проспи».
Это была любимая поговорка начальника полит-
отдела, ею он заканчивал почти все свои выступле-
7
ния. Он говорил, что вычитал её в одном из
московских музеев на старинном русском бер-
дыше.
Эту поговорку Букин невольно вспомнил, глядя,
как Воронцов располагал бойцов у свёрнутых ка-
натов, у лебёдок, кнехтов, трапов, мачт. «Зри и не
проспи»... А между тем старпом рассказывал:
— ...Летом нас тут всегда поджидал начальник
уезда. Приедет на пароход, возьмёт газеты, письма,
напьётся как следует и — назад, в Марково.
— Марково. Это что такое?
— А это — старинное казачье селенье около
Анадырской крепости, вёрст шестьсот отсюда вверх
по Анадырю. Начальники уездов зимой жили там,
в Маркове, а весной спускались на карбасах сюда,
на пост.
— Почему он так называется — пост?
— Говорят, что чуть ли ещё не Дежневым сюда
был выставлен казачий пост. Этот сторожевой пост
сохранялся до недавнего прошлого. Казаки, затем
их потомки от браков с чукчанками — людей та-
кого происхождения здесь называют «камчадала-
ми»,— да ещё чукчи, осевшие из-за потери оленей,
образовали возле поста целый посёлок. Вот и на-
зывается — пост... Несколько лет назад здесь на-
шли золото по притокам Анадыря, рекам Конче-
лан, Волчья, Таньюрер. После этого сюда хлынул
народ из Владивостока и даже из Америки.
— Ну и как живёт здесь народ-то?
— Живёт?! Он не живёт, а прозябает! Ана-
дырь — самое пустынное место на нашей земле.
Настоящая дыра. Застой... прозябание...
Видно было, что старпом не находит слов выра-
зить своё пренебрежение к этому месту. Наконец,
он выпалил:
— Здесь люди дышат не воздухом, а скукой.
8
Время ползет здесь медленнее, чем в больнице. Не-
даром анадырцы так любят «беленькую». За бу-
тылку спирта у них можно выменять пару песцов
или трёх лисиц, или сотню горностаев... Что у них
хорошее, так это закуска: пупки-с. Это, знаете,
когда кету пластают, чтобы вялить юколу на корм
себе и собакам, то икру выбрасывают, а для этого
у рыбы отрезают самую жирную часть брюшков.
Икру выбрасывают, и она пропадает здесь же на
берегу, а отрезанные пупки засаливают. Вот это,
скажу вам, закуска!..
И старший помощник, плотоядно шевельнув
усами, крякнул.
Между тем скалистый островок, стоящий на се-
редине лимана, оказался уже за кормой. Судно по-
шло тихим ходом. Стремительное течение отлива
несло в мутной воде щепки, ветки, травинки и кое-
где льдинки. Хмурилось всё: и вода, и небо, и
тундра.
Заморосил дождичек. Расставленные по разным
местам палубы ребята молчали. Обычных шуток
не слышалось: всем было не по себе. Кругом голая
тундра, пустынные берега, мутная вода... Этот и
без того невесёлый пейзаж серая пряжа измороси
делала просто нудным. Небо тихо плакало. Хоте-
лось, чтобы пароход повернул обратно и увёз куда
угодно, но только бы дальше отсюда.
Неожиданно в излучине за глинистым обрывом,
где теперь расположен консервный завод, показа-
лись полуразрушенные строения заброшенной
рыбалки. На правом берегу из сетки моросившего
дождя выступала низкая коса, образованная лима-
ном и небольшой речкой Казачкой, как объяснил
старпом. За речкой на возвышенности скрывались
вершинами в облаках радиомачты. На косе сирот-
ливо чернели полсотни домишек и землянок без
дворов и надворных построек. Только два здания
2 Зак. 40	9
выделялись своими более значительными размерами:
бывшая канцелярия начальника уезда и напротив
неё, за Казачкой, дом с маленькими оконцами, пе-
рекрещёнными решётками,— тюрьма. Это и был
пост Ново-Мариинский. «Индигирка» приветство-
вала эту «дыру» протяжным рёвом.
Вслед за гудком загремела якорная цепь. Судно
вздрогнуло, приостановилось, течением его тро-
нуло назад, затем, вздрогнув ещё раз, оно стало
неподвижно.
10
Более ста человек, почти одни мужчины, стояли
на берегу вокруг красного флага и махали руками,
кепками, платками. Кругом толпы бегали ребя-
тишки, кидая вверх шапчонки. Несколько человек
возились на вельботе, стоявшем в лимане на якоре.
Бах... Бах!.. Апчхи!.. Таб-табак. Таб-табак...—
вельбот направился к пароходу.
В прилив отряд высадился.
II
В феврале 1920 года члены и сотрудники Ана-
дырского ревкома первого состава коварно и звер-
ски были расстреляны наехавшими в Анадырь
разными авантюристами, искателями золота и лёг-
кой наживы, купчиками и спекулянтами.
Когда Камчатка очищалась от белых, в Анадыре
организовались партизанские отряды, и белогвар-
дейцам пришлось удирать. Часть их рассеялась
поодиночке, часть убежала на мыс Дежнева и на
эскимосских байдарах и вельботах переправилась
на Аляску.
Партизаны выгнать белых сумели, но что делать
дальше, не знали: большевиков-руководителей не
было.
Вместе с отрядом в Анадырь прибыл вновь на-
значенный состав Анадырского ревкома. Членами
его являлись также командир и комиссар отряда.
Анадырские партизаны в с. Марково, на посту
Ново-Мариинском, в с. Усть-Белая и других пунк-
тах были рады прибытию Первого Чукотского от-
ряда регулярной армии. Теперь они получили воз-
можность вручить ему дальнейшую судьбу уезда,
а самим разойтись по домам и заняться своими
делами: кто ставить капканы на пушных зверей,
кто рыбачить , кто охотиться на морского зверя,
кто заниматься извозом.
2*
11
Высадившись, отряд в первую очередь начал
строить тёплый, светлый барак. После него бойцы
построили склад и баню. А когда закончили, комис-
сар Букин на общем собрании жителей поста угово-
рил их построить клуб, и хотя строили его общими
силами, бойцам отряда пришлось, конечно, порабо-
тать больше всех.
— Да что мы, трудовой отряд, что ли? Всё
строим и строим, ровно плотничья артель!..
Однажды с этими словами щеголеватый Илюхин,
воткнув топор в бревно, возмущённо оглядел при-
сутствующих. Он тут же схватил топор обратно,
но было уже поздно.
— Товарищ Илюхин, явитесь к комиссару! —
приказал нивесть откуда взявшийся командир от-
ряда, обладавший ценным качеством охотника и
партизана: всё видеть и слышать.
— Что это за разговорчики?! — продолжал он,
обращаясь ко всем.— Иль забыли, что мы армия
рабочих и крестьян...
От комиссара Илюхин вернулся красный и мол-
чаливый. И с вечера того же дня комиссар Букин
начал проводить регулярные политбеседы. Он
умело и интересно сочетал с теорией и местные со-
бытия, и личные наблюдения. Ежедневный полит-
час бойцы скоро стали ожидать с интересом и с
удивлением говорили, что этот час проходит так
незаметно, как будто в нём десять минут.
Комиссар и командир уделяли много времени
работе в ревкоме. Букин с интересом копался там
в архиве.
Общежитие отряда находилось на берегу Ка-
зачки. Во время морского прилива эта речушка на-
полнялась водой, и в неё могли входить катера с
кунгасами на буксире. В отлив же вода уходила и
обнажалось каменистое дно, покрытое местами ти-
12
ной. Кое-где в углублениях дна оставалась вода,
и в ней плескались бычки, мальки, корюшка и про-
чая мелкая рыбёшка. Бродившие по посёлку ездо-
вые собаки подбирались к застрявшей рыбёшке и
вылавливали её.
В начале первого же политчаса комиссар со-
общил, что он нашёл интересные бумаги о том,
как один из первых начальников уезда Гондатти,
впоследствии приамурский генерал-губернатор,
ухитрился утопить в Казачке денежный сундук.
В своих донесениях Гондатти докладывал началь-
ству, что при выгрузке с парохода привезённого им
денежного ящика, оный ящик в реке Казачке слу-
чайно упал в воду и бесследно утонул, о чём де и
составлен «прилагаемый при сём акт по надлежа-
щей форме на предмет списания полученных под
отчёт 34 347 рублей, поскольку тщательные поиски
затонувшего сундука результатов не дали». Вскоре
результаты были, видимо, всё же извлечены: Гон-
датти получил должность губернатора.
— Вот ведь пройдоха какой! — воскликнул в за-
ключение комиссар.— Тут и медный пятак не уто-
пишь, а у него вся казна сгинула!.. А ведь денеж-
ный ящик охранялся... Как думаете, товарищи, пра-
вильно ли несли караульную службу казаки? Что
должен был сделать часовой, если бы денежный
ящик действительно упал в воду?
Вопрос комиссара вызвал оживлённый интерес,
и обсуждение его заняло весь вечер этого дня и
даже продолжалось утром следующего дня на
строительстве.
Старшина отряда, бывший минёр Толкачёв, по
этому поводу сказал:
— У нас на флоте в Белом море раз подорвался
на мине тральщик. Впопыхах забыли снять с по-
стов часовых. Так ребята потонули, а с постов не со-
13
шли, не бросили их... Вот это я понимаю, это ча-
совые...
Коваленко припомнил рассказ своего брата. Их
эшелон мчался на фронт. И вот около Байкала на
крутом повороте денежный ящик выскользнул в
дверь теплушки. Тогда часовой, не долго думая,
прыгнул вслед за ним и покатился под откос.
— Вот это да!.. Подходяще: пост от него, а он
за постом...
— Ну и что?..— раздались одобрительные вос-
клицания.
— Мабуть, думаете, убился? — спросил Кова-
ленко и лаконично закончил:— Сломал ногу, полу-
чил «Георгия», уволился вчистую и стал кавуны на
баштанах караулить.
Всех хлёстче получилось у Илюхина. Отбросив в
сторону топор и закурив, он рассказывал:
— У нас на Западном фронте, под Молодечно,
был такой случай. Приготовили воздушный шар
для разведки да что-то проволынили, а ночь-то не
ждёт. Вечером выставили караул. Темь. И вдруг
часовому мельтешит в глазах-то, что шар подни-
мается. Хорошо, что часовой-то был наш, саратов-
ский. Он хвать за канат... Ухватился за самый ко-
нец и пополз в корзину. А шар-то летел-летел, ле-
тел-летел и спустился в море-океане. Солдат-то был
большевик, у нас саратовцы, почитай, все больше-
вики. Он спустился и сейчас же стал орудовать.
Осмотрел, разузнал все, как есть, изучил, стало
быть, подобрал в окияне каких-то людей, и
на том же шаре прилетел в Москву. Пошли в
Кремль, их встречают с музыкой...
— Ну и заливает! Даже брёвна краснеют... —
не выдержал Ливанов, а Кравченко иронически
прогудел:
— Оце не диво... Бо мени сдаеться, шо той сол-
14
дат був ты, Мыкола. Бачьте, хлопцы, як вин ловко
нам шары запускае...
— Ха-ха-ха! Вот это поддел! Ловко. Хо-хо!..
— Это что за митинг?! — раздался голос коман-
дира. — Опять Илюхин небылицы рассказывает?
Зима на носу, а у вас при такой работе скоро ин-
струменты заржавеют...
Командир был прав: до зимы оставалось
немного. Лето в Анадыре короткое, всего три ме-
сяца.
Осень здесь, как и вообще везде на севере, на-
ступает внезапно. В конце августа одна холодная
ночь как бы отрезала лето. Появились вереницы
улетающих уток, гусей, журавлей, лебедей...
Анадырцы вытащили из воды короткие сетки,
которые забрасывали в лиман прямо с берега, и
взялись за ружья. Иная стая гусей летела так
дразняще низко над домами, что заядлые охотники
не выдерживали, бежали за ружьями и, не выска-
кивая из домов, стреляли прямо с порога. Некото-
рые же палили из окон. И попадали!
Однажды сговорившись, Илюхин и Кравченко
обратились к командиру с просьбой разрешить им
сходить поохотиться.
— Так разве вы, паря, охотники?! — доброжела-
тельно удивился Воронцов.— Ну что ж, дело хо-
рошее, сходите, сходите. Охотник — лучший сол-
дат, выносливый и смелый. Только не шаляй-валяй,
а вот вам, к примеру, задание: маршрут — до земли
Гека, добыча — полдюжины гусей, срок — сутки.
Широкий мыс земли Гека сплошь был покрыт
птицами. Они здесь отдыхали перед отлётом на юг.
Приятели долго рассматривали редкое скопище
пернатых. Приморский охотник Кравченко показал
Илюхину караульных гусей. Такой гусь важно вы-
шагивал кругом спящей стаи, посматривая по
15
сторонам. Примерно через час он будил одного из
спящих гусей и ложился на его место, а тот начи-
нал караулить. Охотники наблюдали, как гуси од-
ной стаи долго и возбуждённо гоготали, словно
митингуя, и вдруг, набросившись на хилого гуся
своей же стаи, насмерть заклевали его. После этого
стая поднялась в воздух. Кравченко объяснил, что
они заклевали слабого гуся, который всё равно не
долетел бы с ними и погиб в дороге, только изму-
чил бы других гусей.
В ожидании, когда Кравченко разведёт костер,
чтобы вскипятить чай, Илюхин приложился и вы-
стрелил. Птицы удивлённо подняли головы, вы-
сматривая нарушителя их отдыха. Раздался второй
выстрел, и тогда поднялся невообразимый шум и
гам, небо почернело от массы поднявшихся птиц,
они заметались, хлопая крыльями чуть ли не по
головам охотников.
— Стой! Ты що, охотник чи убивец?! — с воз-
мущением закричал на приятеля Кравченко. —
Хиба ж оце можно? Совесть маешь?..
Охотничья этика не разрешает стрелять птиц,
отдыхающих перед отлётом на юг, и анадырцы на
мысе Гека не охотились. Выстрел Илюхина явился
возмутительным нарушением неписаных, но стро-
гих охотничьих законов.
Приятели принесли в казарму девять гусей, уби-
тых по дороге, в полёте. После этого на охоту по-
шли Воронцов с Букиным, а потом они стали по-
сылать, в порядке тренировки, всех бойцов отряда.
Вокруг поста, в тундре, было видимо-невидимо
золотистой морошки и в изобилии росла любимица
детей пачкунья-голубика. С наступлением холодной
погоды ягоды быстро дозревали, становились слад-
кими. Это был последний дар короткого северного
лета.
16
Скоро стало морозить сильнее. Первого октября
появилась шуга в лимане, пошли льдинки. Через
два-три дня приливами и отливами по лиману
стало носить — то к морю, то обратно — огромные
скопления небольших, но толстых льдин,— мутно-
вато-жёлтых из солёной морской воды и прозрач-
ных из речной. Дни укорачивались. В ясную по-
году за горой Маришкой утренняя заря, как за-
стенчивая девушка, несмело вспыхивала слабой
улыбкой. Солнце всё больше и больше запаздывало,
смотрело холодно и неприветливо, спешило скрыть-
ся. Оно стало показываться не больше чем на пол-
тора-два часа. Изо дня в день стал дуть северный
ветер — «хивус». Морозы усилились. Лёд на ли-
мане застыл. Пошёл снег, начались пурги. Насту-
пила зима.
В одну из тёмных сентябрьских ночей бойцы
впервые увидели северное сияние.
Казалось, что где-то вдали, в ночном мраке, бес-
численные батареи, расставленные по гигантскому
холму, открыли беззвучный белый огонь. Абсолют-
ная тишина. Видны лишь непрерывные белые
вспышки, образующие огромную световую дугу.
Вдруг из этого полыхающего полукруга в небо устре-
мляются лучи прожекторов. Они быстро-быстро
снуют, переплетаются, ткут светящийся полог, развёр-
тываются, словно огненный занавес. Неожиданно
сияние из лунно-белого становится многоцветным.
В небе — словно радуга, в которой непрерывно
рвутся снаряды, и она животрепещет. Прожектор-
ные лучи иногда вдруг останавливаются, несколько
секунд висят столбами над землёй, а затем вновь
начинают метаться по небу.
И снег на земле зажигается ответным голубым
сиянием.
Радужную метель северного сияния нельзя смот-
реть без очарования. И, вероятно, чтобы освобо-
3 Зак. 40	17
диться от него, люди в Анадыре, сбрасывая оце-
пенение и отворачиваясь от неба, буднично гово-
рят: «Будет пурга».
Перед шестой годовщиной Октября по радио
был получен приказ о передаче отряда в погран-
войска ОГПУ.
— Итак, будем стеречь границу,— сказал Букин,
прочитав бойцам приказ.— Поздравляю вас, това-
рищи. Советский пограничник — почётное звание,
но и ответственное. Пограничник постоянно дол-
жен быть начеку. Его качества — зоркость, бди-
тельность, стойкость...
Когда комиссар кончил говорить, Илюхин, полу-
чив разрешение, спросил:
— Какая же здесь граница? И с кем? Кругом
тундра да море...
— Вот по морю и проходит наша граница с
Америкой.
— Так на неё надо бы моряков, военные суда, а
у нас больше кавалеристов...
— Пришлют и моряков, и пограничные морские
катера, но пока охраняем границу мы.
— А то ж далече, товарищ комиссар, тая Аме-
рика?
— Не так уж далеко, товарищи. Отсюда до
Аляски на катере всего каких-нибудь пятьдесят
часов ходу. А чем севернее, тем меньше. От
мыса Дежнева до американского острова Диомид
даже на чукотской байдаре несколько часов
езды...
— А та Аляска ото и есть сама Америка?
— Да... Аляска является частью Соединённых
Штатов Америки. Раньше она принадлежала Рос-
сии. Открыли её русские. Но лет пятьдесят тому
назад царское правительство продало её.
18
•— Наверно, подходящую цену дали?
— Сущие пустяки: семь миллионов долларов.
— Видно, на ней нечем было попользоваться.
Вроде пустыни.
— Нет, это очень богатый полуостров. По пло-
щади Аляска составляет пятую часть всей терри-
тории США. На ней добывают, кроме пушнины и
рыбы, много серебра, олова, нефти, но больше
всего золота. Не прошло и года после покупки, а
свои семь миллионов американцы уже вернули.
— Так зачем же её продали?!
— Не иначе, как американские мильонщики царя
подкупили,— сказал Илюхин.
Так бойцы Первого Чукотского отряда Совет-
ской Армии официально стали первыми советскими
пограничниками на Чукотке. Были выставлены по-
сты на мыс Чаплина, мыс Дежнева. Однако гра-
ница как-то не ощущалась. Бывалые солдаты от-
ряда рассказывали, что на границе должны стоять
особые знаки — пограничные столбы, и погра-
ничники могут видеть не только натураль-
ную линию границы, но и чужеземных солдат за
ней, а по ночам они ловят контрабандистов и шпи-
онов. Ничего подобного в Анадыре не было. Кру-
гом безмолвная тундра, льды Берингова моря и —
никаких происшествий. Америка казалась такой же
далёкой, какой она кажется и на Волге. И вот
после стольких лет войны бойцы могли, наконец,
посмотреть на мирную жизнь вокруг.
Правда, учёба продолжалась. Но основное вни-
мание в ней отдавалось политграмоте. Кроме того,
пограничники стали учиться управлять собачьими
упряжками, тренироваться в ходьбе на шведских
и чукотских лыжах, ставить капканы на песцов и
3*	19
Лисиц, силки на куропаток, охотиться на зайцев.
Скоро ребята так закалились, что лютую припо-
лярную зиму переносили нисколько не хуже быва-
лых анадырцев.
— Сближайтесь с населением,— говорил бойцам
Букин.— Сближайтесь с местными жителями, вли-
яйте на них, несите им культуру, а для этого сами
учитесь больше.
И вот в свободное от учебных занятий время
многие бойцы стали участвовать в клубной работе,
выступать в концертах и спектаклях, работать в из-
бе-читальне. Наиболее развитых бойцов привлекли
к ликвидации неграмотности местного населения.
Тут пограничники узнали, что до революции на
всей Чукотке было только три грамотных чело-
века: начальник уезда, урядник и писарь.
Правда, перед войной на посту была организо-
вана школа. Но уж очень ей не повезло на учите-
лей. Хорошие педагоги в неведомую даль не ехали,
и сюда попадали забубённые головушки. При нас
первое время в роли учителя подвизался рябой
пьяница Взглядов. Он называл себя студен-
том, носил фуражку с синим околышем и несколько
раз в году справлял «татьянин день»: с утра на-
пивался, диким голосом орал тарабарщину, объяс-
няя, что поёт по-латыни, а к вечеру доходил «до
положения риз» и сваливался замертво.
Подстать ему был также единственный на всю
«округу» «медик» Громников, угрюмый пьяница и
невежда. Когда-то он был ротным фельдшером, по-
этому перевязки делал хорошо, но в остальном ни-
чем не отличался от знахаря. Любая болезнь с по-
вышенной температурой у него называлась горяч-
кой. «Потому что человек делается горячим»,—
пояснял он. Но, записывая такого больного в ам-
булаторную книгу, обозначал диагноз болезни
многозначащим «эх».
20
— По-латински горячка называется «эхлюэн-
ций», а я пишу это сокращённо, «эх», — угрюмо
объяснил он Букину, заинтересовавшемуся его ра-
ботой.
Лечил Громников так: давал больному полста-
кана касторки, а если болезнь длилась — ещё ста-
кан. В затяжных случаях применял сложное лече-
ние: доставал с верхней полочки аптечки порошок,
не помогало — брал соседний, и так перебирал всю
аптечку. Если больной не выздоравливал и не уми-
рал, Громников брал понемногу от всех лекарств
и микстур, смешивал всё это, подбавлял водки и
травил больных этой «специальной микстурой».
И не он был виноват, что анадырцы продолжали
жить. Чукчи к нему не обращались, а лечились у
своих шаманов, анадырцы же предпочитали ле-
читься спиртом и брагой.
Людей на посту Ново-Мариинском в то время на-
считывалось до трёхсот человек. Половину их со-
ставляли коренные жители — казаки и камча-
далы. Остальные были пришельцы, перелётные
птицы.
Любимым развлечением камчадалов и старожи-
лов-анадырцев были «вечорки». Принарядившиеся,
с чинным видом они рассаживались вдоль стен, и
вечорка начиналась. Сначала запевали старинные
русские песни. Потомки казаков-землепроходцев,
они бережно хранили и передавали Из поколения
в поколение песни, вынесенные из России, вероятно,
еще сподвижниками Ермака. С годами слова песен
искажались, и порой об их значении трудно было
догадаться.
Обычно запевали женщины гортанными пронзи-
тельными голосами:
«Ай во пойе, ай во пойе, ай во пойе тайвонька,
На тайвоньке светики, светики айзоровы».
21
Мужчины подхватывали:
«Ой, кайина, ой, майина».
Ни калины, ни малины, ни цветиков лазоревых
никто из анадырцев не видел, не представлял, но
пели с увлечением.
ПотолМ на середину зала выходили танцоры. Вы-
шедший должен был поочерёдно танцевать со
всеми сидевшими вдоль стен представительницами
прекрасного пола. Иначе он покрывал позором себя
и наносил несмываемое оскорбление женщинам, с
которыми был просто уже не в состоянии танце-
вать. К концу круга с плясунов струился пот, они
еле волочили ноги, глаза их делались мутными, но
всё же они ошалело кланялись очередной парт-
нёрше, предпочитая смерть от танцев позору и
оскорблению.
Такое испытание пляской с честью выдерживали
многие пограничники, и в их числе Илюхин и
Кравченко. Этим они приобрели среди анадырцев
большую славу. И не только у анадырцев, но и
среди тогда живших там искателей золота.
В военные годы кто-то нашёл на реке Великой
золото, другой счастливец — на реке Волчьей, тре-
тий — на реке Канчелан, четвёртый и пятый — на
реке Таньюрер. И пошло... Не проходило дня,
чтобы не находили золота всё в новых и новых
местах. Заговорили о золотоносной жиле, якобы
идущей с Аляски. На правах первооткрывателей
стали «столбить» участки и регистрировать их в
канцелярии начальника уезда. В тундре появи-
лись старатели-одиночки. И не успели они намыть
хотя бы один килограмм золота, как уже по всему
свету полетела молва о богатейших россыпях и
стала манить в Анадырь искателей счастья. Ехали
старатели из Владивостока. Хлынула в «новый
Клондайк» волна золотоискателей из Аляски. На-
22
чалась золотая лихорадка. Разговоры вертелись
только вокруг счастливцев, то и дело находив-
ших там и сям несметные количества «жёлтого
песка».
В архиве ревкома Букин нашёл толстую, как биб-
лия, книгу регистрации золотоносных участков
первооткрывателями, что давало им право поста-
вить на границах этих участков свои знаки —
«застолбить» их — и вести разработку золота на
льготных условиях.
На шхунах из Америки приехали целые экспе-
диции. Они производили шурфовку, промывку и
обработку золота. Но крупных капиталовложений
американцы не делали: не привезли ни одной
драги, не построили ни одного хорошего дома или
хотя бы барака и стремились обойтись старатель-
ским способом добычи. Никаких других орудий,
кроме кирки и лопаты, чукотская земля в ту пору
ещё не знала. Всё делалось кое-как, на скорую руку.
Золотоискатели своими повадками походили скорее
на торопливых грабителей, чем на тружеников.
И похоже было, что забредший в Анадырский ли-
ман американский крейсер «Бер» находился у них
«на стрёме».
Действительно, как только Советская Армия за-
няла Владивосток, американцы убрались восвояси.
Осталось всего около ста человек, убеждённых, что
ничего хорошего в Новом Свете они не найдут.
Это были американизировавшиеся выходцы из
России: русские, украинцы, осетины, татары, по-
ляки. Люди, прошедшие сквозь горнила всевоз-
можных испытаний, с сердцами, недоступными
ни страху, ни счастью.
Удивительные тут были люди!
Вот, например, прихрамывающий уралец Ва-
сильев, с лицом древнего воина и таким же муже-
ственным сердцем. Однажды оп охотился в вер-
23
ховьях реки Волчьей с осетином Азабаевым. Вер-
нувшись раз с объезда поставленных капканов,
он с трудом вошёл в землянку, сел на пол, снял
обувь с левой ноги и стал внимательно осмат-
ривать её.
— Дай-ка топор,— сказал он Азабаеву. Тот по-
дал.
— Дай полотенце, — продолжал Васильев.
Азабаев стал искать полотенце. «Р-раз!»
услышал он удар топора, повернулся и с ужасом
отпрянул: отмороженная половина ступни ва-
лялась на полу, из обрубленной ноги хлынула
кровь, а Васильев спокойно клал топор рядом
с собой.
Азабаев вывез из Америки только золотые зубы
и привычку ежедневно бриться. Не брезгуя ничем,
он всяческими путями пробовал достичь в Америке
богатства и. при этом испытал ряд превращений:
из рабочего на прииске стал старателем, разбогател,
владел прииском, разорился; служил по найму сол-
датом; был владельцем бара, прогорел; работал
посыльным, грузчиком, возчиком; поступил в
сыщики, нажился и открыл публичный дом; под-
вергся ограблению, сам занялся грабежами, попал
в тюрьму; освободившись, уехал на Чукотку. Высо-
кий, поджарый, с горящими глазами, он походил
на поджавшего хвост волка.
Выделялись мужественной красотой и достоин-
ством медлительных движений трое братьев Али-
хановых. Родившись в семье рудокопов на Кавказе,
они шахтёрами работали в Америке. По приезде
В Анадырь Алихановы не поехали в верховья
какой-либо реки, как это все делали, а, переправив-
шись на левый берег лимана, стали что-то искать
по невысоким холмам.
— Эй, парни, у вас мозги набекрень свернулись,
24
что ли?! — удивлённо кричали им. — Что вы на-
деетесь найти здесь?
— Золото. Чёрное золото, — спокойно отвечали
братья. И они нашли его.
До появления Алихановых уголь для отопле-
ния завозился в Анадырь из Владивостока. И вот
эти осетины, да ещё поляк Стасевич — с виду не-
мощный, но очень живучий старик — начали добы-
вать уголь в Анадыре. Их шахты на левом берегу
лимана скорее походили на медвежьи берлоги;
кроме лопат и кайла, никаких орудий не было, но
угля они давали достаточно. И благодаря им завоз
дорогостоящего сучанского угля прекратился.
Выделялся среди золотоискателей своим самомне-
нием, несусветным хвастовством и высоким ро-
стом — выше Кравченко — старик Мирошниченко,
прямой, как мачта.
Была тут ещё компания: агроном, механик и два
студента-электрика, которых сюда привела и не
давала покоя мечта об анадырском золоте. Но пока
его не было. И агроном служил сторожем во вновь
построенном клубе, а студенты возили на собаках
уголь. Это были личности с убеждениями, стремле-
ниями, взглядами и... неоправданными претен-
зиями.
Вообще говоря, сборище было редкое.
Когда Первый Чукотский отряд прибыл в Ана-
дырь, золотая горячка уже прошла. Правда, отдель-
ные маньяки всё ещё бродили по горам и вер-
ховьям рек, но большинство пришельцев перешло
уже к рыболовству, охоте или извозу на собачьих
нартах — каюрству. И, кроме того, все они поти-
хоньку занимались скупкой пушнины у чукчей,
кочевавших вокруг, в безграничных просторах
тундры.
В свободное время, — а его у анадырцев тогда
было вдоволь, — они варили брагу, собирались ком-
4 Зак. 40	25
паниями, играли в покер, находились мастера
играть на гитарах «по-гавайски» и лихо отплясы-
вать джигу. Но чаще и больше всего развлекались
воспоминаниями из своей богатой приключениями
жизни.
Мирошниченко владел испорченным руль-мото-
ром и вечно чинил его, беззастенчиво хвастаясь
при этом.
— Хитроумные замки во всей Америке лучше
меня никто не понимал, — рассказывал он однажды
своим гнусавым тенорком, по обыкновению ковы-
ряясь в руль-моторе. — Бывало, пропадут у какого-
нибудь ихнего миллионщика ключи от несгорае-
мого шкафа, инженеры тырк-мырк — и ни в какую.
Вот и начнут носиться по всей Америке, Мирош-
ниченку искать. Найдут в какой-нибудь обжор...
ресторане, значит, и давай кланяться. Ну, конечно,
приходилось всё время ездить то туда, то сюда,
выручать этих пьяниц. Брал с них, сколько хотел.
Жилось неплохо...
И он покосился на своего дружка, такого же ста-
рого бродягу, Глушкова. Этот сплошь зарос воло-
сами и был такого огромного роста, что казался
слоном среди людей. Они вместе добирались до
Сиэтля и кое-как, впроголодь, приехали сюда. В
своих странствованиях по Европе, Америке, Аф-
рике и Австралии Глушков сохранил добродуш-
ный облик тамбовского крестьянина, но потерял
снисходительность даже к друзьям, и Мирошни-
ченко побаивался его.
— Жилось неплохо,— ехидно подхватил Глуш-
ков последние слова приятеля. — Только портков
не хватало. Оба сюда в такой вот рваной робе
прикатили, зато в шляпах...
И Глушков потрепал Мирошниченко за оборван-
ную штанину американского комбинезона.
— Не лапай, не купишь, — огрызнулся тот.
26
— Знамо, не куплю, — согласился Глушков.—
На чёрта она мне нужна. Я тебя дёргаю, вот что:
ты не так мотор собираешь, не туда привинчи-
ваешь, вот у тебя и не получается.
— Много ты знаешь «не туда привинчиваешь»,—
передразнил Мирошниченко приятеля. — А не по-
лучается потому... что на заводе дырку для винта
не там, где надо, сделали.
— Ха-ха-ха!.. — прыснули окружающие. — Дыр-
ку не там сделали!
— Да, не там, — упрямо повторил Мирошни-
ченко. — Придётся поправлять дьяволов.
И, отыскав инструмент, он стал сверлить дырку
рядом с другой.
— Брось, Сергей Иванович, портить мотор...
Пойди лучше к Полистеру, купи или выпроси в
долг новую робу... Чай, он тебе даст в счёт ремонта
несгораемого ящика...— послышались ехидно-добро-
желательные голоса.
Мистер Полистер был доверенным фирмы «Свен-
сон и компания», которая продавала всевозможные
товары и скупала пушнину.
Эта фирма американского дельца, которого молва
рисовала «простым парнем из старателей», опутала
сетью торгово-заготовительных факторий всю Кам-
чатку и Чукотку.
Фактория Свенсона на посту была расположена
за Казачкой, под горой Маришкой. Задняя поло-
вина главного дома фактории, где жил Полистер,
была врыта в гору и соединялась с выкопанными
в Маришке подземными кладовыми. Справа к дому
примыкал большой склад с товарами, слева — ком-
ната для приезжих чукчей. Всё это находилось под
одной крышей. Не выходя из дома, Полистер и
его помощник Кетчим могли принимать чукчей,
угощать их, спаивать, а потом за безделицу поку-
пать драгоценные меха.
4*
27
Но этому приходил конец. По концессионному
договору Свенсон в эту зиму должен был распро-
дать товары. Уже организовывалось Охотско-Кам-
чатское рыбопромышленное акционерное обще-
ство — ОКРАО, которому Свенсон обязан был
передать свои фактории и товары.
Нескладная фигура Полистера в дорогих мехах
шныряла по домишкам поста, сверкая золотыми
зубами. Он вечно или свистел, или жевал резинку,
угощая ею всех желающих.
— Плиз, плиз...— говорил он, улыбаясь и про-
тягивая пластинки резины в ярких рекламных
обложках, наподобие лезвий для бритвы.
Одна фирма утверждала, что её резина освежает
и дезинфицирует рот, другая уверяла, что употреб-
ление её резины делает зубы жемчужными, третья
гарантировала долголетие своим потребителям.
— Неужто это правда, Гаврила Иваныч? —
спросил как-то Илюхин старика Глушкова, любив-
шего пожевать табак или резину. — Глядя на вас,
вполне можно поверить, что они дают большую
пользу...
— Это верно. Пользу они дают, только кому?
Форду! — рассердился старик, работавший одно
время в Детройте.
— На конвейере не закуришь — некогда. Ну и
заменяешь курево жвачкой. Жуёшь эту резину и
работаешь без передышки. Мастера они соки вы-
жимать...
И под влиянием воспоминаний старик разоблачил
Свенсона.
— Резинку он «плиз, плиз», а вот патронов ка-
либра 30 на 30 не привёз. В прошлом году распро-
дал ружья 30 на 30, ничего не скажешь — ружья
неплохие... А патронов к ним сейчас нет. Значит,
покупай ружья 20 на 25, к ним и патронов сколько
угодно. А на будущую зиму их не будет... Или,
28
возьми, лампы. В каждом доме на посту не меньше
десятка ламп, а стёкол к ним нет. Ну, и покупают
новые, со стёклами...
Подошедший к ним Щепотьев, имевший вид пса-
ломщика и елейный голос монаха, — у него бойцы
учились играть на гитаре «по-гавайски», двигая по
струнам столовым ножом, — добавил:
— А вы посмотрите, у Полистера шляпы ковбой-
ские, кепки жокейские, шляпки дамские, шапки,
фуражки. Любая вещь за рубль. А они ему стоят
не больше пяти центов за штуку. Хе-хе... Всю эту
заваль в Америке никто не купит: вышли новые
фасоны. К тому же, гниль. Свенсон получил их в
придачу к какой-либо партии хорошего товара.
Сгниют совсем — выбросят и никакого убытка. А
каждый вырученный рубль — чистая прибыль-с...
Упражняясь в езде на собаках, пограничники
часто бывали в верховьях Кончелана. Там они заез-
жали в табуны богатейшего чукчи Тейтельхута,
имевшего, как говорили, до четырнадцати тысяч
оленей. Пограничники дружески беседовали с бат-
раками полуфеодала, рассказывали им о войне и
революции, состязались в беге, в борьбе и посте-
пенно сдружились.
Особенно тянулся к пограничникам батрак Каль-
тэк, стремительный силач, с весёлой улыбкой, об-
нажавшей два ряда крупных белых зубов. Он лю-
бил рассматривать картинки в журналах и рас-
спрашивать о Ленине, о революции, Москве и
Ленинграде, гражданской войне, равноправии, кон-
фискации земель... Быть может, половину не по-
нимал, но слушал, затаив дыхание.
Однажды Кальтэк привёз на пост в факторию от
своего хозяина две нарты пушнины и выпоротков.
Тейтельхут брал у Полистера патроны, капканы,
табак, чай, спирт, посуду, материю, ножи и дру-
29
гие товары, необходимые кочевникам, обменивал их
на пушнину у окружающей бедноты и периодически
расплачивался с Полистером.
На этот раз вместе с Кальтэком приехала его
жена Рылькуна, за которую он четыре года бат-
рачил её отцу бесплатно, в виде выкупа за неве-
сту. Прежде всего Кальтэк зашёл с женой к по-
граничникам и, напившись у них чаю, отправился
к Полистеру. С ним пошли Толкачёв, Илюхин и
Кравченко.
Кетчим принял от Кальтэка пушнину, выпо-
ротки, пыжики, шкуры оленей, присланные Тей-
тельхутом, и стал делать записи в книгах. По зна-
ку Кальтэка, Рылькуна внесла ещё мешок с пуш-
ниной.
— Моя капкан лови,— гордо сказал Кальтэк,
славившийся как удачливый охотник.
Подвыпивший Полистер захохотал, поочерёдно
встряхнул песца и двух лисиц, поданных ему
Кальтэком, подул на мех, спросил что-то у Кет-
чима, пробормотал «олл райт» и повесил шкурки
в угол.
— Объясните своему приятелю,— сказал амери-
канец на отличном русском языке, — объясните,
что пушнина у него плохая, но из уважения к
вам,— ехидная усмешка скользнула по его губам,—
из уважения к вам я беру эту дрянь в уплату его
долга. Прошлой зимой мистер Кетчим ездил по
стойбищам и дал ему в долг табак и чай...
— Объясняйтесь, мистер, сами. Мы не умеем.
Тогда Полистер, который так же хорошо разго-
варивал по-чукотски, как и по-русски, стал быстро-
быстро что-то говорить Кальтэку.
Лица чукчей бесстрастны во всех случаях жизни.
Но тут глаза Кальтэка гневно сверкнули и было
видно, как на смуглых щеках его стал проступать
30
тёмный румянец. Негодующе обратился он к по-
граничникам:
— Моя... взяла... один,— он показал палец и по-
вторил:— один... пачка таак... один ирпич... ча...
Моя хачу ин... инчестер.
Тогда Полистер объяснил пограничникам:
— Прошлой зимой мы давали кирпич чая и
пачку табаку за двух лисиц, только за двух лисиц,
если их сразу тут же отдавали нам. Ну, а если от-
дают через год, то этого уже мало. Конъюнктура
рынка ухудшилась. Кроме того, птицы несут яйца,
важенка приносит телёнка, собака — щенят... То-
вар должен приносить выгоду, особенно, если его
дают в кредит. Понимаете? Поэтому сверх двух ли-
сиц он должен мне отдать песца.
— У нас в Саратове лавочник Залогин, к при-
меру, тоже так торговал,— понимающе поддержал
Илюхин.— Двадцать да двадцать — рупь двадцать,
чай, не брали — полтора...
— Илюхин, не ввязывайся,— остановил его
старшина.
— Какой лавочник?! У нас большая, солидная
фирма «Свенсон и компания»...
Между тем Кальтэк, видимо, твёрдо решивший
приобрести ружьё, вынул из мешка ещё трёх пес-
цов, добавил к ним выдру и бросил их на при-
лавок:
— Ружьё! — сказал он угрюмо.
Полистер достал из заднего кармана брюк фла-
кон виски, хлебнул, подмигнул и пошёл в дальний
угол склада. Вернувшись с дамской шляпой в ру-
ках, он водрузил её на голову Рылькуны. Серьёз-
ное лицо чукчанки с татуировкой на щеках, чёрные
косы с вплетёнными бусами и прикреплёнными мо-
нетами, меховая кухлянка и... фасонистая шляпка с
дрожащими цветочками — нелепее этого и приду-
мать было трудно.
31
Илюхин не смог удержать улыбку.
— Стыдно, товарищ Илюхин,— одёрнул	его
старшина.
Американцы хохотали, ничего не понимающая
Рылькуна улыбалась, Кальтэк недоуменно смотрел
на друзей.
— Эх, как вдарю ему зараз в очи. Тоди вин
зроду не бу де смиятыся! — вскипел Кравченко.
— Уймись!.. Не дипломатично... Комиссару до-
ложим, он разберётся. Пойдём, братва.
Старшина потом говорил, что он увёл ребят по-
тому, что боялся дипломатического скандала.
— Даст он ему в зубы, свернёт салазки, а он
иностранец, у него договор с Советской властью...
Увезут его на операцию, а потом пришлют ноту:
что ж вы, скажут, договора заключаете, а потом в
морду бьёте! Нельзя...
Сдружившийся с пограничниками Кальтэк стал
одним из первых большевиков тундры. А, может
быть, и самым первым...
Однажды в табун из стойбища приехал Тейтель-
хут. Жирный, он сидел на беговых санках, и медно-
красное лицо его раскраснелось ещё больше от бы-
строй езды. Как и все чукчи, он был подпоясан
очень низко сыромятным ремнём, на котором ви-
сел нож в деревянных ножнах и кисет с табаком.
От сильных, рослых оленей шёл пар. Хозяин не
спеша вынул из-за пазухи трубку, набил её таба-
ком и протянул Кальтэку.
— Прикури!
Надо было сейчас же схватить трубку, побежать
к костру, прикурить и, подбежав обратно, подать
Тейтельхуту.
Но Кальтэк стоял и не двигался. Только глаза
его, смотревшие на богача, засверкали, как угли.
32
— Ты зачем приехал?— вдруг спросил он Тей-
тельхута.— Оленей пасти?
Владелец табунов взглянул на людей, но глаза
его как будто не видели их.
— Я приехал к своим оленям. Хочу посмот-
реть, хорошо ли пасёте вы их.
— Нет твоих оленей! Смотри! — вскричал
Кальтэк и стал показывать на отдельные группы
чёрных, белых, бурых, серых важенок и быков,
пасшихся невдалеке по склону холма.— Вот — оле-
ни Гемалькута, это — олени Тевлянто, вот — Ка-
рауге, вот — моего отца, вот — Милеткина... Ты у
всех отбираешь и оленей, и пушнину. А сам не
работаешь. Ты, как овод, залез нам под кожу...
— Замолчи! Я вам есть даю...
— Мы работаем у тебя, как беговые олени, а
едим, как тундровые мыши.
— Замолчи! Ты кто?
Тейтельхут вынул изо рта трубку и с удивле-
нием посмотрел на смельчака.
И тогда Кальтэк, гордо выпрямившись во весь
свой рост, медленно и громко ответил:
— Я бол-че-вик!
Глаза Тейтельхута стали круглыми, он молча и
зло бросил свою тяжёлую, вылитую из олова,
трубку в лицо Кальтэка, ударил оленей, они испу-
ганно метнулись, и он ускакал.
...Через год Кальтэк уехал в Ленинград, в Ин-
ститут народов Севера.
III
С марта месяца солнце с каждым днём удли-
няло свой путь по небу, взбиралось всё выше и
выше, лучи его становились теплее и теплее.
Весна пришла сразу.
33
Ещё вчера лежали мощные забои снега в руслах
рек, в оврагах и между холмами. Только немногие
проталины показались кое-где, да потемнели по
краям озёра: выступила вода на лёд. А сегодня
скопившаяся в ручьях под снегом вода прорвала
пласты снега и весенние ручьи побежали в озёра,
речки, реки, в лиман и море, поднимая постепенно
в них лёд. Быстро зазеленела травка на протали-
нах, завозились в траве насекомые, и скоро по-
явились комары и мошки, этот «гнус» — бич всего
существующего в тундре. С юга показались стаи
летних жильцов тундры. На озёрах и реках гомон
птиц становился всё громче от количества и богаче
от разнообразия голосов. Только в лимане лёд, на-
бухший и синий, был неподвижен. Но в двадцатых
числах июня и он тронулся, а к первому июля ли-
ман очистился ото льда.
К этому времени солнце пряталось за горизонтом
не дольше, чем девушка от милого за занавеской.
В неуловимый миг вечерняя заря становилась ут-
ренней. Зазеваешься, не успеешь лечь спать во-
время — смотришь, уже утро, и солнце высоко. Да
и сон в это время бежит от человека.
Как можно предаваться сну в эти ясные, тихие,
прозрачные дни приполярной весны и короткого
северного лета. Почти незаходящее солнце греет
мягко и ласково, кажется, что видишь и слышишь,
как растёт под его лучами трава, просыпается кру-
гом жизнь. Смотришь в тундру и чувствуешь её
величественный размах, погружённый в тишину,
которую не нарушают, а точно тонут в ней, звуки
свободной первобытной природы. Доносится гого-
танье гусей с озёр, свистят поднимающиеся с земли
ржанки, завывают сторожкие и хитрые гагары,
слышится резкий голос какого-то хищника, подрав-
шегося из-за добычи с белой, далеко видной в
тундре, полярной совой, с задорным криком взмоет
34
над тундрой петушок-куропатка и — тишина...
Только шумит в стороне весенний ручей, каскадом
падающий с обрыва.
В один из таких дней пограничники сидели у
вырытой на окраине поста землянки старого чукчи
Окоя, когда-то самостоятельно кочевавшего со
своим табуном. Польстился Окой на хорошие зим-
ние пастбища у моря и подогнал туда своих оле-
ней. Подул с моря тёплый влажный ветер, а потом
ударил мороз, и погубила оленей смертоносная го-
лоледица. Не в силах были они достать мох из-
подо льда, не могли и убежать — скользили, разъ-
езжались ноги — и обессиленные, измученные жи-
вотные падали и подыхали. По костям своих оле-
ней Окой проследил весь их путь, проследил, как
его табун растаял, словно снег весной. И стал Окой
ловить рыбу на посту и перебиваться чёрной ра-
ботой то у одного, то у другого...
Окой развивал пограничникам, не больше, не
меньше, как анимистическую теорию религиозного
мировоззрения, повторяя для ясности некоторые
фразы ломаным русским языком. Шитиков, слу-
живший переводчиком у начальника уезда, пере-
водил. В общем, по Окою, получалась такая кон-
цепция:
— В речном яру живёт человек, — говорил
Окой,— голос там существует и говорит. Малень-
кая серенькая плиска с синей грудью шаманит на
ветке... Дерево дрожит и плачет под топором, как
бубен под колотушкой... Всё, что существует, жи-
вёт... Духи окружают людей. Всё наполнено
жизнью и голосами — светильник ходит, стены
имеют свой голос, и даже урыльник имеет свою
страну и шатёр, и жену, и детей... Шкурки песцов
в мешках разговаривают по ночам. Рога на моги-
лах ходят дозором по кладбищу, и сами покойники
35
встают и приходят к живым. В небе живут солнце
и луна, а звёзды — это их дети. Всё живёт.
— Вот так символ веры,— сказал негромко Ли-
ванов, а Толкачёв в стремлении ниспровергнуть
эту систему взглядов спросил:
— А камни и облака тоже живут?
И получил ответ:
— Если камень лежит — он мёртвый, если ка-
тится с горы — живой. Если облако бежит по
небу — оно живёт...
— Эх, отец, а не был ли ты случайно этим, как
его... шаманом? Ну-ка переведи,— сказал Илюхин,
36
чувствуя во взгляде старика что-тб чуждое, враж-
дебное.
— Кто поверит шаману, у которого погиб табун
оленей? — ответил вопросом Окой.
— Ты, Окой, не виляй, прямо говори...
Неизвестно, куда завёл бы этот философский
диспут, но в это время из-за кладбища вынеслась
шхуна. «Тра-та-та... тра-та-та... тра-та-та...» —бойко
татакал её мотор. Шхуна шла прямо к посёлку. На
флагштоке трепыхался флаг с красными полосами
и белыми звёздами по синему полю.
— В ружьё! — донеслась из казармы команда
Воронцова. Пограничники побежали, перегоняя
один другого...
Когда вельбот погранотряда подошёл к шхуне,
она уже стояла на якоре недалеко от устья Казачки,
как раз напротив ревкома.
Первым на борт шхуны ловко прыгнул Букин.
За ним неторопливо перелез Воронцов. За коман-
диром перебрались взятые им на шхуну погранич-
ники: Кравченко, Илюхин, Чеботарёв, Соболев.
Шхуна представляла собой небольшое двухмачто-
вое судно. Её выпуклая палуба, вымытая морскими
волнами, поражала чистотой. Из приоткрытого
люка переднего трюма шёл аромат фруктов. В кор-
мовой части шхуны стояла штурвальная рубка,
небольшой трап сзади её опускался к двери куб-
рика.
Два матроса стояли на носу шхуны, у ручной
лебёдки, и с любопытством разглядывали совет-
ских пограничников. Двое других обитателей шху-
ны стояли у штурвальной рубки. Один — в штат-
ском костюме, с галстуком и чётким пробором на
голове — имел хищное выражение лица и насторо-
жённый взгляд. Другой — в синей робе и с рыжими
вихрами — глядел из-под белёсых бровей голубыми
37
глазами внимательно и спокойно. Он вынул бумаж-
ник, вытащил из него пакет и молча подал его
Воронцову. Командир пограничников неловко взял
пакет своими толстыми непривычными пальцами
крестьянина и стал его рассматривать. Он превос-
ходно стрелял, прекрасно знал все виды оружия,
уверенно бросал гранаты, но бумаги смущали его,
как в двадцать лет смущают письма любимой.
— Распечатывай,— шепнул комиссар.
Воронцов медленно оторвал краешек пакета и,
передав его в таком виде Букину, с облегчением
вздохнул.
Букин вынул письмо. Оно было напечатано не
русскими буквами на бланке. Букин так долго
смотрел на него и с таким видом, что можно было
подумать, что он его читает. Наконец, обратив-
шись к американцам, он сказал «олл райт» и поло-
жил письмо во внутренний карман гимнастёрки.
Услышав «олл райт», рыжий американец обра-
дованно заговорил и стал угощать сигаретами. Но
у пограничников были свои хорошие папиросы, и
от сигарет они отказались.
Тогда рыжий что-то крикнул, и стоявшие на носу
матросы принесли из трюма ящик яркооранже-
вых калифорнийских апельсинов, каждый из кото-
рых был величиной с небольшой арбуз. Очень хо-
телось попробовать их, но тоже отказались,— пер-
вым Букин, а за ним и остальные.
— Дайте-ка лучше ваши документы, гражда-
не! — потребовал у американцев Букин.
Они не поняли. Тогда им стали объяснять на
разные лады: вынимать различные бумаги, удосто-
верения, предъявлять их друг другу. Быстрее всех
понял американец в штатском. Он буркнул что-то
рыжему, и тот, вынув из бумажника, передал Бу-
кину сложенную бумагу. Но она была написана не
38
по-русски. Положив её в тот же карман, где лежал
пакет, Букин распорядился:
— Илюхин и Кравченко, отправляйтесь на бе-
рег и привезите сюда Алихановых. Они будут у
нас переводчиками. Быстро!
По отзывам вернувшихся из Америки анадыр-
цев, Алихановы знали английский язык лучше всех
других.
Через полчаса двое из братьев степенно сошли с
вельбота на шхуну. Это были богатыри с нетороп-
ливыми движениями и тем выражением спокойного
достоинства, какое встречается только на лицах
людей труда.
С их помощью произошёл следующий разговор:
— Есть ли у вас разрешение советских властей
на плавание в наших водах? — спросил Букин.
— Нет.
— Зачем вы к нам прибыли?
— Торговать. Я хозяин шхуны и хозяин това-
ров. Но у нас в Америке я не могу торговать.
Нельзя конкурировать с большими фирмами. Это
невозможно.
На щеках рыжего американца проступил румя-
нец, он бросал тревожные взгляды то на море, то
на Букина или Воронцова, то на второго амери-
канца со строгим пробором волос.
— У меня не хватит денег открыть своё дело в
Америке. Меня выпустят в трубу вместе с моей
шхуной... Я её построил своими руками, один.
Рыжий топнул о палубу шхуны и протянул свои
здоровенные ручищи, покрытые веснушками и во-
лосами.
— И мотор он тоже сам сделал? — язвительно
проговорил вполголоса Илюхин, но прикусил язык,
увидев строгий взгляд Воронцова.
39
— Я рабочий, — ткнул себя пальцем в грудь
американец.— Вы тоже рабочие,— окинул он взгля-
дом пограничников.— Я приехал к вам и прошу
разрешить мне торговать. Если надо патент — я
куплю его у вас. Скажите, сколько стоит.
— Насчёт этого мы запросим, сами разрешить
не можем,— ответил Букин.
— Я могу уплатить... У нас это стоило бы... ну,
скажем... тысячу долларов, хорошо?
Американец переводил вопросительный взгляд с
Букина на Воронцова.
— Мы не берём взяток. Разрешение торговать,
если его только вам дадут, ничего не будет стоить.
Американец недоверчиво посмотрел на погранич-
ников. С кем он говорит? Понимают ли они что-
нибудь в бизнесе? Деловые ли это люди?
— Но это же... без этого нельзя... это — ваш
бизнес...— пробовал он объяснить.
Комиссар, обратившись к Воронцову, вполголоса
сказал:
— Придётся растолковать ему, что мы боремся
за дело, не имеющее ничего общего с их бизнесом...
Но командир был другого мнения: «Только
время зря потеряем: не поймут. Да и не к спеху
это...» И вновь обратился через переводчиков к ры-
жему американцу:
— Что за люди на вашей шхуне?
— Я, два матроса, повар и мой компаньон ми-
стер Генри Вуд.
Все взглянули на второго американца. Алиха-
новы удивлённо переглянулись, о чём-то пошепта-
лись, и старший из братьев задал Генри Вуду ка-
кой-то вопрос. Тот отрицательно качнул головой
и лающим голосом бросил отрывистую фразу. От
Воронцова не укрылось, что при вопросе Алиха-
40
нова лицо мистера Вуда мгновенно окаменело, но
уже в следующую секунду он придал ему прежнее
выражение.
— О чём это вы? — спросил Воронцов.
— Да уж очень похож этот человек на мистера
Джексона, который был здесь помощником ми-
стера Полистера... Я спросил его: не Джексон ли
он. Говорит — нет.
— A-а... хорошо... Ну, а теперь передайте им,
чтобы шхуна подняла якорь и зашла в Казачку,
Правильно, комиссар?
— Вполне.
Когда передали это распоряжение, американцы
встревоженно заговорили сначала между собой, за-
тем с Алихановыми. Второй из братьев пе-
ревёл:
— Они боятся, как бы в реке во время отлива
не повалило шхуну на бок, тогда она может повре-
дить себ£ корпус. Боятся, что в таком случае то-
вары попортятся. Просят разрешить им остаться
на якоре здесь, в лимане.
Поблёскивая исподлобья волчьими глазами, аме-
риканец с пробором что-то сказал. Старший Али-
ханов перевёл:
— Говорит, что они приехали сюда добровольно.
И спрашивает: разве их арестовали и они не мо-
гут выбрать место стоянки судна там, где без-
опаснее.
— Скажите, что мы их не арестовываем. Но де-
лаем так для того, чтобы они не ушли отсюда без
нашего разрешения.
Алихановы «то-то продолжительно говорили с
американцами, наконец, старший брат объявил:
— Они дают гарантию, что не уйдут отсюда
без разрешения.
— Что же это за гарантия?
41
— Говорят, что их гарантия — слово джентль-
менов. Они дают джентльменское слово, что без
разрешения не уйдут.
— Хм... Крепкая ли это гарантия?
— Смотря по тому, кто даёт... А вы их сами
видите.
И, выразительно взглянув на комиссара, стар-
ший Алиханов повернулся к американцам спиной.
Было видно, что эти люди не возбудили в нём ни-
какого уважения к себе.
— Скажите, что на свою просьбу они получат
ответ через полчаса.
И пограничники уехали, оставив на шхуне двух
часовых: Илюхина и Кравченко.
На берегу тотчас была создана комиссия для
перевода полученных от американцев бумаг. Кроме
Алихановых, в комиссию вошли ещё два бывших
эмигранта: Стасевич и Щепотьев. В результате их
труда и пререканий появились переводы удостове-
рения и письма.
Удостоверение было переведено так:
«Сим удостоверяется тем, кому это нужно, что
это — мистер Хенриксен, владелец и капитан
шхуны «Голиаф» вместимостью 32 регистровые
тонны или около того, приписанной к порту Ном
на Аляске. Команда шхуны — 4 человека. Что под-
писью и приложением печати удостоверяется. На-
чальник порта Ном на Аляске Г. Вильсон».
В пакете оказалось письмо:
«Камчатка, Анадырь, Совету. Джентльмены!
Я пишу вам это письмо по просьбе живущего в
городе Ном на Аляске мистера Хенриксена. Он
владеет шхуной «Голиаф», имеет небольшой капи-
тал, нажитый им своим трудом. В два года он сам
себе выстроил шхуну. Он едет к вам потому, что
открыть какое-либо дело здесь, у нас, он не в со-
стоянии. Мало средств.
42
Поэтому на свои сбережения он закупил товары,
погрузил на шхуну и отплывает к вам. Джентль-
мены! Если по вашим законам вы можете разре-
шить ему торговать, то разрешите. Если нет — от-
пустите обратно. Я ручаюсь, что он вернётся прямо
на Аляску. Остаюсь с почтением, мэр города Ном
Гарри Вильсон».
Эти документы были зачитаны на экстренном
заседании ревкома. Разгорелись споры. Что де-
лать с американцами: арестовать и посадить или
отпустить? Или разрешить торговать, имея в виду,
что они привезли фрукты, необходимые как анти-
цинготное средство...
В разгар споров в ревком прибежал, запыхав-
шись, начальник радиостанции Иванов.
— Вот поймали... случайно... телеграмму из
Америки.
Отдуваясь, он подал клочок бумаги, на котором
было написано:
«Камчатка. Всем Советам Сибири. Копия фирме
Олаф Свенсон. Второго сентября из порта Ном на-
правлении Анадырь вышла шхуна «Голиаф» гру-
зом колониальных товаров зпт на борту четыре че-
ловека шкипер Хенриксен тчк Всех знающих что-
либо месте нахождения шхуны просим сообщить
тчк Начальник порта Ном Вильсон».
Ревком решил, что арестовать шхуну нет при-
чин, следует запросить губревком, как с ней быть,
а впредь до ответа ограничиться взятием с амери-
канцев честного слова.
— Но часовых на шхуне мы всё-таки оставим.
Командир, как твоё мнение?
— Резонно.
— Действуйте по вашим инструкциям. Ревком
не будет вам мешать,— сказал председатель рев-
кома Курилов.
43
Американцы с видимым удовольствием, воскли-
цая «олл райт» и «о-кей», дали и джентльменское
слово, и подписку о том, что шхуна «Голиаф», са-
мовольно вошедшая в советские воды, будет сто-
ять на якоре в Анадырском лимане до тех пор,
пока ревком не разрешит ей сняться и уйти.
Одновременно был послан в губревком телеграф-
ный запрос, как поступить с пришедшей шхуной.
Долго не могли уснуть в ту ночь пограничники.
Теперь они чувствовали: вот она, граница. А за
ней — Америка с её алчными империалистами,
необыкновенной техникой и чистильщиками сапог,
превращающимися, по заверению американских га-
зет, в миллионеров...
Почему же владелец шхуны, имеющий деньги,
чтобы заполнить её товарами, не нашёл себе там
дела?
И почему у американцев-матросов такой апатич-
ный и обездоленный вид? Почему рассказы об Аме-
рике побывавших там анадырцев так непохожи на
ходячие представления о счастливой жизни там?..
Ложась спать, Букин выглянул в окно своей ком-
наты, выходившее на лиман. На мачте шхуны слабо
мерцал огонёк. «Спят джентльмены, — усмехнулся
комиссар. И, уже совсем засыпая, вдруг вспомнил:
а мы ведь не оставили часовым продовольствия, и
у них нет с собой фляжек... Ну, воды они могут
спросить там...»
Утром, вскочив с постели, Букин первым делом
подбежал к окну. Взглянул на лиман, протёр глаза,
снова взглянул и свистнул. «Полундра, чёрт
возьми!»
Шхуны в лимане не было...
Командир сердито ходил по берегу, под его но-
гами разлеталась галька, обычно спокойное лицо
подёргивалось от порывистого движения, которым
44
он стащил с головы «будённовку», волосы рас-
трепались, руки рубили воздух, подчёркивая слова.
— Эх, если бы катер. Джентльмены, язви их...
Вот тебе и честное слово джентльменов. Сели мы
с тобой в лужу, комиссар. Эх, если бы морской
катер. Ну, да погодите...
Ничего не отвечая ему, Букин пошёл в ревком.
А Воронцов говорил сбежавшимся погранич-
никам:
— Нельзя верить этим купцам. Сначала поп,
потом купец, за ними урядник-подлец. Вместе с
японцами и англичанами такие купцы участвовали
в интервенции. До тех пор, пока им по шеям не
наклали...
И Воронцов рассказывал:
— Это не трудно — по шеям-то им накласть.
Видели мы этих вояк... Где? В Приморье во время
интервенции. Ну и вояки...
На лице Воронцова появилось выражение удив-
ления и одновременно презрения. Лохматые брови
поднялись вверх, затем правая изогнулась, а левая
опустилась вниз, как чашка весов с гирями.
— Бывало, американские солдаты походный
марш делают,— говорил он,— а за ними расклад-
ные койки и спальные мешки везут; всё равно,
как чахоточным в санатории... Тьфу! У солдат, го-
ворить смешно, в карманах грелки ручные были,
чтобы, значит, пальцы не замерзали. А того,
паря, не сообразили, что в бою от грелок да прямо
на холод — пальцы хуже мёрзнут. Может быть,
поэтому они с грехом пополам только в небо и по-
падали... Их, однако, можно просто голыми руками
брать, паря, как щенков на морозе... И вот перед
ними я опростоволосился...
Расстроенный Воронцов ушёл вслед за Букиным.
Вскоре из ревкома на радиостанцию побежал по-
45
сильный... Но занятия в этот день происходили
как обычно.
На политчасе, рассказывая об интервентах, Во-
ронцов сказал:
— Эти янки, как их называют, мастера только
грабить, к примеру, пушнину отнимать. Мало раз-
ве они увезли сурка, белки, горностая?.. Грабить
они, действительно, могут, а зверствовать и того
хлёстче. Такой был случай. В селе Чущевке им уда-
лось захватить в плен двух партизан да ещё трёх
крестьян. Всех их связали и привели во двор свя-
щенника. Туда согнали жителей. Разорвали на аре-
стованных одежду и стали бить их шомполами.
Раны присыпали солью, поливали водой и людей
снова били. А когда люди теряли сознание, их об-
ливали холодной водой, приводили в чувство и
продолжали истязанья. На телах вырезали пяти-
конечные звёзды... Ногти вырывали... Прижигали
огнём... Под бока кололи кинжалами... Американ-
ский офицер Керри фотографировал мучения плен-
ных... Только от наших людей это зверьё ничего
не добилось. Тогда офицер приказал привязать
полуживых людей к столбам. Всю ночь их терзали
комары и мошки... А на другой день наших това-
рищей эти мерзавцы убили...
И случившимся происшествием, и этими воспо-
минаниями командир, видимо, очень расстроился и
по-крестьянски снял свою будённовку.
Исчезновение шхуны всех заставило призаду-
маться. Куда она ушла? Почему ушла? Что случи-
лось с часовыми? Как они позволили шхуне уйти?
Живы ли они?..
Граница с Америкой стала сразу ближе, где-то
рядом. Задумчивые пограничники то и дело смот-
рели куда-то с дальним прицелом.
Над постом висела туча комаров и мошкары.
Лица у всех распухли от укусов насекомых. Спа-
46
сенья от них, кроме как спрятаться, не было ника-
кого. Даже собаки, и те не выдерживали. Порой
какая-нибудь из них, замученная жгучими укусами,
с визгом срывалась с привязи и, завывая, залезала
в Казачку, водой сгоняя с себя насекомых.
Исчезновение шхуны оживлённо обсуждалось
всеми анадырцами. Они уверенно говорили, что
приезжал бывший помощник Полистера, мистер
Джексон, не захотевший признаться; говорили,
что американцы связали часовых и увезли их в
Америку.
— Откуда вы это знаете? — спрашивали погра-
ничники.
— Э, да разве мы американцев не знаем,— от-
вечали анадырцы.
К вечеру мистера Полистера позвали в ревком.
IV
Когда старший Алиханов спросил американца с
пробором, не Джексон ли он, бывший помощник
мистера Полистера, то есть мистер Джексон, он
же Генри Вуд, он же капитан разведки Джон
Хоукс, внутренне вздрогнул и почувствовал, что
его лицо окаменело. Он послал своей фортуне ты-
сячу проклятий — его узнали! — и усилием воли
постарался выразить равнодушие к вопросу. Но в
душе ругался, на чём свет стоит: его узнали, не-
смотря на прошедшие годы, изменённую прическу,
отращённые усики... Провал с первого же шага!
Он стал раздумывать. Теперь сходить на берег,
да и вообще оставаться здесь, не было никакого
смысла. Раз его узнали эти двое, узнают и дру-
гие. Надо уносить ноги и как можно скорее.
Служба всегда найдёт способ наверстать упущен-
ное. Но он не найдёт себе второй головы. Каким
цепким и подозрительным взглядом кольнул его
47
этот заросший волосами медведь, один из коман-
диров, когда осетин сказал ему, что он похож на
Джексона.
У Джона Хоукса отлегло на душе, когда с аме-
риканцев взяли подписку и джентльменское слово.
Теперь он не должен терять время. Простаки!..
Джентльменское слово — не цепь, подписка — не
решётка. Вот если бы не часовые, то шхуна могла
бы так же свободно уйти отсюда, как и пришла...
И Хоукс стал приглядываться к часовым. Илю-
хин возился с разбросанным по палубе канатом,
устраивая место, где можно было бы прилечь по-
удобнее. Кравченко, оглядев шхуну, подошёл к
баку, стоявшему перед штурвальной рубкой, и, на-
лив кружку воды, залпом выпил её. Медведь и
тигр, чёрт бы их взял. Нет, силой тут ничего не
поделаешь. А зачем сила? Разве не учил их пол-
ковник Гувер прибегать больше к хитрости, чем
к силе. Сила там, где нет терпения. Основные ка-
чества разведчика — терпение, хитрость, рассуди-
тельность. Итак — хитрость...
Четверть часа спустя он вошёл в каюту, где на
койке лежал мрачный Хенриксен.
— Коварнее большевиков нет людей на свете.
Как ты думаешь, что это за люди остались на
шхуне? Я уверен, что у них, кроме винтовок, при-
прятаны стрихнин и кинжалы... Неприятно сдох-
нуть, как крыса, от яда... На всякий случай пре-
дупреди наших, чтобы никто не пил воду из бака:
они что-то вертятся около него, могут подсыпать...
— Слушаю, сэр,— вскочил обалдевший Хенрик-
сен. А Хоукс открыл свой чемодан, вынул коро-
бочку и стал перебирать в ней порошки и таблетки.
Поднявшись через некоторое время на палубу,
Хоукс подошёл к баку, налил кружку, посмотрел,
много ли воды осталось в баке, и ушёл. Никто не
заметил, как из его рук в бак просыпался какой-то
48
порошок. Дул небольшой ветер, шхуна легонько
покачивалась, вода в баке, болтаясь, растворила
снотворный порошок, а бойцы смотрели на берег
и от скуки что-то сигналили руками стоявшим там
пограничникам.
Оставшись наедине с Хенриксеном, Хоукс спро-
сил:
— Ты представляешь, что будет с нами дальше?
Нет, шкипер не знал и не представлял. Тогда
Хоукс стал рисовать ему картину будущего. Испу-
ганный и растерянный Хенриксен, слушая Хоукса,
припоминал виденные им в журналах фото, на ко-
торых большевики изображались обросшими воло-
сами, в косматых папахах, опоясанными пулемёт-
ными лентами, увешанными оружием, с бомбами в
руках и кинжалами в зубах. И он поверил Хоуксу,
что его шхуна и товары будут отобраны, они все
арестованы и что им предстоит ужасная смерть от
пыток.
— Но что же делать? Что делать?!—восклицал
незадачливый купец.
— Беспрекословно выполнять всё, что я при-
кажу.
— Слушаю вас, сэр. Ну, разумеется, сэр. При-
казывайте скорее. Я готов на всё!
Наступила ночь. Нежные краски северной зари
настраивали на мечтательный лад. Пристроившись
на канате, Кравченко упёрся подбородком в локти
и смотрел на темнеющие краски неба.
— А ну, Мыкола, подай мне водицы,— попро-
сил он товарища.
— Не велик пан — возьмёшь и сам... Да и куда
тебе. Ты и так чуть не ведро выпил.
— А бис его зкае... Пью и только бильше пить
хочу.
Илюхин подал приятелю кружку воды из бака,
предварительно напившись сам.
49
— А ты заметил, Григорий, американцы из этого
бака не пьют. Может, он поганый, аль вода в нем
негодная?
— Вода, как вода, только трошки горше нашей
буде. Дай-ка ще одну...
Солнце зашло. Огненно-золотые переливы зари
с растянутыми вдоль горизонта полосками лиловых
облачков приковывали взгляд.
— Во-он там, где сейчас еще солнышко, там,
Гриша, наша Волга... А дальше Москва...
— Оце, друже, верно. Тильки нам треба смот-
реть осю сторону,— и Кравченко показал на во-
сток.
Оттуда шла темь, она уже окутала лиман, его
берега, шхуну и посёлок сумерками. Если бы не
заря, ничего не было бы видно. Илюхин, повернув-
шись лицом к заре, сказал:
— А на чёрт мне смотреть на твой восток. Мне
своя сторона больше нравится.
— Хиба ж она мне не мила? Тильки туточки
граница...
Друзья помолчали. Кравченко зевнул и спро-
сил:
— Слыхал, друже, як той американец брехав,
шо вин сам зробив оцю шхунячку. Чи то правда,
чи ни?
— Правда?! От такой правды он не был бы
богат, а стал бы горбат... Мог бы он один хоть ту
мачту вон поставить? А мог мотор сделать? Бре-
шет собака. Кто-то делал, а он подгонял. Волки на
всём свете одинаковы, чай.
— Оце верно, Мыкола. А-а-а...— зевнул Крав-
ченко.— Дуже политычный ты стал, прямо як ко-
миссар... А-а-а... Ой, друже, спать хочу. Скоро от-
лив начнётся, А-а-а...
50
Кравченко стал зевать раз за разом. Зевота за-
разительна, и, глядя на него, Илюхин тоже нет-нет
да и растягивал рот.
— Я тоже, браток, спать хочу. Прямо валит...
Давай поспим на перемену, как в карауле. Сначала
ты, потом я. Или я сначала?
— Нет, Мыкола, я прилягу. Ты стой, а я трохи
подремлю. Потом разбудишь меня, як той гусь на
Геке, то ди я буду караулить, а ты спать...
Через минуту Кравченко спал богатырским сном.
Глядя на зарю, Илюхин стал мечтать и, наверное,
задремал стоя. Эй, часовой, не мечтай!..
Из кубрика, неслышно шагая, показалась одна
фигура, вторая, третья... Хоукс подвинулся к баку
с водой, заглянул в него. Но... что это?! Прыжок!
Взмах! Удар!.. Огненная заря рассыпалась тыся-
чами разноцветных искр, завертелась маховиком,
и спустилась тёмная ночь над Илюхиным. А три
тени метнулись к Кравченко...
Предостерегающе поднял Хоукс руку, поправил
кастет на ней и обрушил на голову Кравченко
страшный удар. Только застонал пограничник.
— Быстро связать обоих,— распорядился Хо-
укс.— Эти буйволы могут перенести даже такие
удары. Я им вкатил в бак снотворного на целый
табун лошадей, а они попивают эту отраву,
точно сельтерскую... Пришлось оглушить, это на-
дёжнее. Хелло! Вяжите мёртвыми узлами, прочно,
Крепко. Это — ценная добыча... Впрочем, я сам
проверю.
Хоукс ощупал узлы. Пограничники были скру-
чены, обмотаны, связаны по рукам и ногам креп-
кими манильскими тросами. Убедившись в надёж-
ности узлов и верёвок, Хоукс приказал спустить
их в кубрик.
— О-кей,— удовлетворённо произнёс разведчик,
доставая из шкафчика бутылку бренди.— Сейчас
51
будем поднимать якорь. Но помнить: главное —
без шума.
На посту потух последний, в комнате Букина,
огонёк, когда Хоукс скомандовал вполголоса:
— Пошли. Мотор не заводить, шхуну спустить
по течению...
Через полтора часа «Голиаф» был уже в море.
Хенриксен мурлыкал что-то у штурвала. Шутка
ли, унести ноги и спасти своё состояние! Но ещё
больше доволен был Хоукс. Не каждому удаётся
залезть в пасть дракона и выбраться из неё... Осу-
шив по этому поводу добрую бутылку виски, он
улёгся спать.
Неприятно, конечно, возвращаться, не выполнив
задания. Но не он, чёрт возьми, виноват в этой
неудаче. Зато он везёт двух «языков», вон они
дрыхнут в разных углах... Сутки, пожалуй, про-
спят... Его задание выполнят другие, а вот живых
большевиков в Соединённые Штаты еще никто не
привозил... И как ловко это вышло. Он — первый,
взявший в плен красных дьяволов... Там, в Амери-
ке, живых большевиков ещё и не видели. Вот его
приятель, мэр города Ном, живёт рядом, а не
видел...
Крепкие натуры Илюхина и Кравченко выдер-
жали. Через сутки они проснулись.
Очнувшиеся пограничники могли только огля-
деть друг друга молча и так же молча наблюдать.
Посреди кубрика был прикреплён стол, по бокам
его — четыре спальных места, попарно, как в ва-
гонах. На одном лежал американец с растрёпанным
пробором и трубкой в зубах...
Увидев, что пограничники пришли в себя, Джон
Хоукс обрадованно соскочил с койки:
— Годдэм, очнулись?! Не ожидал... Говорите
своим родителям спасибо, что крепко сшили вас.
Ну как вы себя чувствуете?
52
Он говорил по-русски с сильным акцентом, но до-
вольно хорошо.
— Что же вы молчите?.. Ах, извините, джентль-
мены, я забыл, что вам мешают эти соски.
Он выдернул у них кляпы и заговорил снова.
— Я привезу вас в Америку. Вы крестьяне? Вам
дадут землю и станете фермерами. Женитесь на
Красивых девушках. Разбогатеете и будете благо-
дарить меня за то, что я увёз вас из Совдепии. Как
вам это нравится?
Молчание.
— Сначала вы погуляете в наших барах и ре-
сторанах. Мы дадим вам денег, много денег. Вот,
доллары... не ваши «лимоны» и червонцы... «На
господа уповаем», как выбито на серебряных дол-
ларах. Ха-ха!
Хоукс вынул пачку денег, помахал ими и опять
положил в карман.
— Почему молчите?.. Хотите пить?
Илюхин дёрнул головой, и глаза его жадно бле-
снули. Хоукс, заметив это, сказал:
— Может быть, в воду подбавить вина? Это бу-
дет неплохо... Скажите, сколько человек в вашем
отряде? Двадцать, тридцать?
Молчание.
— Не думайте, что это военная тайна. Вас два-
дцать пять человек. Больше в посёлке не поместится.
Ну, может быть, на пять человек больше, на пять
меньше, это роли не играет. Правда?
- Хм... хм...— захмыкал Илюхин, как бы соби-
раясь ответить.
— Мыкола! — предостерегающе прорычал Крав-
ченко.
— А, богатырь заговорил... Ну, я с вами ссо-
риться не буду. Наоборот, дам вам кушать. Прихо-
дится пока беспокоиться за вашу драгоценную
жизнь,— он поставил перед ними тарелки с бутер-
53
бродами и стаканы с водой.— Ведь вы мой, хе-хе-хе,
капитал. Подумать только: Джон Хоукс привёз в
Америку настоящих живых большевиков!.. Вот бы
вам ещё кинжалы всунуть в зубы. Картина!
Он хохотал, задумывался, мечтательно улыбался.
— Поэтому жрите, сэры. Без пищи можно сдох-
нуть, как сказал Христос... А вам сдыхать пока
нельзя. Нельзя! Ах, вы без вилок не едите. Ни-
чего — обойдётесь. Суйтесь вашими рылами прямо в
тарелки.
Только он сказал это, как Кравченко ударил
связанными руками по краю тарелки, она под-
прыгнула, перевернулась и полетела к стенке, об-
сыпав Хоукса кусками хлеба, колбасы, сыра. Он
стал отряхиваться.
— Ха! Красный рыцарь в негодовании. Он не
хочет быть свиньёй. Придётся, придётся, джентль-
мены.— Но вдруг лицо его исказилось, и он обыч-
ным своим тоном злобно закончил:— Ничего,
жрать захотите, и объедкам будете рады.
Закурив сигару, Хоукс несколько раз глубоко
затянулся и сказал:
— Олл райт. Не хотите жрать — не надо. Но
поговорить — мы всё же поговорим... Скажите, где
выставлены пограничные посты. В Майна-Пыльгин
есть? На Русской Кошке, в Крестах, на мысе Чап-
лин? Мыс Дежнев? Где?..
Пограничники молчали.
Хоукс встал, ткнул Илюхина в лицо ботинком
и присел около него:
— Ну ты, говори! Где стоят посты?
Молчание.
— Ах ты, помесь волка! Ты у меня загово-
ришь... — И, затянувшись, Хоукс приставил горя-
щую сигару к кончику носа Илюхина и нада-
вил... Пепел с сигары посыпался в ноздри и глаза
54
пограничника. Он с силой дёрнул головой и
взвыл.
— Мыкола, не реви! Вин же гад. Не реви, душа
с тебя вон!
— A-а, вон ты как... Сейчас заговоришь по-
другому. Шкипер!
На рёв Хоукса влетел Хенриксен.
— А ну-ка подержи этого слона на всякий
случай.
На связанного Кравченко навалился Хенриксен,
а Хоукс, зажигая одну за другой спички, прижи-
гал ими уши украинца.
— Одно слово, только одно: сколько пулемётов
в вашем отряде. Два, три?
Запахло горелыми волосами и ещё чем-то... Лоп-
нула кожа ушей... Но американцы не услышали
даже стона. Только карие очи Кравченко сверкали
всё больше и больше, как угли в кузнечном горне,
и Хенриксен отвернулся, будучи не в силах выне-
сти этот взгляд. Такая в нём была сила. Сила и
ненависть.
— Подержи-ка его за голову, вот так...
Хенриксен вцепился Кравченко в подбородок
одной рукой, а другой ручищей захватил лоб. Хо-
укс стал лить из кружки воду в ноздри. Кравченко
глотал, захлёбывался, кашлял, а Хоукс всё лил и
лил... Вот уже семь кружек... восемь... девять...
десять... одиннадцать... двен... Сильный удар сва-
лил Хоукса на пол. Это Илюхин подполз и, как
сом бьёт хвостом, ударил связанными ногами сади-
ста. Вскочив, Хоукс разбил тяжёлую, белого фар-
фора кружку о голову Илюхина и со злостью плю-
нул:
— Тьфу, чёрт бы вас побрал, идиоты! Шкипер,
ступай, веди свою салатницу, быстрей.
55
Он лёг, закурил и со злостью сказал:
— Вот приедем — поговорим. Наши специали-
сты, — он криво усмехнулся,— выжмут из вас
всё, что только есть в ваших башках...
Пограничники молча лежали на полу кубрика
связанные, окровавленные, измученные издева-
тельствами, голодом и побоями. За стеной кубрика
шумели волны. Слышалось ритмичное татаканье
движка: «тра-та-та, тра-та-та»...
Вечером пленников поодиночке вывели в гальюн
оправиться. Руки им развязали, но на ноги надели
какие-то ржавые цепи, а к ним подвязали длинный
трос — если и в воду упадёшь, так вытащат. Дверь
гальюна закрывать не разрешали. Потом цепи
сняли, а руки и ноги снова связали верёв-
ками.
Установленный для пленников режим наводил их
на размышления. «Боятся, чтобы не утонули или
не сбежали... А нельзя ли, действительно, сбе-
жать?.. Нет, бежать некуда. Вот освободиться,
пожалуй, можно...»
На третьи сутки к вечеру американцы стали
оживлённо и громко переговариваться, чаще забе-
гать в каюту, прибирать вещи. «Видно, к ихней
Америке подходим. Вот посадят там за решётку
и — пиши прощай...»
— Ну как дела, Майк? Ночью войдём в порт
или завтра утром? По-моему, ветер крепчает, и
завтра будет настоящий штормяга, а вы как ду-
маете?
— Я шкипер, мистер Вуд, а не пророк Исайя,
и делать предсказания не берусь. Но завтра мы
войдём в Ном.
...Когда поздней ночью раздался храп Хоукса,
Илюхин, извиваясь, подполз к Кравченко.
56
Вот он тыкается лицом в солдатский ремень при-
ятеля, стараясь зацепиться своим кляпом за
пряжку ремня. Но это не удаётся. Проходит пять,
десять, двадцать минут. Наконец, мохры кляпа за
что-то зацепились, и саратовец вытаскивает его
изо рта. Делает глубокий вздох. Быстро находит
губами связанные руки Кравченко и принимается
развязывать их, дёргая зубами извилины верёвки,
завязанной морским узлом. Проходит полчаса,
прежде чем ослабевает узел. Но лишь только ос-
лабел — через минуту руки Кравченко свободны.
Вдруг по трапу шаги. Кравченко поворачивается
лицом к стене, закрывает собой развязанные руки.
Входит матрос. Бросает мимолётный взгляд на бой-
цов — это не его добыча,— и ничего подозритель-
ного не замечает. Уходит. Кравченко быстро осво-
бождает от верёвок свои ноги, развязывает верёвки
на руках Илюхина. Напряжённо вслушиваются.
Хоукс храпит. Украинец берёт со стола большой и
тяжёлый кувшин и... ставит его обратно. Крадётся
к Хоуксу, поднимает кулак. Х-р-рясь! Кувшином
можно череп разбить, а кулаком только оглушить,
к тому же наверняка.
Кравченко быстро ощупывает американца, нахо-
дит револьвер, перекладывает в свой карман. Опять
шаги.
— К двери! — громко шепчет Илюхин.
— Годдэм! — распахивает дверь Хенриксен и...
в тот же миг летит с ног.
Его немедленно связывают.
Кравченко лезет в шкафчик, достаёт галеты и
ветчину. Они жадно пьют воду и закусывают.
— Светает, Мыкола.
— Давай торопиться, Гриша. Пойдём на палубу,
свяжем ещё тех матросов.
Илюхин берёт у связанного Хенриксена из зад-
него кармана браунинг, и бойцы выходят из каюты.
57
Увидев их с револьверами в руках, матросы засты-
вают, выпучив глаза, и поднимают руки вверх.
Их тоже связывают...
На востоке разыгрывается заря; видны очерта-
ния земли. Это — Аляска. В утренней синеве на
северо-востоке бледный свет маяка. Это — вход в
порт Ном. Свистит в мачтах норд-ост, огромные
валы гонит он, и «Голиаф» то и дело влезает на
очередную волну, чтобы, взобравшись, тотчас ска-
титься с неё.
— Мы сами, браток, теперь капитаны и хо-
зяева! — весело кричит Илюхин.— Что будем де-
лать? Вот фарт!
Удивительное дело: качка на пограничников не
действует.
Кравченко взглядывает на восток, поворачивает-
ся к западу и направляется к штурвалу. Лукаво
усмехается:
— Ох, друже, зараз я такой важный, аж сам
соби боюсь, — и добавляет: — Зараз пийдем до
дому. Крути ось чёртову колесяку...
И он налёг на штурвальное колесо. Шхуна мед-
ленно, нехотя стала поворачиваться. Боковая волна
плеснула на палубу, судно дало сильный крен.
— Бачь, яка проклятуща штука: не хоче идти до
нас.
— На бога, сволочь, берёт!
— Всяка вошь своего кожуха держится...
— Что будем делать?
— Треба трошки помузговаты...
Посоветовавшись, пограничники спустились вниз,
в кубрик, и ещё раз закусили, но уж как сле-
дует.
— Смотри-ка, жив!—удивился Илюхин, глядя в
лицо Хоукса. Они осмотрели его. На лбу и на го-
лове разведчика была огромная опухоль. Они его
связали,— Учись у нас связывать... уж, не бойсь,
58
не развяжешься,— приговаривал Илюхин, скручи-
вая американца.
— Придётся эту падаль везти с собой, Гриша.
Заметив боязливый взгляд Хенриксена, Илюхин
постарался ему объяснить:
— Будь бы дело на Волге, ты бы у меня, змеи-
ная твоя душа, пошёл, конечно, к ракам в гости.
Но пограничники и с подлецами вежливы. Пове-
зешь нас обратно в Анадырь, сэр.
Но шкипер ничего не понимал. Тогда они обвя-
зали его кругом туловища манильским тросом, ру-
59
ки развязали, а ноги оставили связанными, и в та-
ком виде втащили в штурвальную рубку.
Здесь Илюхин помахал у него под носом бра-
унингом. Шкипер, зажмурясь, опустил голову.
— Не пужай, Мыкола. Вин и так злякався.
— Небось, держать тебя он не боялся...
— Так вин же мериканец!..
— Вот что, Америка, вези нас обратно в Ана-
дырь, понял? Обратно...
И недавние пленники стали показывать на за-
пад, делать повороты кругом, показывать руками,
как должна повернуть шхуна, кричать: «Анадырь,
Анадырь»... Долго лупоглазый шкипер смотрел на
них, как бы раздумывая и не понимая. И долго,
всё горячей и горячей, они объясняли ему. Нако-
нец, он решительно взялся за штурвал и повёл
шхуну прочь от Аляски.
— Ага, понял. Даёшь Анадырь! — прогремел
Кравченко.
— Иес, иес, сэр,— бормотал Хенриксен, глядя
на пограничников глазами собаки, ожидающей
удара.
Подгоняемый попутным ветром «Голиаф» начал
быстро удаляться от берегов Америки.
Связанного разведчика заперли внизу, в кубрике.
Там же находился и один из матросов, тоже свя-
занный, второй нёс вахту. Через сутки их поменяли
местами. Еду шкиперу носили в рубку.
— Кушай, мистер, кушай, а выпить не дадим.
Эта штука не приводит к добру. Даже в воду и то,
бывает, сонный порошок подсыпают, — балагурил
Илюхин, давая шкиперу ес.ть.
— Кажешь — добру... Хиба ж вин хотив нам
добра? — философствовал Кравченко. — Вин пий-
шов до нас за овцами, а прииде зараз до дому сам
стриженый.
60
И Кравченко окидывал шхуну хозяйским взгля-
дом, шёл проверить кубрик, заглядывал на компас...
Двое суток не спали пограничники. Особенно тя-
готился этим Кравченко, Илюхин его утешал:
— Нам, Гриша, ничего. Нам пофартило: когда
в Америку нас везли, так мы выспались. Вот ему,
конечно, потруднее. Только и утешенья, что, может,
в последний раз...
На другой день к вечеру, подгоняемый ветром,
«Голиаф» опять подходил к посту Ново-Мариин-
скому. Но американского флага на нём уже не было.
При взгляде на невзрачные домишки поста, пока-
завшиеся на этот раз близкими и родными, при
виде бежавших к берегу товарищей пограничников
у возвращавшихся бойцов что-то ёкнуло в груди и
радостное чувство охватило их. Илюхин фальцетом,
как он пел на Волге под саратовскую гармонь с ко-
локольцами, хватил во всю силу сложенную им в
ту же минуту частушку:
«Волга, Волга, ах, мать широка-а-а,
Д-заливает берега-а-а.
Моя милая далёко-о-о,
Ждет меня, д-эх моряка-а-а...»
А Кравченко, увидев спешащего на берег комис-
сара, оглушительным, достигшим противопо-
ложного берега лимана басом обрадованно гарк-
нул:
— Здоровеньки булы, товарищ комиссар!..
Стоит ли утомлять читателей описанием встречи?
Люди нашего поколения знают, как встречают сол-
даты своих товарищей, считавшихся погибшими
или пропавшими без вести, знают и представляют,
какие ведутся при этом разговоры, расспросы, рас-
сказы о том, что и как произошло в начале, как и
что случилось потом...
Американцев подвергли допросу.
61
-— Чем вы оглушили наших пограничников?
И зачем?—спросил Букин на допросе капитана
американской службы разведки Хоукса.
— Я подсыпал в бак, из которого они пили
воду, сильное снотворное фирмы Мерк, рассчиты-
вая, что они уснут после первой же кружки. Но
эти парни пили кружку за кружкой и не засы-
пали. Я решил, что снотворное испортилось., Поэ-
тому оглушил их... Бил кастетом.
— Но вы могли убить их!
Американец усмехнулся.
— У вас, русских, есть пословица: лес рубят —
щепки летят.
— Вы даже знаете русские пословицы?! Есть та-
кая, есть... Но есть и другая: змею в живых не
оставляй, а отрубай ей голову, иначе она укусит
второй раз...
Чем закончилось всё это происшествие?
Команду шхуны отправили в Петропавловск-
Камчатский вместе с арестованными участниками
убийства первого Анадырского ревкома. Организа-
тора этой банды убийц арестованные опознали в
мистере Генри Вуде, он же мистер Джексон, он
же капитан Хоукс.
Арестованных увезли из Анадыря на стороже-
вом корабле; их охраняли бойцы Первого Чукот-
ского отряда, в том числе направленные в распоря-
жение командования Илюхин и Кравченко, полу-
чившие прозвище «моряки».
Командование объявило Илюхину и Кравченко
благодарность за решительность, смелость и пре-
данность советскому народу, но затем они по ме-
сяцу отсидели на гауптвахте за недостаточную бди-
тельность.
Комиссар Букин после этого происшествия с каж-
дым новым пополнением проводил обстоятельные
беседы о необходимости строгого соблюдения по-
62
граничниками своих обязанностей, правил и ин-
струкций. Эти беседы он начинал с воспоминаний
казуистических происшествий с часовыми.
Недавно с Чукотки приехали знакомые поляр-
ники. Они рассказали, что пост Ново-Мариии-
ский,— в 1926 году переименованный в рабочий
посёлок Анадырь, а с 1931 года ставший центром
Чукотского национального округа,— теперь ожив-
лённый порт.
Быстроходные, сильные катера день и ночь водят
к стоящим на рейде пароходам и обратно полно-
грузные кунгасы. Верёвочными сетками, похожими
на гигантские «авоськи», в обширные трюмы вы-
гружают с кунгасов продукцию рыбокомбината и
консервного завода — аккуратные ящики с лососё-
выми консервами, бочки с икрой и рыбой; выгру-
жают клыки моржей и мамонтов, кожи морских
зверей: нерп, белух, лахтанов, моржей; грузят в
трюмы и «рухлядь», как по старинке называют
здесь оленьи шкуры и сшитую из них одежду.
С особыми предосторожностями выгружают и укла-
дывают на пароходах в отдельные помещения тюки
пушнины. Чего только нет в них! Песцы белые и
песцы голубые; лисицы красные, лисицы серебри-
стые, крестовки, сиводушки; тут и мечта всех мод-
ниц — чернобурки, здесь и горностаи — «царский
мех», тут и медведи, волки, россомахи, евражки,
тарбаганы, белки...
От пароходов к берегам лимана везут мешки с
мукой, крупой, ящики с разными товарами из
Москвы и Ленинграда.
Изредка, очертив в воздухе приветственный
круг, спускается на воду гидроплан, иногда же по
ее поверхности проносится глиссер...
Полярники рассказывали и о пограничниках, об
их вооружении, которое они могли видеть, о сред-
63
ствах охраны границы... Пограничники теперь не
те, какими были когда-то мы!.. Граница на замке.
И на крепком замке. Изменился и посёлок, назы-
вавшийся постом. Теперь там несколько начальных
и две средние школы, педучилище, школа колхоз-
ных кадров, музей, дом культуры, две больницы...
Слушая полярников, я захотел рассказать, как
выглядело всё это тридцать лет назад. Когда при-
ближаешься к концу, неплохо вспомнить и всегда
вспоминаешь начало... Не зная прошлого, не по-
знаешь настоящее.
Цена 65 коп.