ISSN 0130-1640
"Knowledge itself is power "(F.Bacon)
ЗНАНИЕ-СИЛА §/95
1945-й
далекий и близкий

РОДИ
НАЗОВЕТ!
ВОСКНАЯ ПРИСЯГА

в
"><3 и с
НОМЕРЕ
3 Д ПРОЭКТОР
«БЫЛА ВОЙНА»
8 Г. ПОМЕРАНЦ
МЕНЯЮЩЕЕСЯ ЛИЦО
ВОЙНЫ
17 Круглый стол
«Задние — сила»
СКВОЗЬ ПРИЗМУ
ВРЕМЕН
32 Курьер науки ■
техники
34 Г. ХРОМОВ
НАУКА, КОТОРУЮ
МЫ ТЕРЯЕМ
41 Волшебный фонарь
42 Я. МАКСИМОВ
ЖИЗНЬ ДЛИНОЮ
В ОДИН МЕТР
50 Во всем мире
51 Наука вчера* сегодня,
завтра
О. ГОМАЗКОВ
МОЗГ — XXI:
ЗАКОН ДОМИНАНТЫ
60 Наука и ученый
Г. ШЕВЕЛЕВА
ГЕОГРАФИЯ В ГЕНАХ
62 А. АРМАНД
Я, ПОХОЖЕ, РОДИЛСЯ
В РУБАШКЕ
67 Во всем мире
68 И. ПРУСС
МЕЧИ И ОРАЛА
74 Накануне открытия
С САМОЙЛОВ
КОМЕТА «ИМЕНИ
МЕНЯ?»
78 Понять себя
В. ДОЛЬНИК
ПРАВО НА ЗЕМЛЮ
87 Понемногу о многом
88 Искусство вечно,
жизнь коротка...
О. UOCTEPHAK
ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ ЗЛО
РЕСТАВРАЦИИ
58 Будьте здоровы!
59 Понемногу о многом
98 Во всем мире
99 ЛИЦЕЙ:
100 Курс лекций
Б. МЕЕРСОН,
Д. ПРОКУДИН
ГЕРМАНСКИЙ
НАЦИОНАЛ-
СОЦИАЛИЗМ:
ТОТАЛИТАРИЗМ,
В ПОЛНЫЙ РОСТ
105 Конкурс
В. МИСЮЧЕНКО
КОМУ И КАК СЛУЖИТ
УЧИТЕЛЬ ГОДА США
110 Презентация
Н. КОВРИЖНЫХ
AFS: МЫ К ВАМ,
ВЫ - К НАМ
142
А. ШУМИЛОВ
НАДЕЖДА С ОСТРОВА
НАДЕЖДЫ ^У
150 В. ШУБИНА U
ДЕЖУРНЫЙ ОФИЦЕР
УРОКОВ ЛИТЕРАТУРЫ
158 Наши лауреаты
160 Мозаика
116 Наука психология
Г. ЦУКЕРМАН
САМОРАЗВИТИЕ:
ЗАДАЧА ДЛЯ
ПОДРОСТКОВ
И ИХ УЧИТЕЛЕЙ
128 Попробуйте
130 Память войны
К КОСОВ,
И. НОВОЖИЛОВ
ГРОМ ПОБЕДЫ
Из общего тиража журнала 11,5 тысяч экземпляров
производятся по заказу института «Открытое общест- Й
во», который ежемесячно направляет их в библиотеки |
России и ряда стран СНГ. §
1 Знание — сила № 5

ЗНАНИЕ -
СИЛА 5/95
Ежемесячный
научно-популярный
н научно-художественный
журнал для молодежи
№ 5 (815)
Издается с 1926 года
Зарегистрирован 23.01.1995 года
Регистрационный № 013253
Журнал издается иод эгидой
Международной ассоциации «Знание»
Главный редактор
Г. А. Зеленко
Редакция:
И. Бейненсон
Г. Вельская
B. Брель
И. Вирко
(зам. главного редактора)
C. Глейзер
М. Курятая
Ю. Лексин
A. Леонович
Д Прусс
И. Розовская
И. Умнова
Н. Федотова
Г. Шевелева
B. Янкулин
(зам. главного редактора)
Заведующая редакцией
А. Гришаева
Художественный редактор
Л. Розанова
Оформление
А. Обросковой
Корректор
И. Любавина
Технический редактор
О. Савенкова
Сдано в набор 28.0295. Подписано к печати
20.04.95. Формат 70x100 1/16. Офсетная
печать. Псч. л. 10,0. Усл.-печ. л. 13,0. Уч.-изд.
л. 16,79. Усл. кр.-отг. 52,0. Тираж 24 400
экз. Зак. 207
Адрес редакции: 113114, Москва,
Кожевническая ул., 19, строение 6. Тел. 235-89-35
Ордена Трудового Красного Знамени
Чеховский полиграфический комбинат
Комитета Российской Федерации По печати
142300, г. Чехов Московской области
тел. (272) 71-336
факс (272) 62-536
Цена свободная
Индекс 70332
5
Праздник
со слезами на глазах...
Точная формула Победы,
в которой слились
величие и горе, слава
и сознание
безмерности потерь.
Победа над фашизмом
стала одним
из центральных событий
нашего сурового, полного
драматических коллизий
века.
В силовом поле
войны и победы
наша страна,
в известном смысле,
продолжает существовать
по сей день.
Отдавая дань памяти
и благодарности
героям войны —
фронтовикам
и труженикам тыла,
в дни юбилея мы,
естественно,
соединяем размышления
о днях минувших
и о дне сегодняшнем.
Великая история
великого народа
побуждает
к размышлениям
серьезным и строгим.

Подборку, посвященную 50-летию Победы, мы открываем рассказом
о книге, которая, на наш взгляд, представляет собой новое слово
в освещении событий Отечественной войны и ее предыстории.
«Историки, к сожалению, встретили перестройку неподготовленными.
В отличие от писателей к моменту, когда исчезла цензура, у них в
столах не оказалось готовых рукописей честных и правдивых книг»,—
было сказано на одном совещании в конце восьмидесятых годов.
Однако из общих оценок бывают исключения. Одно из них — книга
Николая Григорьевича Павленко, участника и видного исследователя
Отечественной войны. Я был свидетелем того, как он многие годы,
еще задолго до перестройки, упорно и вдохновенно работал над нею,
я читал первые варианты рукописи, наблюдал за движением и
достижениями авторской мысли. Возраст и болезни мешали автору.
На долгое время растянулся трудный путь книги по издательствам,
и вот в конце прошлого года она все-таки вышла в свет, правда —
в согласии с особенностями нашего времени — тиражом в 300
экземпляров, за счет автора и в наполовину урезанном варианте.
L ЗЕЛЕНКО
194 1
1945
Даниил Проэктор,
профессор
«Была война»
Книга Н. Г. Павленко «Была
война», вероятно, одно из лучших
произведений военно-исторической
науки, вышедших у нас за последние
годы. Прежде всего потому, что она
предельно честна.
Казалось бы, почему именно это
качество надо ставить на первое
место и особенно его подчеркивать?
Потому что, к великому сожалению,
слишком долго наша
военно-историческая наука отдавала дань
потребностям политической пропаганды и
в угоду ей так или иначе, больше
или меньше искажала историю
войны. Н. Г. Павленко пишет: «...Весьма
живучим оказалось наследие
сталинизма — конъюнктурное вихляние.
Сталинизм всегда рассматривал
общественные науки как
вспомогательные придатки к пропаганде...
подобные требования обесценивали
историческую науку и развращали
историков».
Однако не только в этом
проявлялось «наследие сталинизма».
История войны на протяжении
десятилетий представляла собой некую
безлюдную схему, безжизненный
перечень событий, сплошь и рядом
препарируемых в интересах либо
политической конъюнктуры, либо
отдельных лиц, обладавших в данное
время властью и желающих «войти в
историю» наряду с теми, кто
действительно имел на это право.
Другой чертой «неосталинской» ис-
_

clS
о
£ о
li
о
I
so!
тории войны была, как справедливо
отмечает Н. Г. Павленко, безальтер-
нативность, одновариантная
трактовка исторических событий. Другими
словами, «должно было быть только
так, как было», и не иначе.
Творческая мысль историка подвергалась
гонениям, как и не поощрялось
собственное его мнение в оценках
происшедшего.
Это не только способствовало
сохранению в первозданной
неприкосновенности догм сталинизма, но и
позволяло избегать «неудобных» и
«неприятных» тем, например
серьезного анализа террора тридцатых
годов или катастрофы начального
периода войны.
Еще одним свойством «той»
истории войны была беспощадная
цензура всего, что выходило из-под пера
не только историков, но и прежде
всего военачальников.
«Исправлялось» все, что, по мнению цензоров,
не отвечало «последним»
идеологическим установкам или же «бросало
тень» на то, что называлось
«сталинским военным искусством
побеждать». Так пропали для истории
многие невосполнимые ныне
свидетельства маршалов Тимошенко,
Малиновского, Соколовского, беспощадно
«перерабатывались» воспоминания
маршалов Жукова, Рокоссовского и
других военачальников.
Ценность труда Н. Г. Павленко в
том, что он предельно честно, на
основе громадного опыта, обширных
знаний и массы документального
материала, в значительной мере мало
известного или неизвестного
современному читателю, воссоздает
ключевые этапы подготовки войны и
руководства войной от начала и до
конца.
Весьма поучительным является
анализ советской доктрины
накануне войны. Автор убедительно
показывает, что решающее влияние на
формирование военной доктрины
имели классовые, идеологические
установки коммунистической партии:
«Идеи использования Красной
Армии для помощи мировой
революции, подталкивания ее извне в
советской военной доктрине занимали
видное место». Отсюда вытекала та
абсолютизация наступательных
действий, которая пронизывала
доктрину от начала до конца, пережила
вторую мировую войну и на долгие
десятилетия была запечатлена в умах
военных руководителей. «Считалось
необходимым ориентировать
Красную Армию на возможные походы в
зарубежные страны для помощи
пролетарским революциям и
восстаниям».
Я вовсе не хочу сказать, что книга
«Была война» впервые дает
правдивый материал по истории войны.
Было бы большим заблуждением
считать, что минувшие пятьдесят лет
прошли для историографии даром.
За эти годы усилиями многих
историков собран и изучен обширный
материал, позволивший создать свою,
советскую историю и концепцию
войны. Сильной их стороной является
именно фактический материал о
боевых действиях Советской Армии, о
ее людях, о трудовых усилиях
народа. Слабой — очерченная выше
сквозная идеологизация как в описаниях,
так и в оценках. Произвольное
утаивание неудач и подчеркивание
успехов, порой — в непомерных
масштабах.
Рецензируемая книга воссоздает
реалистические пропорции между тем
и другим. Вряд ли имеет смысл
пересказывать содержание книги.
Важнее, на мой взгляд, поставить
вопрос: в какой мере она актуальна и
поучительна сегодня?
Во-первых, ее безусловная
актуальность определяется тем
обстоятельством, что она убедительно
свидетельствует о решающей роли
внутренней стабильности государства для
его обороноспособности в
кризисных международных ситуациях.
Автор не только приводит
множество данных, частично, правда,
известных, о подрыве
государственности и боевой мощи Красной
Армии накануне войны путем
массового террора, но и анализирует
многообразные последствия чудовищных
репрессий для общества и армии. «За
истребление опытных военных наш
народ заплатил миллионами жизней
советских людей и потерями
огромных материальных ценностей...
Почему Красная Армия понесла потери
в людях в три-четыре и больше раз,
чем фашистская Германия? Сейчас
уже можно сказать, что это главным

\
\
v
V-
^J * 4

о
I
IS
образом результат массового
истребления командных кадров в
тридцатых — сороковых годах»,— пишет
справедливо автор.
Это «массовое истребление» было,
конечно, не просто уменьшением
числа командиров. Вкупе с общим
террором, разлившимся по стране,
это был несравненный шок,
колоссальное моральное потрясение
народа и армии, которое невозможно
измерить никакими величинами.
Вся эта безумная, растянутая на
годы «акция» свидетельствует, что
внешняя безопасность государства
определяется его внутренним
состоянием. Можно иметь сколь угодно
много оружия, но если народ, армия
придавлены угрозами, страхом,
репрессиями, такому государству трудно
гарантировать собственную
безопасность против внешнего недруга.
Так и случилось у нас в начале,
войны. Так и возникла катастрофа
1941 года как результат прежде всего
внутренней нестабильности
государства, искусственно созданной
руками собственных лидеров.
Нестабильности и дезорганизации,
последовательно создаваемых террором второй
половины тридцатых годов. Что уже
потом, в ходе войны, приходилось
преодолевать крайними, порой
нечеловеческими усилиями, ценой
громадных жертв. Героически.
Эту ситуацию подрыва внутренней
стабильности Н. Г. Павленко
подтверждает множеством фактов,
весьма ярких и убедительных. Здесь и
пагубный внешнеполитический курс,
«рассчитанный на задабривание
Гитлера», и репрессии «перед самой
войной большой группы руководителей
и сотрудников оборонной
промышленности, военно-воздушных сил,
противовоздушной обороны», и то,
что автор называет «чехардой в
генштабе», и роковые стратегические
просчеты, допущенные в самые
ответственные периоды кануна войны
(«...наиболее крупные ошибки,
носившие часто трагический характер,
совершались в стратегическом звене
руководства»,— пишет автор), и
многое другое.
Так перед Великой Отечественной
войной сложилась в нашей стране
уникальная в своей
противоречивости ситуация. С одной стороны,
ценой невероятных усилий было
создано мощное тоталитарное
государство. С другой — этот же самый
тоталитаризм в конечном счете подорвал
его мощь и вместо жесткой
стабильности в решающий момент породил
пагубную нестабильность.
Тоталитаризм доказал таящуюся в
нем слабость. Урок, пожалуй, на все
времена.
Во-вторых, особую актуальность
книге придает собранный в ней
материал, характеризующий роль
«качества руководства».
Те манипуляции, которые
проводились в нашей стране перед войной
Сталиным с руководящим
политическим и военным руководством, как
нельзя лучше доказывают для
истории и для будущего, сколь пагубно
ставить под удар талантливых
руководителей, расправляться с ними по
прихоти и заменять выдающихся
людей на высоких постах серыми и
бездарными по принципу личной
преданности и лизоблюдства.
Именно это и совершалось
накануне войны, когда выдающиеся
специалисты армии и промышленности
вместе с другими представителями
передовой интеллигенции
оказывались в лагерях, а их места занимали
те, кто с началом войны гробил
армию и которых приходилось срочно
менять на прежних, уцелевших.
Вот что пишет Н. Г. Павленко в
главе «Сталинский нарком»: «...Роль
К. Е. Ворошилова в истреблении
командных кадров... также до конца не
исследована. По тем фактам,
которыми мы ныне располагаем, можно
сказать, что он имел два лика: с
одной стороны, это взращенный
Сталиным верноподданный слуга,
способный ради того, чтобы угодить
«вождю», пойти на чудовищные
преступления, а с другой — это
руководитель, у которого остались некоторые
человеческие достоинства».
Эти достоинства были, и автор
говорит о них, Но чем ближе к
войне, тем сильнее подавлялись они
страхом и готовностью служить тем, кто
все больше захватывал власть над
душами и жизнью людей. Эволюция
Ворошилова — пример подчинения
разума и воли солдата набирающему
силу тоталитаризму. И вот уже он
дает санкции на массовые аресты

командиров. «Берите всех
подлецов»,— ставит он резолюцию на
списке ареста двадцати шести
командиров, подложенном ему Ежовым.
Он дает санкции на арест и
убийство ряда своих заместителей,
видных командиров, поощряет
доносительство, взаимное недоверие. Н. Г.
Павленко пишет: «...Репрессии
сопровождались распространением
клеветы и резким падением
нравственных устоев. Бичом того времени
стали замкнутость, настороженность друг
к другу, подозрительность... Многие
командиры растерялись. Некоторые
не выдерживали и кончали жизнь
самоубийством.»
В конце ноября 1938 года на
заседании военного совета нарком
обороны признался, что «чистка РККА
произведена радикальная и
всесторонняя... Мы вычистили более
четырех десятков тысяч человек... Но
именно потому, что мы так
безжалостно расправлялись, мы можем
теперь уверенно сказать, что наши
ряды крепки».
В действительности все было
наоборот. Ведь все военные школы
мира, вся военная история
свидетельствуют — и это альфа и омега
военного мышления и военных
традиций,— что именно сплоченность
армии, где все построено на прямоте,
честности и взаимном доверии, —
основа ее крепости и боевой силы. В
старой российской армии не было
понятия более высокого, чем
военная честь, офицерское слово. За ложь,
наветы, клевету беспощадно
изгоняли из армии, а в суворовские
времена избивали. Оскорбление чести
завершалось либо офицерским судом
чести, либо поединком.
Кому из вышестоящих командиров
могло тогда прийти в голову
разлагать армию изнутри?
И вот в середине двадцатого
столетия Верховный Главнокомандующий,
который на параде 7 ноября
1941 года клянется «образами
великих предков», включая «образ
Суворова», оказывается тем человеком,
который предумышленно морально
разлагает армию и тем рушит ее
боеспособность.
Возникает удручающая
противоположность между многочисленным
техническим оснащением армии и
осуществляемым с византийской
изощренностью подрывом ее
морального духа. Отсюда гигантские потери в
людях и вооружении в начале войны,
отступление до Москвы и
запредельные усилия во имя медленного,
безмерно дорогостоящего преодоления
кризиса.
Да, у нас было множество
талантливых командиров, воинов,
способности которых раскрылись вскоре
после начала войны, когда
тоталитарный пресс в отношении: их
деятельности стал ослабевать и
приходил опыт. Но малокомпетентные
взращенные военной системой
конца тридцатых годов кадры еще
долго занимали ключевые места, и,
собственно, прежде всего поэтому
война шла так, как шла, и потери
оказались такими, какими
оказались,— намного превышавшими
суммарные потери всех других
участников войны.
Таким образом, книга «Была
война», с моей точки зрения, важна тем,
что дает современности и будущему
четкие предупреждающие сигналы о
недопустимости снижения качества
руководящего состава, о роли
высокого профессионализма в военном
деле, который не может быть
заменен никакими другими свойствами.
И о значении высокой морали
людей, командующих другими людьми.
Морали не в узкопартийном или
клановом смысле, но в
общечеловеческом.
В-третьих, книга Н. Г. Павленко
актуальна тем, что показывает, как в
ходе борьбы вырабатывалось новое
военное искусство Красной Армии.
Особенность рецензируемого труда
состоит в том, что, во-первых,
исследование ведется на уровне
стратегического руководства и, во-вторых,
с особым акцентом на анализе
причин неудач и путей их преодоления.
И в том, и в другом автор
скрупулезно анализирует качественные
изменения, которые, постепенно
накапливаясь, вели к победе.
Особенно показательны в этом
отношении такие разделы книги, как
«Предпосылки перелома»,
«Достижение превосходства»,
«Совершенствование стратегического руководства»
и особенно глава «Искусство
наступать». Эти разделы и главы содержат
а
х
о
I
•да
I

богатый исторический и
аналитический материал. В них раскрывается
возрастающее мастерство советских
военачальников на завершающих
этапах войны.
Но и в этих главах автора
характеризуют заслуживающая всяческого
одобрения сдержанность, отсутствие
столь присущего некоторым нашим
трудам прошлого тона
преувеличенных эпитетов и бахвальства. Н. Г.
Павленко постоянно как бы держит
в сознании горькую истину о том,
какой дорогой ценой далось нам
время успеха. Какие потери понесли мы
на этом скорбном пути от границы к
Волге и обратно к границе и дальше.
Сдержанность — единственно
верный стиль в годину пятидесятилетия
Победы. События и факты говорят
сами за себя и не нуждаются в
пропагандистских возгласах.
Автор убедительно, на основе
множества фактов показывает, каким
образом создавалось
военно-техническое превосходство и как наши
военачальники научились его
эффективно использовать, постепенно, шаг
за шагом захватывая стратегическую
инициативу. Последнее
обстоятельство вполне обоснованно показано в
книге как процесс со своими
успехами и неудачами. Но автор прав,
утверждая при этом, что «решающим
актом, обеспечившим переход
стратегической инициативы в руки
советского командования, явилась
великая победа на Волге», которая и
открыла путь к дальнейшим успехам.
И к решающей победе, о которой
автор пишет убедительно и ярко.
В целом перед нами — весьма
полезный, объективный и умный труд.
Его ценность повышается тем, что
он содержит множество личных
воспоминаний автора, который, будучи
главным редактором
«Военно-исторического журнала», лично и весьма
откровенно беседовал с
крупнейшими военачальниками той войны и
привел ряд их ценнейших
воспоминаний и оценок.
Книга «Была война», по моему
убеждению, надолго останется одним
из самых важных документов истории
Великой Отечественной войны. •
Григорий Померанц
Меняющееся лицо войны
Я никогда не был наивно-цельной натурой с твердым и незыблемым
ощущением, что такое хорошо и что такое плохо, и только стремился к
этому ощущению, учился его узнавать, улавливать, удерживаться на нем, как
бы на точке равновесия между противоположными силами, и
присоединяться умом к той из них, которую поддерживал голос (не знаю, верное ли это
слово) из более глубокого слоя сознания. Иногда решение приходило
быстро. Так с первого дня большой войны рванулся в райвоенкомат и был
огорчен, что меня несколько месяцев не брали (я был ограниченно годным,
необученным). А вот в лыжные батальоны на финскую войну не хотелось
идти, и я не пошел (это делалось добровольно), хотя не был совершенно
уверен, что поступаю правильно. То и дело казалось, что трушу, берегу
8

шкуру. Другие ведь пошли. Задним числом думаю, что финская война не
затронула во мне того слоя сознания (или подсознания, или сверхсознания),
на котором рождается готовность таскать из огня каштаны. Мне как-то не
очень нужно было все, из-за чего разгорелся сыр-бор, и ненависти к финнам
я не чувствовал...
Большая война была страшнее финской, но почему-то страх мгновенно
смыло. Даже в октябре, когда одушевление первых дней угасло, все шло не
так, и враг был под Москвой. Но в том-то и дело, что под Москвой. Мне
не было стыдно, что с финнами воюют другие, а защищать Москву — это
я непременно должен сам. И 16 октября я взял в руки канадскую винтовку
и 20 патронов (другого оружия не нашлось).
Несмотря на явную слабость нашего арсенала, ополченцы сразу
выключились из паники и радовались своей храбрости. Так на волне радостного
одушевления прошли первые солдатские дни. Снова вспомнилось, что война
антифашистская.
Потом был трудный военный быт, но первый быт прошел опять на
волне воодушевления, даже восторга. Я был битком набит литературой,
Львом Толстым, стихами Тютчева («блажен, кто посетил сей мир в его
минуты роковые»...), и трассирующие пули казались мне праздничной
иллюминацией. Взяли деревню, взвод потерял только двоих (немцы ночью
не могли использовать авиацию, и минометчики тоже не видели, куда
стрелять. Белые маскировочные костюмы на белом снегу, озаренном луной,
не взять на прицел).
А потом началась мясорубка. В ожидании контратаки нас выложили
какой-то нелепой кучей на околице, при ярком солнечном свете,— учебной
мишенью для «юнкерсов». Если бы наши командиры были изменники,
ничего лучшего нельзя было бы придумать,* но они просто были чудовищно
неопытны. После двух-трех часов снежное поле все оказалось в ярких
розовых пятнах (я разглядел это, когда получил свой осколок в зад и пошел
на перевязку). Потом мне прибавили еще несколько осколков, а кстати и
контузию (только две недели спустя я смог перевернуться со спины на бок).
Полевые походные госпитали переполнены, дороги бомбят, раны гниют.
Когда я встал на ноги и приходил проведать лежащих товарищей, то больше
пяти минут не выдерживал. А ведь сам пролежал в этой вони месяц или два.
Принюхался.
Еще одно лицо войны: густой запах гноя в госпиталях.
У Толстого есть что-то подобное, когда Николай Ростов, после Фрид-
ланда, посещает тогдашний госпиталь с тогдашними гниющими ранами.
Запах, наверное, тот же.
Новая мясорубка — сталинградская. Новые бомбежки. Первое чувство
— ужас. Только привычка наблюдать со стороны свои порывы удержала
меня от паники. Через полчаса я с паникой справился и пошел выполнять
свое задание. Оно было простым: опросить раненых, кто отличился в бою.
После госпиталя я сильно хромал и больше трех километров вообще не мог
пройти; меня прикомандировали к редакции газеты, а редакции нужен был
материал. Что-то мне раненые рассказали, что-то прибавили врачи. Так
началась моя работа журналиста в бою. Опасность поменьше солдатской, но
надо было писать о подвигах, а подвигов не было. Когда наступление идет
неудачно, когда «не война, а одно убийство» (солдатская поговорка тех лет),
журналист начинает себя чувствовать соучастником преступления.
Война повернулась ко мне еще одним лицом: своей ложью.
Вскоре началось самое страшное: я переехал из редакции на КП, в балку
Широкую, и по ночам ходил оттуда в балку Тонкую. Три километра без
отдыха я мог пробрести и получал какие-то сведения от полковых политра- ■
ботников, вернувшихся из батальонов. Уровень опасности был привычным £
и для сталинградской битвы небольшим. Мучило другое: проходить в *
темноте через рубеж наступления, натыкаясь на непохороненные руки и *s
ноги трупов, наскоро запихнутых в ровики. Здесь начался рывок дивизии к |**
Сталинграду и здесь на густые боевые порядки обрушился град бомб,
т w-

а*
О ж
снарядов и мин. Я не боюсь призраков, но идти среди гниющих трупов,
вдыхая запах тления... Когда на моих глазах людей убивали бомбы и мины,
это входило в картину войны, я ее заранее принял, и мне нетрудно было
пройти мимо солдата, которому только что снесло полчерепа, или
переступить через окровавленные лоскуты полушубка. Но в образ войны, сидевший
в моем мозгу, входили и похороны... Сейчас снова стоят перед глазами
неубранные трупы на улицах Грозного. И где-то за кадром бродят матери,
разыскивая своих сыновей. Где-то за кадром они бродили и в поле смрада,
по которому я проходил каждый вечер к северо-западу от Сталинграда, в
районе совхоза «Котлубань».
Если бы опасность была большой, я весь подобрался бы и не имел
возможности впитывать впечатления. Они проскальзывали бы мимо сердца.
Но большой опасности не было, и впечатления ложились слой за слоем, и
остаются на душе сейчас, полвека спустя. Так ложатся на совесть России
вести и новости из Чечни.
На поле дхармы, на поле Куру, Арджуна спрашивает Бога,
воплотившегося в его возницу,— должен ли воин выполнять свой долг? Кришна.
отвечает: если бы я не действовал, исчезли бы все миры. И поэтому
сражайся! Тот, кто действует из чистого долга, без всякой корысти, тот даже
убивая — не убивает... Арджуна колеблется. Арджуна просит взглянуть на
битву глазом самого Кришны. Кришна дает ему свой глаз. Но через
мгновение Арджуна отбрасывает его. Перед взором Бога все смерти слились
в одну кучу, и богатырь не вынес этого зрелища, этого потока трупов,
низвергающихся в преисподнюю.
«Бхагават Гита», Песнь Господа, в чем-то подобна Книге Иова. На
какой-то миг Арджуна впадает в отчаянье, и Иов проклинает ночь, в
которую был зачат, но Бог помогает им преодолеть отчаянье. Арджуна
заново вступает в бой, и Иов заново вступает в жизнь, идущую своим
обычным путем к страданию и смерти. Бхагават делает это с помощью
философии, проводящей сквозь иллюзии пространства, времени и материи,
Ягве (Сущий) — раскрывает перед страдальцем красоту Целого, недоступную
разуму. Страдание — даже страдание Иова — тонет в ликующем чувстве
красоты. Страдалец — даже Иов,— испытав Божье чувство целостности
бытия, подныривает под свое страдание. Можно сказать, что Арджуна рано
отбросил глаз Кришны, что он, в миг отчаянья, просто не доглядел до конца.
Что «прекрасное — это та часть ужасного, которую мы можем вместить»
(Рильке).
В моем опыте это так и было. Я не был убит под деревней Павловкой
и не сошел с ума, проходя сквозь поле смрада возле совхоза «Котлубань».
Вслед за неудачным контрнаступлением в августе-сентябре 1942 года пришел
прорыв румынского фронта 19 ноября, и чувство ужаса уступило место
чувству победы.
Война стала радостью победителей.
Они охотно рассказывали, как было дело, и моя работа стала нужной,
мои заметки вырезывались и хранились, меня встречали как артисты
театрального критика, который может написать хорошую рецензию.
Но в отдаленных местах доживали свою жизнь обрубки — без глаз, без
рук и ног. Что они думали, пока не пришла к ним и не избавила от тьмы
матерь-смерть? Кому из них Бог помог прозреть, подобно ослепнувшему
Эдипу в эссе С. С. Аверинцева? Богу все возможно, даже сделать бывшее
небывшим, но человек должен шагнуть навстречу чуду, а он этого почти
■ никогда не умеет, не приучили его...
£ Я сохранил глаза, сохранил руки и ноги. Нервный ствол, задетый
" осколком возле правой коленки, восстановился, в конце ноября я смог
eg пройти девятнадцать километров, в январе — еще больше, у меня была
£^ веселая работа — поставщика славы.
о| И война повернулась ко мне еще одним лицом: освобождением.
12

Весной 1944 года я сочинил по просьбе дивизионного капельмейстера
гимн своей дивизии (успевшей стать гвардейской):
Чуть вьется степная дорога
На Запад, по следу врага,
И в каждой извилине лога
Родная земля дорога...
Стихи штампованные, но сочинял я их искренно, можно сказать,—
рисовал с натуры. Помню, как сейчас, эти залитые солнцем дороги, по
которым мы шли. Шли — потом ехали на север, на другой фронт — и опять
прорывали немецкую оборону и опять шли (те, кто уцелел) — и пришли к
какому-то мостику, за которым был установлен черный шит с надписью:
Германия.
Война стала мщением немцам. Всем немцам.
Черный щит говорил нам: в Германии все позволено. Через день или
два я увидел на свалке, возле фермы, обнаженный труп девушки лет
пятнадцати — шестнадцати, изнасилованной и убитой. Сознание мстителя,
внушенное пропагандой, мгновенно смыло. Но большинство солдат и
офицеров были менее чувствительны. Анатолий Павлович Злобин
вспоминает разговоры офицеров той поры: «Ты сколько раз сегодня отомстил?»- —
«Два раза». — «А я — три раза».
Победа в апреле — мае 1945 раздвоилась в моем сознании С одной
стороны, знамя над Рейхстагом. С другой — эта девушка. И не она одна...
Мы в Берлине! После всех поражений, после боев на окраинах Москвы
(я стоял там в декабре у деревни Новая Лужа, а штаб нашего полка — в
Химкинском речном вокзале). После выхода немцев к Волге, после
фашистского флага на Эльбрусе — мы в Берлине! А что мы там делали? Насиловали
немок. Отбирали часы, драгоценности. Искали вино и напивались, как
свиньи. Я стыдился своей формы.
Победы сорок третьего, сорок четвертого заставили меня отбросить
сомнения и поверить в преимущества советского социалистического строя.
Даже отказ помочь восставшей Варшаве я как-то перенес. День или два мы,
офицеры, не решались смотреть друг другу в глаза, а потом общее чувство
доверия к Верховному Главнокомандующему пересилило. Я тогда был в
батальоне (из редакции ушел), и общее чувство господствовало над личным
сознанием. Но в конце войны я снова оказался в редакции газеты, в
маленькой группе интеллигентов, пытавшихся как-то останавливать
насилие,— в одном случае из тысячи...
И все-таки победа, победа... И все-таки мы их, а не они нас...
Я не думаю, что все концы с концами можно связать. Только
неправильные вопросы имеют ответ, говорил Кришнамурти. На правильные
вопросы нет ответа. Правильные вопросы ведут к вечности, как
перпендикуляр с плоскости пространства и времени — к какой-то точке, где вопросы
не решаются, а просто исчезают. И когда потом их снова видишь,— они
перестают разрывать мозг на части. Их просто видишь, как Шиллер увидел
свое «Торжество победителей». Я вспоминал эти стихи, бродя по улицам
поверженного Берлина и по дорогам Богемии. Я чувствовал, что за
крушением Германии еще что-то должно рухнуть, и не понимая, что и как, с
каким-то трепетом бормотал про себя:
Все великое земное
Разлетается, как дым.
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим...
Война была абсурдом, состязанием двух тираний, игрой, в которой
дьявол в любом случае обеспечил себе выигрыш... Но не только. В 1945 году
и
13

рухнула идея империи, и вслед за Германией и Японией рушились одна за
другой империи победителей и наконец — советская империя. Г. П.
Федотов почувствовал духовную смерть империи в конце сороковых,
Д. Андреев — в пятидесятые, до меня это дошло, во всяком случае, не позже
1972 года. Единство мира может быть только федеративным или
конфедеративным. Империя, объединявшая племена и народы четыре тысячи лет,
империя, связанная с мировыми религиями,— сегодня мертва. И ее нельзя
реанимировать, нельзя заштопать.
Этот итог — плод войны, в которой пали десятки миллионов, и ее
оправдание.
Но итог войны — и след ненависти, оставшейся в сердцах, и атомная
бомба, приготовленная для людей, ослепленных ненавистью.
Я решительно отказываюсь дегероизировать войну (прямолинейный
Солженицын предлагал это генералу Григоренко, а Григоренко не
согласился и описал войну так, как было). Было огромное напряжение всех сил
народа. Был массовый полет над страхом. Состарившиеся ветераны до сих
пор вспоминают это как свой звездный час. А что потом? Потом Сталин
показал себя хорошим учеником Гитлера и перешел от ликвидации классов
к геноциду. То, что сейчас в Чечне,— ожившая память о десятках тысяч
стариков, женщин и детей, умерших в нетопленных вагонах по дороге в
Казахстан. Потом — постановление о Зощенко и Ахматовой. Лагеря для
несчастных, выживших в немецком плену. Борьба с низкопоклонством
перед Западом, с космополитизмом, дело врачей... И если бы Сталин не
умер,— третья мировая война.
Освободив Запад от фашизма, мы сами стали наследниками фашизма.
Нет ничего удивительного, что внуки солдат, погибших на войне с
фашизмом, становятся фашистами. Их к этому хорошо подготовили. Начиная с
конца тридцатых годов, коммунизм дрейфует к национал-коммунизму,
похожему на немецкий национал-социализм как две капли воды. Чем
уродливее был реальный социализм, тем больше нажим на
военно-патриотическое воспитание, на гордость победой, на имперское чувство. Это не
помогло экономике, но поддерживало психологически и давало
возможность держаться в экономическом тупике. А когда руководство заметалось,
время для реформ уже было упущено. Вымерли крестьяне, умевшие и
любившие работать на земле. Вымерли люди, понимавшие, что такое рынок,
вымерла у миллионов людей честность и добросовестность. И свобода,
брошенная сверху, не выношенная, не завоеванная, оказалась совсем не
свободой, в европейском смысле слова, не правовым государством, а
анархической волей; ворам — воровать, бандитам — убивать, а
интеллигентам — рассуждать и писать статьи...
Был ли смысл в войне? Есть ли смысл в истории? Вопросы остаются
открытыми. У истории нет ответа. Если люди сумеют выйти из
экономического кризиса, из духовного кризиса, то смысл есть. Поспев к Берлину в
апреле 1945 года, наши армии, устлав дороги трупами, спасли Европу от
атомных бомб. Уничтожив Гитлера, мы создали возможность мирного
соревнования двух систем — и выкопали могилу сталинизму (он для мирного
соревнования не годился).
Победа демократии в России — логическое следствие победы 1945 года.
Но демократия пришла без демократов... Демократия оказалась платьем, в
которое переоделись те, кого увлекла возможность пожить, как западные
буржуи (без талантов управления, которые есть у западных бизнесменов). И
если хаос втянет в себя всю Россию, как втянул он в себя сербов, и русские
военачальники озвереют и пустят в ход свое последнее средство — атомные
боеголовки,— что тогда будет?
Только неправильные вопросы имеют ответ. На правильные вопросы
нет ответа. •
16

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ЗНАНИЕ — СИЛА»
«Отечественная война в сегодняшней культуре и
сознании людей» — такой была тема «Круглого
стола», на который редакция пригласила
кандидатов исторических наук, сотрудников
Института всеобщей истории Виктора МИЛЛЕРА,
Вадима ДАМЬЕ, Александра ШУБИНА.
От редакции участниками были
Григорий ЗЕЛЕНКО и Галина ВЕЛЬСКАЯ.
Сквозь призму времен
Зеленко: — История нашего
общества сложилась таким не совсем
обычным образом, что многие
нормальные процессы искажены
донельзя и на каждом новом этапе после
сорок пятого года оценка войны была
очень разной. (Вы помните,
например, сталинский запрет на
публикацию мемуаров.) Нечто подобное
происходило и в самом народе, в разных
его поколениях, в разные времена.
Дегероизация войны, наоборот,
героизация войны, непонимание
опыта поколения, которое прошло через
войну, по-моему, существующее и до
сих пор в очень большой степени, и
многое другое. Переживания,
рефлексия, все, что связано в
общественном сознании с историей войны,
с ее событиями, с ее последствиями,—
все это нуждается в осмыслении.
Миллер: — Мысль провести этот
«Круглый стол»" представляется мне
не только актуальной (в связи с
юбилеем), но и остро необходимой.
Сегодня наше общество переживает
идейный кризис, оно ищет себя и,
кстати, далеко не всегда себя
находит. И один из способов помочь ему
— обратиться к его исторической
памяти. И хотя с момента окончания
войны прошло уже пятьдесят лет,
ушло из жизни большинство ее
современников и участников, но
Великая Отечественная по-прежнему
остается одним из важнейших
компонентов этой памяти.
Историческая память всегда
нравственно окрашена, а та великая
война на протяжении десятилетий
являлась нравственным зеркалом для
миллионов людей. Достаточно
вспомнить оценки, связанные с войной.
О человеке, не вызывающем
доверия, — «С ним бы я в разведку не
пошел»; о скупом и жадном — «В
войну мы таких давили»; о добром и
заботливом — «Если бы не такие
люди, мы бы не выжили в войну» и
т. д. Сегодня страна переживает
трудные времена, и обществу, на мой
взгляд, полезно заглянуть в годы
войны, чтобы получить ответ на
вопросы, так ли мы живем и какими
должны быть нормальные
отношения между людьми. Но это только
одна сторона проблемы. Есть и
другая.
За минувшие пятьдесят лет наши
представления о войне менялись, как,
кстати, изменялось и само общество.
С одной стороны, наши знания о
войне постепенно обогащались, с
другой — с уходом из жизни основной
массы участников войны общество
все более стало рассматривать войну
несколько отстраненно. Более того,
в каждом из минувших десятилетии
были свои примеры, с которыми
сравнивали Великую Отечественную, с
пользой для понимания и времени
17

О]
той великой войны, и современных
событий. Последний пример —
«чеченская война».
Со стороны может показаться, что
сравнение некорректно. Но давайте
задумаемся. Что сделало Сталина
одним из символов страны и
победы? Думаю, что его роль в годы
войны, которую он играл в
представлениях миллионов людей. Что
сделало Дудаева из президента вождем
значительной части народа? В том
числе и тех, кто выступал за его
отстранение от власти? Полагаю, его
роль в борьбе против вторжения
российских войск. Еще одно сравнение.
Гитлеровское вторжение в 1941 году
вызвало в народе подъем
патриотических чувств. И следует понимать,
что один из стимулов сопротивления
в Чечне — чувство национального
унижения, которое испытали многие
чеченцы после вступления в Чечню
российских войск. Кстати,
испытывают ли патриотический подъем
российские солдаты? Насколько можно
судить по сообщениям прессы,— нет.
Причин тут несколько. И то, что
война в Чечне по самой своей сути
— война гражданская (между
гражданами одной страны). И то, что у
большинства солдат (по крайней мере
до последнего времени) нет или не
было ощущения нравственной
оправданности этой войны. В 1941—
1945 годах наши граждане защищали
самую возможность жизни и
независимого существования своих
народов. А сегодня солдатам предлагают
сражаться за «конституционный
строй». А что этот строй значит для
них? Что он им дал? Так что важен
не только взгляд в прошлое из
сегодняшнего дня, но и взгляд в нашу
современность из прошлого.
Бельская: — Мне интересным
кажется вот что. Сам по себе факт
войны, войны колоссальной,
катастрофической, мировой, что это такое
для мира? Для человечества? Для
сегодняшней культуры? Война как
вектор века: камертон, сильно
определивший звучание всего века,
определивший не просто содержание
культуры, но и ее нравственный
стержень. Осознаем ли мы это?
Далее, хотелось бы представить
себе, что есть для нас победа и что
есть поражение, потому что синдром
победы — явление очень опасное...
Шубин: — На мой взгляд, с войной
произошло то же самое, что потом с
Чернобылем. Понимание сути,
значения войны для мировой культуры
открывалось постепенно. С
Чернобылем также. Сначала мы узнали,
что была авария, многих это даже
шокировало. Да неужели такое
может быть? Потом стало ясно, что
будет много тяжелых последствий,
потом выяснилось, что мы еще и не
знаем, какие будут последствия, а
потом, что это — глобальная
катастрофа, начало новой геологической
эпохи.
С войной то же самое. Изначально
было ясно, что это катастрофа. Но
только через двадцать лет после
войны на Западе стали понимать, что
Великая война — это приговор
современной цивилизации в том виде,
в каком она сформировалась и в
каком она осталась после войны. Это
государственно-индустриальная
цивилизация, причем не только в крайних
вариантах гитлеровского и
сталинского государств, но и в западном
варианте тоже.
В шестидесятые годы слово
«фашист» стало очень активно
применяться сначала молодежью, потом
даже профессурой по отношению к
представителям истеблишмента.
Последние разводили руками, не могли
понять, что происходит? Почему нас
называют фашистами? Но ведь эта
легкость в уничтожении масс людей,
эта легкость в социальном терроре
проявлялась и на Западе —
Хиросима и Нагасаки, например. Надо
решить военную задачу, и мы ее
решаем, хотя люди, которых мы
уничтожаем, ни в чем не виноваты, это в
основном гражданское население.
Важнейший урок войны был в
нашей стране воспринят сначала в
низах. Суть этого урока — в лозунге
«лишь бы не было войны», который
сделался на несколько десятилетий в
нашем обществе главным,
приоритетным.
Известна мысль, что третья
мировая война начнется тогда, когда
вырастет поколение, которое войны не
видело. Но вот поколение выросло, а
третьей мировой войны нет. Может
18

быть, можно радоваться, но... есть
такой экстремист Терехов, он
утверждает, что эта война уже началась. Мы
видим, что эпоха, начавшаяся в 1945
году, закончилась в 1985. В 1985 году
происходили военные действия
только в Афганистане, но в 1986 году
прозвучал «звонок» в Казахстане,
потом — звонок за звонком. Сейчас
пылают Чечня, Таджикистан,
Югославия.
Но к 1985 году не только подросло
поколение, у которого «руки
затекли». Поколение, которое помнило
войну, к этому времени смогло
осознать, что победа была украдена.
Такие разговоры ходили в первые годы
после войны, потом они как-то
утихли благодаря некоторому
повышению благосостояния, а затем
вернулись снова: мы, победители, мы
освободили мир, уничтожив фашизм, а
весь мир живет лучше нас, а мы
живем в каком-то захолустье. Надо
сдгова что-то делать. Думаю,
перестройка тоже начиналась как протест
против кражи победы.
Но сегодня возвращаемся к
лозунгу «лишь бы не было войны», хотя
сейчас он преобразуется в лозунг
«лишь бы не было перестройки». У
меня к перестройке самые добрые
чувства, но в народном сознании,
думаю, дело обстоит иначе. У массы
населения лозунги «лишь бы не было
войны», «лишь бы не было
перестройки» начинают сливаться.
Когда книга Суворова «Ледокол»
появилась, к ней было очень доброе
отношение. Шел мощный
антикоммунистический поток, и книга
Суворова втыкала еще одно шило в тело
КПСС. Массовый читатель видел еще
один штрих к портрету этого
страшного режима и Сталина лично. А
когда режим свалили и проявились
многочисленные последствия
распада Союза (а ведь именно Союз
ассоциируется у нас с победой),
отношение изменилось. Теперь Суворов —
это шпион, и неважно, что он писал,
важно, что это — идеологическая
война, и его задача была не истину
разыскать, а ударить в болевой нерв.
Те круги, которые пытаются
формировать общественное сознание,
сначала поддержали книгу, потом стали
предавать ее анафеме. Лично у меня
как у историка отношение к
«Ледоколу» очень спокойное. В чем-то
согласен, в чем-то нет, на эти темы
нужно думать, размышлять. В моем
личном сознании ничего не
перевернет мысль о том, планировал Сталин
нападение на Гитлера или нет,
потому что в силу своего характера он
вполне мог это планировать. Если
планировал, то поступал в рамках
своей логики достаточно мудро, если
не планировал, то это странно,
потому что подобных ошибок он ни до,
ни после этого не допускал. В любом
случае это отдельный вопрос для
историков.
В массовом сознании существует
совсем другой вопрос, это вопрос
отношения к тому, что происходит
сейчас. Если Сталин «виновен», эта
«вина» сразу переносится (и это
сознательно делает Суворов) на СССР
и народ. Значит, Советский Союз
погиб правильно, и нужно вбить
осиновый кол в его логику. Если Сталин
не планировал и вся эта теория —
идеологические игры, значит, это
продолжение той войны, которую
США вели против нас, которая
привела к распаду такой замечательной
державы. И нужно бороться за ее
немедленное восстановление.
Наверное, можно бороться за
восстановление Союза на евразийском
пространстве, но не того, который
был, и уж тем более не той России,
которая существовала здесь до 1917
года. История императорской
России и история СССР закончились
великими потрясениями, и не стоит
в третий раз наступать на те же
грабли, создавая вместо
действительного Союза империю.
Еще отношение к войне
характеризует отношение к некой идее
общей судьбы. Не тогда, не в 1945 году,
а сейчас идея общей судьбы, как в
«Острове Крым», означает, что мы
все, за некоторым исключением,
мы — белорусы, украинцы, русские,
евреи, буряты — ощущаем себя
гражданами союза, советского или
российского. Союза без компартии,
союза общей судьбы. И есть население,
которое из этой общей судьбы
выламывается, хотя многие из них по
национальности русские. Ничего в
этом нет парадоксального. Сейчас
борьба идет на уровне этногенеза.
Есть некая этническая общность,
19

О
которая ощущает себя причастной к
этому сообществу, а есть другие,
которые так не считают.
Вельская: — Вы говорили о том
времени в истории, когда
представителей истеблишмента называли
фашистами. Факт, важный для
понимания философии дальнейшего
развития. Потому что, если были люди,
которые осуждали не только и не
столько фашизм, сколько
цивилизацию, его породившую, то это
вселяет надежду. Эти люди не были теми,
у кого руки потянулись к автомату.
Миллер: — Шестидесятые годы,
отрицание истеблишмента как
фашизма привело к возникновению двух
течений. Одно было достаточно
активно, оно готово было применить
силу. Ведь Франция 1968 года — это
не только отрицание, но и
готовность к действию, в том числе
вооруженному.
Шубин: — Для того поколения,
которое выросло в Европе без
войны, главным пунктом было не
насилие, а государственный геноцид.
Существует машина, где человек
нажатием кнопки может уничтожить
тысячи или миллионы людей. Дело в
этом. Когда интеллектуалы
рассуждали о возможности террора, они
были заражены этим обществом, они
были частью его. Но в их
распоряжении не было кнопки, и они
пытались разрушить этот механизм. Они
тоже искали альтернативу.
Чтобы ближе подойти к
альтернативе этому обществу, которое
потерпело катастрофу в 1939 году, я хочу
обратиться к нашим неформалам.
Неформалы появились как
общественное явление, то есть вышли на
улицу в 1987 году и были вытеснены
с улицы в 1991 году, вытеснены
людьми, готовыми к гражданской войне.
У неформалов был четко
провозглашенный принцип — принцип
ненасилия. Гандизм действительно был
лозунгом дня для тех, кто
организовывал массовые манифестации.
Думаю, это повлияло на ситуацию в
России. У многих еще в 1989 году
была готовность браться за автомат,
и не лидеры движения, не «прорабы
перестройки», а те, кто
организовывал митинги в 1987—1989 годах,
последовательно проводили линию
ненасилия и сопротивлялись созданию
военно-спортивных группировок,
которые, скажем, в Грузии сознательно
насаждались даже в августе 1991 года,
когда номенклатура окончательно
оседлала демократическое движение.
И гражданская война в России не
началась. В Грузии же уже в 1990
году началась затяжная гражданская
война. У нас после того, как
ненасильственное движение было
вытеснено с улиц, война в конечном итоге
произошла в масштабе двух
кварталов.
В чем же альтернатива обществу
XX века? Альтернатива — в
антиавторитаризме и ненасилии. Идейное
размежевание порождается
отношением к механизму организованного
насилия. Государственный,
рациональный, технократичный механизм,
который может убить тысячи и
миллионы людей. Надеетесь вы на него
— или на самоуправление и прямые
отношения между людьми?
На Западе новое поколение
уходило от «фашизма» в коммуны,
общины. Другие пытались всунуть свой
гвоздь в этот механизм, чтобы его
засбоило, третьи показывали, что этот
механизм имеет массу общих черт с
гитлеровским или сталинским
обществом. Но были и четвертые, и
возможно, их было большинство. Они
с восторгом шли в государственно-
монополистическую машину и
ждали своего часа, чтобы взять реванш
за Вьетнам. Это тоже поколение, не
видевшее настоящей войны.
И все же то, что альтернатива
обществу XX века вырастает в
поколении, которое не помнит войны,
это тоже симптоматично. Потому что
для поколения, которое помнит
войну, это, с одной стороны, личная
трагедия («лишь бы не было
войны»), а с другой стороны — личная
причастность и личная «победа». «Не
тронь нашу победу своими руками,
вы — зажравшееся поколение». А
это «зажравшееся поколение»,
которое может не думать о куске хлеба,
имеет возможность размышлять об
отвлеченных истинах, смотрит со
стороны на весь мир и выясняет, что
многое осталось как в тридцатые
годы, что все может повториться в
22

любой момент. И начинает искать
альтернативу.
Так начинается агония эпохи,
механизм начинает сбоить. Но весь
этот процесс проникнут теми же
авторитарными корнями и началами,
они выходят на поверхность,
вытесняют неформалов с арены. Однако
неформалы продолжают сажать свои
семена в надежде на урожай через
десять—двадцать лет.
Зеленко: — Вы говорили об
украденной победе. Как вы это
понимаете?
Шубин: — Туг есть несколько
уровней понимания. Первый — уровень
победителей, «декабристов»
(ситуация была похожа на 1812 год).
Победитель приходит домой. Он ждал,
что начнется новая жизнь. Но,
оказывается, ничего не изменилось,
жизнь серая, несправедливая. И
подсознательно приходило первое
ощущение украденной победы.
Вторая волна этого ощущения
пришла в шестидесятые годы. Сначала
это почувствовала элита, когда
представители ее отправились на Запад и
увидели, как живут там, особенно в
Германии. Это было потрясение: «Мы
их победили, а они...».
В то же время общество теряет
динамизм. Когда сейчас говорят о
сплошной мрачной
семидесятилетней полосе, этого ни один историк
подтвердить не может. Были свои
подъемы, были спады. Кеннеди,
например, выиграл выборы потому, что
указал Америке на отставание по
целому ряду показателей. Нам
сейчас эта мысль кажется
парадоксальной, но Кеннеди доказал это
американскому народу. Есть еще один факт,
который сейчас редко упоминают:
самый высокий уровень жизни за
всю историю России у нас был при
Брежневе и до начала перестройки.
Не за всю историю большевизма, а
за всю историю России в целом. Это
тоже кое-что значит.
Как известно, революционерами
становятся не бедняки, самые
голодные люди революцию не делают.
Революцию делают те, кто увидел, что
начался кризис, что было что-то
достигнуто, но теперь мы это теряем.
Здесь и сыграла свою роль
украденная победа. Мы выиграли войну,
а теперь проигрываем.
Но потом выяснилось: чтобы
догнать Запад, нужно менять структуру
общества, например — приблизиться
к западной структуре. Люди,
которые что-то понимают в социальных
науках, предупреждали, что ни к чему
хорошему это не приведет, что,
копируя западные формы, мы попадем в
третий мир. Теперь приходит
следующий уровень ощущения украденной
победы. Формулируется это
примерно так: «Развалили то, что мы в
результате этой победы получили.
Да, мы не имели западного уровня
жизни, но мы имели хоть что-то. А
сейчас сидим на развалинах.
Потянувшись за журавлем, мы упустили
синицу».
1991—1993 годы — время нашего
поражения. Это воспринимается так
даже теми, кто подписал договор в
Беловежской пуще.
На самом деле, те, кто украли у
нас победу в 1945 году, те, кто
украли ее в шестидесятые годы, и те, кто
украли ее в 1991 году,— это одна и та
же социальная группировка, это тот
чиновничий слой, который
мимикрирует, перевешивает флаги, но
остается у власти.
Зеленко: — Бели я правильно
понял ваши рассуждения, мы в любом
случае потерпели бы поражение,
потому что правящая элита всегда
способна одержать победу? Так?
Шубин: — Не совсем. С одной
стороны, общество так устроено, что
элита всегда выигрывает. Но
поскольку общество потерпело
катастрофу, в нем, выражаясь словами
Тойнби, произошел некий надлом.
Люди все больше и больше, сначала
через интеллектуалов, начинают
понимать, где они находятся.
Появляется альтернатива правящей элите, и
она ведет некую «партизанскую
войну», одерживая свои победы. Победа
была одержана в конце
восьмидесятых годов, и в результате мы можем
беседовать на эти темы, и за это нас *
не сажают. «Они» где-то отыгрались £
в начале девяностых, а где-то не *
смогли отбить захваченные граждан- • 8
ским обществом позиции. |г
Идет постоянная борьба — шаг п"
23

О
I
в10
§8
И
назад, два шага вперед. «Мы» — это
альтернатива. Мы получили
возможность создать свою инфраструктуру в
теле этого общества, сумели
избежать еще одной широкомасштабной
войны, потому что каждая такая война
приводит к очень мощному
усилению диктаторских механизмов,
консолидации режима. Это мы видим по
гражданской войне и по
Отечественной и, если бы сейчас мы допустили
широкомасштабную войну на
территории России, шанс такой был, мы
бы сейчас находились в гораздо
худших условиях. Наша инфраструктура
скорее всего была бы разрушена, а
между тем именно эта альтернатива
на каком-то этапе заставила
избежать гражданской войны,— это наша
победа.
Миллер: — Мы во многом
сходимся, но есть расхождения. Саша
считает, что революция закончена, а я
считаю, что она продолжается, и мы
живем в ней. С неизбежными
элементами гражданской войны.
Широкомасштабной войны — с
многими фронтами и многомиллионными
армиями — не будет, не потому что
что-то удалось сделать, а потому что
изменилось общество, изменился мир.
Нельзя отделять Чечню от
Таджикистана, Сумгаита, для меня все это
эпизоды гражданской войны,
неизбежные спутники революции. А
почему мы не употребляем этих
терминов? Историческая память нашего
народа так устроена, она боится этих
терминов.
Дамье: — Я хотел бы вернуться к
главной теме нашего разговора.
Война оказала влияние на послевоенное
общество и сейчас продолжает
влиять уже на нынешнее общество.
Можно сказать шире. Вторая
мировая вообще оказала влияние на весь
мир. Воздействие этой войны идет
через механизмы мифа. В глазах
общества война с самого начала была
идеологизирована и
мифологизирована. Под словом «идеология» я имею
в виду идеологию как ложное
сознание, оторванное от
действительности, превращенное в некий миф,
некий конструкт, с помощью
которого те, кто принимают решения в
обществе, эти решения
легитимизируют и осуществляют.
О каких же мифах, о каком
ложном сознании идет речь? Мне
кажется, что ответ на эти вопросы
отражает двойственный характер самой
войны.
В Отечественной войне можно
было видеть два фактора, два начала
и два разных ощущения
участвовавших в ней людей. Иногда ощущения
эти существовали не отдельно в
разных людях, а совмещались в одном
человеке. Мои родители воевали. Я
часто слышал разговоры,
воспоминания о войне, тема эта меня
интересовала. И вот что мне удалось
почувствовать по их рассказам и
оценкам.
Ощущение первое: победа в войне
как нечто, принесшее выживание,
спасшее людей. Подчеркиваю: не
систему, не нацию, не страну, не
государство (это другой аспект, я о нем
тоже скажу), а именно людей — то,
что дало возможность продолжать
жить. Это можно назвать
антифашистской интенцией. Именно она,
как мне кажется, сейчас почти
начисто забыта. Последний пример дают
события, происходящие в Чечне. Для
меня, например, нападение России
на Чечню равнозначно нападению
Германии на Израиль. Российское
государство не имеет морального
права поступать так с
представителями народа, который в свое время уже
пострадал от его великодержавной
идеи.
В то же время, скажем, в сознании
немцев идея Холокоста
трансформировалась в ощущение вины.
Частично это сознательно культивировалось,
вина государства переносилась на
народ в -целом, но так или иначе, в
сознании подавляющего
большинства современных немцев закрепились
ощущение совершенного геноцида и
психологическая невозможность
повторения этого по крайней мере в
отношении конкретно евреев (это не
означает, конечно, что массовое
сознание немцев свободно от
национализма вообще!). То есть против тех,
перед которыми германское
государство несет особую ответственность и
особую вину, действия такого рода
впредь невозможны.
У нас о геноциде позабыли,
массовая депортация чеченского народа
(тоже, по существу, геноцид) в исто-
24

рический опыт русских не вошла. И
это потому, что антифашистский,
антигеноцидный аспект войны
вообще был забыт. Причем забыт в
пользу второго аспекта войны. Это —
державно-националистический
аспект, и его можно толковать
применительно к итогам войны как
выживание системы, выживание режима,
выживание государства. То, что
война была названа Отечественной,
отражает этот националистический
аспект.
Шубин: — Но при этом нельзя
забывать о другом аспекте
Отечественной войны — о борьбе народа за
самосохранение, за выживание
национальной, народной культуры,
которую до этого не удалось
уничтожить и большевикам.
Дамье: — Тут я рискую, пожалуй,
быть обвиненным в пресловутом
«национальном нигилизме». Я вообще
сильно сомневаюсь в реальности
наций и неких единых национальных
культур. История свидетельствует о
том, что «нации» — это
искусственное создание государства, правящих
или стремящихся к власти элит,
которые, собственно, и определяют,
население каких территорий
принадлежит к этим нациям, а каких — нет.
Происхождение и язык не играют
при этом первенствующей роли. Что
до «национальной культуры», то этот
унифицирующий термин скрывает
действительно реальное
существование целого архипелага подавляемых
государством субкультур отдельных
регионов, общественных групп и так
далее. Народы — это составляющие
их люди. Я и говорю о выживании
людей.
Но вернемся к войне. Эренбург в
мемуарах свидетельствует, как
трудно было пробудить в тогдашнем
населении антинемецкий,
антинациональный дух. Ведь люди были
воспитаны в интернационалистском духе.
Неслучайно, скажем, война с
Финляндией, которая, по сути дела, была
уже имперской, подавалась
общественному сознанию как война с
белофиннами. Вспомним, все
противники, против которых велись войны,
до тех пор именовались «белыми»:
белополяки, белофинны и т. д.
Война велась не с Японией, а с
самураями, не с Китаем, а с белокитайца-
ми.
Война 1941 года впервые была не
войной с белыми, не войной просто
с фашизмом, это была национальная
война, война двух государств, двух
наций. Жесткая идейная
националистическая накачка началась еще
до войны, но во время нее пошла
очень круто. Началось возрождение
державных националистических
традиций.
Миллер: — Не кажется ли тебе,
что здесь ситуация повторяется?
Двадцатый год, польская война и сразу
же патриотические обращения
старых генералов, Брусилова, например.
Как раз тогда масса белых офицеров
вступает в Красную Армию. Наша
разведка в двадцатые — тридцатые
годы работает в белой эмиграции с
помощью каких лозунгов? Тех же
самых. Привлекают белых офицеров
на службу в нашу разведку и
внешнюю контрразведку. Лозунги?
СССР — вчерашняя Россия, если вы
хотите послужить России, помогайте
Советскому Союзу. И чем ближе
подступала вторая мировая война, тем
явственнее становилось возрождение
этой идеологии. Восстановление
казачьих частей в 1936—1937 годы,
появление фильмов, в которых ни
слова не говорится, что казаки белые, а
лишь о том, что они — герои.
Настроения эти нарастали. Речь Сталина
седьмого ноября. Обращение к
великим предкам. Кстати, и на
настроение русской эмиграции его
обращение повлияло более чем все любые
разговоры.
Дамье: — Все так. И тем не менее
разница была. Раньше национальные
аргументы использовались для
идеологической работы с определенными
категориями населения, теперь они
стали официальной идеологией,
государственной идеологической
линией и основой политики
государства. Без этой националистической
кампании, которая в годы войны
была хорошо организована, вряд ли
стала бы возможна и депортация
народов во время войны. (Хотя
первые депортации происходили еще в
тридцатые годы — депортация ко-
25

О
рейцев с Дальнего Востока,
финнов — из-под Ленинграда и так
далее.)
Без этой кампании были бы
невозможны все националистические
выверты после войны, вплоть до
кампании против космополитизма. И
вот именно это наследие мы до сих
пор не преодолеваем. Неслучайно
поэтому, что люди, которые рисуют
свастику не только на стенах, но и
на рукавах, чем дальше, тем меньше
вызывают возмущение.
Антифашистский аспект забыт, а
националистический сохраняется и продолжает
«работать». Державная
националистическая идея сегодня распространена
ничуть не меньше, чем раньше. В
полемике ссылаются именно на этот
последний аспект войны, на то, что
она спасла державу, усилила державу
и так далее. Получается, что худшие
традиции, увы, живы.
Зеленко: — Вы начинали с того,
что эти вещи относятся к разряду
мифов. Но антифашистский момент
или момент выживания, спасения
нельзя отнести в разряд мифов.
Другое дело, что в идеологической
области эти естественно-реалистичные
процессы находили отражение. И дер-
жавность тоже приобретала некие
мифологизированные формы
выражения, но на самом деле была
отражением коренных и вполне
реалистичных интересов правящей элиты.
Дамье: — Совершенно верно: мифы
творились сверху. Далее. Несколько
слов о Суворове. Дискуссия вокруг
его книги — это тоже во многом
отражение мифологизации войны и
мифологического отношения в
войне. Для одних книга неприемлема,
потому что опровергает миф, будто
политика Сталина* была изначально
миролюбивой и справедливой и
будто Сталин поэтому никак не мог
планировать агрессивную войну в
Европе. Другие готовы поверить во
что угодно, потому что убеждены,
что Сталин был способен на все, на
самые гнусные поступки, а значит,
на любую агрессию тоже. В основе
опять — идеология, мифологизация.
Для меня это вопрос мнимый. Был
ли этот режим имперским?
Безусловно. Был ли он великодержавным?
Конечно. Мог ли он планировать
войну и военный поход в Европу?
Так он уже начал эту войну за
передел Европы! В 1939 году — раздел
Польши, затем — нападение на
Финляндию — это же, по сути дела,
вступление в мировую войну на
стороне противников Англии и
Франции. Втягивание в войну тогда не
состоялось, это был вопрос времени.
Другое дело, что конкретика,
которую приводит Суворов, мало
убедительна. Дата начала похода, которую
он называет, не выдерживает
критики. Перевооружение армии к этому
времени было не завершено.
Финская война показала слабость, а не
силу армии. Цвет военной элиты
хотя и был вырезан, но в Генштабе
еще оставались люди с достаточной
компетенцией, чтобы не принять
подобного решения о большой войне,
не имея никаких шансов на успех.
Для людей, которые изучали
сталинский режим и способны
анализировать, в этой книге ничего нового
нет, для массового же сознания это
хороший повод, чтобы вновь
расколоться и поспорить.
Вельская: — Мне показалась
интересной мысль о спасении людей от
фашизма. То, что эта идея забыта,—
трагедия для народа.
Дамье: — Многих людей,
приезжающих с Запада, удивляет, почему в
стране, потерявшей миллионы людей
в войне, могут спокойно реагировать
на свастику на рукаве. Никто не
возмущается и не реагирует.
Вельская: — Вы напомнили о том,
как в общественном сознании в
Германии переживалась трагедия
истребления евреев. Это, очевидно,
помогло немцам преодолеть фашистскую
идеологию. В России процессы в
общественном сознании пошли иным
путем.
Дамье: — В Германии отношение к
войне было как к катастрофе. Это
требовало осмысления. У нас же
вроде бы все в порядке — «наше дело
правое, мы победили». Никакой
внутренней потребности сохранить
антифашистский контекст не было. И он
ушел, растворился, причем вскоре

после войны» именно поэтому
спокойно реагируют на свастику не
только молодые, но и старые.
Миллер: — После войны
перестали говорить о потерях. Было
запрещено. Военные сюжеты за
редчайшим исключением убирались. Война
закончилась, мы победили, нужно
забыть и простить. (Ведь была
амнистия: некоторых категорий граждан,
совершивших те или иные
преступления в годы войны.) Почитайте
воспоминания писателей, которые
хотели писать и публиковать свои
воспоминания сразу после войны. Им
этого не разрешали..
Зеленко: — Антифашизм оказался
сцепленным с тем, что Сталин
целенаправленно давил.
Дамье: — Многие задают вопрос:
не были ли послевоенные
репрессии, в частности борьба с
космополитизмом, попыткой уничтожить те
ростки свободы, которые возникали
во время войны?
Зеленко: — Я думаю, что Сталин со
своим окружением начал вести
борьбу с как бы намечавшимся
освобождением духа, но одновременно это
оказалось сцепленным с
противодействием и подавлением многого
другого. И когда вы говорите об утрате
идеи антифашизма и спасения
жизни, идеи выживания, то это, на мой
взгляд, оказалось связанным с чем-
то другим, что подлежало
искоренению. Я хорошо помню
послевоенные площади, базары. Калек-то
высылали, на Валаам прежде всего, где
их никто не мог видеть, но такие же
госпитали были и в других местах.
Никто не думал ни о колясках для
калек, ни о моральной помощи этим
героям. Их отторгали, отторгали
людей, пораженных войной как
проказой. Они же пришли не только
покалеченными физически, но и
искалеченными духовно.
Дамье: — Да, мы победили, а
остальное забудьте, примерно так. Вот
еще один факт такого
насильственного забывания — судьба пленных и
угнанных в Германию. Они ведь
должны были стать героями по
нормальной человеческой логике, вызывать
сочувствие как жертвы, а стали
париями, предателями. И такое
отношение к ним впитывалось массовым
сознанием.
О параллели с войной 1812 года я
слышал от людей, переживших
войну 1941—1945 годов. Это не
надуманная вещь, это ощущение самих этих
людей. Мои родители, рассказывая
мне о войне, говорили то же самое.
Подтверждение этой мысли я потом
обнаружил у Гроссмана. Он пишет о
том, что люди в период войны были
вынуждены брать на себя
инициативу, именно здесь закладывались
элементы свободы. Если до этого людей
приучали подчиняться и ждать
решения сверху, то теперь они были
поставлены в новую ситуацию; они
должны были сами проявлять
инициативу, а без этого невозможна
свобода; именно в этом ее ростки.
Поэтому режиму и было необходимо
задавить именно это.
И второй аспект: расширение
кругозора, то, что произошло и с
участниками войны 1812 года, вернее
похода 1813 года. Люди побывали за
границей, они поняли, что мир не
ограничивается их средой и их
страной, что он огромен. Люди
тридцатых годов воспитывались в
ощущении осажденного лагеря, теперь
изолированность рухнула и, конечно,
это был гигантский прорыв в
сознании. Он был опасен.
С этим связан один из вопросов,
заданных здесь,— о влиянии войны
на культуру в широком смысле. Для
меня центральный вопрос
культуры — это вопрос о человеческой
свободе, о свободе человеческого
творчества, социального прежде
всего. Так вот, действительно этот
прорыв, встряска, подобная такой
войне, не могли не родить подобных
чувств, должны были дать такой плод,
но естественно, плод этот был
опасен, и от него стали отделываться.
На Западе этот плод пророс в
большей мере. Хотя и здесь все
непросто. Существует очень большая
разница в восприятии последствий и
уроков войны. С одной стороны —
огромный взрыв национализма
произошел везде, не только в СССР.
Если в двадцатые — тридцатые годы
из-за развития интернациональных
27

о
идей влияние национализма было
сильно подорвано, то война вновь
резко усилила его. В борьбе за
национальное освобождение объединялись
люди самых разных убеждений,
социальных групп и слоев.
Постулировалось национальное единство в
«высших» (национальных) интересах
против внешнего врага. Это было во
всех движениях Сопротивления.
Но именно это использовали
правящие крупе западных государств для
укрепления своего господства. Мне
кажется, что система «социального
партнерства», которая получила
развитие в западных странах, особенно
в Европе после войны, в
значительной степени базируется на этой
традиции Сопротивления. На
представлении, что государство является
высшей ценностью, что оно выражает
интересы всей нации в целом и
должно, следовательно, взять на себя
новые функции, социальные. Без
отражения этого в массовом сознании
невозможно понять всю
послевоенную историю Европы.
Миллер: — Без этого не было бы
итальянской конституции 1948 года.
Без этого не было бы конституции
Четвертой республики Франции. И
кстати, конституция Пятой
республики постулирует поначалу подобные
же тезисы.
Шубин: — Но все же идея и
практика социального партнерства
намного старше войны...
Дамье: — Да, конечно. Я говорил
лишь о том, что война и
Сопротивление придали: им новое
обоснование в глазах многих людей.
А вот что касается вопроса о том,
как левые радикальные круги
восприняли уроки войны и фашизма...
Для многих у нас сегодня Запад —
это идеал политической демократии,
разрыв с фашистской традицией. Но
сами люди Запада реагировали
подчас совершенно иначе. Участники
молодежного протеста шестидесятых
годов сформулировали вопрос: в
какой мере современное западное
общество учло уроки мировой войны,
уроки фашизма? Не является ли
фашизм в известной степени не просто
политическим режимом, но и чем-то
большим? Не имеет ли он более
глубокие корни и не связан ли он в
той или иной степени с
особенностями современной цивилизации?
Имеется в виду современная
индустриальная цивилизация. Фромм,
Адорно и Хоркхаймер говорили об
этом еще до или во время мировой
войны, так что эта идея не новая, но
именно в этот период она получила
наиболее широкое развитие. Именно
тогда Герберт Маркузо
сформулировал свой знаменитый постулат,
который выводит уже на иную
проблематику, на проблематику будущего, на
проблематику альтернативы.
«Задача,— сказал он,— состоит в том,
чтобы сформировать человека,
который будет органически не в
состоянии построить новый Освенцим».
Потому что пока сохраняется
современная цивилизация, человек по
своей психологии и по своим
инстинктам способен построить новый
Освенцим и, следовательно, никаких
гарантий от возвращения и
повторения фашизма нет и быть не может.
И конечно, интенция
молодежного протеста шестидесятых годов,
сформулированная им тема цивилизации
и людей, которые будут не в
состоянии создать новый Освенцим,— эта
идея, как мне кажется, и может
вывести на новую альтернативу, вернее
даже прямо предлагает ее.
Миллер: — У меня вопрос. Ты
говорил, что встряска обычно дает
плоды. У нас сейчас встряска, где же
плоды?
Дамье: — В отличие от Саши я не
считаю, что у нас происходит
революция...
Шубин: — Смотря что под
революцией понимать!
Дамье: — В таком случае,
оговорюсь: для меня революция связана со
становлением нового гражданского
общества, новых социальных
отношений. Здесь же инициатива шла
сверху, от самой правящей элиты.
Вся перестройка была задумана и
организована представителями
правящего слоя с совершенно
определенными и конкретными целями.
Начиная с конца пятидесятых го-
28

дов, внутри самого этого слоя
начались новые процессы, их условно
можно назвать процессами
индивидуализации. Их неплохо отразил Бек
в «Новом назначении». Для старшего
поколения номенклатуры *превыше
всего были интересы системы, оно
считало, что их личный успех и сама
жизнь зависят только от системы в
целом. Эта картина идеализирована,
конечно. Это не мешало ни
коррупции, ни личным интересам.
Но, начиная с пятидесятых годов,
обожествление системы рухнуло, с
этого времени начинает происходить
растворение единого и монолитного
слоя, который привык смотреть на
страну как на свою единую, и
неразделимую собственность.
Сначала пошло выделение
региональных и отраслевых элит, между
ними началась борьба.
Потребительская ценностная ориентация,
знакомая по поездкам на Запад9 стала
восприниматься элитами как своя.
Это привело к желанию более или
менее четко и выраженно разделить
монолитную совокупную
собственность на отдельные маленькие
сегменты. Все то, что произошло
впоследствии, начиная от распада
Союза и кончая сегодняшней
политической борьбой, связано именно с
этим процессом.
На него наложился еще один
процесс, который был инициирован
самой верхушкой и аргументировался
прежде всего геостратегически —
ощущением, что страна проигрывает
гонку вооружения, проигрывает
технологическое соревнование, и
поэтому необходимо ускорение. Тем
более что поток нефтедолларов
поубавился. Следовало увеличить отдачу
от экономики и труда. Было ясно,
что это не может не сопровождаться
существенным ограничением уровня
жизни и урезанием тех льгот и
достижений, которые были накоплены
за предыдущие годы. Говорилось о
необходимости вкладывать больше
средств в развитие технологий и
конкурентоспособной экономики.
Появилось ощущение, что страна живет
не по средствам, или, как тогда
говорили наверху, что наши трудящиеся
плохо работают и слишком хорошо
живут. Но поскольку казалось
ясным, что люди не смирятся с
ухудшением своего материального
положения, были необходимы какие-то
меры, какие-то отвлекающие
маневры. Потом уже последовала смена
цветов и флагов. Но первым из них,
к сожалению, была демократизация.
Разве она стала результатом
массового движения? Да нет. Это был дар,
но не от хорошей жизни, это дар в
обмен на что-то.
Шубин: — Если бы не было
массового митингового движения за
демократию 1968—1991 годов, можно
было бы говорить о даре. Элементы
этой демократизации пришлось
отбирать у власть имущих.
Дамье: — Был дар, были и
движения. Но чем больше они росли, тем
больше становилась потребность
обмануть людей и сменить цвета и
маски.
Зеленко: — Саша говорил,
разразился кризис. Но кризис назревал
сразу после войны.
Дамье: — Мне кажется, что
феномен правящего слоя, который не
просто существует, а является
наиболее активным социальным
субъектом, воздействует на общество, в том
числе, скажем, разрушает или
создает мифы о войне, повторяю,
воздействует на общество, которое не
структурированно, не является
гражданским обществом,— именно это и
служит глубинным объяснением того,
что же произошло с войной в
общественном сознании. Это отражение
более общих проблем, самой сути
нашей общественной структуры.
Именно поэтому, как мне кажется, у нас
сейчас не было революции,
произошли лишь изменения в механизме
господства правящего слоя. С другой
стороны, у нас в отличие от
западных стран последствия мировой
войны не привели к формированию
нового сознания, дух свободы возник
было, но был затем забит, задушен.
На Западе же это не ушло в песок.
Шубин: — У нас это тоже не ушло
в песок!
Вельская: — Но на Западе
существовало гражданское общество. В Рос-
о
I
18
29

о
о
I
сии же оно складывается только
сейчас. И глядя на то, как быстро это
происходит, думаю, можно говорить
о революционных процессах, о
революции.
Дамье: — У нас действительно был
очень короткий период между 1988 и
1991 годом, когда наши социальные
движения по размаху своему и
масштабу обогнали даже социальные
движения на Западе. Скажем, в
экологическом движении принимало
участие больше людей, чем на Западе,—
миллионы. Очень интересным было
движение за самоуправление в
кварталах и микрорайонах больших
городов. На Западе оно имело аналогии,
но такого размаха не достигало
никогда. Но обратите внимание на то,
как быстро исчезли эти движения и
почему это произошло. Наше
общество оказалось готово на
моментальные выражения протеста, готово к
разрушению, но на длительную
кропотливую работу, на
самоорганизацию оно оказалось не способно.
Шубин: — Это не совсем так. Само
существование гражданских
организаций в современной России
показывает, что отхлынувшая волна
самоорганизации кое-что оставила на
берегу.
Дамье: — Конечно, оставила, но
это, скорее, следы кораблекрушения.
Упомянутые тобой организации столь
же проникнуты духом господства и
патернализма, как и
государственные структуры. Мне кажется, это
традиция, традиция систематически
подавляемых попыток к
самоорганизации.
Зеленко: — Вы говорили о
процессах, которые проходили в правящем
классе, но ведь переживания шли и
в народной толще. И очень разные.
Скажем, стремление забыть войну
было достаточно ярко выраженным,—
забыть как эпоху страшных мучений
и усилий, потерь и катастроф, труд-
армий, оккупации. Психологически
это понятно. Кроме того, миллионы
людей сразу оказались в положении
подозреваемых. Побывав в
оккупации или в плену, например, люди
несли на себе клеймо, проклятье.
Кто-то не вспоминал, чтобы не
ворошить, кто-то, чтобы не узнали дети
или отдел кадров, в любом случае —
молчали, старались забыть, стереть
из памяти.
Какой-то абсурд, можно было бы
его так назвать, если бы он не был
естественно рожден этим
обществом. Память о войне так же
искалечена, как и сама жизнь нескольких
поколений россиян.
Этнографы и социологи знают,
какое мощное влияние память
поколений, память предков оказывает на
современное бытие народов и
этнических групп. На нее опираются
устойчивые нравственные
ориентиры. В ней коренятся истоки идеи
общей судьбы. Ею питаются
импульсы прорыва в новое будущее.
Наконец, пожалуй, главное — и
наиболее общее: из нее вырастают
доминанты, формирующие
общественное сознание. Какое же обличие
приобретут эти и многие другие
явления, если основой у них будет
искаженная память минувших
десятилетий?
В заключение хочу выразить,
надеюсь, общее мнение. Реальное
будущее можно строить только на
основе реального прошлого. И это наше
дело — историков и журналистов —
работать для восстановления
подлинных реальностей минувшего. •
30

В южной части
сибирской тайги почвы до
глубин в несколько метров
кое-где буквально
насыщены металлами группы
платины. Образцы почв,
отобранные со стенок и
дна самых неприглядных
канав, содержали до
полуграмма платины и
палладия на каждую тонну
сплошной грязи.
Весьма перспективным
методом поиска таких зон
становится контроль
содержания этих металлов в
произрастающих сверху
над канавами и почвами
растениях. Дело в том, что
избыток микроэлементов в
среде, откуда черпается
пропитание, приводит к
его относительному
избытку и внутри самого
организма, где работает
определенный барьерный
механизм. Он фиэиолого-
биохимическими путями
переводит лишние
микроэлементы в неактивную
твердую фазу — в
биолиты, довольно крупные
металлические частицы. И.
если научиться определять
их содержание в золе
растений, то можно будет
делать надежный прогноз
больших концентраций этих
же металлов в самих
почвах внизу, под корнями.
Этот путь
разрабатывают ученые-геологи из
Бурятского геологического
института СО РАН в Улан-
Удэ и из Института
геохимии имени А. П.
Виноградова СО РАН в Иркутске.
Ими создан новый
высокочувствительный метод
контроля содержания
металлических частиц в золе
растений — сцинтилляци-
онный эмиссионный
спектральный анализ (СЭСА).
Метод позволяет
проводить автоматизированный
учет частиц платиноидов
размерами от десятых
долей микрона и выше. Сама
проба золы, достаточная
для анализа, может не
превышать десятых долей
грамма, что очень удобно при
работе порой с
единичными экземплярами
растений.
Биоиндикаторы залежей драгметаллов
Радиация против радиации
Высоким спином — по спине
Новые лазерные миниатюры
По закону махорки
Некоторые растения,
если их подвергнуть
жесткому гамма-излучению,
реагируют на него
странным образом. В их тканях
вырабатываются новые
вещества — хиноидные ра-
диотоксины. Эти токсины
синтезируются из
собственных фенолов, но,
оказывается, обладают
удивительно высокой
биологической активностью.
Выделенные в чистом виде и
используемые в качестве
препаратов, в больших
дозах они подавляют
нормальные процессы
жизнедеятельности различных
растительных клеток, а в
очень малых дозах,
наоборот, их стимулируют. Все
это явно напоминало
открытое ранее явление
прямого стимулирующего
действия радиации на
организм, названное гормеэи-
сом, но отличалось от него
своей формой —
химической, что очень важно,
если иметь в виду
лечебные цели.
В этой связи группа пу-
щинских исследователей
из Института биофизики
клетки РАН,
возглавляемая
членом-корреспондентом РАН А. М
Кузиным, выполнила
эксперименты, где проверялась
возможность прямого
использования хиноидных
радиотоксинов в качестве
препаратов
противолучевой терапии.
Лекарство против
радиации было выделено из
богатого фенолами
растения — крапивы жгучей.
Для этого зеленую массу
крапивы подвергли
мощному гамма-облучению в
дозе сто гигарентген и
получили нужное количество
препарата. Затем взяли
белых мышей и их
облучили с помощью
гамма-источника, но уже с
меньшей дозой, называемой в
радиологии «минимально
летальной», в семь с
половиной гигарентген. Ко
вторым суткам после
«сеанса» стало уже ясно, кто
из животных выжил.
Поднять их на ноги можно
было теперь, Только
повысив собственные
защитные силы организма.
Для этого ученые
предложили зверькам
«подышать» аэроэолью нового
лекарства — крапивного
хиноидного радиотоксина.
Процедуры длились
месяц, кое-кто из животных
столько не протянул. Но по
сравнению с контролем,
где за это же время
уцелело только семь
процентов мышей, здесь
сохранились в относительном
здравии уже более
шестидесяти процентов особей.
Лечебный эффект нового
средства подтвердился
полностью.
32

Многие наши болезни и
недомогания связаны с
нарушением нормальных
функций самого организма. Он
все может сам — вот
только иногда этого не делает.
Дремлющие силы
самозащиты велики, но, бывает,
их надо как-то разбудить.
Те же витамины, гормоны,
адаптогены — их бывает
достаточно, чтобы
«спящий» наконец проснулся.
Все эти факты, как
некоторых заболеваний, так
и их «чудесных»
излечений, явно указывают на
определенно
информационный характер многих из
них, ибо часто хватает
удачно найденного
«ключика», чтобы что-то в
организме пришло в
движение и он начал бы сам
активно бороться с
инфекцией, токсикантом,
утомлением, истощением.
Московские физики
супруги Л. Ю. Мозговая и
В. А. Мозговой обратили
внимание на роль
металлов-микроэлементов в
поддержании нужного уровня
защитных сил.
Оказывается, атомы металлов —
железа, цинка, кальция,
магния, марганца — играют
активную роль только
потому, что постоянно
сохраняются внутри нас в
ионизированном
высокоспиновом состоянии. А когда
они его почему-то
утрачивают, то тут же
начинаются недомогания и
болезни. Задача,
следовательно, в том, чтобы держать
их всегда «в тонусе», вот
только неизвестно как.
Ученые-физики пошли по
пути стимуляции их извне.
По разработанной ими
технологии уже
выпускаются малые серии «аппли-
катора-адаптатора».
Новое физиотерапевтическое
средство, одобренное
Институтом биофизики
Минздрава РФ, представляет
собой полимерный диск с
включенной в его
структуру суспензией металлов
переменной валентности в
ионизированном
высокоспиновом состоянии. При
контакте диска с телом
атомы металла диска
передают активным центрам
белковых молекул, где
встроены ионы
микроэлементов, собственное
неравновесное ионное
состояние. Затем
высокоспиновое состояние передается
от ближних макромолекул
к дальним, постепенно
охватывая весь организм.
«Разбуженные» таким
образом микроэлементы
далее уже сами
нормализуют клеточный
метаболизм, уровень
перекисни п г о окисления липидов,
очищают клетки.
В московском
Институте общей физики РАМ
совместно с другими
«заинтересованными
организациями» в последнее время
интенсивно
разрабатывается новое поколение
генераторов когерентного
излучения — диодные
лазеры. Не раскрывая пока
состава рабочего тела
такого прибора, ученые тем
не менее уже сообщают о
его уникальных свойствах.
Во-первых, внешне это
крупинка меньше
булавочной головки. Во-вторых,
спектр излучаемых этим
прибором электромагнитных
волн необычно широк —
от инфракрасных лучей до
СВЧ-диапаэона.
Непонятно только, как это
удается, но нужная перестройка
волны излучения
достигается посредством
плавного поворота ручки
управления всей системой.
Сфера возможного
применения диодной лазерной
спектроскопии
представляется очень широкой.
Здесь прежде всего
имеется в виду использование
новинки при
конструировании целого ряда
комнатных гаэоаналитических
приборов.
Образец такого
устройства, уже созданный в
институте, показал
рекордную чувствительность — он
фиксирует в воздухе
следы вредной окиси
углерода (угарного газа) в
концентрации, в тысячу раз
меньшей ее предельно
допустимого значения.
Самые загадочные
явления в живой природе,
приводящие к открытию
фундаментальных законов, как
правило, сначала
наблюдались на очень простых и
доступных объектах.
Еще одну загадку
загадало заурядное табачное
растение — махорка. Если
у живой махорки отрезать
целый лист и поместить
его в питательный
раствор, то он еще будет
жить — нужные вещества
пойдут через черешок в
листовую пластину. В 1050
году зарубежные ученые
проделали этот опыт, но
обнаружили странную вещь.
Если черешок или любой
другой край листа
дополнительно обработать цито-
кинином. то весь поток
питания пойдет только в
обработанную часть, и
никуда больше.
Цитокинины — хорошо
известные растительные
гормоны. Их избыток
обычно усиливает нормальное
размножение клеток, но
этого эффекта,
связанного с переключением путей
потоков веществ,
объяснить никто не мог. Да и не
пытался, пока уже в 1003
году им не занялись
ботаники из Калининградского
университета и из
московского Института
физиологии растений имени
К. А. Тимирязева РАН.
Проведя новые опыты,
на этот раз с отрезанными
листьями тыквы и бобов, и
воспользовавшись
радиоуглеродным методом
контроля, ученые наконец
раскрыли тайну необычного
влияния гормона. Цитоки-
нин в месте своей
концентрации стимулирует рост
клетки, которая от этого
растягивается.
Растворенные в ней вещества
переводятся в полимеры,
употребляемые далее на
достройку мембран, а
осмотическое давление внутри
клетки падает. И, в
соответствии с законом
градиента давления, сюда
устремляются потоки
свободных рассеянных веществ со
всех концов листа.
«Эффект махорки» оказался
чисто физико-химическим.
S
X
s
s
а.
а»
2 Знание — сила № 5
33

Резкий, по экспоненте, рост масштабов научных
исследований и научных организаций в
сороковые—шестидесятые годы — одно из наследий второй мировой войны и
последовавшей за ней холодной войны. Какая судьба
ожидает теперь систему научных организаций?
Гавриил ХРОМОВ,
первый вице-президент
Астрономо-геодезического общества
Наука, которую мы теряем
«Наука, которую мы теряем» — так называется вышедшая
в этом году книга Г. Хромова. Автор считает, что научный
кризис, переживаемый нашей страной, вовсе не неожиданная
катастрофа. Мы лишь первыми вступили на путь,
уготованный всей мировой науке. Сопоставляя ситуацию
«там» и «здесь», анализируя истоки нынешнего положения,
ученый приходит к выводам, содержащим много полезных идей
и предложений. Но поскольку они весьма ощутимо
затрагивают интересы научных кланов, есть опасения, что
работу Г. Хромова постараются «не заметить». Тем более
что сделать это нетрудно: тираж книги невелик. Считая
такую ситуацию не совсем справедливой, мы решили
познакомить наших читателей с отдельными главами книги*.
Как это все случилось?..
Знание действительно есть сила, причем сила огромная. Политики и
промышленники вполне осознали это лишь сравнительно недавно, примерно к
середине сороковых годов. Первостепенной причиной такого прозрения явилась,
увы, слишком уж очевидная роль науки в создании все более хитроумных и
разрушительных систем военной техники, до водородной бомбы и
межконтинентальных ракет включительно. Впрочем» промышленники лишь
окончательно убедились в том, что вообще-то уже давно подозревали: ключи от
неслыханных ранее технологий и видов продукции лежат именно в карманах
профессорских пиджаков.
* Главы публикуются с некоторыми сокращениями и с редакционными заголовками.
34

Так или иначе, но начиная со второй половины сороковых годов стало
быстро повышаться сначала государственное, а затем и общественное внимание
к науке и ее деятелям. Главное же — в научные системы экономически развитых
стран начали поступать невиданные ранее капиталовложения. Несколько позднее,
в конце пятидесятых годов, шок, вызванный в западных странах запуском первого
советского искусственного спутника Земли, породил — прежде всего в США —
еще один прилив попечений о науке. Свидетельством тому служили инвестиции
в науку и образование и всевозможные блага и льготы их деятелям.
Исподволь, не особенно ощутимо для современников, наука оказалась
встроенной в национальные экономические системы США, СССР и крупнейших
стран Западной Европы в качестве полноправной составляющей. Соответственно
фундаментальная наука стала получать и свою долю общественных ресурсов,
может быть, и незначительную в относительной мере, но совершенно немыслимую
еще в недавнем прошлом, когда она обслуживала главным образом высшее
образование. Начал расширяться фронт все более глубоких исследований и
быстро нарастать объем новой научной информации.
Возрос и общественный престиж науки и ее деятелей, до такой степени, что
одно время, в пятидесятых—шестидесятых годах, ученые-естественники стали
казаться без малого всемогущими, способными не только объяснить мир, но и
предложить рецепты всестороннего улучшения человеческого бытия в нем.
Казалось, именно ученые поведут человечество в век разума и смысла. Кстати
сказать, эта эпоха памятна беспрецедентной вспышкой интереса к научной
фантастике.
Обратное влияние научных достижений на сферы производства и услуг не
заставило себя ждать, вызвав к жизни процесс, получивший у нас расхожее
название «научно-техническая революция». Собственно говоря, наука во все
времена революционизировала производство. Но только после изменений ее
общественно-экономического положения это воздействие стало
систематическим, очевидным и вскоре уже чем-то естественным и само собой разумеющимся.
Ну а для науки и в самом деле наступили счастливые времена. Однако ненадолго,
ибо всякое развитие диалектично и таит в себе зародыши грядущих кризисов.
Пожалуй, первой рассеялась общественная эйфория в отношении
способности носителей рационального знания справиться с социальными и
экономическими проблемами, громоздящимися даже перед благополучнейшими странами мира.
Уже к концу семидесятых годов она сменилась разочарованием, позднее
перешедшим в глухую враждебность, а в наши дни — в недоброжелательное равнодушие
к науке и ученым. Соответственно стал возрастать престиж паранауки — всех этих
уфологии, астрологии, парапсихологии, мистицизма и тому подобного, что в
гротескном изобилии захлестнуло нашу сегодняшнюю жизнь. Наука, кстати
сказать, мало что может противопоставить нашествию этого мракобесия: ее
инструмент — кора головного мозга, а здесь адресуются в лучшем случае к
подкорке...
И вновь «мы впереди планеты всей...»
Изменение отношения к науке со стороны общества возымело для нее
отчетливо негативные последствия. Мало того, что стали падать количественные
и качественные показатели молодых ученых-естественников. В редкой из стран
западного мира в последние десятилетия обошлось без скандальных выяснений в
прессе, на парламентском и правительственном уровнях, что же именно делает эта
столь щедро оплачиваемая фундаментальная наука? В результате научному лобби
и самим ученым вновь, и далеко не всегда успешно, приходится отстаивать
материальные интересы науки. Впрочем, вопрос о финансовом обеспечении
фундаментальной науки заслуживает более пристального внимания.
Уже в первых науковедческих работах выяснилось, что на протяжении по
крайней мере двухсот—трехсот лет наука по основным своим показателям
развивалась экстенсивно, причем по экспоненте. До тех пор, пока ее абсолютный
объем был микроскопически малым, эта особенность могла замечаться только
самими учеными. Однако к началу шестидесятых годов нашего столетия научные
системы в развитых странах мира сосредоточили в себе уже ощутимую долю
национальных людских и материальных ресурсов. Простая экстраполяция пока-
2* 35

Г. Хромов.
Наука, которую мы теряем
зывала, что, сохранись все как есть, и через немногие десятилетия наука вберет
в себя, например, полностью население земного шара!
Этот формальный вывод предупреждал о неизбежности изменения самого
экстенсивного типа развития науки, сложившегося за столетия. В противном
случае ей угрожал бы кризис: ее развитие неизбежно остановилось бы из-за
заведомо непреодолимых ресурсных ограничений. С точки зрения исторического
процесса накопления знаний в этом не было бы ничего особенно
драматического — всего лишь некоторое снижение темпа поступления новой научной
информации. Но для самой науки как социальной системы и для ее работников из плоти
и крови это грозило обернуться драмой.
Соответствующие предупреждения прозвучали со стороны науковедов, но
остались без всяких последствий в изобильной и благополучной обстановке
шестидесятых годов. Национальные научные системы процветающих стран
продолжали безмятежно наращивать объемы. Первые признаки надвигающегося
кризиса стали проявляться с середины семидесятых годов, синхронно с волнами
экономических спадов в странах западного мира и с замедлением экономического
развития стран социалистического лагеря. Как известно, общее неблагополучие
мировой экономики со временем только нарастает, соответственно незаметно и
исподволь усиливаются признаки ресурсного кризиса в мировой науке.
Ученые даже благополучных стран незаметно для себя вступили в атмосферу
неуверенности в своем будущем. Свертываются крупные международные и
национальные программы исследований. Появились случаи ликвидации некогда
славных научных учреждений. Обостряется проблема поиска научных вакансий. И
только еще надвигаются неотвратимые следствия прекращения холодной войны
с неизбежным свертыванием военных программ, от которых ученые западных
стран «кормились», похоже, гораздо более изобильно, нежели советская наука при
своем военно-промышленном комплексе. Кажется, не оправдываются и
кратковременные упования на расцвет фундаментальной науки в исследовательских
центрах крупных промышленных корпораций, слишком уж дорогое и
коммерчески ненадежное это занятие. Ну и наконец впала в ничтожество, буквально
рухнула если не первая, то вторая в мире по мощности фундаментальная научная
система исчезнувшего СССР с ее двумя сотнями тысяч отборных
профессиональных работников, составляющих элиту отечественной науки.
С отстраненной точки зрения академического науковедения происшедшее с
советской наукой почти закономерно. Просто она первой вошла в кризис,
вызванный ограниченностью ресурсов для дальнейшего развития. Единственно
новое и непредвиденное состоит в быстроте и глубине «ресурсной отсечки»:
теоретически предполагалось, что ограничения будут нарастать все-таки
постепенно, а не предстанут в виде внезапного спада до уровня ниже предела
выживаемости системы. Нечто подобное неизбежно ожидает и западную науку в
случае, если ее лидеры не вспомнят о давних предупреждениях науковедов и не
сделают своевременных выводов из судьбы советской науки. Кто это из великих
заметил, что Россия прямо-таки создана для того, чтобы являть миру ужасающие
примеры?
Это похоже на штрейкбрехерство
В свете сказанного интересно взглянуть на уже набившую некоторую
оскомину проблему «утечки мозгов». Это явление международной миграции ученых
наблюдается в мире давно, да и сам термин — англосаксонского происхождения.
Ученые из бывших колониальных стран обычно тяготеют к недавним
метрополиям, а из Европы — к США. Помнится, еще в шестидесятые годы эта проблема
сильно тревожила и возмущала общественность Великобритании в связи с
систематической тогда миграцией их ученых в университеты и научные центры
США — на более высокие оклады и лучшие условия для работы. Подобная
тенденция понятна, так сказать, по-человечески, но, конечно, крайне
сомнительна с точки зрения морали и любой разновидности патриотизма. Кажется, сейчас
подобный процесс прекратился, а места возвращающихся европейских ученых в
американской науке постепенно занимают молодые специалисты из стран треть-
36

его мира; вероятно, они обходятся работодателям дешевле, либо просто менее
прихотливы. Отметим, что брать стараются именно молодых людей, получивших
к тому же образование в США.
Настырные рассуждения об утечке мозгов из России изначально имели свою
специфику. Одни из высказывавшихся торжествовали освобождение от всех и
всяческих обязательств перед собственной страной во имя вожделенного
приобщения к «мировой цивилизации», где якобы и расположен подлинный рай для
интеллектуальной элиты. Другие — главным образом деятели Российской
Академии наук — пытались шантажировать общество и власти, вымогая
финансирование. На самом же деле теперешняя утечка мозгов из России едва ли заслуживает
такой драматизации; более опасным является, скорее, систематический переход
энергичных людей из науки в наше своеобразное предпринимательство. Либо, так
сказать, скрытая утечка — найм наших ученых прямо «на месте» и последующая
покупка результатов их исследований буквально за жалкие гроши. Вот здесь надо
было бы что-то срочно предпринимать, не уподобляясь, однако, собаке на сене,
которая ни себе, ни другим.
Наверное, менее проблематичное будущее ожидает российских студентов и
аспирантов, сумевших пристроиться в американских университетах. Они,
вероятно, будут котироваться на тамошнем рынке интеллектуального труда наравне со
своими. Вот это уже пролог к настоящим потерям, но почему-то отнюдь не
слышно никаких стенаний по поводу эмиграции студенческой молодежи;
напротив, несется осанна ее приобщению к якобы «настоящей мировой науке».
Общеизвестно, что по интеллектуальному и научному уровню наши ученые, в
среднем, по меньшей мере не уступают своим зарубежным коллегам, в том числе
американским. Потребность в новых исследованиях и разработках, конечно,
сохранится, но нет никаких оснований ожидать изменений уже проявившейся
тенденции к стабилизации, если не к постепенному сокращению расходов на
науку. В ситуации, сложившейся на рынках научного труда в США и странах
Западной Европы, рядовые российские ученые смогут обеспечить себе
конкурентоспособность только за счет демпинга. Что они уже и делают, соглашаясь на
втрое-вчетверо меньшие оклады и менее льготные условия, чем их местные
конкуренты. Скорее всего в ближайшем будущем российские ученые объективно
окажутся в роли интеллектуальных штрейкбрехеров. При весьма вероятном
усилении этого противостояния неизбежно возникновение психологического
противодействия им со стороны местных научных сообществ и, возможно,
государственной власти западных стран.
Вывод, который можно сделать на основании всех этих рассуждений, если,
конечно, они верны, удручающе пессимистичен. Фундаментальную науку во всех
странах мира ждут нелегкие времена. И едва ли когда-нибудь в обозримом
будущем вернется изобильная и безмятежная жизнь пятидесятых—шестидесятых
годов, еще памятная ученым старшего поколения.
Ученые — тоже люди
Опасность большого ресурсного кризиса, увы, не единственная болезнь
современной фундаментальной науки. Есть и другие, менее простые по своей
сущности, менее понятные и осмысленные, но, возможно, не менее грозные по своим
последствиям для будущего мировой науки. Их общей глубинной причиной
являются все те же Традиционность и консерватизм организационных форм
существования науки в противоречивых условиях современности.
Не будет большим преувеличением сказать, что основные формы внутринауч-
ной жизни не претерпели принципиальных изменений на протяжении чуть ли не
пяти столетий. И для средневековой науки, и для науки нового и новейшего
времени характерны изолированность научных сообществ сначала в стенах
монастырей, позднее — университетов и академий, существование своеобразной
внутренней демократии, сочетающейся с весьма жесткой иерархией наподобие
средневековых ремесленных цехов, практика научных собраний и широкого
обмена результатами исследований, решительное клановое противодействие
вторжениям профанов и неофитов, почти монастырское по интеллектуальной
строгости воспитание молодежи в рамках господствующих научных парадигм.
Нельзя не признать, что эта организационная форма оказалась весьма удачной,
о чем свидетельствуют длительность ее существования и триумфальное увеличе-
37

Г. Хромов.
Наука, которую мы теряем
ние объема и точности научных знаний на историческом отрезке времени.
Сейчас, однако, появляются подозрения, что проверенная и по-своему уютная
система не выдерживает столкновения с реалиями второй половины двадцатого
столетия.
Начнем с того, что социальный статус ученых до самого недавнего времени не
отличался определенностью. Еще в прошлом веке общественное и материальное
положение университетского профессора в странах Европы, хотя оно и считалось
почетным, не шло в сравнение с положением родовитого аристократа, военного,
преуспевающего банкира или промышленника, даже — известного журналиста.
Профессиональные занятия наукой отнюдь не считались гарантией жизненного
преуспеяния, а потому в науку шли по преимуществу люди, искренне
интересующиеся ею и не мыслящие для себя иной стези, — люди с выраженной
подвижнической жилкой.
Эта интеллектуальная идиллия стала, однако, быстро размываться примерно с
начала шестидесятых годов, в период проявления первых последствий научно-
технической революции. Причина была проста и внешне как будто бы
благоприятна для науки: резкое повышение общественного престижа научных занятий
вообще и личного престижа ученых, в частности.
Надо бы заметить, что даже в более благополучные по части внешних соблазнов
времена внутренний моральный климат в науке отнюдь не отличался
стерильностью. Ученые ссорились всегда. Во все эпохи в их среде проявлялись и личные
амбиции, и даже примитивное стяжательство. В какой-то мере все это, вероятно,
суть следствие соревновательного характера процесса научных исследований, где
вчерашний властитель дум может в любой момент превратиться во всеми
пренебрегаемого аутсайдера — после очередного открытия или появления более
совершенной теории другого автора.
Это ведь только в наивной беллетристике, да в романтических
киноповествованиях вроде «Девяти дней одного года», ученые дышат прозрачным воздухом
горних высей познания и демонстрируют, хотя бы в лице героев, исключительное
благородство и приверженность научной истине. Да нет же! Ученые — вполне
обычные люди, коим, увы, не чуждо решительно ничто человеческое. Более того,
как показывает печальный опыт, обладатели изощренного разума порою
проявляют и незаурядную беспринципность, питаемую умением изящно обосновывать
неблаговидные поступки.
Известен, к примеру, такой научно-исторический анекдот; утверждается, что
существует единственный пример, когда заведующий кафедрой добровольно
уступил свое руководящее место более талантливому молодому ученому. Это был
Барроу, отошедший от дел в пользу Исаака Ньютона... Рассказанное —
достоверный исторический факт, но, конечно же, и преувеличение. Однако вот другой
красноречивый пример из нашего собственного сравнительно недавнего
прошлого. Мрачная роль Т. Д. Лысенко в советской науке общеизвестна. С ним боролись
долго, и наконец победили, расставив в отечественной биологии все по своим
местам. Гораздо менее известно, что Лысенко так и не был исключен из членов
АН СССР. Сделать это не позволило общее собрание академиков, где прозвучал
призыв не создавать опасного прецедента — исключения из Академии ее члена
по каким бы то ни было причинам.
Я не проверял академическую легенду, утверждающую, что это редкостное по
клановому оппортунизму предложение высказал один из кумиров нашей
демократической интеллигенции, а потому не называю здесь его имени. Факт, впрочем,
остается фактом: интриган, по заслугам ославленный на весь мир как лжеученый,
обскурант, да еще и доносчик, скончался в звании действительного члена АН
СССР.
Драма фундаментальной науки
Сейчас уместно раскрыть еще одно принципиальное различие между
прикладной и фундаментальной науками, состоящее в методике оценки результатов их
деятельности. Плоды прикладной науки рано или поздно проверяются
производственной и маркетинговой практикой, приговор которой неоспорим. Это позво-
38

ляет вполне объективно судить об уровне самой прикладной науки и
профессиональных качеств ее деятелей.
Положение в фундаментальной науке — драматически иное. Достоверность
нового эксперимента или истинность сколько-нибудь сложных теоретических
построений практически не поддается сиюминутной проверке. Кроме общей
сложности фундаментально-научных проблем, проверять чужие результаты
обычно бывает слишком расточительно с точки зрения затрат квалифицированного
труда и средств. Проверка чаще всего осуществляется сама по себе, в процессе
общего развития науки, порою — через многие годы, а то и десятки лет.
В подобных условиях вся ответственность за истинность и надежность научных
результатов ложится на самого исследователя и узкий круг его ближайших коллег,
дающих в той или иной из общепринятых норм заключение о его работе. При
этом фундаментальная наука еще и присваивает себе неограниченное право на
ошибку, то есть на неподотчетное использование общественных ресурсов, и
энергично отстаивает это право.
Потрудившись, можно составить целый мартиролог тихо почивших
пустопорожних научных проектов — до самых грандиозных включительно. Но едва ли,
сколько ни старайся, удастся отыскать примеры хоть какого-то осуждения их
авторов — какими бы легкомысленными и непродуманными эти проекты со
временем не представали.
Ну вот, к примеру, несколько лет назад ученый мир всколыхнуло сообщение об
открытии в США холодной термоядерной реакции.
Или другое. С конца пятидесятых годов мирового обывателя (он же —
налогоплательщик) поддерживают в уверенности в непременном и скором
осуществлении управляемой термоядерной реакции и, соответственно, появлении
потоков почти даровой электроэнергии от термоядерных АЭС. Поразительно, что
этому научно-техническому варианту сказки про белого бычка как
загипнотизированные продолжают верить политики*.
Кажется, пора вспомнить об этике
Итак, оценки качества труда в фундаментальной науке всегда имеют
экспертный характер, а сами эксперты набираются из той же сравнительно узкой
профессиональной среды, да еще и не несут никакой серьезной ответственности
за свои суждения и рекомендации. Даже сама возможность такой ответственности
отвергается в принципе — ссылками на без малого мистический характер научных
исследований.
Осознав все это, можно только поразиться, что в таких-то условиях мировая
наука умела достичь современных высот. Я объясняю это именно
подвижническим характером труда в науке еще недавнего прошлого. Ученые, кажется,
никогда не приносили ни присяг, ни клятв на верность научной истине. Но
осознанная или инстинктивная преданность ей двигала теми, кто с молодости
решался посвятить себя этому до поры плохо оплачиваемому, по преимуществу
рутинному и не особенно ценимому обществом труду. Неожиданное повышение
социального статуса ученых не могло не разбавить^ подвижничество заурядным
карьеризмом, против чего у науки не оказалось никакого противоядия.
Это неожиданное и, кажется, совсем не изученное следствие
научно-технической революции стало заметным в естественном процессе смены поколений. Мне
посчастливилось застать еще первое поколение советских ученых, родившихся в
начале столетия и прошедших университеты в двадцатые годы. Разнообразные это
были люди, далеко не идеальные, а иные — как бы ушибленные сложностями и
суровостью пережитой исторической эпохи. Не столь уж многие из них казались
заслуживающими восхищения и дружбы. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу,
что в массе своей они были носителями определенной научной этики с
достаточно четкими представлениями о допустимом и недопустимом в науке.
В нашей науке последних десятилетий разгул откровенного карьеризма
очевиден и всепоглощающ. Группировки, кланы, союзы в тактических и стратегических
целях, непременные выяснения не того, что сделал тот или иной, а «чей он» и
* Об этом подробнее см.: Яковленко С. Термоядерная электростанция — «вечный двигатель»? —
«Знание — сила», 1994, Nt 9 (прим. ред.).
39

Г. Хромов.
Наука, которую мы теряем
«хороший ли», домогательства административных постов, средств, премий,
зарубежных командировок и прочего стали повседневностью нашей науки. Не
участвовать в этих околонаучных играх или оказаться среди них в одиночестве —
значит обречь себя на положение аутсайдера, да еще и подозрительного по
причине «непонятности», а значит — потенциальной опасности якобы тщательно
скрываемых коварных намерений. Предоставляю читателю судить самому, как
подобная обстановка способна сказываться на тончайшем и крайне уязвимом для
соблазнов процессе поиска научной истины наедине лишь с природой и
собственной совестью.
Кукушка хвалит петуха
Конечно, сказанное выше основано, да и может быть основано только на
личном опыте и наблюдениях, относящихся к бытию советской, а ныне —
российской науки. Индивидуальный опыт ограничен, а суждения — ненадежны.
Готов выслушать опровержения. Добавлю только, что нечто очень похожее,
кажется, происходит и в мировой науке, включая американскую. В свое время, к
примеру, я имел возможность сравнить обстановку на двух последовательных
международных симпозиумах по проблеме, которой тогда занимался сам. Первый
проходил в 1967, второй — в 1977 году. Состав второго симпозиума был
значительно более молодежным. Но если на первом, в меру сил, старались сообща
понять сущность исследуемого явления, то второй выглядел как суетливый парад
людей, во что бы то ни стало прорывавшихся на трибуну. Явно, что самым
главным для них было показать себя и вызвать интерес со стороны
немногочисленных в собрании влиятельных научных деятелей.
Приведу еще один достаточно, как мне кажется, красноречивый пример. В свое
время все те же науковеды старательно пытались отыскать способ мало-мальски
объективной оценки качества труда ученых фундаментальной науки.
Исследования показали существование статистической зависимости между престижем
ученого и числом ссылок на работы научной элиты в статьях других ученых той
же специальности. В общем-то с самого начала было ясно, что объективность
этого критерия весьма сомнительна, ибо в нем не учитываются многочисленные
обратные связи социальной природы. Изобретатели «критерия цитируемости»
сами предупреждали о том, что он ни в коем случае не должен применяться дня
оценки рейтинга отдельных, конкретных ученых.
Тем не менее спрос на данные о цитируемости возник немедленно. Тут же
появилось и предложение — в виде издаваемого в США «Индекса научных
цитирований» («индекс Гарфилда»). Спекуляции на данных этого издания
немедленно вошли в научный обиход и, если говорить о нас, грешных, стали
использоваться в предвыборной борьбе за места в АН СССР. Приходилось
слышать уже о целых негласных коллективах, члены которых, по предварительной
договоренности, непременно ссылались друг на друга в своих публикациях — не
важно, к месту или нет.
В общем, трудно избавиться от впечатления, что фундаментальная наука в
мощнейших странах мира серьезно занемогла карьеризмом. Всесторонняя
пагубность этой заразы для чрезвычайно хрупкого процесса добывания нового научного
знания очевидна. А вот внутреннего иммунитета против нее — умения очищать
свои ряды от бесцеремонных бездарностей или обаятельных жуликов в пользу
способных и преданных делу работников, наука исторически не выработала.
Непременным следствием должно стать прогрессирующее падение
эффективности фундаментально-научных исследований, а значит, систематическое
уменьшение отдачи от вложенных в науку общественных средств и ресурсов. Это —
очевидная угроза и, к сожалению, не единственная.
От редакции
Книгу Г. Хромова «Наука, которую мы теряем» можно приобрести в редакции
журнала. •
40

Q
и
41
ВОЛШЕБНЫЙ ФОНАРЬ
Создавая свою теорию электромагнитного поля,.
Джеймс Клерк Максвелл использовал простые
механические модели вроде той, которая изображена на
рисунке. Для последующих поколений физиков уравнения
Максвелла были столь же естественны и понятны, как
механические модели для творца электромагнитной теории.
Ю. ДАНИЛОВ

Никита МАКСИМОВ
ЖИЗНЬ
длиною в один метр

Программа «Геном человека» в наши дни должна
восприниматься так же. как проект высадки человека на Луну в
пятидесятые годы — до полета Гагарина, до полета первого
спутника. Это примерно такой же скачок в мышлении. Надо
отрешиться от повседневного бытия, преодолеть огромную
пропасть, чтобы осознать грандиозность и невероятную
новизну этой программы.
Как из четырех букв
слово «жизнь»
Космос внешний и космос внутренний, точнее наследственный,
внутриклеточный. Если первый не имеет границ и неисчерпаем,
то второй — так же неисчерпаем, хотя его границы точно
обозначены: сорок шесть хромосом в ядре клетки. Генетическую
информацию или тексты жизни, записанные в них незнакомым
языком, мы еще не в состоянии прочесть без запинки. Но можем
уже выделить и понять отдельные слова, и это внушает
надежду, что рано или поздно язык или, более вероятно, языки
наследственности станут нам более понятны.
Если уподобить нуклеотид —
единицу структурной информации —
букве алфавита, то вы только что
прочли примерно пятую часть
инструкции, необходимой нашему
организму ддя выработки белка
инсулина. Подобно письменному
сообщению, смысл генетического текста
определяется сочетанием четырех
нуклеотидов (А, Г, Т, Ц) в нитях,
составляющих молекулу ДНК. Они и
Случайно брошвнныП взгляд. Он и она.
Глаза их встретились, они не смогли
отвести их друг от друга. Две пары глаа
образовали жизненную цепочку. Если
внимательно всмотреться в нее, то увидим
там все основы мироздания. Увидим и
полимер ДНК, образованный четырьмя
различными соединениями — нуклеоти-
дами, и 46 хромосом, образующих
хоровод иа 23 пар, которые в свою очередь
состоят иа трех миллиардов пар
нуклеотидов, благодаря которым родители
передадут своим детям по наследству
блеск, красоту и неповторимость не
только своих глаз, но и все остальные
особенности, приметы и привычки.
служат алфавитом, которым
пользуется живая природа. Связанные
воедино генетические тексты из ядра
человеческой клетки можно было бы
представить как «Полное собрание
сочинений Человека» — объемное
произведение Природы в 1200 томах,
по тысяче страниц в каждом,
которое и называется ГЕНОМОМ
ЧЕЛОВЕКА. Тексты, конечно,
содержат не привычные человеческие
понятия, а являются по существу
инструкциями ддя синтеза различных
белков, адресованными
физиологическим системам организма. Но смысл
этих команд мы еще не понимаем в
полной мере. Академик А. Баев в
беседе со мной осенью прошлого
года сказал, что задача Программы
именно и состоит в прочтении
генетического текста, запечатленного в
ДНК, то есть в техническом
отношении — в химическом определении
последовательности нуклеотидов в
линейных молекулах. Александр
Александрович стоял у истоков
возникновения отечественной программы
«Геном человека» в 1989 году и воз-
ш
ё
43

о
-I
С
т о
II
х
со
3 «
главлял ее вплоть до своей смерти в
конце 1994 года.
В 1944 году Эйвери, Маккарти и
МакЛеод доказали, что
материальным носителем наследственности
служит дезоксирибонуклеиновая
кислота (ДНК), биополимер,
образованный четырьмя родственными, но
различными соединениями — нукле-
отидами. Они образуют нитевидные
молекулы в виде двойных спиралей
Уотсона и Крика. В клетках высших
организмов ДНК существует в виде
хромосом. В каждой из десяти
триллионов клеток, составляющих
организм человека, содержится 46
хромосом — 23 пары (поровну от отца и
матери). Совокупная длина ДНК в
клетке, в 46 хромосомах, составляет
один метр или чуть более того. Она
состоит из трех миллиардов пар нук-
леотидов (пар — потому что в ДНК,
в двойной спирали, нуклеотиды
располагаются строго парами, и
достаточно знать один нуклеотид, как
сразу ясен другой,
парный ему). Итак,
три миллиарда.
Три миллиарда
нуклеотидов, с
одной стороны, и
цвет волос, глаз,
особенность
строения тела,
деятельность физиологи-
бешюсти организма человека,
порождающие его большую или меньшую
несовместимость с тканями другого
человека.
Что стоит между нуклеотидами,
сцепленными в длинную нить ДНК,
и признаками? Между ними еще одна
логическая пара: гены и белки.
Без анатомии организмов
невозможно представить существование
биологии, но одной анатомии
недостаточно для полного знания. Так же
установление нуклеотидной
последовательности генома, хотя и
составляет наиболее трудоемкую и важную
часть программы «Геном человека»,
мало скажет уму и воображению,
если на этом исследование
остановится. Сами по себе генетические
тексты мертвы без понимания их
функции, то есть роли генов в
жизнедеятельности человека — в его
развитии и угасании, покое и
деятельности, здоровье и болезни. Пока
не будет достигнуто понимание
смысла генетических текстов, они
останутся бесполезным подобием
драгоценных по своему содержанию
записей, сделанных на непонятном
языке.
Огромное значение для
формирования идей современной генетики
имели открытия второй половины
этого столетия. Было достигнуто по-
И
ческих систем, черты характера,— с
другой.
Помните волосатые уши у
профессора Выбег алло, которые описывали
братья Стругацкие? На самом деле
волосатое ухо — это наследственный
признак. За него, вероятно, «отвечает»
один из немногих генов,
расположенных на мужской половой Y
хромосоме. Но не все признаки так
очевидны. Есть множество скрытых
признаков, например, биохимические осо-
нимание того, что ДНК является
хранилищем генетической
информации, а ее реализация осуществляется
белками и только ими. С точки
зрения молекулярного биолога, с
белков начинается формирование
фенотипа, от них зависит возникновение
всех известных свойств организма,
воспринимаемых, так сказать,
невооруженным глазом.
ДНК содержит и передает из
поколения в поколение вовсе не
знакомые всем признаки: цвет волос и
44

глаз, особенности строения тела,
деятельность физиологических систем,
черты характера и тому подобное.
Наследственная информация
содержит только программы синтеза
белков организма, и ничего более.
Белки как таковые составляют прежде
всего основной строительный
материал тела человека. Белки-ферменты
обеспечивают синтез всех
небелковых соединений (в том числе и
самой ДНК) и, что самое главное,
катализируют те превращения
вещества и энергии, которые составляют
суть жизни. Индивидуальный
организм формируется не прямым
влиянием наследственного вещества, ДНК,
но через посредство белков, которые
создают внутреннюю среду
организма и возможность его
взаимодействия с окружением. Таким образом,
белки, сами по себе неспособные
передаваться по наследству и
лишенные возможности порождать себе
подобных, создают индивидуальный
организм.
Важно следующее: свойства
белков зависят от рода и
последовательности составляющих их
аминокислот. В свою очередь набор и по-
, следовательность
аминокислот в
молекуле белка
предопределены
последовательностью
нуклеотидов в
ДНК, то есть в
генах. Отсюда
следует, что в нуклео-
тидных
последовательностях ДНК
(генах) заложена
программа жизни.
В паре
«ген-белок* к проекту
«Геном человека» в
первую очередь
относятся гены.
На 46
хромосомах человека рас-
Член-корреспондент РАН
Лев Львович Киселев
положено несколько десятков тысяч
генов, сколько именно — пока
неизвестно. То есть неизвестна общая
содержательная организация генома.
Набор нуклеотидов в 97 процентах
из этих генов, их внутренняя
организация — тоже неизвестны. Не
изучены также система расположения
генов на хромосомах и организация
взаимодействия между продуктами
различных генов.
Словом, пока остается белым
пятном организация генома как
целостной системы, внутри которой
взаимно согласованно действует
множество отдельных генетических блоков.
В исследовании генома биологи
движутся различными путями. Один
из них — картирование, при
котором, используя сложные
генетические методы, находят «адрес»- гена —
его расположение на той или иной
хромосоме и даже местоположение
внутри хромосомы. Этот метод
возник еще в начале века, и адрес
первого гена был найден именно
благодаря ему. Однако он не дает
возможности «прочитать» ген, то есть
определить его нуклеотидный состав и
определить, синтез какого белка
запрограммирован в этом гене. А стало
быть, неизвестными остаются
структурные особенности гена и
кодируемого им белка.
Другой метод, появившийся
относительно недавно,— секвенирование.
Здесь длинная нить ДНК разрезается
на отрезки большей или меньшей
протяженности, от которых
отделяются отдельные нуклеотиды — их-то
и опознают один за другим. В
последние годы метод этот бурно
развивается, так как для размножения
отрезков ДНК (а это необходимо для
последующего анализа) он позволяет
использовать природные —
например, бактерии или дрожжи —
системы, а для отщепления и
распознавания отдельных нуклеотидов созданы
довольно эффективные приборы-ро-
х
и
I
• 8
45

3 г
боты. Однако этот метод дает на
выходе лишь сплошную цепочку
химических символов, как если бы
отрывок из «Войны и мира» был бы
записан на неизвестном языке без
расчленения на слова и
предложения. Дальнейшей задачей становится
определение в расшифрованной
цепочке смысловых групп — генов
прежде всего — и поиск места
расположения этих генов на хромосоме, то
есть их картирование.
Используя эти два метода и
множество других, дополнительных,
исследователи разных стран шаг за
шагом движутся к познанию генома.
Идентифицировано генов в 46
хромосомах около 3,5 тысяч;
картировано около 2,5 тысяч; 156 генов
относятся к половой X—хромосоме;
18 — к У—хромосоме.
Никто, в сущности, не знает,
сколько генов у человека: одни называют
цифру 30 тысяч, другие — 100 тысяч.
Изучено пока несколько более 3,5
тысяч, и это может показаться
странным — человек живет благодаря
генам, они составляют важнейшую
часть его организма, он существует в
окружении организмов, являющихся
продуктами генов,— и они, эти гены,
оказываются так трудно доступными
для изучения. Действительно,
история открытия каждого гена, если в
этом не играл роль счастливый
случай,— летопись тяжкого труда. В
конце концов, сама программа
«Геном человека» родилась в
значительной мере благодаря тому, что многие
серьезно думают, что, может быть,
легче секвенировать геном человека
и, исходя из этой структурной
информации, добраться до генов, чем
осуществить пятьдесят или сто тысяч
раз поиски генов, следуя старыми
дорожками. (Впрочем, секвенирова-
ние — занятие весьма непростое.
Оценка А. Баева: «Сам процесс сек-
венирования, включая подготовку
ДНК, во многом имеет ремесленный
характер, он трудоемок, утомителен
и отвергается лицами, склонными к
более интеллектуальному виду
деятельности. С. Бреннер как-то в
шутку сказал, что секвенирование
можно применять как наказание:
например, назначать секвенирование 12
миллионов нуклеотидов за
преступление средней тяжести.»)
Бели сопоставить две цифры — 3
миллиарда нуклеотидов и около 100
тысяч генов, то получится, что на
каждый ген в среднем приходится
около 3 тысяч нуклеотидов. Ах, если
бы это было так просто, воскликнет
любой генетик. Но это не так.
Почему?
Во-первых, помимо отрезков
генов, которые не содержат
информации, используемой при синтезе
белковой молекулы (интроны), вставок
между генами, ДНК человека
содержит огромное число семейств так
называемых повторов — участков
различной протяженности,
монотонных по своему составу, рассеянных
по всему геному или
сосредоточенных в некоторых предпочтительных
участках хромосомы. Они и
составляют основную массу избыточной
ДНК. Например, так называемые Alu-
повторы имеют протяженность до
500 нуклеотидов и присутствуют в
геноме в 500 тысячах копий (а может
быть, и более). Кроме того, в геноме
присутствуют псевдогены — гены с
мутацией, исключившей их
функционирование, и последовательности
вирусного происхождения (об этом
подробнее в следующем номере).
Зачем нам этот, казалось бы,
ненужный груз? По-видимому,
замечательной особенностью ДНК следует
считать ее способность к
самоудвоению, репликации. В природе ДНК
является единственной молекулой,
обладающей необходимым для этого
аппаратом. И избыточность ДНК
наводит на мысль, что не всегда
репликация, определяется
потребностями клетки или организма, но
порой зависит также от заложенной в
эту химическую структуру тенденции
к неограниченной репликации.
Избыточность — одно из самых
загадочных и, можно предполагать,
самых существенных свойств ДНК
человека. Естественно ожидать, что
геном должен состоять главным
образом, а может быть,
исключительно, из ДНК, кодирующих белки. Но
это наблюдается только у
примитивных организмов, а у высших
организмов ДНК, кодирующая белки,
составляет только три-пять
процентов от всего генома. «А назначение
остальной части неизвестно и пока
46

непонятно»,— говорит академик
Александр Александрович Баев.
Высказывается немало
предположений о причинах такой ситуации,
например, о том, что избыточная ДНК
придает пластичность геному и
служит тем сырьем, из которого
формируются новые гены. Последние
возникают разными путями из старых
генов, генов-предшественников.
Для того, чтобы понять, что из
огромной длинной цепочки нуклео-
тидов является геном, надо отделить
зерна от плевел. Разбить геном
таким образом, чтобы узнать, какой из
нуклеотидов идет за каким, в какие
структурные группы они
организованы, а потом — как эти группы
поставить в последовательность на нити
ДНК в хромосоме.
«Генетические карты подобны
географическим картам,— писал
Александр Александрович Баев.—
Последние представляют различные
элементы земной поверхности, горы и
реки, населенные пункты и
железные дороги, распределение жителей
и климатические зоны и тому
подобное. Карты можно получить
наземной съемкой или из космоса, с
разной степенью разрешения:.
Генетические карты также различаются
способом получения и разрешением.
Исторически первый случай
картирования гена человека относится
еще к 1911 году, когда ген
дальтонизма был локализован в половой X-
хромосоме. Картирование гена в
неполовой (аугосомной) хромосоме —
а это гораздо более трудная задача —
впервые произошло только в 1968
году, к тому времени в половой
хромосоме X было картировано уже 68
генов».
Если геном бактерий состоит из
4—5 миллионов пар нуклеотидов,
геном плодовой мушки,
доставившей так много неприятностей
отечественным генетикам,— из 155
миллионов, то геном человека,
напомню, образован тремя миллиардами
пар нуклеотидов. Определение нук-
леотшшых последовательностей
одним исследователем вручную,
по-видимому, ограничено ста тысячами
нуклеотидных пар в год.
Современные автоматы, хотя и обладают
производительностью более 10 тысяч пар
нуклеотидов в день, тем не менее
еще не достигают оптимального
уровня. Прибавьте к этому повторные и
испорченные анализы, и можно
представить весь огромный объем
предстоящей работы по секвенированию
ДНК. Ведь совокупная длина ДНК в
каждой клетке достигает 1,2 метра, а
отдельных молекул, образующих
хромосомы,— от 20 до 120 миллиметров.
Между тем, исследователь получает в
свое распоряжение не целые
молекулы ДНК, а их фрагменты
протяженностью от пяти-десяти тысяч пар
нуклеотидов до одного миллиона. Эти
отдельные кусочки генома нужно
сложить в порядке, соответствующем
природному, что само по себе очень
трудоемко и утомительно.
О картировании генома
рассказывает член-корреспондент РАН Лев
Львович Киселев.
«В этой работе есть две
философии, или две стратегии. Как вы
понимаете, можно весь геном разбить
на очень маленькие отрезки ДНК:
тогда будет очень легко секвениро-
вать каждый маленький кусочек ДНК.
Секвенаторы будут счастливы, а
картографы несчастны. Потому что
кусочков будет очень много и будет
очень сложно их состыковать и
расставить в нужном порядке. Такой
подход любят секвенаторы и
ненавидят картографы. А я как картограф,
естественно, люблю, чтобы куски
были очень большими.
Одна из вершин этого
направления — исследование Даниэля Коэна
во Франции, когда он помещал
огромные куски генома человека (по
миллиону нуклеотидов) в дрожжи.
Оказалось, что дрожжи выдерживают
такую экзекуцию и размножают эти
гигантские куски ДНК человека. Так
как миллион — это десять в шестой
степени, а весь геном — это три на
десять в девятой, значит, путем
элементарного сокращения девятки и
шестерки вы получаете три тысячи
кусков. Стало быть, ваша задача
сводится к тому, чтобы расставить три
тысячи кусков (если вы пользуетесь
так называемыми искусственными
дрожжевыми хромосомами). Так как
это сравнительно легко, а французы
не очень любят долго и интенсивно
работать, предпочитая есть сыр, пить
вино, ухаживать за женщинами,
естественно, что их мысли были
направлены на то, чтобы делать как можно
меньше работы. При этом, опять же
исходя из своей французской
природы, всю аналитическую работу они
*
X
о
•Я
И
47

Я поручили роботам и автоматам. Они идет, ученые пытаются что-то при-
создали замечательную цепочку ав- думать, поэтому я не хотел бы ста-
томатов, которая делает за них почти вить жирный крест на дрожжевом
все. С одной стороны — блестящая подходе, но, как говорят американ-
идея о том, что можно поручить цы: Be carefull!!! — Бди! Потому что
дрожжам размножать эти огромные ты можешь в конечном итоге рас-
куски, с другой — возможность пере- шифровать геном «дрожже-челове-
£ дожить анализ на роботы и оставить ка». Если не отличишь, где что было,»
3 5 себе только расстановку кусков, а
это уже задача для компьютеров.
Прозвучали литавры и фанфары, О том, какой метод придумали
статьи были опубликованы во всех российские ученые, читайте в следу-
ведущих изданиях. Журналисты пры- ющем номере.
гали от восторга и говорили: вот
геном распался на три тысячи ку- Из слов Льва Львовича вы получи-
сков, а дальше дело техники — ура! ли представление о приключениях
ура! Но. Здесь произошел маленький исследователей генома, ранее мы
казус. В рекламных целях и подчи- рассказывали о различных путях,
няясь правилам международного на- которыми они движутся. Но когда
учного сообщества, Д. Коэн был так много исследователей из разных
вынужден разослать все свои так стран расшифровывают один погон-
называемые клонотеки, размножен- ный метр информации, им обяза-
ные куски ДНК, в мировые молеку- тельно нужно объединиться. Но сна-
лярно-генетические научные цент- чала — эмоциональный взгляд на
ры, главным образом в США. И программу «Геном человека»...
через несколько месяцев, когда аме- «Американцы во время второй
риканцы вгрызлись в эти клонотеки, мировой войны таким образом за-
посыпались жалобы, потому что аме- хватывали Сицилию: летят самоле-
риканцы быстро поняли, что дрож- ты — неба белого не видно, плывут
жи далеко не так безобидны, как корабли — моря свободного не вид-
представлялось исследователям. но. Потом с них сползают танки, и
Оказалось, что дрожжи не стерпе- получается такая же картина, как в
ли того издевательства, которое над Китае, когда люди утром едут на
ними учинили исследователи, заго- работу на велосипедах. Сейчас в аме-
няя в них чужую ДНК. И они начали риканской молекулярной биологии
эту ДНК менять по-своему. И что происходят похожие вещи. Стоит
произошло? Некоторые куски ДНК чему-нибудь интересному появить-
человека дрожжа стала просто вы- ся — там уже света белого не видно:
брасывать. Другие куски стала пере- все друг на друга смотрят, хватают,
ставлять или вставлять из дрожже- подхватывают, раздалбывают со всех
вой в человеческую и наоборот. Од- сторон».
ним словом — начались, как говорят Эти слова члена-корреспондента
ученые, артефакты. Французы снача- РАН Евгения Давидовича Свердлова
ла не признавали дрожжевых оши- очень точно характеризуют состоя-
бок, но потом признали и назвали ние современных исследований по
это загадочным словом химеризм, от проекту «Геном человека»- в Аме-
слова химера. Понятно, что когда рике.
дрожжевая ДНК объединяется с
куском ДНК человека, то получается...
я не знаю как это обозвать, дрожже- На английском это называется:
человек, человеко-дрожжь. Придумай- Gene huntiog — охота за генами,
те сами. Но в науке это называется
химеризм. Вот такая, как говорят А как все начиналось? Вспоминает
дети, перепупса, это хорошее слово. А. Баев: «Как ни странно на первый
И теперь проблема заключается в взгляд, но инициатором программы
том, что же проще: поручать «дрож- по геному человека в США было
же» эту работу, а потом разбираться, Министерство энергетики, которому
что она наделала, или все-таки де- интересы биологии, в особенности
лать не так быстро и не так красиво, генетики, казалось бы, чужды. Но
но более надежно. По этому поводу Министерство энергетики еще в 1942
есть разные точки зрения. Работа году создало отдел медицинских и
о
48

экологических исследований. И
затем это ведомство, будучи
исполнителем программ по атомной энергии,
тяготеет к решению крупных
исследовательских задач и вовсе не
разделяет культа «малой науки», которому
подвержены биологи США.» В марте
1986 года эта проблема была
поставлена на рабочем совещании в Сайта
Фэ (Калифорния).
На первых порах было много
сомнений, например, один из
американских ученых отозвался об этой
идее следующим образом: «Секвени-
рование генома человека столь же
полезно, как перевод полного
собрания сочинений Шекспира в
клинописные тексты с тем различием, что
секвенирование труднее
осуществимо и не так понятно». Нужно иметь
в виду, что возражения были
направлены не против исследования генома
вообще» а именно против тотального
секвенирования, то есть от первого
нуклеотида до последнего. Дело в
том, что стоимость анализа одного
нуклеотида оценивается примерно в
один доллар (напомним, что всего их
3 миллиарда). Но, как остроумно
сказал по этому поводу один из
защитников проекта: «Полную
последовательность генома человека
можно сравнить с энциклопедией,
которую подряд никто не читает, но
каждой частью которой кто-то
пользуется».
Так или иначе, практически
одновременно в США, Европе,
Японии и в России передовые умы стали
обсуждать, как от этой
фантастической идеи перейти к лабораторной
практике. Возникли национальные
программы (российская в 1989 году),
возникла организация, получившая
название HUGO, Human Genome
Organization. Ею много лет
руководил Джим Уотсон, которого в шутку
называют «одной половиной
двойной спирали ДНК». Именно
непререкаемый авторитет Дж. Уотсона
фактически подвигнул научное
сообщество на то, чтобы отнестись к
проекту «Геном человека» серьезно.
В России руководство программой
возложено на Научный совет
программы «Геном человека», а в ее
выполнении участвуют лаборатории
Института молекулярной биологии,
Института молекулярной генетики,
Института цитологии РАН,
Института биоорганической химии и
Института цитологии и генетики
Сибирского отделения РАН, Медико-
генетического центра АМН России,
НПО «Вектор» и многие другие.
В 1994 году на проект в США было
выделено около двухсот миллионов
долларов, в России — меньше
миллиарда рублей. Сейчас даже это
скромное финансирование урезано,
и понятно, что российские ученые
выбирают такие области генома,
чтобы не конкурировать с коллегами на
Западе, а их дополнять. «Быть
миллион первым не хочется,— говорит
Евгений Давидович Свердлов,
руководитель лаборатории, которая
занимается девятнадцатой хромосомой в
рамках проекта, и продолжает: — У
сибиряков был принцип, который
мне очень сильно нравится: обгонять
не догоняя, то есть, выбирая что-то,
делать так, чтобы это занимало
почетное место в науке. И тогда ты
впереди, никого не обгоняя.»
В России в рамках программы
«Геном человека» помимо изучения трех
хромосом: третьей, тринадцатой и
девятнадцатой, под руководством
академика Андрея Дарьевича Мирзабе-
кова разрабатывается оригинальный,
дешевый и самое главное — высоко
производительный метод
секвенирования. Ожидается, что можно будет
анализировать порядка одного
миллиона нуклеотидов в день (сейчас
достигается цифра 100 тысяч в день).
Исходя из приведенных оценок
задача расшифровки всего генома
человека сейчас еще не может
восприниматься как чисто
фантастическая, она просчитана и зависит от
объема вложенных средств, от
квалификации исследователей, от
некоторых идей, которые еще должны
быть реализованы, и от того,
сколько времени будет на это отпущено.
О том, как происходит
расшифровка генома человека в России, в
следующей статье... •
49

ВО ВСЕМ МИРЕ
Небывалая
засуха
в Австралии
Течение Эль-Ниньо в
Тихом океане известно
своим непостоянством: оно
то появляется, то
исчезает. При его появлении
меняются ветры, и в сухие
районы Америки
направляются дозкди, а в
Австралии наступает засуха. Так
вот. появившись в 1991
году, Эль-Ниньо не
исчезает и поныне, что грозит
австралийцам рекордной
засухой. Производство
зерна сократится почти в два
раза. Правительство
разрабатывает программу
выхода из кризиса. А ученые
теряются б догадках о
причинах смены характера
Эль-Ниньо и пытаются
предсказать его поведение в
ближайшем будущем.
Изношенные
кеды
продолжают жить
Американская компания
«НаЙки» в городе Бивер-
тон разработала способ
утилизации старой
спортивной обуви. Сначала обувь
перемалывают до
консистенции мелкого порошка
и сортируют на
измельченную ткань и резину. При
добавлении а массу
резины двадцати процентов
порошка получают
продукцию такого же качества,
как и без добавления
утиля. Измельченная ткань
используется при
изготовлении подкладки для
портфелей или
набивочного материала для
матрацев.
Золото
работает против
преступников
Правозащитные орге-
ны США вышли в прямом
смысле слова на золотую
жилу. Джордж Сендерс из
города Лос-Аламос
предложил снимать отпечатки
пальцев с помощью
золота. Первый успех уже
налицо — пойман
преступник по отпечатком паль-
0
О
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
о
цев на чеке, украденном
на военной базе в
Пенсильвании. Метод
аналогичен тому, который
биологи используют для
«окрашивания» белков. Он
позволяет снимать
отпечатки с поверхностей,
перед которыми
традиционная дактилоскопия
бессильна, например с
пластмассы и липких лент.
Супертрасса
для электронов
Как известно,
электроны взаимоотталкиваются.
Поэтому собрать их в виде
пучка можно лишь
искусственным путем,
фокусируя его с помощью
электрических или магнитных
полей. Подобные
электронные лучи способны
резать массивные стальные
блоки.
Еще практичнее
электронная воронка,
разработанная японским
профессором Хидерони Матсуца-
ва и напоминающая
обычную воронку для
жидкости.
При охлаждении
подобной воронки, выполненной
из сверхпроводящего
материала, до минус 196
градусов свойства материала
меняются скачком: он не
только проводит ток без
какого-либо
сопротивления, но и становится диа-
магнетиком; ни одно
внешнее магнитное поле не
способно воздействовать
на сверхпроводящий
материал.
Теперь электроны в
воронке окружены
магнитным полем, поэтому они
движутся по
воронкообразному каналу, не
касаясь его. По мере
приближения частиц к узкому
концу канала луч
становится тоньше. Чтобы усилить
эффект, последовательно
соединяют воронки со все
О
О
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
S
S
более узкими
отверстиями.
Наивысших успехов
профессор Матсуцава
добился с высокоскоростными
частицами. Он работал
даже с электронами,
скорость которых составляла
50 процентов скорости
света. В течение
нескольких наносекунд в воронке
возникала сила тока
свыше 4000 ампер. Испытания
показывают, что этот
простой прибор, названный
японским ученым «Супер-
трон»,— очень надежная и
перспективная
конструкция.
Календарь
на морском дне
Немецкие ученые,
работавшие на
исследовательском судне «Зонне»,
обнаружили у берегов
Пакистана естественный
метеорологический архив.
Отложения, извлеченные
ими с морского дна, дают
информацию о глобальных
изменениях температуры,
уровня осадков, ледового
покрова и ветра в течение
последних десяти тысяч
лет.
Так называемые
ленточные наносы можно
датировать с точностью почти
до одного года, так как
ежегодные муссон ныв
дожди оставили в дельте
Инда заметный след: за
светлым зимним слоем
всегда идет темный лвт-
ниЙ. Можно подсчитать
возраст отложений точно
так же, как если бы речь
шла о возрасте дерева. До
сих пор с такой точностью
можно было датировать
лишь отложения в
альпийских озерах или
норвежских фьордах.
50

Олег ГОМАЗКОВ, доктор биологических наук
МОЗГ-XXIl закон доминанты
с;
ж
и
I
-3
SO)
Р)
«„.расшифровать, как отдельные нейроны с
помощью их коллективного взаимодействия
порождают человеческий интеллект.»
(Программа «Десятилетие мозга»)
В двадцатых годах нашего
столетия русский физиолог Алексей
Алексеевич Ухтомский сформулировал
принцип работы мозга, который и
по сей день имеет значение
фундаментального биологического закона.
Чем внимательнее вглядывается
человек в самого себя, тем очевиднее
становится ценность принципа
доминанты. Нынешний взгляд на его
эволюцию вызывает удивление: так
много уточнений, вложений в общий
смысл современной
нейрохимической «конкретики», так много новых
фактов из области
нейрофизиологии, морфологии мозга, психиатрии,
а принцип доминанты остается
приемлемым и объясняющим понятием.
Более того, он стал той основой, на
которой следует строить и теперь
важнейшие правила организации
труда, экономики, социальной
политики и воспитания гражданина.
«Доминанта — определенная
констелляция нервных центров с
повышенной возбудимостью в
разнообразных этажах головного и спинного
мозга»,— такова основная формула
принципа Ухтомского.
Необычность в это определение
вносит словечко «констелляция»,
которое, согласно латинской лексике,
означает «взаимное положение
небесных светил, служащее
основанием для астрологических
предсказаний». Налицо интересная смысловая
аллитерация: нервные центры —
аналогия с положением звезд —
формирование временной
стационарности — доминанта как каркас
функциональной устойчивости.
В итоге анализа
экспериментального материала, полученного в его
лаборатории, и долгих теоретических
раздумий Алексей Алексеевич
формулирует следующие основные
черты доминанты:
— доминанта — это очаг
повышенной возбудимости, состоящий из
сообщества нервных центров
различных уровней;
— доминанта — это очаг,
способный суммировать возбуждение и
характеризующийся стойкостью
процесса;
— доминанта — это очаг
возбуждения, тормозящий работу других
центров мозга, функционально
несовместимых в данный момент с
деятельностью основного «органа»;
51

is
в X
5 i
о
— доминанта отличается
инертностью процесса, то есть, однажды
возникнув, она может
возобновляться при повторении условий, ранее ее
вызвавших;
— доминанта формирует
направленность процесса: определенные
стереотипы позы, движений, ответных
реакций, стиля поведения, характера
мышления.
Перед нами — фундаментальные
физиологические принципы,
вмещающие целый мир современных
достижений науки, объясняющие, как
организована деятельность
организма человека и других живых существ,
многообразие их жизненных
проявлений, из которых складывается
биологическое сообщество на нашей
планете.
...Он родился в Рыбинске в
скромной офицерской семье, с какими-то
едва прослеживающимися
княжескими корнями по материнской линии.
Учился в кадетском корпусе в
Нижнем Новгороде и Духовной академии
в Москве, а потом его «повело» в
естествознание, и он окончил
университет в Петербурге.
Тридцатилетним оказался в роли новичка в
физиологической лаборатории
профессора Н. Е. Введенского, где и
прошел весь путь от лаборанта до
академика. У него никогда не было
семьи, детей, но он был постоянно
окружен учениками и сотрудниками,
сохраняя при этом привычки
довольно странные. Профессор
Владимир Сергеевич Шапот, известный
старейшина биохимии:, рассказывал
мне, что, будучи студентом,
постоянно встречал бородатого Ухтомского в
поддевке, смазанных жиром сапогах,
с портфелем, который он таскал под
мышкой.
Академик был человеком
необыкновенно увлекающимся: оседлав во
время лекции какую-то мысль,
никогда не успевал уложиться в
положенные часы. Как трагедию он
переживал наступление лета, когда
студенты уходили на каникулы. Он
мыслил провидчески, намного
опережая свое время, и был одним из
тех удивительных русских
характеров, что в малости умеют углядеть
глубины вселенского масштаба.
В 1941 году Ухтомский остался в
осажденном Ленинграде: отказался
эвакуироваться, писал книгу, как мог
участвовал в работе медиков, и...
выступал в качестве оппонента на
заседании Ученого совета. Он умер
летом сорок второго, и вот теперь, в
год пятидесятилетия Победы, мы
вспоминаем его как патриота и
гражданина, представителя уникальной
породы российских интеллигентов,
преданного науке и Родине.
Обращаясь сегодня к учению о
доминанте, нельзя отделаться от
впечатления «хорошо забытого старого».
Остается горький осадок от
ощущения некоей ангикварности учения
А. А. Ухтомского, не вполне
воспринятого современниками к почти
забытого ныне. В чем тут дело?
Вполне вероятно, что А. А.
Ухтомский остался как бы в тени другого
нашего выдающегося физиолога —
И. П. Павлова, не только имевшего
к этому времени мировое признание,
но и поднятого на уровень
официальной реликвии. (Что, кстати,
сослужило его действительно
выдающемуся научному наследию недобрую
службу: учение Павлова было
умельчено в тысячных присяганиях на
верность — «и нервная система тоже...»,
настырных поисках приложения
теории рефлексов ко всем этажам
биологического царства. В результате
этого оказалось «прозеванным*
стремительное развитие принципиально
новых направлений — нейрофарма-
кологии и функциональной
нейрохирургии мозга...).
Во-вторых, А. А. Ухтомский,
работавший более как теоретик и
философ физиологического знания и
экспериментировавший на
относительно простых моделях, оказался вне
поля зрения своих выдающихся
современников. Физиологическая
наука в лице Павлова, Введенского,
Шерринггона, Дейла, Эдриана и
других переживает в двадцатых —
тридцатых годах период блистательного
экспериментирования. Ученые
словно состязаются в опытном
остроумии, в изощренном внедрении в
святая святых — работу нервных
центров. Одно за другим следуют
присуждения Нобелевских премий по
физиологии, выделенной в особый
регистр. Построения Ухтомского
смотрятся на этом фоне как чрезмерно
общие и абстрактные.
Наконец, в-третьих, значимость
52

концепции А. А- Ухтомского и
вытекающих фундаментальных следствий
могла быть по-настоящему оценена
спустя десятилетия — такова
специфика глобальных теоретических
открытий. Вот об этих следствиях и
пойдет далее речь.
Вживление в мозг человека
электродов позволило на современном
уровне рассмотреть сложную гамму
процессов, в нем происходящих.
Прямые измерения показали, что так
называемые малые области мозга
(отдельные зоны)
полифункциональны, то есть участвуют более чем в
одном виде деятельности.
Обнаружилось также, что мозг работает на
основе системного принципа,
игнорируя информацию, идущую из
других его зон, чтобы дать возможность
организму функционировать в
наиболее благоприятном режиме.
Подтверждается догадка о том, что
мозг, как и другие системные органы
(легкие, печень, почки), работает по
принципу «мозаичной» задействован-
ности практически ВСЕХ его
структур. Представление об
«избыточности мозга», о том, что мозг вообще
использует не более трех — пяти
процентов своего потенциала,
оказывается ныне несостоятельным.
Другие качественные принципы
вложены в суть этой самой сложной и
совершенной материи: принцип
мобильной взаимозаменяемости,
принцип равновесия универсальности и
узкой специфичности одних и тех же
структур, принцип
преимущественного обеспечения доминирующего
процесса. Таким образом, согласно
современным воззрениям, мощность
и надежность мозга — не в
количестве включенных в работу единиц, а
в способности образовывать
функциональные множества. В способности
варьировать этим множеством,
выделяя доминирующие (сейчас) и
ждущие своего часа системы. Таков
современный уровень понимания
«механики» доминанты как ведущего
физиологического закона
деятельности мозга.
Обращаясь к историческому и
социальному опыту человечества,
Ухтомский соединяет его с законами
биологической организации
индивидуума. «Наука, как и все отрасли
человеческого опыта, подвержена
влиянию доминирующих тенденций,
то есть тех доминант, при помощи
которых подбираются впечатления,
образы, убеждения»,— пишет он.
Вся физиологическая и
ментальная сущность отдельного человека,
черты его характера, образ
мышления и действий, пристрастия и
привычки — все формы сознательной и
бессознательной деятельности
складываются из унаследованных с
генами и приобретенных в процессе
жизненного опыта доминант, таково
нынешнее понимание концепции
Ухтомского.
Современные данные нейрохимии
и нейрофизиологии содержат
множество примеров, позволяющих на
молекулярном и клеточном уровне
понять справедливость постулатов о
доминанте. Электрическая
стимуляция отдельных локусов мозга
человека извлекает из его памяти события
давно прошедшего времени во всем
объеме и красочности пережитых
некогда ощущений.
У патофизиологов, работающих с
нейропептидами — веществами,
тонко регулирующими функции мозга,
есть понятие «отсроченного
эффекта», когда результат введенных мик-
родоз пептида закономерно
проявляется через дни и недели в виде
изменения сложных поведенческих
актов. Для объяснения этого феномена
было высказано предположение о
долговременном сохранении в
структурах мозга определенных
«констелляций» — функциональных
нейронных ансамблей, формирующихся и
перестраивающихся в соответствии с
потребностью организма или
химическим стимулом. Это ли не
продолжение идеи Ухтомского о доминанте
как «функциональном органе»,
созвездии нервных центров,
объединенных в данный момент
устойчивым целенаправленным
возбуждением!
Социальная и культурологическая
значимость принципа доминанты
становится понятной «до совершенной
прозрачности» (выражение
Ухтомского), если принять во внимание
следующий его тезис:
«Суровая истина о нашей природе
в том, что ничто не проходит
бесследно и что «природа наша
делаема»... Из следов прошлого вырастают
£°>
3 О)
Г)
53

л x
доминанты и побуждения
настоящего для того, чтобы предопределить
будущее. Бели не овладеть вовремя
зачатками своих доминант, они
завладевают нами. Поэтому, если
нужно выработать в человеке
продуктивное поведение с определенной
направленностью действия, это
достигается ежеминутным, неусыпным
культивированием требующихся
доминант».
Вот, что, оказывается, имел в виду
Николай Заболоцкий, когда писал:
Не позволяй душе лениться!
Чтоб воду в ступе не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!
Помню, как в школе, когда мы
«проходили» «Моцарта и Сальери»,
кто-то из нас слегка переврал строки
Пушкина:
«...усильным постоянным напряженьем
достигнул степени высокой...»
— Да не так! — порывисто
перебила наша литераторша,— «усильным
напряженным постоянством...», а это
огромная разница!
Вероятно, нашим школьным и
университетским наставникам следует
отнести строки А- А. Ухтомского в
статье «Что такое память?»:
«Наиболее прочные и летальные
отпечатки в памяти закладываются в
ранней юности. Эти следы прошлого
могут оставаться годами под уровнем
сознания и тем не менее влиять на
творчество и поведение человека в
качестве подлинных человеческих
мотивов».
Развивая эту тему, Ухтомский
цитирует беседу Фауста с Вагнером:
«Ты прав, я не нахожу следа духа, а
все есть дрессура». «Лишь бы
дрессура человечества была исполнена
благоволением к нему»,— комментирует
А- А. Ухтомский.
Не следует искать в этих строчках
какие-то социальные или
политические подтексты: философская и
нравственная значимость его
позиций стоит над конкретным
временем. Физиолог и философ
Ухтомский понимал Человека как
уникальный биологический индивидуум
и Человека как социальную общность
результатом «сложной работы рода и
предания»:
«В сущности, ни одного более
сложного механизма жизни мы не
научимся понимать до совершенной
прозрачности, пока не научимся
учитывать влияние следов в «истории
системы», то есть пока не примем
время как самостоятельный фактор».
И вот уже в наши дни, после
периода изучения морфологической
и функциональной топографии
мозга человека, после невероятного бума,
связанного с обнаружением в
нервной ткани морфинных рецепторов,
возникает новое направление —
исследование функциональной
асимметрии мозговых полушарий. Это
только условно анатомически
идентичны правая и левая части нашего
мозга. На самом деле совсем не так.
Ошеломляющим оказался вывод о
том, что функциональная
неоднозначность правого и левого
полушарий определяет два различных типа
восприятия внешней информации —
временное и пространственное (как
не удивиться Сеченову!); два разных
стиля человеческого мышления —
художественное и аналитическое; два
различных характера отношения к
окружающему миру —
эмоциональное и рациональное. Отмеченная
Ухтомским склонность к
«писательству», равно как и другая форма
творческой, художнической
деятельности, есть свойство особенной
физиологической организации мозга
человека.
Различная функциональная
специализация полушарий позволяет
человеку воспринимать окружающий
мир как бы с двух точек зрения (идея
«двойника»). Однако нет
антагонизма между этими функциями, нет
конкуренции или взаимоисключения,
если мы имеем дело со здоровым
мозгом. Но есть личности с
превалирующей способностью правого или
левого полушарий, как и есть
личности, которым природа «отвалила»
больший или меньший потенциал
этой материи. И тогда возникают и
развиваются ведомые своей
особенной природой Сократ, Рафаэль,
Моцарт, Ньютон, Шекспир,
Ломоносов, Пушкин, Дарвин, Толстой,
Павлов, Сахаров.., оставляющие
человечеству идеи, страницы, • картины,
машины, правила бытия, примеры
нравственности и высокой святости
лика человеческого.
54

Не правда ли, интересная мысль —
понять «технологию творчества»? Как
в нем, Художнике, Творце,
возникает и живет его великая доминанта?
Как он культивирует и поддерживает
настрой мысли, настрой души,
необходимый для «беседы с двойником»?
Как он доходит до такого состояния,
что:
«..Л знал, что однажды мне
придется убить его. Полковник совсем
состарился, но продолжал мастерить
своих золотых рыбок. И как-то
вечером я подумал: «Ну, теперь ему
конец! Мне придется его убить...».
Дописав до конца главу, я поднялся на
второй этаж. Когда я шел по
лестнице, меня била дрожь. По моему лицу
жена сразу обо всем догадалась.
«Полковник умер»,— сказала она. Я
бросился на постель и два часа плакал».
Так рассказывает Габриэль
Маркес о написании романа «Сто лет
одиночества».
Когда-то Константин Паустовский
в романе «Золотая роза» рассказал,
как это делается. Попытался
заглянуть в судьбы мастеров, в технику
словосложения, в высокую
романтику литературной работы. Но вот
читаешь эту книгу и десятки других, и
становится ясным, что нет ее,
единой или хотя бы сходной
«технологии»: художник единичен,
представляет собой отдельность, и в этом,
как правило, драматургия его
судьбы, творческой и человеческой.
Есть, однако, исходная точка,
откуда рождается творческий человек.
Это — одаренность, особый склад
высшей нервной деятельности. Есть
еще нечто, несомненно, вытекающее
из первого. Юрий Трифонов
написал как-то об удивительной
встрече с художником Марком Шагалом:
«...он пробормотал едва слышно, не
нам, а себе:
— Каким надо быть несчастным,
чтобы это написать...
Я подумал: он выбормотал самую
суть. Быть несчастным, чтобы
написать. Потом вы можете быть
каким угодно, но скачала быть
несчастным...».
Шагал, действительно, уловил
главное: готовность к эмоциональному
потрясению, воспитание через
эмоциональные муки есть предтеча
таланта. Трудное детство, война, любовь,
смерть близкого человека, болезнь,
разрыв в судьбе накладываются на
психоэмоциональную «особость»,
данную от природы.
Ухтомский считал, что
биологическая роль эмоций важна, как
работа махового колеса, укрощающего
центральную нервную систему на
одном устремлении, не дающего ей
подчиниться случайным и побочным
импульсам. Мы можем заметить,
писал он, что детально и прочно
запоминается та обстановка, которая
была связана с волнениями радости,
стыда, гнева, обиды или страха. А
все такие волнения связаны, как мы
знаем, с возбуждениями приборов
внутренней секреции и с
последующим временным подъемом
впечатлительности и скоростей работы в
нервных клетках.
Вот тут и становится особенно
значительной мысль о «работе рода и
предания», о впечатлениях, которые
человек впитал с детства.
«Особенность» Мастера,
Художника в том, что его работа — что бы он
ни создавал — обращена в будущее.
Рассказать человеку, откуда он,
почему и куда он». «Как я все
угадал*,— говорит Мастер Михаила
Булгакова. Пророчество есть
продолжение закона доминанты.
Философский смысл придуманного Ухтомским
хронотопа оказывается в
наибольшей степени характерным для
художника. Он живет и творит в
парадоксальном единстве мира реального
и мира субъективного, понимаемого
им, Мастером, по-своему, в полной
мере своей «особости».
Писатель Е. Парнов, изучавший
специфику восточной культуры,
сравнивает состояние медитации (самад-
хи-экстаза), которого йоги
достигают путем особой тренировки, с
состоянием творческого акта. «С
известной натяжкой,— пишет Е. Парнов,—
это можно сравнить с
захватывающим творческим взрывом, когда
художник, забыв обо всем на свете,
отдается во власть вдохновения. Он,
разумеется, не порывает связи с
действительностью, которая до срока
лишь отступает куда-то на задний
план. В столь глубоких
переживаниях таится необычайная
притягательность. Их хочется ощущать вновь и
вновь с той же первозданной
остротой. Творчество — это всегда вели-
о
• о»
sen
Р)
55

I
I
X
с
в
л
. л
т
. о
OS
чайшее напряжение и упоительное
ощущение высоты».
Вот, внимание! — прозвучала
важная мысль о необычайной
притягательности как бы гипнотического
состояния, которое сродни
медитации, культивируемой йогами.
Состояния, которое хочется ощущать вновь
и вновь... Доминанта, по
Ухтомскому, оставляет след, об этом мы уже
говорили. След, что побуждает к
повторению той доминанты,
возвращению к высокому эмоциональному
напряжению, сродни действию
наркотика.
Когда мы говорим о современной
трактовке принципа доминанты,
следует вспомнить работы нейрохими-
ков, которые обнаружили в мозге
вещества, названные «опиоидными
пептидами». В определенных
структурах мозга — и человека, и высших
животных — выявлены рецепторы,
специфически реагирующие как на
морфин, так и на регулирующие
работу мозга опиоидные пептиды. Как
оказывается, пристрастие к
наркотикам и алкоголю запланировано
природой, и пагубное развитие этой
патологии есть результат злейшей
эксплуатации естественных, здоровых
биохимических систем нашего мозга.
Быть может, кощунственно
выстраивать в одном ряду любовь —
творчество — медитацию и...
наркоманию, но, что делать, материальная,
биохимическая логика у них одна.
Восточная культура, быть может,
одной из первых постигла
ментальную сущность человека, не
заслоненную еще достижениями
цивилизации. Наблюдение природы как
одного из путей постижения главного
принципа мироздания (цзин)
требовало от Художника полной отдачи,
глубокого погружения, отличного,
однако, от состояния экстаза (самад-
хи). Так трактует древняя
философия.
Современный человек живет в иной
сущности, сохраняя и не сохраняя
доминанты своих традиций.
Особенность его нынешней жизни — в
невероятном разнообразии (разнобое?)
привносимых временем и
обстоятельствами тенденций. Но в этом
насыщенном и напряженном бытии есть
одно простое правило: слушай себя,
слушай свои доминанты,
культивируй их на благо свое и потомков.
И последний аккорд к нашему
разговору о доминанте. О мужестве
художника, о его роли в становлении
культуры как рычага и противовеса
цивилизации. О тех людях, которые
несут на алтарь нашего духовного
мира свой талант, страсть, муки, свои
жизни.
Что же следует сказать о
физиологическом принципе доминанты с
вершин нынешней научной мысли?
Принцип доминанты плотно вошел
в ткань современной науки, явился
стержнем многих обнаруженных
феноменов и в свою очередь оброс
весомыми аргументами своей
правоты.
Попробуем суммировать то, что
видится главным.
Первое. Современная
нейрофизиология утверждает, что мозговая ткань
представляет собой гигантское
скопление нервных клеток, основных ее
рабочих элементов. Однако
«скопление» — плохое слово, поскольку для
нейрональной ткани характерна
высокая упорядоченность в
анатомическом и функциональном
отношении. Так вот одним из законов такой
упорядоченности явился
сформулированный Ухтомским принцип
доминанты — «функциональное
созвездие нервных клеток, объединенных в
данный момент устойчивым,
целенаправленным возбуждением».
Нынешняя лексика нейрофизиологов
использует такие понятия, как
«ансамбль нервных клеток»,
«нейронные сети», развивающие, по сути,
исходную формулировку
Ухтомского. Возникновение этих ансамблей,
их переменный статус и
функциональные связи легли в основу
современных представлений о
формировании сложных форм поведения,
памяти, стереотипии. Сегодняшняя
нейрохимия накапливает все больше
фактов о том, кто (какие вещества,
синтезирующиеся в нейронах) и как
осуществляет собирание таких
ансамблей, регуляцию их кратко- или
долговременного функционирования
в мозге.
Второе. Идея Ухтомского об
«историзме» доминант, о роли следовой
памяти в их возникновении выросла
в современную концепцию о
значении среды как фактора созревания и
организации деятельности мозга.
Понятия «сенсорности» (физиологиче-
56

ского чувствования) «афферентных
систем» (воспринимающих внешнюю
информацию) наполнились ныне
тысячами иллюстраций. На
удивление прав оказался Л. А. Орбели,
который писал, что афферентные
системы создают целые эпохи в
жизни организмов, обеспечивая
возникновение новых видов нервной
деятельности. Эксперименты нейробио-
логов показали, что ограничение
притока импульсов, идущих от
органов движения и внешних
рецепторов, приводит к структурным
изменениям клеток мозга. Особенно
мозга развивающегося!
Воспитанный в потребности
постоянного восприятия сигналов
окружающей среды организм пребывает в
поиске раздражителей этого мира, в
создании «информационной среды»,
общение с которой — суть его
потребностей. Такова основа
современной концепции о мотивации,
развиваемой академиком РАМН К. В.
Судаковым, мотивации как фактора
целенаправленной деятельности
организма. А теперь транспонируйте
эти представления современных
физиологов на явления социальной
жизни, свойственной человеку.
Социальная среда, исходно отражаемая
мозгом, организует психическую
деятельность человека и в то же время,
побуждаемая мотивациями
различного порядка, диктует ему теперь
свои правила. Вот
психофизиологическая предыстория социальных
доминант общества!
Третье. Эти представления
развиваются ныне в современную
теорию происхождения психики, или
сознания. Член-корреспондент РАН
Л. М. Чайлахян опубликовал
недавно книгу, где он анализирует истоки
человеческой психики, отталкиваясь
от сопоставления с работой
«высокоинтеллектуальных» искусственных
систем (киберов). Нейрокибернетика
пытается определить механику
подсознательных процессов — формы
восприятия, переработки и
накопления подспудно получаемой
информации,— поскольку на этой основе
формируется индивидуальная
психика личности.
Эта и другие гипотезы об истоках
сознания ведут к постижению
загадочного мира гипнотического, или
медитационного воздействия на
психику человека, на кажущиеся
необычными формы его поведения, на
феномены ясновидения, мысленной
индукции и манипулирования
сознанием масс.
Четвертое. Концепция доминанты
служит также основой для
понимания причин различных
психопатологий. Любое психическое
расстройство начинается с нарушения баланса
управляющих звеньев высшей
нервной деятельности. Звеньев,
нормальная или патологическая работа
которых замешана на доминантной
основе. Однако здесь же находится
решение проблемы, когда при иных
заболеваниях, не психического
характера, можно влиять на тот или
иной недуг посредством «сознания,
направленного внутрь».
Связывая эти представления с тем,
что было изложено выше
(положение второе), можно заключить, что
дисбаланс физиологических доминант
приводит к нарушению
«нормального» восприятия окружающего мира и
влечет за собой возникновение
неадекватных мотиваций. Здесь лежит
причина «социальных патологий»,
возникающих на разломе
исторического времени, когда масса людей
становится жертвой социальных
доминант.
Пятое. Принцип доминанты
лежит в основе творчества. Тому несть
числа примеров красочных и
разнообразных. Очевидно, развиваясь как
информационная машина по
правилу возрастающей способности «реце-
пирования» пространства, мозг
человека внезапно приобрел
«изюминку», которая позволила ему создавать
системы своих доминант нового
качественного уровня. Что это за
«изюминка» — вот вопрос на завтра.
Но благодаря этой способности —
осмысливать себя и окружающий
мир — человек стал доминировать
на планете. Переделывать ее,
создавая города, плотины, заводы,
финансовые системы, шоу-базары, оружие,
лекарства, книги, фильмы, игрища
из еды, одежды, жилищ, тысячи
тысяч украшений и устрашений облика
человеческого, воздействий на его
психику, длительность и качество
жизни, умение поднимать себя
высоко и бросать низко.
На благо ли своей природе и всему
сущему на Земле? •
:s
57

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!
На всякий
случай
Хирургические перчатки
защищают и врача, и
больного. Поэтому даже
микроскопические отверстия в
них опасны Во Франции
выпускают перчатки иэ
каучука, в который
добавляют микрокапсулы с
антивирусным наполнителем. При
чрезмерном растягивании
или разрыве перчатки
капсулы лопаются и иэ них
выделяется
дезинфицирующее вещество.
В ответ
на боль
Жительница Тель-Авива
Хава Яари пришла в
отчаяние, узнав, что ей придется
перенести операцию,
подобную той, что была
сделана ей два года назад. Ее
расстроила не сама
необходимость повторения
операции, а боязнь
послеоперационных болей, которые
в прошлый раз были
настолько сильными, что
забыть их она была не в
состоянии.
Однако ощущения после
второй операции оказались
совершенно иными. Через
несколько часов Яари уже
сидела в кресле и читала
журнал, совершенно не
испытывая боли. Различие в
ощущениях объясняется
следующим
обстоятельством: к вене пациентки
подключили управляемую ею
помпу, вводящую
микродозы анальгетика, в данном
случае морфина. Сигналом
же для подачи
медикамента служило легкое
прикосновение пальца.
Влияние боли на процесс
выздоровления в последнее
время привлекает внимание
специалистов во всем
мире. Многие врачи считают.
что снятие болевых
ощущений не только улучшает
самочувствие пациента, но и
явно ускоряет
выздоровление.
Использование новой
методики, разработанной
медицинским центром «Хада-
са» в Иерусалиме, дало
возможность медикам
убедиться, что как только у
пациента появляется
возможность управлять
болевыми ощущениями, ему
требуется гораздо меньше
обезболивающих
препаратов.
Можно вылечить,
но пока только
в Китае
Врач Ань Аюе из
пекинской больницы «Китайско-
японская дружба» создал
препарат, с помощью
которого можно быстро
справиться с таким
распространенным и неприятным
заболеванием, как геморрой.
Эффективность лечения
очень высокая — 98 с
половиной процентов.
Лекарство завоевало недавно три
медали на сороковой
Всемирной ярмарке «Эврика»,
проходившей в Брюсселе.
Как защитить
зубы
Кариес — следствие
многих причин, часто
наследственных. Это и
отклонения в основном и солевом
обмене, в составе слюны.
Но самое главное —
микробы, населяющие зубы и
десны. Пагубная роль
бактерий в развитии кариеса
стала очевидной после
опытов с безмикробными
животными. Их зубы не
страдают, даже если в пище
исключительно много сахара.
Наиболее опасна одна
разновидность стрептококков.
Это вынудило специалистов
иэ Швеции и
Великобритании обратиться к созданию
соответствующих
препаратов для вакцинирования
населения.
Есть и другая точка
зрения. Кариес — не столько
заболевание в
классическом смысле, сколько
следствие нарушения баланса в
колонии микробов, когда
верх берут наиболее
зловредные создания. Значит,
можно найти (такие опыты
уже проводятся в США)
экологическую защиту
зубов: или уравновесить
количество различных
микробов, или заменить те или
другие из них более
миролюбивыми.
Что даст лучший
результат — неизвестно, но оба
варианта, по-видимому,
заслуживают внимания.
Рыбы против
атеросклероза
Японские ученые
открыли природные вещества,
которые могут послужить
основой для производства
высокоэффективных
медикаментов против
атеросклероза. Исследователи
иэ научного центра Сагами
выделили около трехсот
видов бактерий, живущих в
желудке сардин, скумбрии
и других морских рыб и
вырабатывающих в большом
количестве специфическую
кислоту, которая
предотвращает развитие
атеросклероза.
Ветер
и настроение
Согласно исследованиям
румынских медиков, сила и
направление ветра
отчетливо влияют на настроение
и самочувствие людей.
Например, сильный западный
ветер, содержащий много
влаги, способствует обо-
58

стрению заболеваний
легких и дыхательньх путей.
Восточный может вьэвать
головную боль и сердечную
недостаточность. Теплые
южные ветры повышают
свертываемость крови.
Северный же, в свою очередь,
повышает кровяное
давление.
Браслет
от морской
болезни
Одна емериканская
фирма из города Палле-Бич во
Флориде выпустила
браслет, который облегчает
страдания от морской
болезни. Стоит нажать
кнопку на браслете, как он
оказывает давление на акуп-
рессурную точку «нви-куан»
на суставе руки, которая,
по мнению китайских
медиков, контролирует
состояние страдающих этой
болезнью.
Морской браслет
шириной два сантиметра стал
уже частью экипировки
британского королевского
флота.
Прибор-нарколог
Медики из университета
шотландского города
Глазго разработали особый
прибор для операционной. Он
непрерывно следит за тем,
находится пациент под
наркозом или готов
проснуться. Монитор
контролирует активность головного
мозга пациента, в то время
как в наушниках, надетых
на того, звучат щелчки.
Если больной реагирует на
звуки, наркоз необходимо
повторить.
ПОНЕМНОГУ О МНОГОМ
Эцти был
европейцем
Продолжается
исследование останков Эцти —
человека, найденного три
года назад в Тироле, на
границе между Австрией и
Италией, чье тело
«хранилось» в альпийском
леднике в течение пяти тысяч лет.
Важными являются
результаты анализа
образцов вго дезоксирибонук-
леиновой кислоты,
выполненного английскими
специалистами в Институте
молекулярной медицины в
Оксфорде под
руководством Мартина Ричардса и
независимо
подтвержденного группой немецких
биологов из Мюнхена,
возглавляемой Сванто Пяябо.
Так как почти вся
хромосомная ДНК этих останков
уже разложилась, ученые
обратились к
митохондриям— микроскопическим
телам, находящимся внутри
клеток и обладающим
собственной ДНК.
Сопоставление ее состава с
аналогичными образцвми, взятыми
у сотан современных нам
людей, показали, что Эцти
был наиболее близок к
восьмидесяти восьми
нынешним жителям Альп,
включая шестнадцать человек из
региона Эцтальских гор,
где было обнаружено его
тело.
Генетическиа
характеристики,
«зарегистрированные» в ДНК,
фиксируются четырьмя
химическими веществами, или
«базами». От альпийской
современной группы людей
набор из трехсот
пятидесяти двух таких «баз» у
Эцти отличается лишь в
3,38 «базы». Их набор у
одного человека (родом не
из области Эцтальских
Альп) оказался полностью
идентичным с ним.
ДНК современных
двухсот пятидесяти пяти
представителей Северной
Европы также была весьма
сходной с ДНК Эцти. их
различия составляют лишь 3,76.
У девятерых из них, в том
числе семерых немцев,
наборы оказались идентичны
тем, которыми обладал
древний человек.
Отличия Эцти от
представителей
средиземноморской расы были
несколько большими, они
составляли 5,35 «базы». Но и
в этой группе,
насчитывающей двести двадцать
восемь человек, у троих
набор был идентичен с
набором Эцти.
С другой стороны,
анализ ста двадцати
образцов ДНК, взятых у
африканцев, населяющих
область южнее Сахары,
показал значительное различие
с ДНК Эцти. Оно достигает
в среднем 7,45 «базы». От
четырехсот девятнадцати
исследованных ДНК
американцев ископаемый человек
отличается в среднем на
6,64 «базы».
Эти результаты, в
частности, опровергают слухи,
согласно которым Эцти
представляет собой
подброшенную кем-то мумию
перуанского происхождения. В
действительности это цен-
найший источник
информации о времени и
обстоятельствах заселения
человеком Средней Европы.
59

г ■-
а
5
НАУКА И УЧЕНЫЙ
География в генах
Алексей Давидович Арманд — видный российский географ-эколог.
Написала и остановилась. Рука дальше не пишет. Это о ком
же я? Об Алеше Арманде, с которым знакома тысячу лет, с
которым училась на одном курсе геофака МГУ, который вот уже
много лет печатается по моему разделу на страницах журнала
«Знание — сила»? Нет, так дело не пойдет. Начнем сначала.
Алеша Арманд, конечно, выделялся на нашем курсе. Высокий, очень
красивый (чего уж теперь, возраст наш позволяет и не то сказать),
немного отстраненный от общей толпы, В то время как остальные,
скорее, предпочитали слово «мы», в нем уже тогда очень яспо
различалось «я». Конечно, определенный флер создавало и то, что
он был сыном Давида Львовича Арманда — известного географа, а
кроме того, еще и автора книжек, которыми, не знаю, как другие,
выбравшие геофак, а я зачитывалась еще в детстве — о вулканах,
землетрясениях, тайфунах и лавинах, географических экспедациях.
Давид Львович был умный, интеллигентный, тонко знавший и
любивший природу человек. Когда-то, через год после окончания
университета, я пришла к нему в Институт географии
наниматься на работу. В моей дурной молодой голове была хорошая каша
из клише о покорении природы и планов ее преобразования, из
романтических представлений об экспедициях — песни у костра,
километры дорог, непроходимые дебри тайги. И каскады ГЭС, я
думаю, там тоже были. Давид Львович поговорил со мной и как-то
очень мягко отказал в приеме на работу. Я бы на его месте
сделала то же самое.
Но вернемся к геофаку. Алеша Арманд был единственным (нет,
пожалуй, еру, был еще Сережка Сладкопевцев) некомсомольцем на
нашем курсе. Это в наше-то время! Когда многие будущие
аспиранты только и делали, что занимались комсомольской работой,
и она служила для них верным пропуском в дальнейшую научную
карьеру. Выть некомсомольцем в пятидесятые годы — для этого
нужно было иметь характер.
Недавно мы вспоминали с Алешей (позвольте уж мне его так
называть) геофаковские времена. Говорили, конечно, и о Наташе
Болотниковой — жене Алеши Арманда, тоже учившейся на нашем
курсе. Наташа была геоморфологом, много работала в экспедициях.
В экспедиции она и погибла. В среднеазиатской пустыне при
возвращении из дальнего маршрута перевернулась машина. Наташа
была легкая, веселая, стремительная. Остались две дочки. Одна из
них — Лена Михайленко (фамилия уже по мужу) недавно
напечаталась у нас в журнале. Так что география в этой семье —
потомственное занятие, можно сказать, география у них в генах.
Разговорились и о сегодняшнем положении в науке. Я потянулась
включить по привычке магнитофон, но Алеша меня остановил.
— Я не мастак говорить. Давай мне твои вопросы, я попробую
ответить на них письменно.
Так и получилась эта статья А. Арманда, которую вам предстоит
прочитать. Вопросы мои были простыми: почему ты выбрал
географию как главное занятие в жизни? Что тебе удалось сделать в
науке, а что не удалось? Как ты смотришь на сегодняшнее положе-
■ ние российской науки, которое многие оценивают как отчаянное,
° но есть и такие, что считают нынешнее время куда более
I л благоприятным для творческой работы, чем времена ушедшие?
В статье А. Арманда вы найдете ответы на все эти вопросы.
<? й Галина ШЕВЕЛЕВА
60

Давид Львович Арманд и Галина Васильевна Арманд-Ткаченко.
Алексей Давидович Арманд сегодня.

Алексей АРМАНД,
доктор географических наук
Я, похоже,
родился
в рубашке
*
1
о
I
18
со 2
Не в ногу
Да что вы, господа ученые, неужели все и в самом деле так плохо?
Хорошо ли вы знаете, что такое плохо? Вроде никто из нас ни на фронте,
ни на лесоповале жизнь не кладет, с голоду не умер, по миру не пошел.
Виноват, впрочем, видел одного. В метро, наигрывает на тальяночке и
просит на издание научной работы. Позавидовал его находчивости, но
бумажку все-таки бросил.
О себе не говорю. Я вообще, помнится, в рубашке родился. Родители так
выбрали момент меня произвести, что война кончилась чуть-чуть раньше,
чем я угодил в нее, сталинский лагерь тоже меня не дождался, а к началу
Афгана райвоенкомат уже перестал мной интересоваться. Так что я
свободно рос вместе с нерушимым Союзом республик свободных. Только, как
сказал бы физик,— в противофазе. Сейчас, к примеру, произошло
одновременное прозрение всех двухсот семидесяти миллионов моих
соотечественников. И пошло соревнование, кто сильнее лягнет прошлое. А мне
что-то скучно стало без светлого будущего. В нем справедливость маячила,
хоть и в густом тумане. Конечно, тонкий опыт с коммунизмом поставили
в семнадцатом году, не помыв руки, оттого результат получился как раз
обратный.
Раньше было наоборот. В дни застойного благоденствия мне каждую ночь
снился экономический кризис, развал. Да кому скажешь, кроме нескольких
друзей? Еще раньше, когда закончил свой путь по костям великий вождь
и учитель, страна надрывалась в рыданиях: на кого нас, сирот, оставил.
Меня только оторопь брала: да что вы, рехнулись?
Вот какой я оказался самостоятельный. Самому приятно. Впрочем, кто
сейчас только не кричит, что и он всегда был не согласен с генеральной
линией партии, считай, первый после Сахарова диссидент. Тут я, кажется,
попал «в струю». Но к диссидентам все же не примазываюсь. Это сестра
моя, Алена, за Даниэля и Синявского на демонстрацию выходила, за
решеткой побывала. А я не из того теста сделан, потрусливей и поленивей.
Что же до несогласия, то не моя это заслуга. Дело в предках. Они впитали
в себя и блестящую русскую философию и теософию, и эсперанто с его
благородными стремлениями, и идеи «Земли и воли». Они поплатились,
конечно, лихо, но мне кое-что успели передать. Моего тут было главным
образом упрямство, этого добра — выше головы. Еще до школы родители
посеяли во мне сомнения в том, что «Правда» — правда, а «дедушка Ленин
жив и любит маленьких детей». Оттуда пошло. Табуном нас принимали в
пионеры, а я в стороне остался. Повалили одноклассники в комсомол, и за
меня взялись. Уже я вузовский диплом получил, а все вовлекали яростно
комсорги последнего из неохваченных в Ленинский Союз. Не охватили.
Сейчас ученую братию, как сухие листья, сдувает ветром за границу. Кого
на запад, за Атлантику, занесло, кого на восток — в Японию, Корею, Китай,
кого даже на юг, в Индию. Порой и меня зовут, но никакого энтузиазма
это у меня не вызывает. Раньше, когда в игольное ушко надо было пролезть,
в Индии побывал, на Шпицбергене. Это уже была география.
62

Где началась география?
Я не исключаю, что и сама моя профессия получилась из того же самого
чувства противоречия. Ведь я рос под гром победного марша наступающего
по всему фронту морально-политического единства. Как колосья ржи под
порывом ветра, склонялись согласно головы при каждом сигнале со Старой
площади. Если не склонялись — слетали. Не могла не зудеть мысль:
неужели и мне предстоит так же кланяться? Науки о природе казались
самыми безобидными в этом смысле профессиями.
Нет, не все было так сухо и рационально. Были и романтика дальних
дорог, и непонятное волнение при погружении в «настоящую», незамусо-
ренную, неогороженную природу. Это, наверно, от Бога. И, несомненно, от
родителей. От отца-географа и мамы-геоботаника, если хотите, наполовину
географа. Ничего похожего на давление, уговоры с их стороны не было. Они
просто с увлечением занимались своим делом, ездили в экспедиции и со
школьных лет стали брать в поездки меня с сестрой.
Последней каплей, перевесившей географическую чашу на моих весах,
стал зоологический кружок. Зоология в тот момент конкурировала в моих
симпатиях с географией. Экскурсии за город, определение птиц по голосам и
зверей по следам на свежем снегу — это было как будто для меня выдумано.
Но в мрачные декабрьские дни мы никуда не поехали. Нас посадили за
широкий покрытый линолеумом стол и выдали каждому по лягушке,
обездвиженной хлороформом. Велели разрезать ей брюшко и грудь. Сердце
лягушки, вынутое на линолеум, продолжало биться. Туг и закралось
сомнение, что биологию создают люди, влюбленные в живую природу.
Подобная «любовь» и сейчас кажется мне такой же подозрительной, как та,
в которой постоянно клянутся люди с ружьем или удочкой в руках.
Вот как и сошлось все на географии. А дальше неизвестно откуда
появилось и стало крепнуть убеждение, что старушка-география своего
главного слова еще не сказала. Удручало положение ее среди самодовольных
«полноценных» наук в роли Золушки, без теоретического приданого, без
престижа. На каждом шагу, где только собирались два географа, начинались
жалобы на судьбу за непризнанную падчерицу среди богатых сестер.
Географический синдром неполноценности питался тем, что нас не звали
разрабатывать проекты великих строек коммунизма вроде освоения целины,
посадок лесных полос в степи или превращения Волги в цепочку
водохранилищ. Инженеры и чиновники прекрасно обходились своими силами, а в
природоведах видели лишь досадное препятствие к достижению цели.
Золушка Золушкой, но мы знали и то, что без географических знаний
невозможно сложить правильное представление о мире, о жизни, о
назначении человека. В деле самосознания человека география идет рядом с
философией и историей, она участвует в оформлении мировоззрения. Для
выполнения этой функции на уровне знаний каждого нового столетия
географии потребовались мужество и предприимчивость десятков тысяч
исследователей. Присоединиться к легиону этих гигантов, встать им на
плечи и продолжать их дело представлялось мне большой честью. В век
научно-технической революции новых земель уже не откроешь, зато
географии дозарезу нужна теория. Чтобы научиться вычислять возможности
природы противостоять напору людей и с высокой вероятностью
прогнозировать последствия наших человеческих промахов. Тут-то, казалось, и надо
ожидать новых географических открытий, которые должны потрясти мир.
Выстраивался такой ряд: чем сложнее объект науки, тем дольше он ожидает
своего осмысления в форме законов природы, законов мира. Сейчас
математики с их абстрактной безразмерной точкой и числом добились
наибольшего успеха. Они подготовили почву для теоретической физики,
науки об элементарных частицах, неживых телах и волнах. Физика
построила фундамент для химии и астрономии, где изучается синтез сложных
неживых образований. Дарвин и Мендель начали сооружать здание теории
живого вещества. Не настала ли очередь подключить к природе ее самое i л
сложное образование — человека, и создать общую теорию развития мира? 5 g
География — самая развитая из дисциплин, озабоченных взаимодействием |
людей с окружающей средой, так ей и карты, целые атласы карт в руки.
g
5 g
|
<?
63

ID
9 С такими ожиданиями я вошел в науку. Не буду скрывать, тайное
ожидание касалось и меня самого. Руки чесались взяться за изобретение
§ географических законов и теорий.
■I
Геокибернетика
Не успел оглянуться, как пришла пора отчитываться, что удалось сделать,
где споткнулся. Об этом напомнила мне редактор журнала «Знание — сила»,
мой старый друг и однокурсник. Небескорыстно, понятно, напомнила, в
расчете на статью, но, пожалуй, вовремя. Надо сказать, конь еще не
* с остановил свой бег, разве только сменил бешеный галоп на умеренную
рысь. Но это не мешает оглянуться назад.
Скажу сразу: потрясти мир открытием века не удалось. Разочарования,
впрочем, это не вызвало. Для теософа туг нет проблем: что не успел
выполнить, доделаю в следующем воплощении. А если к тому времени мои
открытия сделают другие, еще лучше. Руки освободятся для более важных
дел. Но кое-что из ожиданий все же совершилось. Тут опять придется
вернуться на полвека назад.
В полуподвальной сырой московской квартирке на проезде Серова среди
многих интересных людей у нас до глубокой ночи засиживался Александр
Александрович Малиновский, в просторечии Кот. Его отца, А. А*
Богданова, смешал с грязью в своей самой теоретической книге В. И. Ленин. И
таким образом похоронил на десятки лет науку наук XX столетия, по праву
принадлежавшую русскому уму,— тектологию. Много позже она была
заново открыта американцем Норбертом Винером и получила название
«кибернетика». Еще ничего не зная про Винера, я слушал, затаив дыхание,
рассказы сына нашего богоискателя-кибернетика о фантастической
способности умных машин и живых организмов направлять свои действия,
исправлять ошибки, залечивать повреждения. Потом, занимаясь древним
оледенением Земли, развитием ландшафтов, городов и народов, я всюду
натыкался на кибернетические свойства водных и ледяных потоков,
атмосферных вихрей, заводов, городов, государств. Первобытный взгляд на
земные события как на бусы из чередующихся причин и следствий
понемногу сменялся многомерной картиной, где важное место занимали
петли обратной связи, осуществляющие саморегулирование. В моем
собственном характере, в семейных отношениях, в истории «нежной любви»
волка к зайцу в природе и на экране, в политике, в экономике с помощью
этого механизма оказывалось возможным объяснить множество феноменов.
Устойчивость, гибкость географических систем, срывы их в моменты
кризисов, переключение с одной программы на другую стали не такими
загадочными. Поразительное, окрыляющее это чувство — понимать
скрытую суть вещей. Как будто идешь по холмам и горам и они разговаривают
с тобой, не стесняясь, рассказывают каждый свою историю. Это чувство не
дает мне покоя и сейчас, гонит коня, не позволяет остановиться. Но сделать
тут предстоит еще бесконечно много.
Я был неодинок в своем поиске и даже не в центре событий. Ряд
блестящих имен освещали мне дорогу: Норберт Винер, Уильям Эшби,
Алексей Ляпунов, Илья Пригожий и многие другие. Свою заслугу я вижу
лишь в том, что вошел в бригаду из нескольких современников и коллег-
географов, которые скрестили две независимые ниточки развития, два
■отдельно выросших дерева — географию и науку о системах, кибернетику.
Гибридная веточка прижилась. Подождем, я не сомневаюсь, что она
вырастет и даст хороший урожай.
С кибернетикой легче стали расшифровываться некоторые
закономерности, замеченные географами раньше и оказавшиеся частными случаями
более общих правил. Не поясняя подробно смысла, назову принцип платы
« за расстояние, принцип образования географических зон, образования
| иерархии поселений, роста городов. Сюда же попадают феномены теории
i центральных мест А. Кристаллера — тенденция множества населенных
; g пунктов, метеостанций, деревьев и птичьих гнезд в лесу, сусличьих нор
| ~ располагаться по схеме плотнейшей упаковки в шестиугольные решетки.
« 5 Своих собственных, географических законов так и не образовалось. Но уже
64

нет уверенности, что они нужны, разве что для удовлетворения
профессионального честолюбия братьев-географов.
Если подытожить несколько более сухо и научно, то получится вот что.
Удалось:
Первое. Ввести представления кибернетики, такие, как «обратная связь»,
«саморегулирование», «самоорганизация», «программа», «канал связи»,
«количество информации» в обиход географии. Кибернетика позволила понять
единство законов, управляющих неживой, живой природой и обществом,
различить специфику проявления общих законов в этих трех сферах.
Второе. Ввести в географию понятие о характерном времени процессов.
Третье. Разработать представления о природном комплексе как
информационной системе, где происходят прием, передача и перекодирование
потоков информации между живыми и неживыми объектами.
Четвертое. Открыть особое свойство природных границ: способность
переключения приграничных систем из одного состояния в другое, подобно
триггерам (переключателям) в электронике.
Пятое. Разобраться, какие механизмы обеспечивают устойчивость и,
наоборот, крайнюю неустойчивость природных и
социально-географических систем.
Шестое. Удалось не изобрести ни одного нового мудреного термина
(подобно «геоситуации», «нуклеарной системе», «геохору», «геомеру» и т. д.
Короче говоря, мне есть чем быть довольным. Боюсь, однако, больше
осталось того,
Что не удалось.
Любопытство человека ненасытно. Не могу отделаться от зависти к Туру
Хейердалу и Жаку Кусто. Они исколесили весь мир, побывали на острове
Пасхи, в амазонских гилеях, на Сулавеси, куда и я втайне от всех целился
в молодости. Так же как на Гималаи, в Тибет, в Антарктиду, на озеро
Виннипег и водопад Виктория. Все это осталось мечтой за непроницаемой
стеной железного занавеса. Жадность, понятно, родилась раньше человека.
На просторах Советского Союза тоже было где порезвиться. Тут уж я отвел
душу. Камчатка, Карпаты, Вилюй, Курилы, Анабар, Хатанга, Урал, Памир,
Байкал, Тянь-Шань, Хибины, Кавказ — устанешь перечислять, где мне
пришлось поспать на земле, встретиться с прекрасными людьми.
И отовсюду вместе с полевыми дневниками, гербарием и образцами почв,
вместе со снятыми фотопленками я увозил написанные акварелью и
масляными красками пейзажи, а порой и портреты. Три страсти как нельзя
лучше дополняли друг друга, как нельзя больше мешали друг другу —
посмотреть, нарисовать, сфотографировать. А была еще и кинокамера, а в
дни несознательной зеленой молодости еще и ружье оттягивало плечи, и
катушка от спиннинга болталась в рюкзаке. Из-за вечной конкуренции с
самим собой так я и остался дилетантом в охоте, в фотографии, в
живописи. Не вышло, не удалось. Зато все чаще меня посещает мысль, что
чувство дружеского родства, какого-то уравновешенного единства с
природой, например каменистой Карелии, я никаким из эт"юс способов в
отдельности получить бы не смог. Чувство рождалось из понимания того,
как совершенна форма гранитных «бараньих лбов», и из знания, как они
вырезаны гигантом-скульптором — материковым ледником, и из взгляда в
ультрасинюю глубину оставленных ледником озер, только когда все это
соединялось вместе. В одухотворенный мир Земли можно проникнуть,
рассматривая ее, как человека, и снаружи, и изнутри, его внешнюю стать
и характер, его историю и стиль одежды.
Пережить сопряженность с ландшафтом — это то, что мне удалось.
Передать это ощущение другим — то, в чем я оказался бессильным.
Графики научных отчетов сухи, фразы литературного стиля бедны, краски £
бледны, фотографии бездушны рядом с природой. 5
А как же с географией? 1 g
X О)
«Чего изволите?» — такой была география еще десяток лет назад. Как и S «
все науки, имеющие выход в идеологию и политику. Вспахать целину — « £
3 Знание — сила № 5 э

1 пожалуйста. Прорыть канал — пожалуйста. Осушить Аральское море,
| затопить леса, построить атомный комплекс... Наука служила коммунизму.
Честные голоса отдельных энтузиастов в защиту природы никому не были
слышны. Их не печатали, экологические темы числились среди секретных,
за смелые выступления: преследовали. Светлой памяти Леонид Федорович
Куницын несколько лет вел специальные исследования в Западной Сибири.
Он убедительно показал, что разлив искусственного Обского моря станет
началом климатической катастрофы для огромной территории. Но никого
«наверху* не убедил. Море не состоялось только потому, что на его дне
нашли залежи нефти. Протест комиссии по Байкалу против загрязнения
*го озера целлюлозным комбинатом несколько раз возвращался авторам с
предложением переделать так, чтобы не было требования закрыть
производство. В последнем варианте требование со многими оговорками было
снято, и до сих пор в магазинах заворачивают гвозди в байкальскую бумагу.
Но вот рухнуло здание за решеткой из идеологических арматур. Кажется,
тут-то и развернуться. И правда, замаячили в печати статьи, о каких
недавно и мечтать не смели. По географии культуры, географии религии,
политической географии. Но, как у Некрасова, «недолги были радости». В
больном организме страны здоровых органов быть не может. Даже «органы»
госбезопасности испытывают недомогание. А наука просто выставлена на
панель: «Месье, я обещаю, что вы будете мной довольны». Одному, другому,
третьему... Кому бы еще продаться?
Раньше сидели в одном общем государственном кармане. Теперь по
выбору можно пересесть в карман частника, если возьмет, или остаться без
кармана совсем. Новый хрен старой редьки не слаще.
Что сохранилось? Сохранилась вера в бессмертие древней науки.
География свой ресурс не выработала. Нужда в ней не исчезла. Проблема создания
гармоничной системы «общество — среда» с каждым днем становится
острее. Ни физики, ни техники ее не решат.
Еще светят местами маяки корифеев-географов, и кое-какая молодежь
держится около них на плаву. Не всех сдуло центростремительными
вихрями. Но разгром, учиненный большевиками в храме науки, посильнее,
чем тот, что устроила вторая мировая война. Глядишь, в следующие семь
десятков лет он заровняется. К тому времени мы догоним и перегоним:
западную науку на пути от рабской сталинской психологии к рыночной.
Как всякий кризис, кризис науки послужит ей огненным очищением.
Тогда, пожалуй, науки о Земле наконец скажут, каким образом сочетать
интересы суетного человечества и неторопливой природы.
Скажите, это все про нас, ведь есть же еще и западная наука. Она не будет
стоять на месте. Конечно, так, но, по моим прогнозам, просвещенный
Запад ожидает кризис почище нашего. Вылезать из ямы будем вместе.
Эх, наука!
Когда творится смута, кому как не землеведам довести до сознания
обывателя, что земной шар съежился до размера мандарина! Он опутан
кабелями, радио- и телемостами, скоростными самолетными рейсами,
сотни спутников ведут слежку за человеческими муравейниками. Никуда не
денешься, не убежишь. В тесной земной квартире не осталось свободных
комнат и даже углов. Хотим мы или не хотим, надо жить в этой коммуналке
и ладить с соседями. Кто растолкует, что мы не случайные сожители в доме?
Но ученые включились во всеобщую игру. Раньше силачи перетягивали
канат для забавы, по праздникам. Сегодня все, кто может, перетягивают на
себя общее одеяло, и уже всерьез. Вот это беда, вот где боль, господа
интеллигенты! А докричаться до рядового землянина, если ты не политик
или журналист, стало вовсе невозможно.
£ Куда бы податься? Озираюсь по сторонам, как в молодые годы. Пойти в
* священники, в учителя, в спекулянты? Или просто бить баклуши и
i поносить правительство?
£ | Боюсь, не хватит сил бросить свою географию. •
я
X
Г)
бб

Во всем МИРС
Пополнение
арсенала
Достаточно редкий
физический эффект комптс-
но век ого рассеяния с
некоторых пор применяется
в специальном
медицинском приборостроении и в
качестве
высокочувствительного средства
измерения в исследованиях.
Совсем недавно он был
принят «на вооружение» в
Лаборатории аэронавтики
в Мельбурне для
определения скрытой коррозии
ответственных
авиационно-космических деталей.
Ее наличие
обнаруживается благодаря тому, что
при фактически
одинаковой плотности
материнского материала и
продуктов коррозии последние
всегда бывают
пористыми, а это снижает
эффективное значение
плотности в достаточной для
измерения степени.
В этой лаборатории
эксплуатируется так
называемая опус — опытная
установка, работающая по
принципу обратного
рассеяния рентгеновского
излучения на свободных
электронах и получившая
положительные отзывы
прочнистов-практиков. Заодно
подтверждается давний
вывод корроэионистов об
отсутствии одного
универсального способа или
средства распознавания
скрытой коррозии. Данный
физический метод, хотя и
является предельно
точным, не может
претендовать на роль панацеи от
всех бед «чумы техники».
О
О
о
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
с
Скорее это полезное
дополнение к оправдавшим
себя традиционным
методам в арсенале
технического контроля деталей
современных летательных
аппаратов.
Летят
перелетные
птицы
Пустыня Саудовской
Аравии — единственное в
мире место, где площадь
болот не уменьшается, а
увеличивается, что влечет
за собой и увеличение
популяций болотных птиц. Но
спрос на пресную воду в
этом регионе так велик,
что правительство
Саудовской Аравии обратилось с
просьбой к
Международному союзу охраны природы
разработать план
регулирования водных ресурсов
местных болот. Дело в
том, что они могут стать
жертвой все
возрастающего спроса на воду со
стороны сельского хозяйства.
Этот спрос увеличивается
ежегодно на три
процента. Предполагается, что
эксперты по болотам
Международного союза
охраны природы совместно с
Национальной комиссией
Саудовской Аравии по
охране живой природы в
ближайшее время
приступят к определению
экономической ценности
местных болот, что будет пер-
О
О
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
с
о
о
I
а.
О
вым шагом к разработке
комплексного плана их
регулирования.
Предполагается также нанять
гидрологов, которые определят,
какое количество воды
можно будет откачивать из
болот без нарушения их
жизнеспособности и с
учетом сохранения фауны.
Отходы...
отходы
А куда от них
денешься? Ежегодно во всем мире
производится 2,1
миллиардов тонн промышленных
отходов, и 338 миллионов
тонн из них относится к
категории опасных.
Конечно, в разных странах их
количество различно. Так, на
США ежегодно
приходится 275 миллионов тонн
отходов, а на Таиланд —
лишь 22 тысячи тонн. И
куда же их девать? Одни
страны закапывают
отходы в землю, другие —
выбрасывают в море, третьи —
вывозят в страны, где их
готовы принять за деньги.
Например, Гвинея-Бисау
не смогла устоять в 1000
году против предложения
захоронить у себя 15
миллионов тонн опасных
отходов за сумму, вчетверо
превосходящую стоимость
ее валового
национального продукта. И сегодня нет
ни одной статьи в
международных конвенциях о
транспортировке опасных
отходов в другие
государства, за исключением
Антарктиды, а посему
торговля смертью
продолжается.

Военно-промышленный комплекс и деформации в
нашем обществе, вызванные его созданием, его
длительным функционированием и мощью, в нем
сосредоточенной,— также из наследия мировой войны и
эпохи «холодной войны». И один из рубежей, который
предстоит преодолеть на пути к нормальной структуре
экономики и естественной организации общества.
Ирина Прусс
Мечи и орала
Социологические данные долго собираются, еще дольше
обрабатываются и анализируются, и потому предстают перед читателями
всегда как бы немного устаревшими. Исключение составляют
результаты экспресс-опросов, но и качество этих результатов бывает
соответственное.
В нашей стране многое меняется очень быстро, и годичная
давность, конечно же, взывает к обновлению материала. Мы решили
предварить статью, в которой рассказывается об исследовании, занявшем
само по себе не меньше года, последними экспертными оценками
Международного центра исследований экономических реформ. О
тенденциях и проблемах, обнаруживших себя в 1994 году, говорят
социологи — кандидат экономических наук Л. Косдлс и доктор
экономических наук Р. Рывкина
«...Необходимы ясность и четкость намерений государства в адрес
различных предприятий, чтобы руководители и коллективы знали, что
их ждет в ближайшей перспективе... Отсутствие такой ясности на
фоне значительного и «дерганного» сокращения военных расходов
привело российский ВПК в состояние шока. Этот шок сопровождался
значительным сокращением производства как военной, так и
гражданской продукции, нарастанием неплатежей, постоянными задержками
зарплаты, массовым уходом квалифицированных специалистов...
В то же время часть предприятий оправилась от шока и стала
приспосабливаться к рынку. Прежде всего на них начали
формироваться реальные собственники: наиболее сильные хозяйственники стали
де-факто вести себя как собственники. Пока это только немногие из
директоров, по оценкам опрошенных, не более десяти — двадцати
процентов.
Другая перемена, которая способствует адаптации предприятий к
рынку,— изменение характера государственного управления ВПК.
Органы управления уже не вмешиваются в оперативную деятельность
| предприятий, но усиливают множество экономических и администра-
| тивных запретов.
i л Необходимость вхождения в рынок заставляет директоров искать
5g контакты с теми, кто предъявляет реальный платежеспособный спрос
« * на их продукцию. Государство среди таких заказчиков занимает дале-
*? з ко не первое место. Такое изменение характера контактов директоров
68

предприятий ВПК, продиктованное соображениями экономической
целесообразности, размывает социальную базу прежней
административной экономики...
Наконец, в ходе опроса выявилось усиление политической апатии
и неверия работников ВПК в способность нынешних политических
лидеров решить проблемы отрасли...».
Повторим: это — данные 1994 года. Вы убедитесь, что они
фиксируют усиление и развитие тех тенденций, которые были отмечены в
предлагаемой статье, основанной на результатах опросов научных
институтов ВПК в 1993 году.
Непосильность бремени военной
славы, собственно, и послужила
подлинным толчком к переменам. Не по
силам — надо отказываться.
Отказываемся. Командиры
военно-промышленного комплекса, естественно, злы:
у них отнимают высокое положение,
особые льготы, возможность
заниматься любимым делом в особых
условиях...
Да и потом есть у них своя
правда: с них требуют перевооружения
производства, а денег не дают. Или
дают — копейки. Но ведь уже
школьник, одолевший сложение и
вычитание, знает, что конверсия —
дело дорогое. Чем глубже конверсия,
тем дороже. Наша и вовсе должна
быть золотая, а на нее дают медный
грош.
Говорят, денег нет.
Передо мной лежат три научных
отчета, представленных кандидатом
экономических наук Леонидом Ко-
салсам в Международный центр
исследований экономических реформ.
«Оборонные институты в условиях
перемен. Доклады по материалам:
выборочных социологических опросов
руководителей».
Ну и что там может быть
интересного? Известно заранее: просят
денег. Листаю, заглядываю в конец,
туда, где некоторые выводы и
предложения. Читаю:
«Сокращение бюджетного
финансирования деятельности оборонных
институтов»...
5>го автор предлагает: денег давать
еще меньше? А как же школьник,
который знает...?
Возвращаюсь к началу.
Миф первый. Оборонка готова
выступить против нового режима,
который отнял у нее почти все.
Вот и подтверждение: ошибочной
признали внешнюю политику 54, а
экономическую — и вовсе 82
процента опрошенных. Политику в
оборонной сфере осудили 85, а курс на
конверсию оборонного
производства — 59 процентов руководителей
оборонных НИИ. В последнем
случае их все-таки могло бы быть и
побольше... Подумайте: почти
половина считает, что нынешняя
мирная политика по отношению к
Западу правильна! Почти половина
поддерживает конверсию...
Опрашивали их во времена
сурового противостояния президента и
Верховного Совета, отчет датирован
1993 годом. Разумеется, спросили, за
кого они в этом противостоянии.
Выяснилось: альтернативу
президентскому курсу поддерживает
подавляющее меньшинство — за Съезд и
Верховный Совет высказались 12
процентов. Зато объявили, что
никого не поддерживают, 47 процентов.
За каких-нибудь там фашистов или
крайних русских националистов
почти никто не высказался. А за
президента и правительство — 35
процентов.
«Ведущее настроение —
отчуждение от всех имеющихся институтов
власти и их действий...
Зафиксированная картина мнений опрошенных
руководителей оборонных
институтов в основном аналогична
состоянию сознания других социальных
групп в России и отражает
особенности общественного мнения
страны... В сложившихся условиях
неустойчивого политического
равновесия в России широкой
организованной оппозиции курсу реформ со
стороны изучаемой группы скорее
всего не будет»...
Вот так-то: настроение среди
командиров военного производства
примерно такое же, как в среднем у
всего населения. Что же они, своего
интереса не понимают, что ли?
Исследование лишь фиксирует эту
странность. Но если подумать,
объяснение найдется быстро. Все опро-
X
(О
69

и. Прусс. шенные руководители, что именно
мочи и ору _ ^ организация может оказаться в
числе упраздненных?
сы показывают железную закономер- Что придется сокращать число
ность: чем выше образование, куль- оборонных НИИ — как свидетель-
тура, кругозор — тем больше при- ствует отчет, понимают. И даже, судя
верженность к экономическим и по всему, согласны отнести это к
политическим реформам. Как вы себе — но наиболее сильные руково-
понимаете, у руководителей оборон- дители наиболее успешных институ-
ных НИИ образование существенно тов (если сбросить со счета тех, кто
выше начального и с кругозором тоже вообще не может перепрофилиро-
неплохо. Так что в принципе резуль- ваться из-за особенностей своей во-
таты опроса должны были дать рез- енной специализации),
кий перекос в сторону новых цен- Пожалуй, самое парадоксальное вот
ностей, в пользу рынка и демокра- в чем: та конверсия, за которую вы-
тии. А дали — как у всех. Как у сказалось большинство (пополам во-
радикальных интеллигентов, уравно- енные и гражданские работы), уже
вешенных ветеранами, коммуниста- по сути завершена. Когда
проводами и националистами:. лось исследование, на военные раз-
Согласитесь, эта «средняя» дорого- работки в институтах шло только 55
го стоит. За ней — борьба привычек процентов финансирования, сорок
и шкурного интереса с пониманием пять — на гражданские разработки,
необходимости и неизбежности пе- Три четверти подразделений оборон-
ремен. Стоит ли требовать, чтобы ных институтов выполняли граждан-
еще и горячо привествовали эти пе- ские работы, в среднем по 14 про-
ремены... Между прочим, попдерж- центов на каждое. При этом почти
кой в 35 процентов голосов гордился все руководители — 94 процента —
бы любой европейский политик, ко- заявили, что они могли бы выпол-
торый прекрасно знает, что многим нять в полтора раза больше граждан-
соотечественникам нет никакого дела ских работ, если бы были заказы,
ни до него, ни до его соперника. Однако обратим внимание на су-
Директора равнодушны к полити- щественную оговорку: «если бы были
ческим разборкам просто потому, что заказы».
заняты своими проблемами, решить «Представляется,— написано в от-
которые, как теперь они уже твердо чете,— что в принципе имеются бла-
знают, никакие власти им не по- гоприятные социально-психологаче-
могут. ские условия для проведения кон-
А проблем, как все мы догадыва- версии в оборонных институтах. Они
емся, у них много. Та же конверсия, накопили довольно серьезный опыт
которую каждый понимает по-сво- выполнения гражданских разработок,
ему. В этой ситуации одним из ключевых
Полностью отрицают конверсию условий успешного осуществления
всего 3 процента опрошенных; вряд конверсии является наличие плате-
ли меньше окажется таковых и среди жеспособного спроса (государствен-
всего мирного населения страны, ного или частного, не имеет значе-
Однако не следует обольщаться: за ния) на гражданские разработки. Если
выполнение только гражданских раз- такой спрос не сформируется в Рос-
работок бывшими военными инсти- сии в ближайшее время, то,
потугами не высказался никто; боль- видимому, добровольной конверсии
шинство (63 процента) — за оборон- со стороны оборонных институтов
ные и гражданские заказы поровну; трудно ожидать».
и каждый четвертый — за вкрапле- О каких проблемах говорили руко-
ния отдельных гражданских работ в водители оборонных институтов со-
военную в основном тематику НИИ. циологу, можно догадаться. Нет де-
Вот так они понимают конверсию. нег. Нет заказов. Уходят люди.
Может быть, в такой трактовке и «Сложившаяся ситуация с заказа-
есть свой резон, поскольку мы со- ми на работы оборонных институтов
храняем армию и кто-то должен за- говорит о малом внутреннем спросе
g ниматься ее вооружением. Но во на научные разработки: государство
Z сколько раз меньше нужно таких вынуждено сократить такой спрос, а
з НИИ? И отдают ли себе отчет опро- возникающий частный сектор пока

относительно невелик и
конкуренция в его рамках не столь
значительна, чтобы породить существенный
частный спрос на нововведения...»
Оптимисты утверждают, что
скоро — относительно скоро, уточняют
они, уклоняясь от точного
прогноза,— все наладится и начнет
действовать новый, рыночный механизм
финансирования науки (не только
оборонной, но и всей российской
науки) — такой, как во всех
нормальных развитых странах. Но все
же есть опасение, что в зазор между
централизованно планируемым
прошлым и конкурентным рыночным
будущим может ухнуть вся наука. И
уж особенно оборонная.
Во всяком случае, на момент
опроса ее бюджет был равен примерно
половине потребного и складывался
из: наполовину — бюджетные
ассигнования; 38 процентов — плата за
выполненные заказы
государственных предприятий из их собственных
средств; 11 — давали российские
коммерческие структуры и всего один
процент — иностранные заказчики.
Особенно умиляет этот один
процент на фоне очень громких
заявлений о том, что наша оборонная
наука — самая научная в мире и
тридцать пять тысяч одних шпионов
расшибаются в лепешку, чтобы украсть
наши наиновейшие технологии.
Впрочем, о мировом рынке мы еще
поговорим. Так или иначе, часто
денег оборонке не хватает даже на
зарплату, а если и хватает — то на
очень маленькую.
Естественно, люди уходят.
Знаете, какая текучесть кадров была
в ВПК, когда он жил за высокими
заборами и со всеми привилегиями
из нашего с вами кармана? Два-три
процента. В легкой
промышленности, где люди работали на
изношенном оборудовании, в тяжелых
условиях и получали намного меньше,
текучесть была 16 процентов.
А сейчас в ВПК текучка — 35
процентов.
«Былая кадровая стабильность
потеряна, многие коллективы
распадаются».
В принципе это и есть часть
стихийной конверсии: за последние два-
три года оборонные институты
«похудели» в два-два с половиной раза.
Однако, как и со спадом
производства, кое-что мешает видеть в
массовом оттоке людей инструмент
структурной перестройки экономики. На
производстве спад выбраковывает, к
сожалению, не слабейших, а всех
подряд. Из оборонки уходят не все
подряд, а как раз сильнейшие.
Один из руководителей
конструкторского бюро авиационной
промышленности сказал в интервью: «Слой
ведущих сотрудников, определяющих
научный потенциал организации,
составляет всего 10—15 процентов
общего состава научных сотрудников
и инженеров. Именно этот слой, по
мнению большинства опрошенных,
таял в оборонных институтах
быстрее всего».
Но хуже всего совсем другое: эти
лучшие специалисты, способные
определять лицо нашей науки, уходят
не иросто из оборонки, а из науки
вообще.
Так или иначе, институты
вынуждены закрывать часть работ, причем
далеко не только военных. В
Москве, например, каждый четвертый
руководитель заявил, что ему пришлось
отказаться в основном от
гражданских разработок; чуть больше
руководителей закрыли оборонные
разработки; а большинство — и те, и
другие. Интересно, что в провинции
(обследовался город Киров) более
целенаправленно прикрывали
именно военные работы — если же
говорить об их перспективности
(которую теперь, кажется, все понимают
как коммерческую), то почти
половина руководителей московских
институтов заявили, что им удалось
избавиться только от безнадежных в
этом смысле работ, а все
перспективные они продолжают — в Кирове
же таких удачливых не оказалось.
Короче говоря, у оборонки
сегодня слишком много проблем и
слишком мало надежды на то, что
государство окажет в их решении
существенную помощь, чтобы ко всему
этому еще и активно заниматься
политикой. Конечно, оборонка — не
физическое лицо, которое может
решать свою продовольственную
программу на собственном садовом
участке, заниматься финансовой
стабилизацией семейного бюджета с
помощью приработка. И рынок для
оборонки — земля незнаемая, не то,
что для директоров из любой другой
отрасли, давным-давно научившихся
обходиться без Госснаба и Госплана.
5
-S3
71

И. Прусс.
Мечи и орала
и
с:
О
I
со
Но что делать, если у государства нет
ни денег, ни разумного плана
конверсии? Оно поступило с оборонкой
так же, как и со всей экономикой:
вместо средств подарила ей свободу
самостоятельно выкручиваться из
создавшейся ситуации.
И выкручивается. Потому — не до
политики.
Миф второй. Чем слабее дисциплина в
оборонке, тем легче уплывают в
«горячие точки планеты» наши
военные технологии.
Было бы глупо оспаривать, что
оборонные институты
подторговывают втихаря военными технологиями.
Я и не собираюсь это оспаривать.
Материалы исследования заставляют
усомниться в другом: в том, что
подпольная торговля
научно-техническими секретами напрямую связана
с ослаблением трудовой
дисциплины. Как раз наоборот.
Но начнем с первого шока; автор
отчета назвал его «шоком свободы».
Он был, наверное, у всех, кто
искренне жаждая свободы (в основном
в смысле политическом) — и,
получив ее (в основном в смысле
экономическом), с трудом соображает, что
же теперь с ней делать.
Немного придя в себя,
администрация оборонных институтов
занялась тем же, чем занимается
большинство бюджетных организаций,
имеющих к тому условия: сдала в
аренду помещения и оборудование.
«Сдачей в аренду помещений
занимаются практически все институты,
у которых есть для этого
возможности, даже институты Министерства
обороны, которым это запрещено.
Сейчас сложился своеобразный
симбиоз оборонных институтов и
коммерческих структур. Последние,
используя имущество институтов,
занимают их сотрудников,
обеспечивают их заказами и отдают часть своей
прибыли».
Конечно, сдавать, кроме
помещений, еще и оборудование, получая
взамен заказы, особенно выгодно:
люди при деле и при зарплате. Но
вклад коммерческих структур в
финансирование оборонных институтов
составляет только 11 процентов.
Оборудование, видно, слишком
специфично для коммерческого
использования, да и состояние его вовсе не
настолько блестящее, как это можно
вообразить. Лишь 5 процентов
опрошенных руководителей считают, что
материально-техническая база их
института на мировом уровне; 55
процентов заявили, что она ниже
мирового уровня, но пока
удовлетворительна, 39 процентов объявили свое
оборудование просто устаревшим.
Сдав все, что можно было сдать,
руководство, как правило,
убеждалось, что вырученных таким образом
денег на нормальную — привычную —
жизнь и работу не хватает.
Разумеется, все время не
прекращаются поиски заказчиков, а все
работы института проверяют на
коммерческую ценность. Эти работы
многим институтам помогли
сохранить свой основной научный
потенциал.
«В каждом из институтов делались
разработки, которые уже имели
коммерческий успех и принесли
значительную прибыль. Об этом говорили
23 процента опрошенных
руководителей научных подразделений,
причем от института к институту доля
таких успешных коллективов среди
всех подразделений меняется не очень
сильно (от 12 до 25 процентов).
Интересно, что те подразделения, в
которых такие разработки делались,
производили много коммерчески
успешных нововведений — в среднем
десять. Это говорит о том, что хотя в
целом оборонные институты и не
являются организациями, которые
могут выжить без поддержки
государства, в большинстве из них есть
конкурентоспособные подразделения,
которые могут существовать в
условиях экономической свободы и
создавать полезные разработки».
Естественно, вместо того чтобы
кормить весь институт, удачливые
подразделения пытаются уйти от него,
выделиться в самостоятельную
коммерческую организацию. «Масштабы
учредительской деятельности
обследованных институтов немалые: по
полученным оценкам, в среднем при
каждом из них создано семь фирм с
чисто российским капиталом и две
совместные фирмы».
Такие фирмы возникают двумя
путями. «Снизу» — это когда
деловой сотрудник уходит из института,

создает собственное дело и
вовлекает в него своих бывших коллег, в
качестве работы которых он уверен,
и снабжает их заказами. Как
правило, это делается в обход начальства,
которое чувствует себя в таких
случаях обойденным.
Другой путь — «сверху», когда
руководство само создает подобную
фирму, включает в нее особо
приближенных и, используя свое
положение, связи, добывает заказы.
К работе таких негосударственных
фирм привлекаются далеко не все
сотрудники института — примерно
13 процентов. Их заработки резко
возрастают, превышая раза в четыре
заработки остальных. Это,
естественно, рождает конфликты и
провоцирует обойденных искать другую
работу.
Чем заняты коммерческие фирмы
при оборонных институтах?
Обслуживают сложную технику.
Предоставляют транспортные услуги.
Занимаются посредничеством. «Только
27 процентов объема работ
негосударственных фирм приходится на
создание научных разработок и их
распространение. При этом совокупный
масштаб их деятельности немалый —
около 11 процентов объема работ
материнской организации».
Но и сами институты тоже
занялись непривычными делами.
«Почти все научные институты
России стали заниматься и
деятельностью, которая не имеет
отношения к науке. Например, институты
стали покупать брокерские места на
биржах, учреждать торговые фирмы
по продаже строительных
материалов, создавать пошивочные
мастерские, в которых могли найти работу
те сотрудники, которых иначе
пришлось бы уволить».
Все-таки научная работа всегда и
везде ценится выше, чем торговля
строительными материалами или
шитье. Она стоит так дорого, что
отечественная экономика сегодня не
в силах ее оплатить (и вполне в
состоянии жить без нее). Но ведь
есть еще и мировой рынок, на
котором в принципе спрос на высокую
квалификацию и наукоемкие
продукты иссякнуть не может. Так в чем
же дело? Почему иностранные
заказчики покрывают всего один процент
финансирования оборонных
институтов?
«Имеет ли Ваш институт
(подразделение) контакты с зарубежными
фирмами, научными организациями?
Если да, то в каких формах?» 60
процентов с привычной гордостью
или плохо скрываемой завистью
ответили; «Нет, не сотрудничаем». Из
остальных сорока процентов
большинство ограничивается
совместными семинарами и конференциями,
обменом информацией о результатах
исследований. Дружеское и научное,
но никак не коммерческое общение.
«Продаем за рубеж свои разработки,
приборы»,— так заявили 16
процентов опрошенных. Но и у них это
коммерция без размаха: доля таких
заказов в общем финансировании
работ — около 9 процентов.
Что мешает найти благодарных
потребителей в богатых странах?
— Недостатки финансовой и
материально-технической базы
института — 16 процентов.
— Дефицит информации,
отсутствие рекламы института — 26.
— Плохая работа государственных
служб, обеспечивающих
международные связи,— 28.
— Режим секретности в
институте - 26.
— Отсутствие опыта
международных контактов, незнание правил
работы на международном рынке — 36.
— Дефекты российских законов,
регулирующих внешнеэкономическую
деятельность,— 17.
— Отсутствие государственных
гарантий наших сделок с
иностранными партнерами — 15,
— Отсутствие интереса со стороны
иностранцев — 10.
— Очень высокие требования
мирового рынка, которым имеющиеся
разработки не соответствуют,— 13
процентов.
Жалобы на завышенную
требовательность мирового рынка
напоминают, сколько «туфты» гнали эти
самые оборонные институты под
завесой секретности. Самокритичность
нынешних руководителей радует: все-
таки главные причины своих неудач
они видят в себе самих, в своем
неумении грамотно вести дела на
рынке, а традиционно кивали на
плохое государство относительно
немногие.
Это внушает надежду, хоть и
достаточно скромную.
Однако руководители вряд ли были
к
о
I
5 о»
Я О)
73

И. Прусс.
Мечи и орала
искренни с социологом до конца.
Если и есть нелегальная торговля
военными разработками, ее, конечно
же, никто не афиширует. И резонно
предположить, что условий для
такой торговли больше у тех, кто имеет
с зарубежными потребителями еще и
официальные контакты, кто действует
через коммерческие структуры, за
которыми присматривать
значительно сложнее. А что у них с
дисциплиной? Она наверняка туг слабее, чем
в институтах, живущих по
старинке...
Известно, какой прежде был
режим работы и секретности.
Интересно, что реформы вызвали в этой
сфере две противоположные
реакции.
В одних институтах,
действительно, режим стал намного свободнее:
сотрудникам теперь разрешается и
подрабатывать в коммерческих
структурах, и работать по свободному
графику. Когда нет заказов, целые
коллективы отправляются в
административные отпуска. Зачем
руководство идет на это? Чтобы сохранить
коллектив; чтобы было кого собрать,
когда изменится ситуация. «Если бы
мы не смягчили режим,— сказал
социологу один из руководителей,— то
у нас бы не осталось ни одного
сотрудника».
Звучит вполне справедливо. Тем
интереснее опыт других институтов,
ответивших на изменение ситуации,
наоборот, ужесточением режима. «Это
происходило в тех институтах,
руководство которых хотело сократить
численность коллектива (например,
когда хотело уменьшить число
потенциальных участников процесса
приватизации имущества институтов).
Ужесточение проявлялось в борьбе
за повышение трудовой
дисциплины, в запрете работы по
совместительству, сохранении режима
секретности и т. п.».
Исследование показало, что
относительно мягкий режим совсем не
гарантировал институту
материальное благополучие; но среди
институтов с жестким режимом
благополучных оказалось вдвое меньше. Зато
смягчение режима гарантировало
другое: снижение социальной
напряженности в коллективе
малооплачиваемых высококвалифицированных
специалистов, у которых появлялась
возможность самим решать свои
проблемы. А неусыпный надзор
руководства и первого отдела,
естественно, социальную напряженность
только подогревает.
Л. Косалс подтвердил такую
закономерность* «Опасность от ВПК
пропорциональна степени социальной
напряженности в нем», имея в виду
прежде всего опасность утечки
военных технологий за рубеж.
Миф третий. Конверсии без больших
денег не бывает.
То есть, конечно, с большими
деньгами конверсию проводить и легче, и
приятней. И, разумеется, с ними
можно реализовать разумную
государственную программу — а без
денег программу, конечно, составить
можно, но реализовать
затруднительно.
Будем, однако, иметь в виду, что
на такую конверсию в режиме
максимального благоприятствования
денег нет даже у США. У нас — нет и
на минимальное
благоприятствование. Деньги бюджета покрывают
четверть потребного. У кого отнять
остальное?
Положение у всех оборонных
институтов скверное, но не все же
тонут... Л. Косалс считает, что
частые спутники хотя бы
относительного благополучия института —
стабильность его коллектива и
изменения в тематике в пользу гражданских
разработок.
Всем приходилось сворачивать
часть исследовательских проектов; но
благополучные институты чаще
сворачивали военные работы, а
неблагополучные — гражданские.
Все начали в 1992 году новые
разработки; но в благополучных
институтах они чаще были гражданские, а
в неблагополучных — военные.
Стоп! Военную разработку сам по
себе никто начинать не будет; это —
новые заказы государства. Значит,
получается: чем больше таких
заказов дано институту (им выцыганено,
выколочено из министерства) — тем
меньше стимула к хлопотным перс-
менам. «По оценкам руководителей
благополучных институтов, их
подразделения обеспечены
финансированием только на 44 процента, тогда
74

как в неблагополучных эта цифра
почти в полтора раза выше».
Интересно, что благополучные
институты чаще сотрудничают с
государственными предприятиями, а
неблагополучные — с бюджетом и
коммерческими структурами.
«По-видимому, для тех, кто работал с более
высоким качеством, имел тесные
контакты с государственными
предприятиями и сумел такие контакты
сохранить, сокращение бюджетного
финансирования сыграло оздоравли-
вающую роль».
Грустные размышления о будущем
науки в оборонных институтах
вызывает и такое обстоятельство:
неблагополучные институты в основном
торгуют своими научными
разработками, а благополучные занимаются
чем угодно — всем, что может
помочь им выжить.
Такая вот из этих материалов
получается политика государства в
конверсии: свои явно недостаточные для
реализации осмысленной программы
средства оно по привычке
распределяет в пользу тех, кто не хочет и не
может действовать на рынке, тем
самым консервируя их именно в этом
совсем не рыночном качестве. Если
бы у этих, проходящих в отчете как
неблагополучные, институтов было
меньше государственных военных
заказов и зарплата была бы по
крайней мере не выше, чем в
благополучных, им уже сейчас пришлось бы
сделать решительный выбор:
закрываться — или учиться жить
по-новому.
Все это и привело Л. Косалса к
таким вот рекомендациям, как
достичь стабильной ситуации в
оборонных институтах:
«1. Решительный переход к
гражданским разработкам, отказ от
военных работ, кроме тех, без которых не
может обойтись оборона страны.
2. Проведение жесткой кадровой
политики, сокращение институтов до
минимума, а также закрытие многих
институтов вообще (по двадцати двум
оценкам наших респондентов,
нужно сохранить не более 46 процентов
оборонных институтов).
3. Проведение политики зарплаты,
направленной на существенную
дифференциацию между разными
подразделениями институтов в
зависимости от качества работы и успеха в
поиске заказов.
4. Сокращение бюджетного
финансирования деятельности
оборонных институтов. Требуется искать
более эффективные способы
стимулирования прикладной науки.
Одним из таких способов может быть
создание системы грантов, которые
бы государство выдавало
предприятиям разных отраслей для создания
новой продукции и новых
технологий. В таких грантах можно было бы
оговорить ту долю финансирования,
которую предприятие обязано
потратить на научные разработки».
Вы верите, что государство в лице
заинтересованных органов
прислушается к этим советам и немедленно
начнет их выполнять?
Даже если начнет... Министерство
обороны буцет доказывать, что оно
не может обойтись без всех
ведущихся разработок; директора, столь
откровенно заявившие социологу, что
половину институтов надо бы
закрыть, теперь скажут, что имели в
виду другую половину; трудовой
коллектив будет настаивать на том,
чтобы зарплату делили по
справедливости, то есть по-старому;
предприятия распределят научные гранты по
родным и знакомым...
Не говоря уже о тех ограничениях,
о которых упоминает автор отчета,
приступая к прогнозу: если будут
продолжаться реформы, если в
политической борьбе верх возьмут силы,
ориентированные на эти реформы.
Итак, предположим, что в
ближайшем будущем ни власть в стране,
ни положение оборонных
институтов существенно не изменятся. Что
же видит в этом будущем автор
отчета?
По его мнению, в конце концов
все оборонные институты распадутся
на три группы: 1) оставшиеся сами
собой, то есть государственными
организациями, выполняющими в
основном государственные заказы; 2)
коммерческие и научно-коммерческие
фирмы, которые занимаются всем,
на что есть спрос; 3) частные и
государственно-общественные
научные организации, работающие в
основном на иностранцев, ф
75

о
Комета «имени меня»?
Как открыть новую комету? Есть два способа это сделать.
Один связан с долгими бессонными ночами, проведенными у телескопа. Это путь
эмпирический.
Другой способ можно было бы назвать теоретическим. Некто, лишенный
честолюбия, а движимый лишь аналитической склонностью ума, начинает придирчиво
изучать цифры — результаты тех или иных наблюдений, полученных другими. Он
знает лишь одно — в цифрах должен быть порядок.
Эдмунд Галлей счастливо сочетал в себе оба психологических типа
исследователя — эмпирика и теоретика. Он не только долгие годы наблюдал в телескоп звездное
небо и мелькающие там иногда кометы, но еще и составил в 1705 году каталог всех
известных тогда комет.
Свое главное открытие — открытие кометы, названной впоследствии его именем,
Галлей сделал не у телескопа, а именно размышляя над данными своего уже готового
кометного каталога. В нем он, в частности, увидел, что параметры орбит трех
комет, — две из которых, кстати, наблюдали другие астрономы задолго до рождения
нашего героя, — удивительно близки по своим численным характеристикам. Речь шла
о кометах 1531, 1607 и 1682 годов. Галлей высказал тогда смелую догадку: если на
небе в 1758 году появится комета с такой же орбитой, то все четыре кометы следует
признать одной и той же, которая просто регулярно, примерно каждые 76 лет,
возвращается к Земле.
76

Галлей не дождался следующего прилета кометы — он умер в 1742 году. Но
предупрежденный им научный мир Европы был наготове, ждал и, когда точно в срок,
в 1758 году, на небе заблистала «новая» комета, ее по праву назвали кометой Галлея.
К настоящему времени науке известно больше семисот комет, среди которых около
восьмидесяти — периодические. Все кометы тщательно наблюдаются, фиксируются,
их параметры заносятся в современный каталог.
Надо сказать, что современный и наиболее полный каталог комет, составленный
американским астрономом Б. Марсденом и переизданный в 1982 году в Кембридже
в четвертый раз, мало доступен астрономам-любителям. А их участием в деле
открытия и переоткрытия комет никак не следует пренебрегать. Статистический
анализ всех случаев астрономических открытий за два последних столетия показал,
что большинство комет были открыты именно любителями, а не профессионалами.
Специалисты поощряют это массовое любительское движение: в ряде стран
первооткрыватели-непрофессионалы даже награждаются специальными медалями.
У нас в стране каталог Марсдена не переведен и не переиздан и, находясь в
немногих экземплярах в специальных библиотеках, недоступен для
непрофессионалов. Зато гораздо более доступен каталог Э. Галлея от 1705 года, поскольку
полностью воспроизводился, в том числе и в силу своей краткости — только 24
кометы, — на страницах научно-популярной литературы. И наш отечественный
энтузиаст просто вынужден сверять свои сокровенные наблюдения и догадки прямо
с самим Эдмундом Галлеем!
Хорошо это или плохо — дело другое, но вот житель Саратова Е. Меркулов,
исследователь, склонный более к теоретическому типу познания, обнаружил в
данных старинного каталога нечто новое. Проанализировав методику, с помощью
которой Галлей некогда сделал свое открытие, наш современник с берегов Волги
попробовал взять ее на вооружение. В каталоге у знаменитого англичанина для
каждой кометы даются год наблюдения и четыре параметра орбиты. Именно по ним
Галлей обнаружил в своем каталоге три очень сходных небесных тела — под
номерами 3, 11 и 20, как оказалось, бывшие тремя разными появлениями одной и
той же кометы.
Та же методика, примененная последовательно к остальным данным каталога,
выявила еще два сходных между собой события. Это кометы: номер четыре,
наблюдавшаяся единственный раз в октябре 1532 года, и номер четырнадцать — от
января 166. года. Две безымянные кометы имели очень близкие между собой орбиты
и одновременно очень отличались по ним от всех других тел каталога. Э. Галлей
почему-то прошел тогда мимо этого явно неслучайного совпадения параметров еще у
двух комет в его каталоге. И почти триста лет никто этим фактом не заинтересовался.
Е. Меркулов считает, что здесь мы имеем дело с еще одним периодическим
небесным телом, которое он предложил называть «Вторая комета Галлея». Наш
современник явно скромничает, ибо если его догадка — догадка о том, что четвертая
и четырнпдцатая кометы суть одна и та же, периодическая, — подтвердится, то носить
ей его имя во веки веков!
Пишущий эти строки не поленился поискать гипотетическую комету Меркулова
среди уже известных семидесяти восьми периодических, описанных в каталоге
Марсдена. Наиболее близко к ней подходит только одна — так называемая комета
Брорэена, посещавшая нас уже пять раз с периодом около пяти с половиной лет и
почему-то не вернувшаяся после 1879 года. Но все-таки ее орбита заметно отличается
от орбиты кометы Меркулова. Проблема состоит в том, что со временем, особенно по
мере хода столетий, параметры кометных орбит испытывают эволюцию —
закономерное изменение. И только профессионалы могут изучить, например, прошлое кометы
Брорэена и сказать, ее ли данные были заложены в каталоге Галлея под номерами
четыре и четырнадцать. Если да, то ничего не случилось. Если нет — шансы на
открытие кометы Меркулова резко возрастут.
Слово — за специалистами. •
Семен САМОЙЛОВ
77

:#•>

ПОНЯТЬ СЕБЯ
Виктор ДОЛЬНИК,
профессор,
член корреспондент ЛЕН
Право на землю
(Глазами этолога)
Совершенно очевидно, что
кардинальный для России вопрос о
земельной собственности в
окончательной, бесповоротной форме будет
решаться не указом или законом,
данным представительной властью, а
референдумом. А это значит, что
голосовать придется и нам с вами, мой
городской читатель, людям от
сельского хозяйства крайне далеким,
заниматься им не собирающимся. Если
бы мы были канадцами, немцами,
шведами, финнами или даже
японцами, то заранее можно предсказать,
что большинство из нас
проголосовали бы за частную собственность на
землю: в мире много народов, для
которых незыблемость ее столь
самоочевидна, что и думать не о чем.
Но для русских это мучительный
вопрос. Кто-то из нас примкнет к
логическим аргументам либо
сторонников, либо противников частной
собственности. А многие
проголосуют, руководствуясь неким
собственным внутренним чувством.
Когда мы обращаемся к нему, это
значит, что мы обращаемся либо к
усвоенной нами культурной
традиции, либо даже к своим
врожденным, инстинктивным программам,
перешедшим к нам с генами наших
предков, как человеческих, так и
дочеловеческих. Обычно то, что
незаметно для нас подсказывают нам
генетические программы, кажется нам
естественным, правильным,
нормальным, справедливым. Изучает
врожденные программы поведения наука
этология.
А что, читатель, если нам
обратиться к ней, выяснить, какие
нормы «земельного права» естественны
для тех или иных животных?
Покопаться в инстинктах приматов,
особенно стадных? И на фоне этих
новых знании взглянуть на восприятие
пространства человеком? Попробуем
сформулировать такой вопрос: как
воспринимают и используют
окружающее пространство животные?
Ответ на него вводит нас в мир
доселе почти неведомый,
неожиданный, интересный и поучительный.
Твой хрустальный домик
Посмотрите, как рассаживаются
ласточки на телеграфных проводах —
как нотные знаки на нотных
строчках, соблюдая между собой
определенную дистанцию. Вот подлетела
еще одна ласточка и сразу села с
краю, но не рядом с крайней птицей.
Вот еще одна подлетела и села внутрь
группы, посередине широкого
пробела между двумя птицами, словно
специально для нее оставленного. А
вот эта подлетела слишком близко к
крайней ласточке, села и тут же,
перебирая ножками, отбежала на
некоторое расстояние. Еще одна
подсела слишком близко к товарке и
намерилась тут и остаться, но
товарка повернула к ней клюв,
приподняла крыло, и вновь прибывшая
отбежала на положенное расстояние.
о
I
Си
о
а
3
о
I
• 5
12
- s
79

X (О
Л X
la
. с
ю
о
t
Наблюдая, можно дожцаться и
такой сцены: слишком близко
подсевшая ласточка в ответ на
демонстрацию клюва и крыла сама совершает
те же действия. Обе ласточки
раскрыли клювы навстречу друг другу,
заверещали, затрепетали крыльями,
и одна из них слетела с провода и
перелетела на другое свободное
место. Отталкиваясь от этих всем
знакомых картин, вы могли бы сделать
этологическое открытие (для себя,
конечно, ибо этологи это знают):
оказывается, ласточки
подсаживаются друг к другу только на
определенном расстоянии и не любят, чтобы
эту дистанцию нарушали другие.
Оказывается, птица как бы окружена
невидимой, но ощущаемой ею самой
и другими сферой, вторжение в
которую отношение к партнерам по
группе из доброжелательного или
нейтрального делает неприязненным. А
неприязнь — это, согласно этологии,
легкая форма страха и
агрессивности, зародыш конфликта.
Бели вы понаблюдаете подольше,
то убедитесь, что, как правило,
отступает та птица, которая нарушила
чужое пространство, а выигрывает
та, в пространство которой
вторглись. Как будто нарушителя
затормаживает, сдерживает, одергивает
какая-то невидимая сила. Этологи
доказали, что сдерживающая
неправого сила пробуждается в нем самом.
Это не что иное, как инстинктивная
(врожденная) программа запрета, как
бы гласящая: «попав в конфликт,
коль сам нарушил дистанцию, ты из
него легко и быстро выйдешь, если
уступишь, когда же нарушил не ты —
уступать не надо». Инстинктивные
запреты образуют естественную
мораль животного, помогая ему меньше
и реже вступать в конфликты и не
доходить в них до крайности.
Индивидуальная дистанция
окружает особь у большинства видов
животных, и ласточки тут не лучший, а
просто всем читателям знакомый
пример. Этологи выяснили, что
протяженность индивидуального
пространства не только разная у разных
видов, но может изменяться и в
пределах одного вида. Так детеныши
(щенки, котята, цыплята) могут
поначалу ее не проявлять, а потом она
начинает возрастать, достигая
полной величины у взрослых особей.
Дистанция может в одни сезоны года
сжиматься, а в другие —
расширяться, так бывает у некоторых птиц. У
самцов эта дистанция побольше, чем
у самок, и зависит от секреции
мужских половых гормонов. Ритуалы
предбрачного ухаживания у
животных имеют одной из целей
подготовку партнеров к нарушению
индивидуальных дистанций при
спаривании. У обезьян индивидуальная
дистанция соблюдается, но есть
несколько поводов для ее отмены:
когда звери скучиваются от холода, страха
или для сна, чистят друг другу шерсть
и кожу, занимаются дружескими
объятиями.
Человек, без сомнения,
унаследовал инстинкт соблюдения
дистанции, которая у него невелика и, так
же как у обезьян, может по
некоторым поводам отменяться.
Понаблюдайте, к примеру, как рассаживаются
незнакомые люди в почтя пустой
электричке. Все непроизвольно
стараются занять место на некотором
расстояний от других. Нарушители
этого неписаного соглашения, — а
обычно это либо подростки, либо не
совсем психически нормальные люди,
либо подвыпившие,—
воспринимаются как что-то нарушившие,
особенно если они не раз
пересаживаются и всякий раз к кому-нибудь
вплотную. Еще сильнее неприятное
ощущение» если кто-то подсядет в
общественном месте за стол, за
которым: вы едите... Мы вроде бы легко
смиряемся с небольшими
нарушениями нашего индивидуального
пространства, но если оно происходит
чересчур часто, в нас нарастает
раздражение, а потом и ощущение
какой-то усталости. Но нам еще
повезло: есть животные, у которых
потребность в индивидуальном
пространстве так сильна, что длительное
нарушение его доводит бедняг до
стресса. И среди людей есть такие,
для которых эта ситуация —
стрессовая. Если бы это маленькое
этологическое открытие мы объясняли всем,
начиная с детского возраста, могло
бы вырасти поколение, сознательно
уважающее хрустальные домики друг
друга.
Свой угол
Самые разные животные — от рака
или насекомого до птиц — обычно
имеют укромное место для
уединения, ибо испытывают в нем потреб-
80

ность. В этом относительно или
полностью безопасном месте нервная
система может расслабиться от
постоянной настороженности и
привести себя в порядок, на что ей
нужно время. Тело же просто
отдыхает. Огромное число видов
использует для этих целей естественные
убежища, но другие, не жалея сил,
строят норы или гнезда. Посмотрите,
как тщательно и умело оборудовано
гнездо у паука. Кабан, конечности и
морда которого, казалось бы, совсем
не приспособлены для строительных
работ, и тот строит себе
впечатляющее логово, выстилает его издалека
принесенной мягкой подстилкой и
даже украшает чем-нибудь ярким. А
о гнездах птиц и говорить нет
необходимости — все и так знают. Но и
те птицы, что не ночуют в гнездах,
имеют тайные и уединенные
местечки для отдыха. Как имеет их и заяц,
у которого нет ни семьи, ни гнезда,
ни собственной территории.
Наши ближайшие родичи:
шимпанзе строят на деревьях настилы
для той же цели. Ребенок может
иметь отдельную комнату, свою
кровать, но в определенном возрасте вы
застаете его очень часто за
строительством из самых неподходящих
материалов в самом, с вашей точки
зрения, неподходящем месте
маленького потаенного укрытия, в котором
ему хочется проводить некоторое
время. Это все реализация
врожденных программ иметь свой тайный
угол. И у всех животных, как и у
вашего ребенка, вторжение в
укрытие посторонних, разрушение его —
трагедия. Так же как у всех
животных и у человека есть врожденный
запрет: не вторгайся в укрытие
ближнего своего, не разрушай его и не
тревожь того, кто сидит в укрытии.
Этот инстинкт никуда не уходит
из нас, когда мы становимся
взрослыми людьми, просто он отливается
в традиционные для общества, в
котором мы родились, формы:
потребность иметь и благоустраивать,
украшать свой угол, свою комнату там,
где мы живем, и свое рабочее место
там, где мы работаем. И почти
всякий городской житель хочет иметь
свое уединенное место где-то на
природе. Потерпевший полный крах в
обществе человек может перейти в
разряд «бездомных» и «бродяг»-, но и
у него на самом деле обязательно
где-то в самом неподходящем месте
есть свой потайной угол, убежище,
как правило, любимое, по-своему
благоустроенное. Вчувствуйтесь,
какой беспощадный удар наносим мы
этому человеку, из
профилактических целей разыскивая и разоряя это
его убежище.
Кто-нибудь скажет: «Что нового
тут сказали этологи? С
незапамятных времен говорится о праве
человека на жилище». О жилище
поговорим дальше, а здесь мы выделяем
именно убежище и говорим, что
потребность в нем имеет врожденную,
биологическую природу, что оно
нужно каждому в отдельности, а не
нескольким совместно, даже если они
одна семья. Из этого, например,
следует, что ребенку жить будет легче,
если, открыв глаза на мир, в
который явился, он увидит, что в этом
мире (хотя бы в его семье) у всех
членов и у него тоже есть свои
неприкосновенные уголки, и что все
члены уважают эту
неприкосновенность.
Гнездовой участок
Пока не настанет время
размножаться, молодые особи многих видов
проводят время одиночно или в
стаях и вполне довольствуются своими
убежищами. Молодые люди во все
обозримые времена до обзаведения
семьей тоже не очень нуждались в
своем доме, проводя время в одно-
возрастных группах, которые
образуют то клубы, то банды (то и другое —
этологические термины), то
казармы, то разного рода учебные
заведения, или все это вместе.
Когда наступает время
размножаться, животные, для которых
характерна забота о потомстве, начинают
искать место, где они будут его
выводить. Одни виды занимают
подходящий участок дна, другие —
луговину, третьи — островок, четвертые —
скалу, пятые — дерево. Выбранный
гнездовой участок обычно
защищается от конкурентов, причем у
образующих устойчивую пару видов
защита гнездового участка —
прерогатива самца. Одни виды
довольствуются тем, что предоставила природа,
но другие свой участок
благоустраивают. Самец лебедя-шапуна,
выдергивая водные растения, не только
строит из них помост для будущего
гнезда на мелководье, но и прокаши-
о
I
• О)
X
О)
т
81

Л X
Б о!
ш
вает длинные проходы к нему.
Бобры, строя запруды, дамбы, каналы,
преобразуют занятое ими место
буквально до неузнаваемости.
На выбранном участке
располагается гнездо. У кулика-песочника это
всего лишь ямка в песке, у песчаной
осы — норка, как и у многих других
насекомых и грызунов или ласточки-
береговушки; оса-печник и птичка-
печник строят гнезда — кувшинчики
из глины, многие певчие птицы — из
сухой травы, а дятлы выдалбливают
дупло. Почти всегда гнездо —
предмет отчаянной защиты, оно как бы
окружено невидимым, но
несомненным для его обладателя
пространством, вторжение в которое
посторонних вызывает приступ агрессии.
Животные имеют и соответственный
врожденный запрет, моральный
ограничитель: «Не покушайся на
гнездовой участок и гнездо ближнего
своего, в конфликте прав владелец
гнездового участка».
Относительно собственных
размеров владельца участок может быть
невелик, как у птички чечевицы,
скворца или ласточек, охраняющих
вокруг гнезда считанные метры, но
может быть и огромным, как у
зяблика, охраняющего кусок леса в
несколько десятков метров в
поперечнике. У зяблика, как и у многих
других семейных территориальных
видов, на гнездовом участке есть все,
что нужно ему, его самке и их
потомству. Зато на охрану своих
богатств зяблик тратит больше времени
и энергии, чем на всю работу по
выкармливанию птенцов. Многие
животные из-за того, что пригодные
дня гнезда места (скалы, обрывы,
острова, озера, болотца, огромные
деревья) распределены
неравномерно, заселяют их очень плотно,
образуя скученные поселения,
называемые зоологами колониями
(вспомним грачевники, птичьи базары). Тут
участки сжаты до самого минимума,
но все равно у каждой пары есть
свое маленькое гнездовое
пространство, запретное для остальных.
Такие виды коллективно защищают
территорию поселения и подступы к
ней.
Скученная жизнь в колонии
может прийти в противоречие с
парным браком из-за постоянных
агрессивных контактов самцов. Вытесняя
более слабых, сильные самцы могут
объединить вокруг себя несколько
самок. На этой основе, видимо,
естественный отбор и создал гаремную
форму брака (как у моржей, котиков
и других ластоногих).
Молодые люди,* образовав пару,
тоже начинают испытывать
потребность обзавестись каким-то
семейным пространством и иметь на нем
какое-то свое жилище. Нам,
выросшим в оседлых цивилизациях, это
кажется столь естественным, что и
обсуждать вроде бы нечего. Для
зоолога же туг все не так просто, если
посмотреть, как обстоит дело у
наших родственников — приматов.
Некоторым из них известны и
парная семья, и гнездовой участок, и
гнездо, но все это далекие от
человека виды, У близкородственных нам
горилл и шимпанзе ничего этого нет.
У неблизкородственных наземных
обезьян африканской саванны,
имеющих много сходных черт с пра-
людьми, в социальной организации
тоже нет ни парной семьи, ни
гнездового участка, ни гнезда. Так что
вполне возможно, что в масштабах
времени эволюции и даже времени
существования нашего вида
потребность иметь семейное пространство
реализовалась сравнительно
недавно. Причем скорее всего на базе
атавистических для
человекообразных программ, сохранившихся от
довольно отдаленных предков.
Человек легко образует и нечто
подобное колонии. Что такое, в
конце концов, современный
многоквартирный дом как не колония? Даже
при кочевом образе жизни многие
охотничьи и скотоводческие
племена на стоянках скучивают свои чумы,
вигвамы, кибитки, палатки, юрты,
шатры во временные поселения типа
колонии.
Все же между силой инстинкта
гнездового участка у зяблика и у
человека огромная разница. Первый,
пока не нашел себе свободного
участка, не может ни образовать пару, ни
размножаться (не размножается он и
на участке родителей, отец его
просто туда не пустит), а второй —
может.
Жизненное пространство,
или сколько кому земли надо
Что понимают этологи под
жизненным пространством особи,
понять легко: это столько земли или
82

воды, сколько требуется, чтобы жить.
Чтобы было чем питаться, где
укрываться. Где размножаться. Конечно,
в разных местах требуется для этого
больше или меньше места, но в
целом жизненное пространство у
крупных животных обширнее, чем у
мелких. Если же мы математически
обобщим сведения о жизненном
пространстве очень многих видов, то
выяснится, что оно гиперметрично
массе тела животного (то есть растет
пропорционально массе в степени
больше единицы). Еще одно
обобщение можно сделать, объединив в
одном уравнении данные о
жизненном пространстве растительноядных
видов, а в другом — сведения о
плотоядных. Окажется, что первым
надо во много раз меньше
пространства, чем вторым. Например, у
растительноядных млекопитающих
жизненное пространство в квадратных
метрах равно 400 (масса тела)1-024, а у
плотоядных — 1430 (масса тела)1223-
Читатель, вооружившись
калькулятором и подставляя в уравнения
массы разных животных — от мыши до
слона, может предсказывать,
сколько кому земли требуется. Если
подставить массу человека (70000
граммов), то окажется, что при питании
дикими растениями ему нужно 3,7
квадратных километра подходящей
для его образа жизни земли, а если
начать жить охотой, то потребуется
120 квадратных километров
охотничьих угодий.
Жизненные пространства
животных разных видов могут многократно
перекрывать друг друга. Так, на
таком пространстве у хищной рыси
находятся и «земли» ее будущих жертв,
например, зайцев и куропаток, и
жизненные пространства
несъедобных для нее видов, и пространства
других хищников, скажем, куницы.
Особи же одного вида используют
свое жизненное пространство либо
каждый сам (как одиночно живущие
лоси или тигры), либо семейно
(бобры, ондатры, вороны, волки), либо
совместно, всем стадом, объединив
индивидуальные жизненные
пространства и кочуя по ним (северные
олени, сайгаки, слоны). Приматы
тоже используют его совместно:
гориллы и шимпанзе живут
небольшими группами, а наземные обезьяны —
крупным стадом.
Поскольку особь не обязательно
защищает свое жизненное
пространство, постольку в ее инстинктах нет
некоего «права» на него, нет и
запретов на посещение чужого. Если
животное защищает какую-то часть
своего жизненного пространства, то эту
его часть этологи называют
охраняемой территорией (или просто
территорией).
Тут все мое!
Захватить все свое жизненное
пространство и охранять его от всех и
вся — непосильная задача для
большинства видов, да и не нужная.
Достаточно охранять какую-то его
существенную часть. Многие
территориальные виды охраняют свою
«землю» всю жизнь (например, сороки),
другие — только в сезон
размножения (перелетные соловьи). Тигр и
медведь охраняют свою территорию
в одиночку, и она у них почти равна
жизненному пространству. Пара
воронов охраняет значительную часть
пространства семьи круглый год. Пара
щеглов охраняет небольшую его часть,
а скворец и воробей сократили свою
территорию до маленького
пространства вокруг гнезда.
Человек, видимо, тоже имеет
потребность в индивидуальной, а
особенно в семейной территории, если
он ведет подходящий для этого образ
жизни. Не встречай он
противодействия, он явно расширил бы свою
семейную территорию до размеров
жизненного пространства, но он
легко довольствуется и небольшим
охраняемым участком вокруг дома. Дом
же без хоть какого-то своего
пространства вокруг неуютен,
порождает много стрессовых ситуаций.
Интересно, что если это реализация
инстинктивной программы, то
программы очень древней: у орангутанов
еще есть семейный участок, а у более
близких к предкам человека горилл и
шимпанзе такая программа уже не
реализуется.
Некоторые стадные животные
живут, подобно северным оленям,
вообще не охраняя никакой
территории. Другие же, в том числе стадные
обезьяны, охраняют ее коллективно.
Какую бы территорию ни охранял
вид," он имеет для этого
соответствующие инстинктивные программы
агрессивного поведения. Туг и
демонстрация границы, и позы угрозы при
ее нарушении, и приемы территори-
to
83

X К
Л X
I"
. с
«
ч
о
I
S *л
S О)
альной драки, а также программы
моральных запретов, сводящиеся к
тому, что «прав тот, чья территория
нарушена», что позволяет
конфликтовать с соседом со временем все
реже и мягче. Занимая весной
участки, зяблики зачастую дерутся так,
что катаются по земле. А позднее,
чтобы остановить соседа,
нарушающего границу, хозяину достаточно
издать один звук. При
территориальных конфликтах очень помогает
ясность и очевидность границ. Птицы
используют для этого естественные
градации местности и заметные
предметы. Звери дополняют видимые вехи
нанесением на них пахучих меток:
кто пользуется для этого мочой, кто
трется о шершавый ствол или камень
телом, а у некоторых есть даже
особые пахучие железы. Метка дает
исчерпывающую информацию о
хозяине. Примерившись, на какой высоте
он ее нанес, и на какой может
нанести сам, пришелец получает
сведения о росте владельца территории.
Человек испытывает ту же
потребность обозначить границы камнями,
деревьями, столбами, черепами, а
также надписями, как правило,
угрожающего характера. Мало того.
Поскольку территориальная мораль у
человека слабая и он может легко
нарушить границы чужого участка,
нам кажется, что всего надежнее весь
свой участок оградить загородкой, а
если есть возможность, то и
непреодолимой стеной.
Человек, без сомнения, относится
к видам с очень сильным
инстинктом защиты некоей коллективной
территории с четкими границами.
Государство оборудует их такой
обороной, какая и не снилась при
ограждении семейного участка. Мало
какой отец пошлет своего сына
умереть, но не впустить на участок
соседа. Для обороны же коллективной
территории мы делаем это как само
собой разумеющееся. Зоологи уже
давно поняли, что в этом поведение
человека более всего напоминает
поведение стадных наземных
обезьян африканской саванны. Так что
самое время с ними познакомиться.
У павианов главное —
порядок
Многие виды стадных животных
пришли к сходному решению
проблемы полов: во избежание
бесконечных стычек и драк самец
изгоняет из стада ставших половозрелыми
самцов, включая и собственных
сыновей. Плодовитость стада от этого
не страдает, так как самец всегда тут,
в стаде, и каждая самка может быть
оплодотворена им, когда ей нужно.
Качество потомства только
выигрывает, потому что имеет не любого
отца, а элитного, лучшего,
победившего в конкуренции с другими. Так
устроены табуны лошадей, прайд
львов. Бывает и другое решение:
самцы остаются в стаде, но они слабо
агрессивны и выясняют свои
отношения в короткий период гона, а в
остальные сезоны мало чем
отличаются от самок — северные олени,
например. Но и то, и другое решение
годится лишь для видов или не
имеющих врагов, как гориллы, или
хорошо вооруженных, как львы, либо
быстро бегающих, как лошади и
олени. При этом самки должны тоже
бегать быстро, не хуже самцов, а
детеныши рождаться
приспособленными к бегу с первых недель жизни.
Приматы всеми этими качествами
не обладают. Поэтому освоение
приматами наземной жизни в полной
хищниками саванне Африки
требовало найти какое-то иное решение
защиты стада от хищников.
Собакоголовые обезьяны
(павианы) — всеядные наземные
собиратели. Несколько миллионов лет назад,
осваивая саванну, они нашли, по-
видимому (в статье «Homo militarise
я уже писал об этом), единственно
возможный путь эволюции. Самцы,
а они крупнее, сильнее самок и
вооружены мощными клыками, не
изгоняются из стада, но образуют его
оборонительный костяк, принимая
на себя защиту самок и детенышей
от хищников. Они отражают
нападение хищника коллективно и
организованно, а посему обычно успешно.
Самцы очень агрессивны не только
по отношению к хищникам, но и
между собой, если им не грозит
внешняя опасность. Между собой они не
равны, а образуют иерархическую
пирамиду соподчинения, на вершине
которой находятся несколько
могучих немолодых самцов — иерархов
или доминантов. Им подчиняется все
стадо, и они управляют его
действиями с помощью нескольких десятков
сигналов. Остальные самцы
(субдоминанты) образуют несколько эта-
84

жей соподчинения, в основном по
возрастному признаку (чем старше —
тем выше).
Униженное положение внизу
пирамиды, постоянные притеснения и
взбучки, риск погибнуть в когтях
хищника, недоступность самок — вес
это делает положение юного павиана
крайне неудобным и служит могучим
стимулом для проявления всех своих
инстинктивных программ
агрессивности и борьбы за власть, чтобы
когда-нибудь оказаться на вершине
пирамиды. Едва достигнув
подросткового возраста, каждый павианчик
начинает отчаянно бороться за
доминирование в своей возрастной
группе. Поэтому и внутри каждого
этажа пирамиды павианы не равны
друг другу, а образуют свою лестницу
соподчинения;. Одна из их
инстинктивных программ подсказывает
павиану, что побеждать соперника
легче не в одиночку, а обзаведясь
соратником. Поэтому каждый обхаживает
кого-нибудь, стремясь вступить с ним
в союз.
Сильный союз может попробовать
прорваться на более высокий этаж
пирамиды и в конце концов занять
место непосредственно под
иерархами. Те сами когда-то пришли к
власти союзом. Но теперь они стареют,
кто-то погиб, и рано или поздно они
будут свергнуты союзом субдоминан-
тов. Эта непрерывная борьба союзов —
партий с их успехами и
поражениями, распадом и возникновением
новых разнообразит заданное
принципом старшинства однообразие
карьеры павиана «от солдата до
генерала».
Возникшую для защиты от
хищников мужскую субординацию павианы
применяют и при защите границ
территории, по которой кочует стадо, от
соседей и бродячих групп. При
случайном недоразумении на границе
его устраняют иерархи обоих стад, а
павианы боевого возраста образуют
два фронта. Если соседи
предъявляют небольшие претензии, дело
решается потасовкой между иерархами.
Но если вторжение серьезное,
павианы атакуют пришельцев всей своей
боевой мощью. Следовательно,
защита территории — инстинкт
каждого самца, независимо от его ранга в
стаде.
Как должны в умах павианов
восприниматься их собственные
инстинктивные позывы и основанное на
них поведение других членов стада?
Например, кому принадлежит
территория стада? С точки зрения
иерархов — им, а все стадо на ней просто
живет, причем это их стадо. ТУг все
просто. А с точки зрения рядового
павиана? — «Во-первых, она наша,
поэтому я ее готов защищать. Кроме
того, она иерархов, они мне все
время это демонстрируют. И она пока
не очень-то моя, ведь меня по ней
водят строем иерархи, и наказывают
за любую попытку сходить, куда мне
вздумается. Но вот когда я стану
иерархом, она будет совсем моя.»
А кому принадлежат имеющиеся
на территории ресурсы? Чтобы
понять это, присмотримся, как
павианы кормятся. Каждая особь, и самец,
и самка ищет и добывает себе про*
питание самостоятельно. Однако 1у
подчиненной обезьяны любая
вышестоящая может потребовать
отдать или отнять добытое. А у этой
вышестоящей — отнимет еще более
высоко стоящая. Так лакомый
кусочек или привлекательный предмет
зачастую совершает путешествие по
этажам пирамиды, пока не окажется
у иерарха. Тот может его съесть, но
может накопить столько, что всего
не съесть, и он может кого-то
одарить, в том числе и самого
униженного попрошайку. Неудивительно, что
обезьяны добывают пищу с
оглядкой, а найденное торопятся сожрать
или спрятать за щеку. Фактически
они ведут себя на собственной земле
воровато, ибо добытое тобой не твое,
пока не попало в желудок.
Так что ресурсы территории, с
одной стороны, принадлежат всем,
особенно пока я их не нашел. Но как
нашел, так часть их уходит вверх по
пирамиде власти, а значит, как бы ей
и принадлежит. Но в этой пирамиде
отнимает у меня непосредственно
выше меня стоящая обезьяна, она
грабитель и гад, и я ее ненавижу.
Однако этажом выше царит
справедливость: обезьяна, стоящая над моим
притеснителем, отнимает у него то,
что он отнял у меня, она карает его.
Правда, она не возвращает отнятое
мне, но это лишь потому, что и над
ней стоит притеснитель. Наши же
иерархи — высшая справедливость:
они не только наказывают самых
сильных грабителей, но и иногда
раздают пищу нам.
85

m
s
Как и у многих других
общественных животных, особенно у
насекомых, естественный отбор создал
у павианов блестящую систему
инстинктов, великолепно
приспособленных к их образу жизни и среде
обитания, друг друга
уравновешивающих, дополняющих,
компенсирующих, систему, самоорганизующую
общество и делающую жизнь
павиана в нем не лишенной желаний,
целей и радостей. Конечно, она
начисто лишена гуманности, но это
ведь с нашей, людской, а не с пави-
аньей точки зрения.
Бегом по портретной галерее
предков
Несколько миллионов лет назад
жизнь в открытой, полной
хищниками саванне Восточной Африки начал
осваивать еще один род приматов —
австралопитеки. Это были
бесхвостые, прямоходящие всеядные
собиратели, ростом около метра. Они
столкнулись с теми же проблемами,
что и предки павианов, и зоологи
полагают, что и в этом случае
естественный отбор, отталкиваясь от
общих для обезьян инстинктивных
программ, пошел по пути, во многом
сходному с тем, по которому он вел
павианов.
Попросту говоря, австралопитеки
жили тоже стадом, занимавшим
определенную территорию, и для
защиты от хищников они использовали
самцов, довольно слабых
поодиночке. Поэтому самцы действовали
сообща, а для того чтобы такие
действия были упорядоченными и
эффективными, они образовывали
иерархическую пирамидальную структуру.
Дшг всего этого у них на базе общих
для обезьян инстинктов
выработались соответствующие новому образу
жизни врожденные программы
поведения.
Парный брак для такой
системы — не самый подходящий, и
поэтому скорее всего самки были
обобществлены самцами, как это
наблюдается у человекообразных горилл и
шимпанзе.
От одного из видов
австралопитеков — афарского — произошел
первый вид нового рода человека —
человек умелый. Он был того же роста,
но с более тупыми зубами, правда,
мог оббить гальку в заостренное
орудие. Выяснено, что эти тоже были
собирателями, а животные белки
получали, отыскивая и разделывая
трупы крупных животных. В
Восточной Африке было и есть много
самых разных потребителей трупов, и в
конкуренции с ними построенная
по иерархическому принципу боевая
группа мужчин нашла еще одно
применение.
Все та же социальная организация
подходит и следующему виду —
прямостоящему человеку. Он был в
полтора раза крупнее ростом и
специализировался как собиратель и трупо-
ед. Увеличение в рационе питания
мяса неизбежно требует расширения
жизненного пространства (вернитесь
к нашим расчетам для
растительноядных и плотоядных). Поэтому
неудивительно, что этот вид
постепенно расселился из Африки в Евразию.
Разные подвиды этого вида вымерли
от двухсот до шестидесяти тысяч лет
назад, но от одного из них в Африке
произошел новый вид — человек
разумный. Зоологи полагают, что и
он в основном унаследовал
врожденные программы социальной
организации от предковых видов, в
частности, организацию стада на основе
мужской иерархии и группового
брака.
Тут, на пороге истории нашего
вида, мой читатель, самое время нам
остановиться, перевести дух и
привести в порядок наши знания о
пространственных инстинктах далеких
предков.
Унаследовали ли мы с вами от них
ощущение, что мы хотим, чтобы у
нашего общества — деревни,
племени, страны была своя территория,
вторжение на которую чужих крайне
неприятно и требует ответных
действий?
— Я, например, явно да. И вы,
наверное, тоже.
Кто в случае вторжения должен
защищать нашу территорию?
— Конечно же, все боеспособные
мужчины. (А пока ни мы ни на кого
не собираемся нападать, ни соседи
на нас, безопасными переговорами о
безопасности без конца занимаются
власти, они это очень любят).
А что, и молодые, еще толком не
жившие, тоже должны защищать
территорию?
— Тут в теории наши ответы могут
разойтись, но практика показывает,

что все общества отвечают на этот
вопрос «да».
А что же должны делать старшие
мужчины?
— На этот вопрос общества
отвечают однозначно: командовать
молодыми, посылать их в бой, а себя
беречь.
Кто вправе распоряжаться нашей
общей территорией и нами самими?
— Те, кто стоят у власти (а они
почти все пола мужеска).
Чувствуете ли вы, подобно се-
мейно-территориальным животным,
внутреннюю потребность иметь свой
защищенный от других клочок
земли?
— Туг одни мои читатели сразу
ответят: «Да», а некоторые начнут
ходить вокруг да около.
А согласны ли вы, чтобы вся
общественная территория разделилась
на индивидуальные участки без
остатка?
— На этот вопрос большинство из
нас воскликнут: «Ну, нет уж! Как я
буду жить без жизненного
пространства, по которому куда хочу, туда и
иду! Я не хочу, чтобы кто-то владел
озерами, реками, чтобы все леса были
частными, и стали частными все
дороги и тропинки...». Нет, общее
жизненное пространство никому не
хочется отменить.
Согласны ли вы, что в вас сидит
инстинкт иметь свое гнездо, свое
убежище, неприкосновенное для
остальных?
— Мало кто ответит «нет».
Согласны ли вы, что вам
неприятно, когда посторонний вторгается в
пределы вашего индивидуального
пространства, нарушает вашу
дистанцию?
— Туг мнения наши могут
разделиться.
И главный вывод: инстинктивная
потребность занимать свой, личный
или семейный, клочок пространства,
если она есть у человека,— очень
древняя программа. Ни наши
человекообразные предки, ни виды
человека — предки нашего вида по
своему образу жизни и внешним
условиям этого инстинкта реализовать не
имели возможности. Но это не
значит, что они этот инстинкт утратили.
Помогли ли вам этология,
путешествие в мир животных чуть лучше
понять себя и других? •
д
д
А
Д
Д
Д
д
д
д
д
д
А
А
д
А
А
Д
А
Д
А
Д
А
А
Д
А
А
Так кто же
убил Моцарта?
5 декабря 1791 года в
Вене скончался в возрасте
тридцати пяти лет великий
австрийский композитор
Вольфганг Амадей Моцарт.
Причина смерти
официально не установлена, хотя
долгое время ходили
упорные слухи о том, что он был
отравлен
музыкантом-завистником Антонио
Сальери. Эти слухи даже
послужили А. С. Пушкину
темой для сочинения
маленькой трагедии «Моцарт и
Сальери». Сегодня ату
версию полностью отвергает
дирижер Виторио Негри,
который, начав свою
музыкальную карьеру в
Зальцбурге, на родине
Моцарта, много лет занимался
исследованием атого
вопроса.
Как говорит Виторио,
Моцарт, если и был
отравлен, то не Сальери, а
своим учеником, неким
Францем Кс. Зюсмайером, и
приводит тому ряд
косвенных доказательств. Он
указывает, что 3 юс майе р
был не столько учеником
Моцарта, сколько другом
семьи, любовником
Констанцы, жены Моцарта, и
неизменно сопровождал ее
на курорт Беден, когда
Моцарт не мог сделать этого
сам.
В день смерти
Моцарта Зюсмайер был в его
доме, он даже
присутствовал на его похоронах
вместе с Сальери. Последний
сын Констанцы,
родившийся спустя год после смерти
Моцарта, был назван
Францем. Хотя Констанца
заявляла, что она поссорилась
с Францем Зюсмайером
сразу же после похорон
великого композитора,
однако это заявление
противоречит тому факту, что по
ее просьбе именно
Зюсмайер дописал по
оставленным Моцартом
наброскам «Реквием ре-минор»
— одно из самых
гениальных произведений
великого композитора, которое он
не успел закончить.
87

о
i
ИСКУССТВО ВЕЧНО, ЖИЗНЬ КОРОТКА.,
Ольга ПОСТЕРНАК
Положительное зло
реставрации
ГО "
Нестойка красота.
Микельанджело
Материальная культура хрупка и
недолговечна. Но вопреки
очевидности, человек упрямо противится
времени, прилагая немало усилий в
желании, нередко напрасном,
сохранить плоды своего труда для себя и
потомков.
Вероятно, сопротивление распаду
и разрушению заложено в самой
природе человека. Однако списки
утраченных рукописей, гравюр с
изображением исчезнувших городов
огромны. Быть может, поэтому мы
чувствуем невольное почтение к
уцелевшим шедеврам и их создателям. Иной

раз это почтение переносится и на
предметы, вовсе не удостоенные
внимания современников, созданные для
обыденных нужд и сохранившиеся
благодаря чистой случайности:
стертую монету, утюг, пуговицу или
каминную фарфоровую собачку. Эти
мелочи лишь подчеркивают масштаб,
расстояние, отделяющее подлинное
произведение искусства от
предметов обихода, но они же и
напоминают, что время не делает исключений
и равно обрекает на гибель забавную
безделушку и картину истинного
мастера.
Создание «вечной картины» для
художников Возрождения было
таким же соблазном, как поиски
философского камня в Средние века.
(Скажем в скобках, что наши
современники, гораздо менее старых
мастеров обеспокоенные дальнейшей
судьбой своих полотен, переложили
этот труд на плечи реставраторов.)
Мастера прошлого не уставали искать
совершенные материалы, нетускне-
ющие краски, прозрачные лаки,
идеально прочные основы. В какое-то
а стали всего лишь страницей
истории итальянского Возрождения.
Западные специалисты связывают
живопись на камне с именем Се-
бастьяно дель Пьамбо и Ченнино
Ченнини. Памятники такого рода есть
во многих музеях мира. Есть они и в
российских собраниях.
Однако холодность ли самой
поверхности камня или причины более
прозаические — трудность
обработки, перемещение тяжелой основы —
отпугнули художников, и «вечные
картины» так и остались
воплощенной метафорой, хотя искания
долговечной основы на этом не
закончились.
По прочности только металл
уступает камню, а дерево — металлу, они
и должны были обеспечить картине
долгую жизнь.
Но никто лучше реставратора не
знает, как выглядит рассыпающееся
в прах изъеденное жучком дерево,
истлевший холст, разбившийся на
части мрамор, деформированный
металл. И потому он не самонадеян
и не соперничает с вечностью. И
Степан Сергеевич Чураков в своей
мастерской. 1960 год.
Картина Рембрандта *Ассур, Аман и
Эсфирь* до реставрации. Снимок сделан при
скользящем боковом свете.
время им показалось, что они нашли
решение проблемы — камень вместо
дерева или холста для картин,
камень, который нельзя ни порвать, ни
сжечь, вот наконец-то вечный
материал для живописи. Хорошо
обработанные благородные породы
мрамора, агат, алебастр, полудрагоценные
камни должны были стать нетленной
основой, способной пережить века...
задачу свою видит в том только,
чтобы приостановить на время
старение и хоть немного продлить жизнь
памятнику. Тем удивительнее, что и
реставраторы попались на приманку
«вечной прочности».
Лукас Конрад Пфандцельт,
приглашенный в Россию в первой
половине XVIII века для надэирания за
о
is
l!
89

I
о
s
is
императорским собранием, в 1768
году взялся за реставрацию картины,
которую обязался с дерева снять и
«для вечной прочности на медную
доску перевесть».
На обороте сохранилась надпись
на языке вечности — латыни: «Эту
картину... от ветхости
расколовшуюся на три части, вновь затем
склеенную и покоробившуюся от времени
настолько, что краски едва
держались на дереве, Лука Фандцельт от
близкой гибели спас и посредством
искусного снятия живописи с дерева
и переводом картины на медную
доску вернул ее прежнюю красоту и
блеск, и получил от Академии
художеств деревянную покоробленную,
взамен он возвратил медную
долговечную картину».
Речь и пойдет об одной из самых
сложных реставрационных
операций — переводе живописи с одной
основы на другую. Понятно, что цель
остается прежней — выбрать
прочный материал, который смог бы
противостоять времени.
Рискованная по современным
меркам, технически сложная и редкая в
нынешней практике процедура
переоперации недостаточно осведомлены
даже искусствоведы, а уж об
обычных посетителях музеев и говорить
нечего.
Почему? Потому, что работа
реставратора всегда велась за
закрытыми дверями. Лишь однажды эта
традиция была нарушена.
В 1871 году в художественной
жизни России произошло событие,
вызвавшее волнение среди художников
и любителей искусства: ддя
императорского Эрмитажа была
приобретена крохотная, в четыре вершка
величины во все стороны, картина,
наделавшая много шума,— «Мадонна с
книгой» Рафаэля. Купленная по
поручению Александра П в подарок
императрице, она должна была
прибыть в Россию к указанному дню.
В том же году в
«Санкт-Петербургских ведомостях» (Na 149 и 327)
появились две статьи В. В. Стасова,
очень известного художественного
критика. Одна из них — «Новая
картина Рафаэля в Петербурге» была
посвящена истории приобретения,
другая — «Художественная хирургия» —
реставрации картины, точнее,
переводу ее с дерева на холст.
Снимок картины в ультрафиолетовых лу- Картина «Асеур, Аман и Эсфирь» посп'е
чах. Видны темные пятна — следы по- реставрации,
вреждений и реставрационных записей.
вода в течение полутора веков
считалась едва ли не панацеей,
универсальным средством, единственно
способным сохранить обреченные на
гибель картины. Об этом
свидетельствуют европейские и российские
музейные собрания, где «переводы»
исчисляются сотнями. Но о сути этой
небезразличной ддя жизни картин
Возможно, вторая статья не
появилась бы, не будь обстоятельства,
связанные с покупкой картины, столь
интригующи.
Граф Сципион Стаффа-Конеста-
биле (имена прежних владельцев, на
зависть современным
коллекционерам, давно составляют единое целое
с названием принадлежавших им
90

шедевров: «Мадонна Бенуа»,
«Мадонна Литта», «Мадонна Конестаби-
ле») оказался в затруднительном
положении. Чтобы поправить его,
приходилось расстаться с фамильной
реликвией, переходившей из
поколения в поколение. В самой Италии
не нашлось охотников приобрести
«Мадонну с книгой», а за пределы
страны вывозить художественные
ценности запрещал закон. Но беда
была в том, что правительство
Италии не смогло найти нужную сумму,
равную той, что предложила русская
сторона,— 220 тысяч франков, или
330 тысяч лир. 3h*a сумма,
признанная «решительно непомерной»
(Стасов пишет, что за «Сикстинскую
ющейся до пояса Богоматери». Эту
трещину Стасов считал главным
повреждением и надеялся, что
реставрация ее устранит. «Как мы
слышали, картина эта должна быть
переложена на холст (что давно уже
сделано с прочими ранними картинами
Рафаэля на дереве, рассеянными по
разным музеям), и надо надеяться,
что вследствие этой спасительной
операции трещина сузится или же и
вовсе исчезнет».
Бели бы дело было только в
трещине, не было бы необходимости
прибегать к переводу: реставраторы
давно уже умели склеивать дерево и
выполнять паркетаж, то есть
закреплять с оборота деревянные бруски,
мадонну» в свое время уплатили 50
тысяч), и определила судьбу
картины. Последнее слово осталось за
Россией, и маленький шедевр
переместился из родных краев в страну
«шуб и шапок».
Первое впечатление знаменитого
критика о состоянии живописи
ничем не отличалось от взгляда
неискушенного зрителя: «Картина
сохранилась очень хорошо, за исключением
небольшой трещины, идущей
посредине доски, сверху вниз, и простира-
усиливающие основу и не
позволяющие коробиться доске. Но переезд из
Италии на «далекий снежный север»
не прошел для картины бесследно:
комиссия установила, что
источенная жучком основа, подобно другим
старым картинам, привозимым из
чужих краев, «подвергается
значительным повреждениям от влияния
комнатного воздуха, искусственно
нагреваемого в продолжение восьми
месяцев».
Доска сжималась и расширялась

to
под влиянием перемен температуры,
.расшатывала живопись (впрочем, как
' и медная «долговечная основа» Лукаса
Пфанддельта) и угрожала гибелью
творению Рафаэля. Бессмертному в
истории культуры, но вполне
зависящему от состояния отопления в Рос-
| сии. «Быть или не быть» картине
Рафаэля теперь должно определить
мастерство реставраторов, в чьи руки
передали эту четырехвершковую
дощечку... *
\ Перевод картины был поручен эр-
':митажному реставратору Александру
* Сидорову, который «счастливо
переложил на холст более шестидесяти
эрмитажных картин». Кроме него, в
Эрмитаже работали его братья
Николай и Михаил, а позднее и сыновья.
Когда во второй статье Стасов пишет
уже о четырехстах картинах,
перенесенных Александром Сидоровым с
дерева и медных досок на холст,
надо иметь в виду общее число работ
братьев Сидоровых или, быть может,
отнести это преувеличение на счет
воображения критика,
находившегося под сильным впечатлением от
увиденного. Можно даже
предположить, что Стасов сам присутствовал
при переводе, потому что для
описания с чужих слов его публикация
слишком эмоциональна, а особенная
точность деталей выдает очевидца.
Блестящая статья Стасова
«Художественная хирургия» до сих пор
остается единственным документальным
свидетельством перевода и дает
читателям достаточно ясное
представление об этом сложном деле.
Неслучайно все, кто интересуется
переводом живописи на новое основание,
обращаются к статье Стасова,
единственной на русском языке.
Посвященный той же теме раздел
«Реставрация» словаря Брокгауза
появился почти на тридцать лет позже
и полностью основан на
иностранной литературе, немецкой и
французской, что вовсе неудивительно,
ибо Францию считают родиной
перевода.
А теперь послушаем вслед за
читателями Стасова, что же это
такое — перевод картины. Вероятно,
боясь, что технические подробности
вызовут скуку, Стасов расцвечивает
свои заметки страданиями картины,
у которой «все косточки... трещали и
коробились под пилой, долотом и
рубанком, сделавшими на нее свое
грозное нашествие». Но нам гораздо
интереснее проследить
последовательность работы, отметив мимоходом
брошенные упоминания об
инструментах, бывших тогда в ходу и явно
приспособленных реставраторами для
необычного столярного дела.
Здесь следует заметить, что вплоть
до сороковых годов XX века
реставрация распадалась на две части —
техническую и художественную.
Выполняли их разные мастера (во
многих западных реставрационных
школах это разделение сохраняется до
сих пор). Александр Сидоров, как и
его братья, был переведен в
реставраторы из столяров, дело свое знал
превосходно. Неудивительно, что
удаление деревянной основы —
собственно столярная часть — заняло у
него две недели.
Для начала картина была
выпилена из большей по размеру доски
«посредством тонкой, как волосок,
пилки, вроде тех, какими все, по
новой моде, выпиливают из дерева
рамки, коробочки и всякую всячину,
только эту пилку приводила в
движение не рука, а станок,
нажимаемый ногою, как швейные машины,
продели же пилку внутрь доски сквозь
одну из ея трещин».
Через день стянули картину в
тисках, «словно в корсете», чтобы все
трещины сошлись, и проделано это
было так «нежно и осторожно, что
ничего дурного не случилось». Через
несколько дней живопись заклеили
бумагой (современные реставраторы
называют это профилактической за-
клеЙкой), а поверх бумаги для
большей прочности — холстом,
Стасов не указывает состав клея,
но, по-видимому, это был рыбий клей,
традиционно используемый
русскими реставраторами, как иконниками,
так и живописцами, благодатный
природный материал, не
причиняющий вреда краске. Она «крепко была
пришпилена к своему месту и не
могла сдвинуться во время того, что
должно было случиться с картиной.
А случилось следующее: повернули
картину спиной кверху и принялись
строгать дерево доски прочь, точно
будто бы дело шло о самом простом
куске дерева. Строгали, строгали,
наконец дострогшгась до такого
тоненького слоя дерева, как паутина:
эти флеровые остатки, мало-помату
92

и с бесконечною осторожностью,
соскоблили кусочками ломаного
стекла и маленькими ножичками. Тогда
оказался грунт, по которому,
собственно, и ходила кисть Рафаэля».
Толстый клеемеловой грунт
аккуратно размывали до тех пор, пока не
убрали полностью. «Что товдд осталось
налицо? — одна только краска, голая
краска, но только с изнанки». Стали
заметны даже изменения рисунка;
первоначальный вариант отличался
от окончательного. Сохранилась
калька, выполненная в процессе
реставрации.
Эту-то голую краску, собственно
«Рафаэлеву живопись», необходимо
было наклеить на новое
основание — холст. Но предварительно на
краску положили новый грунт,
поверх которого наклеили тонкую ткань.
Весь этот «слоеный пирог» из
хрупкого красочного слоя,
реставрационного грунта и прокладочной ткани
перенесли на новую основу — холст,
закрепив за картиной «столетия
существования и восторги тысяч
людей».
Стасов приветствовал необходимую,
по его мнению работу, с полным
доверием относился к переводу,
уповая на мастерство реставраторов, и
был в этом не одинок.
Вся беда состояла лишь в том, что
перевод не мог решить непосильную
задачу, закрепив, по словам Стасова,
«столетия существования»,
реставраторы могли продлить жизнь картины
на пятьдесят — семьдесят лет, не
больше, до следующего поколения,
до возможной повторной
реставрации. Правда, эрмитажные мастера
знали, что делали, и по праву
гордились своей работой. Недаром они
оставляли свои автографы на
обороте холста: «Переложил (или перевел)
с дерева на холст в тако*м-то году
А. Сидоров».
Бывший крепостной крестьянин,
Александр Сидоров, по словам
директора Эрмитажа, не имел себе
равных в Европе по переводу картин.
Продуманная до тонкостей
«художественная хирургия» до сих пор
вызывает восхищение, смешанное с
любопытством. Как следовало
разработать сложнейшую процедуру
удаления авторской основы, чтобы
превратить ее в рутинную,
обыденную? Удаление авторской основы
выполнено за две недели,
дублирование на новую — по словам Стасова,
за «целых два месяца» (мы бы
сказали — всего лишь два месяца!). Надо
было иметь холодный рассудок и
твердую руку и быть, возможно,
именно столяром, а не художником,
чтобы размышления о ценности
памятника не заставили дрогнуть в
ответственный момент,— но столяром
уровня и времени Александра
Сидорова, когда реставрация еще тесно
смыкалась с ремеслом, а ремесло уже
было возведено в степень искусства.
Реставраторы прошлого ушли,
унеся с собой тайны своей профессии.
Трудно сказать, какие утраты тогда
считались допустимыми: ведь
реставрация, по словам одного
исследователя (Н. В. Покровского), есть
«положительное зло». И хотя он
вкладывал в них иной смысл (в прошлом
веке «положительное» имело
значение «несомненное», «безусловное»),
на наш взгляд, это верное
определение любого вмешательства —
медицинского или реставрационного. И
это понятно. Без операции человек
или картина могут погибнуть, но и
самой хирургии, даже
художественной, всегда сопутствует риск,
возможные отдаленные последствия,
которые трудно предугадать.
Деревянную основу при переводе
состругивали, металл травили
кислотой, холст выдергивали по нитям
либо отпаривали, проделывая все это
с изнанки, с оборота картины,
добираясь до грунта и даже до самой
живописи. Весь ход перевода
картины на новое основание был и
остается положительным злом. Отдаляя
гибель памятника, перевод не
исключает повторной реставрации. Все
чаще на рабочих столах
реставраторов оказываются ранее
переведенные картины, и возникает
необходимость ре-перевода или, как
говорят сами реставраторы, пере-пе-
ревода. Осознавая сложность
повторного перевода, реставраторы
остерегаются иметь дело с
переводными картинами, и только крайняя
необходимость может подвигнуть их
взяться за такую работу.
Когда же памятник является
жемчужиной коллекции, известным
всему культурному миру шедевром, то
ответственность и психологическое
давление на реставратора возрастают
многократно. Сейчас, когда все ждут
с;
%
и
I
• S
93

s
i
о
н
■ о
чуда от реставраторов «Данаи», вряд
ли кто-нибудь предполагает, каким
тяжелым грузом ложатся эти
ожидания на реставраторов.
Неслучайно ни одна конференция,
связанная с реставрацией
памятников мирового уровня, будь то
«Ночной дозор» Рембрандта или росписи
«Сикстинской капеллы»-, не
превращалась в триумф науки и
реставрационного мастерства, приобретая
характер защиты и оправдания.
И потому вряд ли стоит
удивляться, что реставратор
Государственного музея изобразительных искусств
имени А. С Пушкина Степан
Сергеевич Чураков без особого восторга
принимал решение о ре-переводе
знаменитого полотна Рембрандта «Ас-
сур, Аман и Эсфирь». Опытный
реставратор, он заранее предвидел, что
его ожидает. Картина побывала в
столь многих переделках, столько
печального и анекдотического
произошло с ней, что трудно было
определить причину ее недуга: живопись
отставала от основы, вздувалась
пузырями, грозящими осыпаться в
любую минуту. Без восторга, но он
взялся за эту работу,
ответственнейшую — Рембрандт! — и абсолютно
неблагодарную. Речь и пойдет об
этой работе.
Когда-то картина принадлежала
Эрмитажу, в стенах которого
реставратор А Митрохин перевел ее с
ветхого холста на новый в 1819 году.
Спустя десять лет Митрохин вновь
вернулся к ней для того, чтобы
сдублировать переведенную картину, то
есть для большей прочности
наклеить ее на второй холст. Этой
практикой — дублирования переведенных
картин — реставраторы пользуются
до сих пор, но получили лишь
устные сведения о ней, потому что
написанный Митрохиным и
переданный главному хранителю
Эрмитажа Лабенскому в 1843 году труд
(как пишет А. Б. Алешин, автор
книги «Реставрация станковой
масляной живописи в России»)
«бесследно исчез из архивов в середине
XX века».
Неизвестно, работал ли Митрохин
с самой живописью, но уже к
шестидесятым годам прошлого века,
когда состоялась передача ее в Ру-
мянцевский музей, в акте отмечалась
темная и загрязненная поверхность.
Возможно, перемена климата и
переезд в Москву положили начало той
нескончаемой череде болезней,
которая периодически перемещала
многострадальную картину из
экспозиции на реставрационный стол. Но
вероятна и другая причина, нам
неизвестная и заложенная в самой
технологии перевода. Митрохин был
первым в России мастером перевода
и шел путем эксперимента.
Реставрационные технологии обычно тесно
связаны с художественными. Можно
допустить, что в своих переводах
Митрохин использовал технику
подготовки холста и грунта,
свойственную живописи первой половины XIX
века.
К тому времени, когда картину
следовало приводить в порядок, Ру-
мянцевский музей остался без
реставратора. Вернее, реставратор
имелся, но был слишком неопытен,
чтобы взяться за такую ответственную
работу. Рембрандта не могли
доверить недавнему выпускнику
Училища живописи, ваяния и зодчества, и
в начале 1900-х годов полотно
направляют в Берлин, к профессору
Хаузеру.
Немецкий профессор выполнил ре-
перевод с применением популярного
тогда состава — воскоканифольной
мастики — смешанных в
определенной пропорции смолы и воска.
Мастика эта использовалась вместо клея,
потому что отрицательные свойства
такой смеси еще не были достаточно
изучены.
В отличие от Митрохина Хаузер,
вероятно, работал и с живописной
поверхностью — напомним, что
картина считалась темной и
загрязненной,— но степень его вмешательства
остается неясной. Конечно, никто и
представить себе не мог, что после
всех перенесенных испытаний
вернувшуюся в Москву картину порвут
во время распаковки... Но на этом
злоключения не закончились. В
середине двадцатых годов
понадобился еще один ре-перевод, третий по
счету.
К этому времени Румянцевская
галерея уже вошла в состав Музея
изобразительных искусств. А как
всякий солидный музей, ГМИИ имел
своих реставраторов: это были Павел
Дмитриевич Корин и Василий
Николаевич Яковлев. Существует
мнение, что реставрация — прибежище
94

для неудавшихся художников. Но
Корина и Яковлева к этой категории
не отнесешь. Оба имели имя, а
позднее и официальное признание.
Безусловно, своим основным занятием
они считали художественное
творчество. Реставрация же была работой
второстепенной, но давала им
социальный статус и заработок. Однако
реставрация увлекла обоих: она
позволила проникнуть в таинственный
мир профессиональных секретов,
заглянуть в лабораторию старых
мастеров, куда обычному зрителю путь
закрыт. Именно они, будучи людьми
талантливыми, заложили основы
отечественной реставрационной школы,
поставив во главу угла
художественное образование. Но Vx
реставрационная деятельность до сих пор не
получила должной оценки, архивы
мало изучены и неопубликованы, а
редкие упоминания в специальной
литературе нельзя считать серьезным
анализом.
Им на смену шло уже следующее
поколение. Для него реставрация
становится делом жизни.
К тому моменту, когда Корин и
Яковлев в 1925 году выполнили ре-
перевод полотна Рембрандта, в
мастерской работал их молодой
помощник, Степан Чураков, которому
спустя сорок шесть лет предстояло
вновь перевести картину на новый
холст.
Корин и Яковлев удалили
переводной холст, на который Хаузер
перенес живопись, и счистили во-
скосмоляную мастику, ибо решили
использовать рыбий клей, который
во всех отношениях был лучше. Но
риск перевода заключается в том,
что естественные связи живописи,
грунта, основы нарушаются и влекут
за собой постоянные изменения и
прежде всего — подвижность
красочного слоя. Слой этот становится
необычайно чутким к малейшим
колебаниям температуры и влажности,
нуждается в постоянном
наблюдении и искусственном поддержании.
А это значит, что живопись уже не
может существовать без
реставрационного вмешательства.
И вот со времени перевода
Митрохина картина постоянно
нуждалась в укреплении. Третий
ре-перевод 1925 года не решил проблемы. В
среднем каждые десять лет
приходилось укреплять вздутия, подводя клей
шприцем с оборота и проглаживая
холст, отчего вся тыльная сторона
картины была покрыта пятнами и
разводами, а число мелких вздутий
не уменьшилось: укрепленные в
одном месте, они появлялись в другом.
И было бы совершенно неверно
думать, что эти тяжелые последствия
возникли из-за недостаточной
квалификации реставраторов. Вовсе нет.
Подобным же образом вели себя
многие картины, переведенные
классными реставраторами, стоит
привести в пример «Св. Михаила» Ра-
'фаэля, у которого холст сменяли
неоднократно. Увы, такова плата за
продление жизни, ибо вечного не
существует.
Если имя Павла Дмитриевича
Корина известно всем любителям
искусства, Василия Николаевича
Яковлева — немногим, то Степана
Сергеевича Чуракова хорошо знали лишь
свои коллеги-реставраторы, хотя
яркая незаурядная личность этого
человека, безусловно, заслуживала
внимания.
Надо сказать, что все Чураковы
были колоритными и талантливыми
людьми, что и подметил Корин,
пригласив скульптора Сергея
Михайловича Чуракова позировать. «Моего
отца, Сергея Михайловича Чуракова,
Павел Дмитриевич Корин впервые
увидел на Большом Каменном мосту.
Отец шел навстречу Корину. Павла
Дмитриевича поразил облик отца —
могучего, седобородого, кряжистого,
истинно русского богатыря»,— писал
в своих воспоминаниях Степан
Сергеевич. Таким мы и видим его на
этюде Корина «Отец и сын» к
ненаписанной картине «Русь уходящая».
Замечательны руки сына, будущего
реставратора, позднее
вспоминавшего: «У Павла Дмитриевича я был
верным учеником, который
буквально во всем ему помогал: в натяжке
полотен на новые подрамники,
грунтовке полотен, перетяжке этюдов и
всяких других работах. Это давало
мне знания, а работы я не боялся».
Брат Степана Сергей (1908—1965) стал
реставратором древнерусской
живописи и фресок, пришла в
реставрацию и сестра Елена. Все они были
беззаветно, до самопожертвования
преданы искусству. Это
благоговение перед высотой духа, заключен-
95

*1
а я
i
- а
ОС
то
ного в искусстве, Сергей Сергеевич
выразил в словах: «Я всего лишь
реставратор, дворник при искусстве,
человек, сметающий пыль с
истинных произведений искусства. Самое
большое счастье, что мне
приходится видеть и находиться с
удивительными произведениями чувства и
разума».
Может быть, и не стоило бы
отвлекаться от основной темы, но
опасение, что слова о «дворниках от
искусства», свидетельствующие лишь
о крайней скромности и поклонении
чуду творчества, будут поняты
слишком буквально, побудили сказать хотя
бы очень кратко о самих этих людях,
реставраторах, и прежде всего о
Степане Сергеевиче Чуракове. Книг,
посвященных русской школе
реставрации, чрезвычайно мало, и
касаются они в основном
дореволюционного периода. Сведений о советских
реставраторах нет вообще ни в
справочниках, ни в специальной
литературе, ни даже в сводных каталогах
реставрационных выставок. Вот уж
поистине необъяснимое равнодушие
и неблагодарность. За несколько
десятилетий своего существования
реставрационный центр имени Грабаря
(ВХНРЦ) не издал ни одного сбор- *
ника, содержащего хотя бы самые
общие сведения, например,
биографические данные специалистов. Я
уже не говорю об индивидуальной
оценке творчества того или иного
мастера. При недавнем открытии
Третьяковской галереи
реставраторов даже не сочли нужным
пригласить на торжественную церемонию,
к которой они имели самое
непосредственное отношение.
Журналисты умудряются писать о крупных
реставрационных работах, таких как
панно Шагала или «Принцесса
Греза» Врубеля, не упомянув ни одного
имени реставратора!
Дореволюционная печать была и
скептичной, и восторженной, и
гневной, и любопытствующей, но в
равнодушии к реставрационным
проблемам упрекнуть ее было нельзя.
Сегодня — полное равнодушие.
Конечно, в рамки журнальной
публикации невозможно втиснуть
богатую событиями биографию мастера,
вместившую и ученичество у
крупнейших художников в голодные
двадцатые, и участие в спасении
Дрезденской галереи в сороковые
(Степан Чураков — почетный гражданин
Дрездена), и создание целого
направления в станковой реставрации
в пятидесятые годы. О силе и
обаянии его личности узнаешь лишь из
многочисленных устных рассказов
знавших его людей. Рассказов таких
множество. Но, к великому
сожалению, в литературе его имя
упоминается только в связи с учебой у
Корина, словно он так и остался на всю
жизнь мальчиком, натягивавшим
холсты известному живописцу.
К тому моменту, когда решался
вопрос о четвертом ре-переводе
знаменитой картины Рембрандта «Ас-
сур, Аман и Эсфирь», Степан
Сергеевич Чураков занимал в
Государственном музее изобразительных
искусств ту же должность, что ранее
П. Д. Корин,— заведовал
реставрацией живописи.
О переводах он знал не
понаслышке: и сам их выполнял, и
руководил молодыми реставраторами.
Одна из сложнейших работ по
переводу была выполнена им еще в 1951
году. Знал Чураков и то, что история
крупных художественных собраний
— это прежде всего история
перевода. Нам трудно представить себе, что
огромные холсты Тьеполо из музей
«Усадьба Архангельское» и «Явление
Христа народу» А. Иванова из
Третьяковской галереи — переводные.
Равно как и не всякий, даже весьма
внимательный зритель разглядит
двойную фактуру: дерева и
переводного холста,— отпечатавшуюся в
красочном слое многих эрмитажных
картин. Но реставраторы в своем
умении видеть разрушения
уподобляются тем хирургам и анатомам,
которые, по ироничному замечанию
Марка Твена, «всю жизнь видят в
красивых женщинах только скелет
из костей, носящих латинские
названия, да еще оплетение нервов,
мускулов и тканей, пораженных
разнообразными болезнями».
Помимо очевидных повреждений
в картине «Ассур, Аман и
Эсфирь* — вздутий и мелких утрат,—
Чураков знал о существовании и
других, может быть, даже более
опасных, но скрытых желтым лаком и
патиной времени, и, как опытный
реставратор, стремился избежать
раскрытия наверняка неоднократно
подновлявшейся картины. Сохранить
лаковую поверхность без наруше-
96

ний — таким было главное условие
перевода (скажем, забегая вперед, что
условие это было выполнено).
На обороте картины, там, где дуб-
лировочный холст вздулся пузырем,
был сделан первый надрез. Узкими
полосками холст отделялся от
переводного грунта, открывая толстую
темно-коричневую массу клея и
следы воскоканифольной мастики. Все
это предстояло удалить, стачивая
постепенно, слой за слоем, до тех
пор, пока не показался тюль,
проложенный между двумя слоями грунта.
Реставраторы, выполнявшие
ре-переводы, полагают, что тонкую ткань:
тюль, серпянку, натуральный шелк,
шифон — впечатывали в еще сырой
реставрационный грунт для
эластичности. Нижний его слой, лежащий
между живописью и прокладкой,
Чураков оставил нетронутым, хотя
полагал, что только полная замена
грунта избавит картину от
дальнейших злоключений, но риск был
слишком велик, неслучайно реставратор
в своей документации — «истории
болезни» картины — постоянно
подчеркивал, что старые тонировки не
расчищались, не перетонировались,
лак не утонынался, никакого
вмешательства в живописный слой не было.
Реставратор сделал все, от него
зависящее, чтобы замедлить
разрушительные процессы, но полагал,
что и четвертый ре-перевод не будет
последним, что, вероятно, полностью
остановить ход однажды начавшейся
болезни картины не удастся. К
сожалению, он оказался прав. Но кто
будет следующим? Кто решится на
пятый перевод и на какой срок
отодвинет кризис?..
Работа заняла девять месяцев: с
мая семьдесят третьего по апрель
семьдесят четвертого. Заметим, что
сроки выполнения: переводов по мере
приближения к нашему времени
постепенно увеличиваются: от
нескольких недель до нескольких месяцев, а
иногда и лет. Это связано с
изменившимися принципами реставрации и
ее возможностями.
Каждая работа, связанная с
переводом или ре-переводом картин, в
наши дни становится событием
чрезвычайным. Шутка ли — перевести,
например, Рембрандта! Но никакой
литературы об этом на русском
языке нигде не найдешь и ничего не
прочтешь. Короткие сведения по
истории перевода включены лишь в
книгу Алешина «Реставрация
станковой живописи в России», и есть
еще маленькая глава в учебнике по
реставрации масляной живописи —
вот, пожалуй, и все, чем располагает
специалист-реставратор.
По словам самого Степана
Сергеевича Чуракова, «не каждый мастер
охотно делился своими знаниями —
боялись конкуренции. Поэтому,
когда мы приходили, то нам неохотно
показывали и при нас старались не
работать.»
По этой же причине в западной
литературе при детальном описании
самого процесса перевода и в XIX
веке, и в настоящее время полностью
отсутствует рецептура: состав клею-
щих веществ, их соотношение,
технология их приготовления. Крупные
западные фирмы, обеспечивающие
своей продукцией пол-Европы,
стремясь сохранить приоритет на рынке
и опасаясь конкуренции, не
указывают состава дублировочных масс,
лаков и растворителей, снабжая
реставраторов только инструкцией для
их применения. Чураков называл это
«состав Ne 3 с полки Nq 5».
Почему же такое равнодушие к
поистине уникальному опыту,
накопленному в родном отечестве?
Сложные и необычные, бесценные с
профессиональной точки зрения,
остроумные в найденном решении
реставрационные работы в музеях России
остаются никому не нужной
пыльной документацией?
Может быть, сейчас, когда в
общественном сознании столь многое
меняется, изменится и это. Очень
хотелось бы надеяться. Потому что
трезвый и открытый взгляд на
реставрацию, без напрасных
разочарований и неоправданно высоких
надежд, но с объективной оценкой ее
реальных достижений невозможен без
научного знания, а значит —
издания наиболее сложных
реставрационных работ, монографий,
посвященных деятельности выдающихся
реставраторов, и обязательное
включение истории реставрации памятников
во все музейные формуляры и
каталоги.
Искусство, увы, не вечно, но и
жизнь не настолько коротка, чтобы
не обратить во благо любое зло, даже
неизбежное зло реставрации. •
«о
X
о
I
_ ">
S3
4 Знание — сила N° 5

ВО ВСЕМ МИРЕ
Бобры догадались
раньше
Занимаясь поисками
наиболее подходящего
места для строительства
водохранилища,
американские инженеры из штата
Висконсин обнаружили,
что территория, которую
они облюбовали, уже была
однажды использована для
нечто подобного. Здесь
были найдены остатки
строительства бобров,
погребенные в торфяном
болоте на почти двухметровой
глубине. Осина, из
которой сделана плотина,
сохранила четкие следы от
зубов грызунов. Анализ
древесины показал, что
бобры воздвигли стену
более двух тысяч восьмисот
лет назад.
Овощи зреют
по заказу
Американские
исследователи выделили ген,
кодирующий фермент,
который ускоряет биосинтез
этилена. Поскольку
этилен — природный
регулятор процессов созревания,
за счет инактивации этого
гена можно замедлять
созревание плодов и овощей,
что обеспечивает
желанное удобство при их
хранении и транспортировке.
Бомбы для науки
За 1071 — 1990 годы в
СССР в процессе
геофизических исследований
было произведено сорок
девять атомных взрывов.
Результаты «мирного
исследования атома»
уникальны; в будущем вряд ли
удастся повторить сами
опыты, позволившие
заглянуть на глубину до
восьмисот километров.
Проблемой сохранения и
обработки этих бесценных
сведений занялись наряду с
российскими учеными
Потсдамский геофизический
центр и университет
города Карлсруэ. Первые
итоги преподнесли настоящие
сюрпризы: например, об-
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
о
О
О
о
О
°
О
работка профиля длиной
3300 километров,
простирающегося от Кольского
полуострова к Алтаю
через Средний Урал и
Западную Сибирь.
Выяснилось, что структура всей
верхней части земной
мантии неоднородна в
горизонтальном направлении.
До сих пор считалось, что
Земля имеет слоистую,
«луковичную» структуру.
Теперь эта теория,
кажется, пошатнулась.
Бактерии,
работающие
на человека
Американские ученые
скептически отнеслись к
сообщению
представителей фирмы «Дженерал
электрик» — основного
поставщика полихлорироваиного
двфенила (РСВ) о том, что
осадки на дне реки
Гудзон, прежде сильно
загрязненные токсичными
веществами, стали
необъяснимо чистыми. Но
исследователи из Мичиганского
университета
подтвердили, что найденные в
осадочных породах бактерии,
поглощая молекулы хлора
и замещая его водородом,
способствуют распаду
веществ на более
безвредные побочные продукты.
Токсиколог Диюн Квенсен и
его коллеги,
занимающиеся проблемами
окружающей среды, поместили
бактерии из реки Гудзон в
незагрязненный осадок и
добавили туда
значительное количество полихло-
рироеанного двфенила
Когда через шестнадцать
недель они провели анализ,
то обнаружили, что
половина хлора уже исчезла.
Компьютеры
будущего
Сегодня все знают, что
современная электроника
основана на
использовании кремния, а его-то
хватит на века. Но вот
новость: биофизик Роберт
Берги из Сиракьюэского
университета, штат Нью-
Йорк, США. установил, что
белок, обнаруженный в
одном из видов бактерий Ха-
О
О
О
О
О
О
О
О
О
о
о
о
о
о
о
о
с
с
°
О
О
о
О
о
О
лобактериум халобиум,
изменяет свою форму под
воздействием света. С
помощью лазерных лучей в
молекулах бактерии
можно создать режим
«включен-выключен», что
позволит иметь банки памяти.
Благодаря
микроскопическим размерам молекул
белка, плотность таких
банков и, следовательно,
скорость их работы
намного превосходит предел
современной технологии,
основанной на
использовании кремния. По мнению
Берги, плотность такого
уровня позволит хранить и
обрабатывать 500
миллиардов байтов информации
в контейнере объемом 5
кубических сантиметров. А
это означает, что
компьютер нового поколения
будет работать в пять раз
быстрее!
Прощай,
четвероногий друг...
Закончился Год Собаки,
но для четвероногих
друзей человека в Пекине
настают, похоже;
действительно собачьи времена:
Городское собрание
народных представителей
рассматривает проект
постановления, носящего
антисобачий характер. Девиз
депутатов — «Город — для
горожан», иными словами,
планируется полный
запрет на разведение собак
во всех восьми районах
китайской столицы.
Исключение — полицейские
собаки, а также
четвероногие из служб
безопасности и военных ведомств.
Строжайший запрет
наложен на больших свирепых
собак, на проведение
выставок и торговлю
щенками.
Сегодня в Пекине чуть
менее двухсот тысяч
собак, а по всему Китаю —
около ста миллионов. В
местной прессе
развернута кампания, в ходе
которой китайцам, в
частности, напомнили, что мяса,
риса и прочего съестного,
потребляемого собаками,
хватило бы на сорок
миллионов человек...
98

BSN 1131 1(40
"Knowledge itself is power "(F.Bacon)
ЗНАНИЕ-СИЛА 95

КУРС ЛЕКЦИЙ:
история западной цивилизации XX века
Борис Меерсон
Дмитрий Прокудин
Германский
национал-социализм:
Тоталитаризм в полный рост
ТЕ, КОГО обычно называют
фашистами, себя таковыми не считали и,
более того, полагали настоящих —
итальянских — фашистов гораздо
ниже себя как в идеологии, так и в
практике тоталитарного движения.
Действительно, германские нацисты,
точнее — национал-социалисты,
представили более совершенную, чистую,
приближенную к идеалу модель
тоталитарного общества
некоммунистического типа.
Сравнивая советское и нацистское
государства, на первый взгляд
разные и даже враждебные, западная
политология пришла к выводу об
общих их корнях и сути, о
тоталитаризме как о совершенно особой,
небывалой ранее форме организации
общества, когда оно полностью и во
всех сферах своей жизни (тотально)
подчинено государству, им
контролируется, мобилизуется и
используется.
Эта идея о тоталитаризме,
вызвавшая множество'споров, долгое время
не была четко оформлена. Ученые
пытались сформулировать как
можно больше признаков этого ужасного
общества. Так появлялись
многочисленные «тоталитарные синдромы»:
Боркенау, Фридриха и Бжезинского,
Ханны Арендт... Но определения
через синдромы (выявление внешних
признаков — террор, однопартий-
ность, идеологизированность
общества, диктаторская форма правления,
культ личности вождя и другие) было
явно недостаточно. Любое явление
требует и определения
генетического — причины, условия,
закономерность появления.
Определение через синдромы не
позволяет выявить уникальность
тоталитаризма в истории. Множество
аналогий — третья династия Ура,
иезуитское государство в Парагвае,
циньский Китай и другие примеры —
на первый взгляд, опровергают мысль
о тоталитаризме как явлении
исключительно двадцатого века.
Наконец, точному и глубокому
анализу тоталитаризма мешала
эмоциональная нагруженность этого
понятия. Идеологическая необходимость
«холодной войны», актуальность
памяти о нацистских газовых камерах
и советских лагерях, советский
режим — наследник сталинского
тоталитаризма — все это подчиняло
теорию идеологии и погружало
исследователя непосредственно в изучаемую
проблему, лишая его тем самым
строгой научной беспристрастности,
взгляда со стороны.
Тем не менее эти исследования
позволили в более или менее общем
виде сформулировать основные
составляющие феномена тоталитаризма.
Так или иначе, стало ясно, что
тоталитаризм — не просто
террористическая диктатура, что для его
появления было недостаточно простой
политической нестабильности, а
личность диктатора и характер его
партии важны лишь постольку, поскольку
проявили себя в благоприятных исто-
Продолженне. Лекция восьмая. Начало в
номере 7 1994 года.
100

рических условиях. Если авторы этих
лекций в припадке безумия вдруг
объявят себя вождями всего
прогрессивного человечества, это в
современных условиях вряд ли заставит
читателей им поверить.
Советский коммунизм, германский
нацизм и, наконец, итальянский
фашизм роднит прежде всего то, что
появились эти движения в условиях
массового общества, апеллировали к
массовой ментальное™ и пришли к
власти, опираясь на массовый
энтузиазм. Это и составляет костяк
генетического определения
тоталитаризма, а схожесть синдромных факторов
естественным образом из него
вытекает.
В этой лекции, посвященной
германскому национал-социализму, мы
предполагаем показать, что нацизм
не был случайным и уникальным
явлением мировой истории, он
вполне укладывается в процесс
естественного саморазвития массового
общества, завершившийся
тоталитаризмом в Германии так же, как в
России и Италии.
МЫ уже говорили о
нестабильности послевоенной Германии.
Веймарская республика, расшатываемая
крайне правыми и крайне левыми
политическими силами,
подверженная серьезнейшим экономическим
кризисам, униженная Версальским
договором, острее других стран
Запада переживала болезненное
состояние массового общества. Связано это
было не только с поражением в
войне, но и с более глубокими
причинами. Процесс образования массового
общества в начале века здесь был
обострен тем, что начался в стране,
где промышленная революция —
второй этап модернизации — едва
успела завершиться и без паузы,
необходимой для привыкания к новым
условиям, перетекла в третий этап.
Электрическая революция ускорила
рост промышленности, но
социальные ее последствия носили
взрывной характер и, сметая только что
начавшие устанавливаться структуры
классического индустриального
общества, резко дестабилизировали
положение. Война лишь довела этот
процесс до логического завершения.
Население, в одночасье лишенное
привычных условий социальной
жизни, измученное войной, было весьма
неспокойно и охотно поддерживало
экстремистов, как то и свойственно
массе в активном ее состоянии.
Некоторое, и весьма
продолжительное, время масса колебалась
между крайне левыми и крайне
правыми, что и позволяло веймарскому
центру оставаться на плаву. Но это
нестабильное положение качелей
должно было закончиться, масса должна
была выбрать одного вождя. Его
предоставили правые силы, одержавшие
в конце концов верх. Но мало кто
мог предполагать, что вождем этим
станет человек, про которого
говорили, что он «похож на собственную
карикатуру», на первый взгляд
вполне ничтожный на фоне Ленина или
даже Муссолини.
Адольф Шиклырубер, более
известный как великий фюрер Адольф
Гитлер, вполне соответствует этому
определению. Не окончив двух
реальных училищ, непризнанный
художественный гений отправился
завоевывать изысканную Вену и вместо
этого оказался в ночлежке,
наслушался речей местных антисемитов и
под их влиянием пошел воевать с
мировым еврейством в германскую
(а не в многонациональную австро-
венгерскую) армию. Дослужился там
аж до чина ефрейтора. После
капитуляции Германии, озлобленный и
обиженный революцией и
поражением, по его собственным словам,
«решил стать политиком».
В начале карьеры никто не
воспринимал этого истеричного,
неумного, некрасивого и довольно
смешного «политика» всерьез.
Только командование баварского округа
Рейхсвера, напуганное размахом
коммунистическою движения и
заинтересованное в платных агентах, через
сотрудника штаба округа Эрнста Рема
завербовало в числе других стукачей
и отставного ефрейтора. Ему дали
возможность ораторствовать на
собраниях правых организаций, и
вскоре он заявил о себе как о
самостоятельной фигуре, вступив в
небольшую баварскую организацию,
называвшую себя Немецкой рабочей
партией, а затем — Немецкой
национал-социалистической рабочей
партией (NSDAP), а потом и возглавив
ее. Вскоре партия обзавелась и
собственной газетой, германским
аналогом советского «коллективного
пропагандиста, агитатора и организато-
101

pa»,— «Фолькишер Беобахтер»
(«Народный вестник»).
С самого начала NSDAP была
«партией нового типа», то есть не
политической партией в обычном
понимании. Она не была
ориентирована на парламентскую деятельность;
впрочем, когда представилась
возможность попасть в Рейхстаг, партия
ее использовала. Партия была весьма
строго централизована, а фюрер был
совершенно непререкаемым
авторитетом. Фюреры помельче — тоже, в
пределах своей компетенции. Член
партии обязан был абсолютно во
всем, без исключения, повиноваться
своему руководству. Руководство это
вникало во все, вплоть до интимных
сторон жизни члена партии. Партия
имела военнизированные отряды, то
есть была нацелена на
террористическую деятельность; совмещение
парламентских дебатов и террора
делало политику игрой без правил,
непредсказуемой для нормальных
политиков.
Но главное, что делает «партию
нового типа» таковой — это
апелляция к массовой ментальности,
расчет всех действий на реакцию массы.
Более чем даже большевикам, эта
политика удалась нацистам.
Сложные теоретические выкладки,
несколько утяжелявшие
коммунистическую пропаганду, были отброшены
и заменены простой и весьма
доступной идеологией, преподанной в
красочной и героической
театральной форме. В традиционных местах
общественной жизни Мюнхена — в
пивных, ресторанах — посетители
становились свидетелями несколько
аляповатых и безвкусных, но
громких и красочных представлений,
которые разыгрывали нацисты.
Каждый митинг, каждое выступление
оратора-нациста сопровождались
сложными и эффектными
ритуалами, героическими песнопениями,
факельными шествиями. Нацистская
символика (свастика прежде всего),
помещенная на афиши, картонные
тарелки, обертки конфет; нацистское
приветствие — римское вздымание
руки, нацистские титулы казались
.м обывателю если не вполне понятны-
S ми, то, во всяком случае, весьма
м эффектными, яркими, взятыми из
туманного, но очевидно героическо-
Jjjj го прошлого, олицетворяющими силу
—а корней, от которых питаются наци-
102
онал-социалисты. А эстетика
лакированного сапога, коричневые
рубашки, военная выправка боевиков
свидетельствовали о том, что
питание это пошло впрок.
Содержание, скрывающееся за
театрализованной формой, не было
нагружено сложными концепциями.
Речи ораторов, имевшие целью не
столько убедить, сколько ошеломить
слушателя, были рассчитаны именно
на толпу и соответствующим
образом выстроены. Они были
истеричны, большей частью обличительны
(обличения были направлены на
евреев, коммунистов, капиталистов,
демократов), адресованы к инстинктам
толпы, а не к разуму («В толпе
инстинкт превыше всего, из него
выходит вера». Гитлер).
ИДЕОЛОГИЯ партии заключалась
в нескольких весьма простых
положениях. Главной в ней была расовая
теория (обратим внимание: для
тоталитарной идеологии весьма важна
позиция объединения против общего
врага: «Мы против...»; враждебны
могут быть окружающие государства,
как Италия, или экономический
класс, как в России, или низшие
расы, как у нацистов.) Весьма слабо
знакомые с древней историей,
нацистские идеологи определили
немцев как потомков ариев (древнего
населения Ирана и Индии), уже в
древности воевавших с семитами, и
объявили себя поэтому
единственной чистой (арии — «чистые»), а
следовательно, высшей расой,
единственными достойными носителями
цивилизации и культуры. Все прочие
нации были выстроены в
иерархической последовательности, нижнюю
ступень в которой занимали евреи и
цыгане (кстати, далекие потомки
настоящих ариев), не имевшие права
на существование. Вся мировая
история виделась как борьба рас (у
коммунистов — классов), в которой
временную победу к началу двадцатого
века одержали составившие мировой
заговор семиты.
Но с появлением NSDAP в этой
борьбе наступил перелом. Нацисты
объявили себя призванными
покончить с мировым еврейством и его
изобретениями (парламентаризмом,
демократией, коммунизмом,
проституцией, безработицей, финансовым
капиталом, Версальской системой)

и, уж конечно, покончить с помощью
грубой силы, которая и движет в
вечной расовой борьбе колесо
истории («Насилие — повивальная бабка
старого общества, когда оно
беременно новым». Маркс).
Первая цель этой борьбы —
завоевание жизненного пространства для
немцев-арийцев за счет
неполноценных народов. Это первый шаг к
установлению мирового господства
избранной расы и полного
уничтожения рас враждебных и
неполноценных.
Конечно, чтобы борьба арийцев за
жизненное пространство шла
успешно, им необходим вождь —
сверхчеловек, обладающий прежде всего
ницшеанской «волей к власти»
(Гитлер был весьма увлечен книгами
Ницше, мало, впрочем, в них
разбираясь) и способностью подчинить
массу. Этот вождь, фюрер прав в
любых вопросах, а потому должен
обладать непререкаемой властью.
Таким образом, идеология NSDAP
строилась вокруг антисемитизма в
любых его проявлениях,
антикоммунизма (коммунизм — последнее
изобретение евреев, теряющих шанс на
мировое господство),
антикапитализма (партия-то
национал-социалистическая; мировой финансовый
капитал объявлялся исключительно
еврейским; ростовщичество, крупные
концерны, большие универсальные
магазины созданы были лишь для
экономического угнетения немцев)
и антидемократизма (демократия —
порождение плутократии, богатой
еврейской элиты).
Перед нами пример типично
тоталитарной массовой идеологии, не
столь сложной, как
коммунистическая, но вполне способной увлечь
массу. Все важнейшие качества
подобного рода идеологий здесь
налицо: сильный и опасный, хотя вполне
абстрактный враг, необходимость
сплочения для борьбы с ним, вождь
как носитель идеологии и
обязательная мировая (не меньше!)
мессианская цель.
ПОСЛЕ «пивного путча» Гитлер
попал под суд и оказался в тюрьме.
Впрочем, тюремное заключение
пошло Гитлеру на пользу. Мало того,
что он получил ореол мученика за
святое дело национальной
революции, именно в тюрьме он написал
свою программную книгу «Моя
борьба». Это довольно скучное
автобиографическое произведение касается
всех мыслимых тем: расовой борьбы,
политики, экономики, истории,
искусства, образования, церкви и
религии, любви и венерических
болезней. Главная мысль этого опуса в
том, что Германия должна подняться
из пучин Версаля, создать сильное и
здоровое иерархическое государство,
расшириться, завоевав жизненное
пространство, после чего арийцы
смогут наслаждаться плодами
культуры и цивилизации,
единственными носителями которых они
являются, в то время как другие народы
будут на правах слуг заботиться об
их, арийцев, благосостоянии. Ни одно
из теоретических построений не
удостоилось внятного доказательства,
единственный аргумент — авторитет
харизматического лидера, фюрера
(«Национал-социализм не может быть
доказан и не нуждается в
доказательствах. Он обосновывает сам себя
своей деятельностью,
обеспечивающей жизнь общества». Гитлер.
Сравните: «Учение Маркса всесильно,
потому что оно верно»).
Гитлеру со товарищи дали по пять
лет, но освободили уже через
тринадцать месяцев.
По выходе из тюрьмы Гитлер
застал NSDAP в состоянии весьма
плачевном. Деморализация нацистов
из-за поражения «пивного путча» и
ареста лидеров привела к угрозе
реального раскола партии. Группы
Юлиуса Штрейхера, Грегора Штрас-
сера и Эрнста Рема стали
практически независимыми, и NSDAP таким
образом оказалась на грани распада
или, во всяком случае, утери статуса
«партии нового типа». Огромного
труда стоило Гитлеру вновь
объединить партию — угрозами и
договорами. Особенно сложными были
переговоры с Ремом и Штрассером,
последнего Гитлер долгое время был
вынужден считать вторым человеком
и своим личным другом. Кстати,
именно от группы Штрассера,
имевшей сильное влияние на севере
Германии, Гитлер позаимствовал новые
черты политики: партия начинает
играть в парламентские игры. Еще
одно новшество в партии —
активный поиск мошной финансовой базы;
антикапиталистические лозунги были
несколько умерены (речь отныне шла
только о еврейском, а не о здоровом
103

с*
арийском капитале), и после ряда
выступлений перед
промышленниками и банкирами NSDAP получает
постоянную финансовую помощь от
предпринимателей, сильно
озабоченных коммунистической опасностью.
К 1927 году положение в партии
было нормализовано, и она
окончательно приобрела все черты «партии
нового типа»: строгая централизация
и фюрерство, железная дисциплина,
подчинение всех сторон жизни
членов партии ее интересам,
политическая игра по собственным правилам,
массовые лозунги и апелляция к
массовой ментальности. Германия
была поделена на партийные округа —
гау, плюс четыре гау за границей
(Саар, Австрия, Чешские Судеты и
Данциг (Гданьск), то есть те области,
против которых и совершатся в
будущем первые акты агрессии
нацистской Германии). Важно и то, что
NSDAP заранее позаботилась о
«приводных ремнях», с помощью которых
она после прихода к власти будет
удерживать массу в состоянии массы
и в постоянной привязке к
государству, политизируя ее. Такими
«приводными ремнями» стали
околопартийные организации типа
молодежной «Гитлерюгенд» — «Гитлеровская
молодежь».
СОБЫТИЕМ, которое сильнейшим
образом помогло Гитлеру, стала
Великая депрессия. О ее силе и
влиянии на экономику, в частности
Германии, мы уже писали.
Производство было отброшено на довоенный
уровень, мелкие и средние
предприятия стремительно разорялись,
безработица достигла невиданного
размаха. Власти Веймарской
республики (все более и более правые) не
видели возможности преодолеть
кризис. А Гитлер видел, и громогласно
об этом заявлял.
Резкое падение уровня жизни не
могло не вести к активизации
массовой ментальности, масса переходила
в активное свое состояние. И более
чем кстати пришлись те лозунги, с
которыми обращалась к ней NSDAP.
Такие лозунги должны были быть
яркими, сенсационными,
популистскими, обещающими немедленный
рай на земле, указывающими на
врага и, конечно, мессианскими. Гитлер
обещал: немедленно ликвидировать
безработицу, повысить заработную
плату, прекратить продажу за долги
крестьянских земель, снизить цены
на сырье, закрыть большие
(еврейские — вот он, враг) магазины,
разоряющие мелких торговцев. Более того,
обещал восстановление Германии как
великой державы. Наконец, он
обещал мужчину каждой женщине,
стоит только нацистам взять власть. Не
нужно считать эти лозунги пустой
болтовней. Гитлер бил в точно
рассчитанное место, надеясь (и верно
надеясь) на поддержку массы.
Многие из этих обещаний, как ни
странно, придя к власти, нацисты
выполнили (вплоть до последнего).
Общество, массовизированное и
взбудораженное, постепенно (не
сразу, в 1932 году Гитлер не был избран
■ президентом) начинало склоняться к
NSDAP. С каждым годом все больше
мест в Рейхстаге занимали нацисты
(«Мы идем в Рейхстаг, чтобы в
арсенале демократии вооружиться ее
собственным оружием. Мы становимся
депутатами, чтобы парализовать
веймарский дух с его же помощью... Мы
приходим как враги. Мы приходим
так, как волк врывается в овечье
стадо». Геббельс).
После целого ряда массовых
акций, после ряда петиций,
подписанных надеющимися на Гитлера
предпринимателями и политиками (вплоть
до бывшего кронпринца), случилось
то, что должно было случиться.
30 января 1933 года президент
Германской республики Пауль фон Гин-
денбург назначил Адольфа Гитлера
рейхсканцлером
(премьер-министром). С этого начался
двенадцатилетний кошмар, ввергший Германию
в приближенный к идеальному
тоталитарный режим. (Письмо Гинден-
бургу: «Назначив Гитлера
рейхсканцлером, Вы выдали наше германское
отечество одному из наибольших
демагогов всех времен. Я торжественно
предсказываю Вам, что этот человек
столкнет наше государство в
пропасть, ввергнет нашу нацию в
неописуемое несчастье. Грядущие
поколения проклянут Вас за то, что Вы
сделали.» Как ни странно, Люден-
Дорф).
104

КОНКУРС
Владимир Мисюненко,
член-корреспондент
Международной академии информатизации
Кому и как служит
учитель года США
Яблоко — символ школы и учительства в США.
Что это, дань уважения библейскому плоду с древа познания?
Да, но не совсем. Давным-давно был проведен опрос, который
показал: у большинства американцев при слове «школа» в сознании
прежде всего возникает ассоциированный символ — яблоко — фрукт,
который ежедневно берут с собой на завтрак практически
все школьники. Именно этой особенности восприятия американцев
обязан своим появлением приз «Хрустальное яблоко»,
который ежегодно вручается «Учителю года США».
«Я прошу вас только об одном: не
превращайте это в состязание за
звание «лучшего учителя» школы,
округа, региона, страны. Пропадет весь
смысл программы, цель которой —
заставить граждан и правительство
услышать точку зрения учительства
на проблемы образования»,— такими
вот словами прощалась с нами,
сотрудниками «Учительской газеты»,
весной 1990 года координатор
программы «Учитель года США» Дарлин
Пирс. А до прощальных слов было
множество разговоров, официальных
переговоров и дружеских бесед и в
Вашингтоне, и в Хэмптоне, и в
Москве, и в Ленинграде, и в
Новосибирске, было двухнедельное пребывание
в нашей стране обладательницы
титула «Учитель года США - 89»,
бесконечно обаятельной Мэри Бикува-
рис.
Дарлин Пирс знала, о чем
говорила: у нее двенадцатилетний опыт
организатора и ответственного
исполнителя американских национальных
программ «Учитель года» и
«Школьный администратор года». Она
понимала, какая опасность угрожала еще
не родившемуся тогда конкурсу
«Учитель года СССР», восприемником
которого стал конкурс «Учитель года
России». Опасность превратиться в
мало привлекательное для
большинства учителей и не замечаемое
«всеми остальными» соревнование
«учительских способностей» в
обстановке, где таковые способности
выявляются на уровне КВН. Результат
подобной педагогической
художественной самодеятельности — каким
бы необходимым и привлекательным
он ни был для целей
внутрицеховых — особого значения за кругом
непосредственных «бойцов
образования» не имеет. В США, где первый
«учитель года» появился в 1952 году,
далеко не сразу осознали
гражданскую значимость программы. Смею
утверждать, что именно Дарлин Пирс
(не сразу и не легко!) сумела убедить
всех, что «учителя года» следует на
год освобождать от работы в школе
для исполнения представительской
роли на множестве встреч, бесед,
симпозиумов, конференций в самих
США и за рубежом, для того чтобы
они могли представлять все
учительство при обсуждении проблем
образования и воспитания.
Путь к «Хрустальному яблоку»
Организационная схема конкурса
«Учитель года США» довольно про-
Владимир МИСЮЧЕНКО — живой
человек, лишенный иллюзий, кроме одной: об-
разоеание есть движитель прогресса,
мерило отличия человеческого общества ом мира
скотов. Аналитик. Политик. Переводчик.
Журналист.
105

ста: в нем действительно может
принять участие любой из более чем
двух с половиной миллионов
учителей начальных и средних школ
Америки.
У конкурса три спонсора:
корпорация «Энциклопедия Британика»
(помимо собственно энциклопедии
корпорация издает учебники и
учебные пособия, готовит учебные
фильмы и компьютерные программы);
Совет администраторов школ штатов
(САШШ) — некоммерческая
организация, в которую входят главы
управлений образования всех
пятидесяти штатов, федерального округа
Колумбия, Американского Самоа,
Северных Марианских и Виргинских
островов, Гуама и Пуэрто-Рико, а
также начальник школьного
управления министерства обороны;
журнал «Гуд хаускипинг» («Хорошее
домоводство») (популярнейшее в США
женское издание выходит тиражом в
несколько миллионов экземпляров,
регулярно читают «Гуд хаускипинг»
два с половиной десятка миллионов
взрослых американцев). Функции
спонсоров — финансирование,
идеология и организация, популяризация
(так называемое паблисити) —
распределены довольно четко, хотя,
естественно, случается порой, что
журнал на что-то деньги дает, а
корпорация что-то популяризирует,
используя свои громадные возможности.
Строго говоря, национальный
конкурс проводится среди «учителей года»
штатов. В каждом штате конкурс
устраивают по своим правилам, в
каждом штате используются
собственные критерии оценок и отбора,
устраиваются свои церемонии,
учреждаются свои награды. Есть,
разумеется, вещи, общие для всех. Скажем,
повсюду неизменно условие:
решение участвовать в конкурсе
принимает только сам учитель.
Решившиеся должны получить
характеристики-рекомендации от учеников,
учителей и администрации своих школ.
Вся эта система опирается на
укоренившуюся американскую традицию
морального (и материального)
поощрения работников через избрание
специалистов (служащих, рабочих,
врачей, управленцев и так далее)
месяца, года или конкретного
проекта. Эта традиция «въелась в

венно-производственно-управленческое бытие Америки ничуть не
меньше, чем обычай «досок почета» и
«победителей соревнования» в наше
не столь давнее бытие.
Естественно, попадают на конкурс
штата учителя, которых считают
хорошими (американцы предпочитают
эпитеты «выдающиеся»,
«образцовые»). Как правило, «Учителя года»
штата называет либо местный
административный совет управления
образования, либо специально подо-

бранная комиссия из педагогов.
Победителей чествуют по-разному: в
одних штатах есть денежные премии,
в других (большинстве) их нет, где-
то отправляют в познавательную
поездку (внутри США), где-то дают
«путевку» на отдых. Но все они
продолжают работать в школах. (Кстати,
в школах с гордостью вывешивают
на видном месте портрет и диплом
победителя и, что еще важнее, не
убирают его ни через год, ни через
десять лет, ни позже.)
Когда я поинтересовался, много
ли найдется в Америке школ, где
можно увидеть несколько портретов
«Учителей года» штата в ряд, мне
ответили, что, возможно, и есть где-
то такие школы, но их надо очень и
очень поискать. Школ, откуда
вышло два национальных «Учителя
года», в США пока нет (хотя за
сорокачетырехлетнюю историю
программы в двенадцати штатах было по два,
а то и по три обладателя почетного
титула).
Личное дело победителя конкурса
штата направляется в Вашингтон, в
штаб-квартиру Совета
администраторов школ штатов. САШШ создает
специальный комитет для выбора
«Учителя года США». Члены
комитета отбираются очень тщательно из
представителей ведущих
педагогических организаций страны (всего
полтора десятка человек). Имена их не
менее тщательно скрываются ото всех.
Сохранить анонимность помогает и
то, что члены комитета работают
бесплатно. Скрупулезно изучив
личные дела претендентов, комитет
отбирает четырех финалистов, которые
получают приглашение прибыть в
Вашингтон и Нью-Йорк на личное
собеседование. Интересно, что
собеседование проводит один из
членов комитета и координатор
программы (иногда привле кается и
обладатель титула «Учитель года»),
остальные знакомятся с финалистом
по видеозаписи собеседования
(соответственно и финалисты «узнают в
лицо» только одного члена комитета
избирающих). Иногда устраиваются
дополнительные испытания для всех
финалистов, но никогда в виде
«показательных уроков» или лекций по
предмету преподавания.
Изучив документы и
основательно обсудив достоинства финалистов,
комитет объявляет, кто из четверых
стал «Учителем года США». Лишь
однажды, в 1957 году, названы были
двое: учитель средней школы из
Техаса и учительница начальной
школы из Миссури.
Обретший титул учитель получает
на торжественной церемонии в
Белом доме из рук президента США
Хрустальное яблоко — символ
учительского совершенства, и на целый
год отдает себя на службу САШШ,
пропагандируя учительскую
профессию и привлекая внимание общества
к злободневным: проблемам
формирования собственного будущего.
Такова схема.
Служить, а не почивать
на лаврах
Схема есть схема, и конкурс
решает лишь одну из задач программы
«Учитель года»: отбор исполнителя,
личности, представляющей
американское учительство. Кстати, в этом его
принципиальное отличие от того, что
творится на подобном конкурсе у
нас. Получить вместе с титулом
«Учитель года России» Хрустального
пеликана — значит обрести награду за
некие (выдающиеся, естественно, но
уже достигнутые) результаты
учительского труда и тем освятить данные
результаты. В США обрести
Хрустальное яблоко — значит получить
новую работу (на год), требующую иных
качеств, чем работа в классе. Для
«Учителя года» само собой
разумеющимися, «проходными» делаются
профессиональные достоинства, на
передний же план выходят такие
качества, как умение установить
контакт с любой аудиторией, обаяние,
умение убеждать и привлекать на
свою сторону. Зачем?
Одна задача (основная, с точки
зрения САШШ) — пропаганда
учительской профессии. Даже по
вопросам анкеты претендента заметно, что
«Учитель года» должен заражать юную
школьную поросль желанием стать
учителем. В этой работе «Учитель
года США» служит и учительству
(готовится смена), и обществу
(система образования не останется без
учителей). Здесь, между прочим,
неизбывный «идеализм» американцев
смыкается с трезвым расчетом. Еще
лет семь назад социологи
подсчитали, что к началу девяностых годов
потребность в новых учителях в США
достигнет 215 тысяч в год, а число
а
5
107

выпускников вузов с дипломами
учителей к тому же времени не
превысит 137 тысяч. Импортировать
учителей? Или соблазнять учительством
собственных самых способных
старшеклассников? Про1рамма «Учитель
года» — способ, позволяющий
гражданскому обществу США решать
прагматическую проблему с
романтическим пафосом. И, судя по тому,
что ажиотажного импорта
учительских кадров в середине девяностых
годов в США не наблюдается,
программа с этой задачей справляется.
Я не очень люблю «узнавания» на
улице или в местах общепита любых
«звезд». Зато очень люблю, когда в
любом месте нынешние и бывшие
ученики здороваются с учителями.
Хорошо помню вечер, проведенный
в ресторане городка Хэмптон вместе
с Мэри Бикуварис, ее мужем
Джимом и Дарлин Пирс. Увидев нашего
официанта, удивительно
симпатичного темнокожего атлета, Джим
возбужденно зашептал: «Знаете, это кто?
Он играет за... (словом, за «наших»)
в футбол! Какой нападающий!» Туг
нападающий подошел, представился
(его звали Кийт) и обратился к Мэри:
«Миссис Бикуварис, мне особенно
приятно, что вы пришли сюда со
своими друзьями. Я знаю, что вы
«Учитель года». Сам я учился не
здесь, но считайте, что у вас на
одного ученика стало больше». Нет-
нет, Кийт не был
студентом-педагогом, он учился на психологическом
факультете. (Официантом он
подрабатывал по вечерам.)
И другой случай. Так вышло, что я
оказался участником дополнительного
испытания — собеседования для
четырех финалистов конкурса
«Учитель года США — 90». Направляясь к
месту собеседования, мы в дверях
столкнулись с моложавым стройным
мужчиной, который улыбчиво
приветствовал одного из финалистов,
Билла Нэйва, «Учителя года» штата
Мэн. Поговорили — разошлись. На
вопрос, с кем он разговаривал, Билл
ответил: «Это губернатор нашего
штата». Губернатор, узнающий
выдающегося учителя из «своего» штата в
президиуме какого-нибудь собрания,
меня не удивил бы. Учитель, мимо
которого не прошел, не
поприветствовав, при случайной (да и то
мимоходом!) встрече губернатор штата,
меня порадовал. Порадовал тем, что —
авторитет. И для губернатора, и для
НАШЕ ДОСЬЕ
НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОНКУРС
«УЧИТЕЛЬ ГОДА США»
ЛИЧНОЕ ДЕЛО
ПРЕТЕНДЕНТА
Анкета, Обозначив имя и
фамилию, претендент указывает: адреса и
телефоны, название школы и ее тип
(городская, пригородная, сельская),
количество учеников, основные
предметы преподавания и класс (от
первого до двенадцатого), общий
учительский стаж и время работы в
занимаемой должности; перечисляет
все виды дипломов и свидетельств об
образовании (включая специальные
курсы). Личной подписью скреплено
разрешение использовать все
материалы личного дела или их часть в
интересах программы «Учитель года».
В приложении к анкете сообщаются
имена, адреса и телефоны директора
школы и руководителя управления
образования штата. Виза
руководителя желательна, но не обязательна.
Каких-либо иных пунктов (пол,
возраст, семейное положение,
национальность и тому подобное) в
анкете нет.
Профессиональная биография.
Претендент излагает ее на двух
машинописных страничках, уделяя особое
внимание описанию причин,
побудивших его/ее избрать учительскую
стезю, и характеристике
собственного выдающегося вклада в
образование или наивысшего достижения в
этой сфере.
Сведения о профессиональной
квалификации. Перечисляются все виды
и формы профессионального
образования и учебы претендента,
педагогические организации, в которых
он/она состоит, полученные
награды, поощрения...
Участие в общественной жизни.
Рекомендуется написать (на одной
страничке) об участии в жизни,
выражаясь по-нашенски, муниципаль-
108

штата. Именно такой авторитет и
необходим программе «Учитель года
США»- для зашиты интересов
учительства перед политиками и
деловыми кругами:. Еще шире — такой
авторитет служит образованию.
Узнаваемость американских
«учителей года» есть следствие решения
второй задачи программы — сделать
голос учительства слышимым и
значимым при решении любых
вопросов и утверждении любых
(федеральных, штатных, окружных,
муниципальных) программ, имеющих
отношение к образованию. При
обсуждениях таких программ
учительство всегда говорит с политиками,
чиновниками и бизнесменами почти
на равных — голосом «Учителя года».
Кому служит в этом случае учитель,
на год распрощавшийся с классом?
Полагаю, догадаться нетрудно.
Обществу, желающему
высококачественной системы образования.
И наконец, третья задача
программы «Учитель года США». (По
свидетельству ее организаторов, не самая
главная, но труднее всего решаемая.)
Суть ее выразила тоже Дарлин Пирс
в той самой последней нашей беседе,
о которой я упомянул в самом
начале. Есть даже не желание, а мечта,
поделилась с нами Дарлин,
объединить учителей всех стран, собрать
представителей передового
учительства на всемирную конференцию,
добиться, чтобы голос учительства,
его призыв к добру и гармонии мира
был услышан мировым сообществом.
Конкурс «Учитель года»
проводится едва ли в десятке стран. После
поездки «Учитель года США — 89*
Мэри Бикуварис в Японию там
силами общественности было решено
создать собственную национальную
программу «Учитель года». Не стоит
забывать, что и в нашей стране визит
той же Мэри Бикуварис оказался
решающим доводом в пользу
утверждения аналогичной программы на
государственном уровне.
Кому служит «Учитель года»,
решая задачу диалога учительства с
мировым сообществом? Тому же
мировому сообществу, мировой
культуре, идее единства человечества,
выраженного в бесконечном его
разнообразии. Святая задача.
Учительское дело. Да, пока, положим,
мечта. А скажите, какое культурное
подвижничество возможно без мечты...
ного округа, причем участия именно
в качестве педагога, учителя.
Философия учительства.
Изложение (две странички) личных взглядов
претендента на профессию учителя,
в том числе и на то, что делает
самого претендента учителем
выдающимся. Требуется также сообщить,
как претендент воспринимает
понятие «награда за учительский труд».
Проблемы и перспективы
образования* Что считается основной
проблемой (задачей) народного
образования сегодня? Ответ претенденту
рекомендуется дать, избрав одну
проблему, выявив ее причины, показав
результаты и предложив способ
разрешения (все это опять-таки на двух
страничках).
Личный стиль преподавания. Одна
страница отводится для рассказа об
оригинальных или новаторских
приемах, которые претендент
использует на уроках, и о том, как она/он
делится своими новаторскими
идеями с коллегами по школе.
Учительская профессия.
Предлагаются три вопроса. Рекомендовали бы
вы своим самым способным
ученикам избрать профессию учителя? Как
вы помогаете своим коллегам стать
образцовыми учителями? В какой
мере учителя должны нести
ответственность за результаты учеников?
(На каждый ответ — страница.)
Обращение «Учителя года США».
Победитель — это прежде всего
представитель учительства страны. В
случае победы как претендент
воспользуется возможностями «Учителя года»
для пропаганды учительской
профессии? С какими словами
обратился бы претендент к Америке?
(Отводится две странички.)
Необходимая часть личного дела —
письма-рекомендации. Претендент
вправе выбрать трех рекомендателей
из следующих лиц: руководитель
управления образования штата,
директор школы, коллега-учитель, ученик,
родитель ученика, общественный
деятель.
I
109

ПРЕЗЕНТАЦИЯ
Нота Коврижных
AFS:
мы к вам, вы -
к нам
Вообще-то говоря, я — учитель,
работала в школе почти
тридцать лег. Казалось мне, что знаю про детей
и подростков все. Никогда с ними не конфликтовала,
всегда любила своих ребят, и они отвечали мне тем же.
Короче, была я в школе счастлива и другой жизни себе
не желала, когда судьбе было угодно бросить меня
в незнакомый AFS
За этими буквами скрывается
название международной
образовательной организации American Field
Service (Американская полевая служба).
После распада Союза в 1992 году в
России была зарегистрирована
неправительственная, некоммерческая
организация «Интеркультура*,
которая стала ассоциативным членом
международной организации AFS —
межкультурные программы. Каждый
год мы отправляем в разные страны
мира наших российских школьников
и принимаем у себя
ребят-иностранцев. А я — региональный директор
«Интеркультуры» и отвечаю за все,
что происходит с моими
подопечными, живущими в Москве,
Московской области, Твери, Рязани и
Александрове.
Как и во всех остальных AFS-
странах, наша организация
волонтерская; большая часть работы
делается людьми, которые не получают
за это деньги, работают лишь «за
идею».
Наши волонтеры, как и в других
странах, чаще всего
старшеклассники, студенты, учителя, реже люди
других профессий. Нет, пожалуй,
лишь пенсионеров. И этим Россия
отличается от другах стран: там, выйдя
на пенсию, многие приходят на
волонтерскую работу. Ведь это
прекрасная возможность, используя свои
знания, жизненный опыт, заполнить
теперь уже очень свободное время,
быть нужным десяткам людей,
любимым многими молодыми,
посмотреть мир. Волонтерами часто
становятся те, кто сам ездил по
программе. За очень редким исключением
все волонтеры владеют
иностранными языками. Желание говорить на
них часто — главный импульс для
тех, кто к нам приходит помогать
добровольно. Молодые люди тянутся
сюда ради интересного общения.
К нам приезжают ребята из США,
Франции, Испании, Италии,
Норвегии, Швеции, Германии, Австралии,
Бразилии, Венесуэлы, Коста-Рики,

Новой Зеландии, Турции, Таиланда, метро. Когда вы заходите в метро, то
Они не только из разных стран, но и вы должны купить жетон за 600 руб-
их разных социальных слоев. В 1993 лей. Это на сегодняшний день, а за
году, например, у нас жили очень сколько вы будете покупать его завт-
богатый юноша из Австрии и прием- ра, я не знаю и никто не знает,
ная дочь из бедной американской Купите жетончик, бросьте его в ав-
семьи, сын испанских рабочих и дочь томат справа, а проходите слева и не
французских пенсионеров... пугайтесь, если вдруг автомат за-
Зачем родители отправили своих хлопнется, это бывает. В вагоне слу-
детей в далекую страну, да еще за- шайте, когда объявят нужную вам
платив за это деньги, и немалые? станцию, а слова «Осторожно, двери
Зачем едут сами подростки? Чаще закрываются»- — это не название еле-
всего ими движет желание «увидеть дующей станции, они лишь обозна-
мир и испытать себя». Как говорит- чают, что вы должны быть внима-
ся, «других посмотреть и себя пока- тельны к закрывающимся дверям». И
зать». дальше в таком вот духе.
Как правило, Россию они выбрали • '' .
случайно. Им предложили — они Прошло три недели — месяц, ре-
согласились. Из девятнадцати чело- бята пожили в наших семьях, не-
век, живущих в моем регионе, лишь множко познакомились с нашей
двое стремились именно в Россию, жизнью, и мы просим написать их о
Практически все, кроме двух-трех своих первых впечатлениях. А потом
человек, до приезда не знали ни читаем...
одного русского слова. «Везде очень грязно»; «Кажется,
Все наши гости прошли отбор и что всюду идет ремонт»; «Люди очень
ориентации в своей стране. Это меж- озабочены экономической ситуацией
дгународное требование. в стране*; «Все угрюмы и грубы»;
Ориентация — особые занятия, на «Продавцы вовсе не хотят ничего
которых волонтеры помогают всем продавать»; «Очень много пьяных и
участникам (семьям, школам, сту- нищих»; «Транспорт ужасный»; «По
дентам) избежать лишних тягот, пра- вечерам всюду темно»; «Ужасные
вильно оценивать себя, окружающих, подъезды и лифты».
свои ошибки, победы. Приехавшие к Хотя: «Очень красивая природа и
нам проходят такие занятия четыре архитектура»; «У меня добрая семья,
раза: как жить в этой стране; как они гостеприимные люди»; «Вкус-
приспособиться лучше; как я провел ные пироги»; «Люди дружелюбны к
полгода и как провести оставшуюся иностранцам».
половину еще лучше; наконец, как я Почти все ребята удивляются, как
жил целый год в этой стране, чему много мы пьем чая, просят не кор-
научился, как изменился. мить их каждые два часа и делают
Первые два проводят сразу же по примерно такой вывод: «Я не жалею,
приезде и недели через три после что приехал сюда, хотя образ жизни
него. Особенно смешно звучит тема русских и их идеалы совсем не та-
первого занятия: как выжить. И дело кие, как в моей стране» и «Люди
не в том, что именно Россия — везде разные».
гиблое место; занятие полезно и не- Нашим гостям трудно жить в ма-
обходимо даже в благополучнейшей леньких квартирах, чаще всего в од-
из стран. ной комнате с принимающей «сест-
Как разменять деньги? Как позво- рой» или «братом». Их удивляют наши
нить домой? Как найти нужный тран- семейные порядки: «Обувь при входе
спорт и какой он здесь? Как купить надо снимать»; «Свет желательно га-
что-нибудь в магазине? Куда можно сить, а вода может литься сколько
ходить, а куда лучше не соваться? угодно»; «В доме все делает мама,
Можно ли пить воду из-под крана? хотя она работает»; «У собак и кошек
Можно ли мальчику заговорить с нет определенного места, они могут
девочкой или сразу тебе за это ото- спать, где угодно, и с ними обраща-
рвут голову ее родители? ются, как с детьми»;.«Гости приходят
На деле все выглядит примерно без приглашения»; «Детей родители
так: стараются из дома по вечерам не
«Вы, ребятки, приехали в Москву отпускать»; «Между собой родители
и лучше всего здесь пользоваться и дети часто разговаривают так, как
111

будто они ссорятся»; «Зубы чистят
один раз в день».
Непонятно: почему нет места, где
можно сушить белье; зачем каждое
утро убирать постель; что это за
штука такая — пододеяльник; как
можно есть такую гадость, как
гречневая каша; почему нужно
расплачиваться только наличными деньгами;
откуда в доме комары и тараканы... и
почему: почему, почему пеня так
часто заставляют есть, проверяют,
надет ли на мне теплый свитер, и не
верят, что я уже знаю дорогу до
ближайшей станции метро!!!
Семьи часто тоже в панике.
Во-первых, ребенок совсем ничего
не ест. Далее, он не знает самых
элементарных вещей: как выжать
носки, например; носит джинсы с
дырками на коленках; не гладит вещи
перед тем, как надеть; и вообще
непонятно, есть ли у него приличная
одежда; постоянно свистит в доме;
слишком самостоятельный.
Главные вопросы — действительно
ли ей (ему) у нас хорошо, как он
(она) к нам относится?
Интересно, что он (она) пишет в
своем дневнике?
Неужели у нее (него) хватит денег
оплатить эти огромные телефонные
счета? Как спросить об этом?
И чем же все-таки нам его (ее)
кормить!!!
Проблема еды — самая жгучая тема
для обеих сторон. Семья стремится
накормить, а иностранец пытается
избежать этого.
Постепенно, месяца через два, если
обе стороны открыты, внимательны,
готовы спрашивать и отвечать,
проблемы такого рода отпадают. Люди
привыкают друг к другу, иностранец
превращается в своего, и все встает
на свои места. Хотя, конечно,
бывает, что семья и студент не могут
взаимно приспособиться. По нашей
статистике, каждый четвертый гость
меняет семью. Такое происходит во
всех странах независимо от уровня
благосостояния. Люди везде люди.
СЛЕДУЮЩАЯ проблема —
школа.
Ребята приезжают в Россию,
чтобы учиться в наших школах как
обычные ученики (хотя мы и называем их
на заграничный лад студентами).
Первая и наиболее понятная
проблема — язык. Трудно себе представить,
как можно учиться в русской школе,
ни слова не зная по-русски. Правда,
к началу учебного года наши
иностранцы уже около месяца пробыли
в России и знают несколько фраз, но
их совершенно недостаточно для уче*-
бы. Поэтому каждый урок для них —
это урок русского языка. Многие,
несмотря на свои семнадцать —
восемнадцать лет, ходят на уроки в
первый класс, учатся вместе с
малышами читать, писать, строить
предложения. Люрят наши студенты
уроки иностранного языка, используют
их как возможность изучать русский,
когда их соклассники переводят.
Записывают, запоминает-на всех
уроках термины, фразы, слова, которые
употребляют учителя и ученики.
Примерно к концу октября уже
довольно хорошо понимают
по-русски и немного говорят. Прежде всего
осваиваются молодежный сленг и, о
ужас, так называемая ненормативная
лексика. Когда я впервые увидела
тетрадочку, где аккуратно были
переписаны всякие очень русские
словечки, мне стало плохо. А потом
ничего — привыкла, да к тому же
выяснила, что это тоже явление
интернациональное. Так учат язык все
AFS-студенты. Конечно, семья и
школа стремятся помочь ребятам.
Очень часто учитель иностранного
языка в школе становится учителем
русского языка для наших
необычных учеников.
Трудно иностранцам учиться у нас
еще потому, что, наша школа очень
серьезна. Нельзя сравнить знания
хороших российских школьников по
математике, физике, биологии,
географии, грамматике родного языка
со знаниями их сверстников из
других стран. Такой предмет, как химия,
например, просто неизвестен
многим из них. Русские ученики
частенько кажутся просто
энциклопедически образованными по
сравнению с иностранцами.
Другая проблема — как мы учим.
Наши школьники привыкли слушать
учителя, читать учебник, запоминать,
отвечать на вопросы. Они знают
много, но иногда не знают, для чего
они это знают или где найти ответ на
то, чего они не знают. Они
привыкли к монологу учителя на уроке и
боятся диалога. Как, впрочем, и
русские учителя.
Другое дело — иностранцы. Для

них (и ученика, и учителя) диалог —
естественное состояние, ребенку
только сидеть и слушать скучно, учить
что-то, не зная, для чего, не имеет
смысла, читать учебник, где
написано почти то же, что они уже
слышали на уроке от учителя, смешно. Они
довольно легко ориентируются в
справочной литературе, привыкли к
хорошим школьным библиотекам и
удивляются, глядя на наши.
Для многих иностранцев,
особенно американцев, школа — это место,
где не только учатся, но и
занимаются спортом, играют в оркестре или
спектакле, танцуют, вышивают, учатся
ухаживать за детьми или больными,
ремонтировать автомобиль или
делать прически. Всего этого они, как
правило, здесь не находят, а потому
школа представляется им не самым
интересным местом. К тому же
взаимоотношения с одноклассниками
часто складываются не самым
лучшим образом.
Приезжающим в Россию
пятнадцать с половиной — восемнадцать
лет. Нередко они уже окончили школу
в своей стране. Тем, кто помоложе,
проще, но восемнадцатилетним в
классе с младшими, с другим
социальным опытом, без языка, очень
трудно найти друзей. Наши
старшеклассники, как правило, заняты
подготовкой в институт, бегут сразу
после школы к репетитору или на
курсы. У них практически нет
свободного времени для возни с
иностранцем. А гостя удивляет
зависимость русских ребят от семьи, от
желаний и мнений взрослых, от
родительского кошелька, «детскость»
наших подростков. Но постепенно
все друг к другу привыкают; к
декабрю-январю наш студент уже свой
человек в классе.
И к середине года в России наши
новые друзья пишут:
V меня очень хорошая семья, они
мне помогают во всем, мы с мамой
каждый вечер много разговариваем о
жизни. Силье. Норвегия.
У России трудная история.
Наверное, поэтому здесь много
беспорядков, но я думаю, все должно быть
хорошо. Хевер. США.
У нас в школе было очень хорошо,
когда мы отмечали Новый год, но я
скучаю по балам, которые были в моей
школе в Австрии. Я привез туфли для
бала, но здесь они мне не нужны.
Петер. Австрия.
Я ездила со своим классом в
Ярославль на каникулы. Мы жили в школе
и спали на полу в спортзале. Было очень
холодно, но очень весело. Моника.
Италия.
Московское метро — довольно
безопасное место. Здесь красиво и можно
познакомиться с кем-нибудь. Джейми.
США.
Я несколько раз ходила в
Пушкинский музей, смотрела
импрессионистов. Во Франции мне трудно было бы
это сделать, я живу вдали от больших
городов. И я была в Консерватории. Во
Франции это для меня невозможно,
слишком дорого, и у меня нет
вечернего платья. Анн. Франция.
Почему милицию не учат помогать
людям? Я видел, что женщине стало
плохо на улице, а милиционер стоял и
ничего не делал. Питер. США.
Совсем все это не похоже на то,
что было, тон другой, почти нет
негативных высказываний,
категоричности — хотя подъезды в домах
никто не привел в порядок, да и
продавцы не стали вежливей. Но для
наших студентов уже не это главное.
Они живут нашей жизнью,
чувствуют себя дома, чуть-чуть русскими. И
все-таки многое, столь привычное и
очевидное для нас, иностранцам
непонятно совершенно.
ПОРА мне вспомнить, как я была
самонадеянна, начиная работать с
иностранцами, и как решала новые
для себя проблемы.
Например, проблема денег,
вернее, оплаты труда. Все мы
привыкли, и для меня, во всяком случае,
совершенно естественно делать
какие-то вещи не потому, что это
входит в круг моих обязанностей и
мне за это платят, а потому, что
хочется помочь, сделать приятное.
Русским ничего объяснять не надо,
они и так понимают, а объяснять
подобное иностранцам не приходит
в голову, да и неудобно: будто
набиваешься на благодарность. Но если
студенты не знают, что то-то и то-то
было сделано сверх твоих
обязанностей, они воспринимают это как твою
работу, никогда не благодарят, ждут,
требуют и выражают неудовольствие,
если в следующий раз не получат
необходимых им услуг. Они просто
не понимают, как можно делать на
работе сверх положенного без денег.
113

Из-за этого часто возникают кон- шо, это еще не означает, что вечером
фликты у студентов с людьми, кото- тоже все будет хорошо: настроение
рые сталкиваются с ними по долгу наших ребят очень изменчиво и мо-
службы. жет испортиться по самому неожи-
Еще одна странность на взгляд данному поводу. Из-за того, напри-
русских подростков: иностранцы ни- мер, что неделю над головой серое
когда не боятся сказать «голую прав- небо и льет дождь, а мальчик
приду». Говорят то, что думают, ничего ехал из солнечной Испании и просто
не скрывая, не стараясь смягчить устал от этой непривычной серости
впечатление от своих слов, не под- и сырости.
бирают выражений, чтобы не оби- AFS — организация старая, зани-
деть. Причем им все равно, с кем мается обменом школьников с 1947
они говорят. Мне, к примеру, один года и накопила богатый опыт в
из студентов сказал об учительнице, области психологии, культурологии,
стоящей рядом: «О, она очень хоро- конфликтологии. Опираясь на реко-
шии человек, очень добрый, но со- мендации специалистов, волонтеры
всем плохой учитель». Запросто вы- могут заранее предупредить или
додают друг друга; если, скажем, кто- вольно быстро устранить многие ке-
то прогулял школу, тут же об этом желательные вещи — депрессии, кон-
расскажут. Могут сказать учителю: фликты в семье, трудности в школе.
«Не проверяйте работу Вани, он ее Существует, например, кривая на-
списал у Маши*, причем и Ваня, и строения, выведенная в результате
Маша тут же в классе, все слышат. А многолетних наблюдений за студен-
когда удивляешься такому их пове- тами. На ориентации будущие учас-
дению, получаешь: «Я же не могу тники знакомятся с ней, и когда
так много врать, как вы, русские». наступают для них не самые веселые
Еще пример. Есть в английском минуты, мы напоминаем: «Эй, не
языке слово «privacy». Его, по-мое- вешай нос, все нормально. Так уже
му, просто невозможно перевести на было со многими и ничего страшно-
русский. Нет у нас такого понятия, го не произошло». Это помогает спра-
«Privacy» — это твой внутренний виться с плохими периодами в жиз-
мир, твоя личная жизнь, твое уеди- ни.
нение, то, что скрыто в глубине В 1993 году такую трудную полосу
твоей души. Наши студенты страда- спровоцировала бурная политичс-
ют от отсутствия возможности со- екая жизнь России. События конца
хранить что-то в себе, от желания сентября — начала октября стали
всех знать о них все. У каждого из для них, наверное, одним из самых
них есть такая граница, через кото- запоминающихся эпизодов их жиз-
рую он тебя не пустит ни за что, как ни в России.
бы он к тебе не относился. Это то, Все ребята, жившие в Москве,
что принадлежит только ему, и на- побывали на митингах с той и дру-
стаивать на том, чтобы перед тобой гой стороны, говорили с людьми,
вывернули душу (как это часто бы- наблюдали за развитием событий не
вает с русскими), просто опасно. Ты по телевизору, а на улицах. Есте-
можешь навсегда потерять доверие и ственно, мы запрещали ходить на
даже стать врагом.* Обычные, про- митинги, тем более лезть в гущу
стые наши фразы воспринимаются событий к Белому дому. Но, как
иностранными ребятами совсем не заявила мне Хевер, они «хотели на-
так, как нашими. блюдать за тем, как делается исто-
Наша норвежка Силье много пла- рия. А чтобы следить за такими
кала поначалу, скучала по дому, а ее событиями по телевизору, необяза-
русская мама говорила ей, утешая: тельно было ехать в Россию».
«Не плачь, Силье». Силье стала жа- Рано утром 4 октября мы собрали
ловаться: «Мне запрещают плакать», наших студентов и увезли их от
Работа с такими детьми приучает к греха подальше за тридцать кило-
Я ОСТОРОЖНОСТИ» неторопливости в ре- метров от Москвы. Там мы провели
S шениях, заставляет думать, как ска- две недели, пока действовал комен-
зать, чтобы тебя правильно поняли, дантский час. Мы были единствен-
AFS-студенты приучили меня, что ными постояльцами в маленькой го-
ситуация может измениться очень стинице, делать было нечего. Бегот-
быстро. Если утром все было хоро- ня по коридорам, игры в «баррика-
114

ды» из кресел, потасовки и крики
«осторожно, бабушка» в адрес
несчастного обслуживающего персонала
затихали лишь поздно вечером.
Угомонившись, садились в моей
комнате и просили: «Нонна,
расскажи сказку». Сказками называли мои
рассказы о «прошлой» жизни: как я
была пионервожатой, как я
получала квартиру, как я ездила в колхоз
«на картошку», какие книги я не
могла прочесть, что печатали наши
газеты, почему я не была членом
партии, как я путешествовала по
Советскому Союзу и что нужно было
сделать, чтобы можно было поехать
за границу, что я знала про наших
вождей, боялась ли я КГБ, какую
зарплату я получала и что могла на
нее купить, что такое политзанятие,
как мы голосовали, что такое
демонстрация и еще, и еще, и еще...
Эти рассказы для них действительно
были сказками. Они никак не могли
поверить, что все это было. Да и мне
самой становилось иногда странно,
так эта прошлая жизнь была далека
от теперешней.
Жадно ждали телевизионных
новостей. Было интересно и страшно.
Страшно за свои русские семьи, за
своих новых друзей, за то, что
думают, слушая новости, их семьи на
родине. Но больше всего боялись,
что обстановка ухудшится и их
отправят домой из России. Домой не
хотел никто!
На последней ориентации на
вопрос «как повлиял на тебя этот год?»
ребята отвечали:
«Сейчас я чувствую, что живу не в
отдельной стране, но в мире. Для меня
больше нет границ. Люди везде люди».
Анн. Франция.
«Я узнала, что люди везде люди, хотя
они разнье и живут по-разному. Я знаю.
мы должны уважать друг друга и
работать вместе». Сара, США.
«Я стал более ответственным и
взрослым человеком, я научился
уважать других. Я открыт для всех и
всего. Я готов помогать всем. Я понял, что
несмотря на разную жизнь и разные
культуры, все мы одинаковы и все люди
борятся за счастье. Важно жить
каждую минуту, придавать смысл каждой
секунде». Руже. Испания.
«Люди в России честны и открыты,
но меня удивляет их отношение к
деньгам — они либо все, либо ничего».
Винни. США.
«Я всегда чувствовала себя немного
виноватой, садясь за стол. Еда такая
дорогая. Я полюбила этих людей,
которые поначалу казались мне такими
тупыми и глупыми». Джессика. США.
«Оказывается, вода не так уж и
плоха». Тайлер. США.
«Я все-таки никак не могу понять,
почему здесь всегда открыта лишь одна
половинка дверей в магазинах?»
Петер. Австрия.
«Это Россия! Это все!!!» Холден.
США.
НАШЕ ДОСЬЕ
В 1914 году вскоре после начала первой
мировой войны пятнадцать американцев,
живших в Париже, взяла напрокат
автомобили, приспособили их для перевозки
раненых и отправились на фронт спасать
людей. Эта группа постепенно разрослась и
стала известна как American Field Service
(AFS). К концу войны число членов этой
службы достигло двух с половиной тысяч
волонтеров (добровольцев). Они не
различала, на чьей стороне воевали спасаемые
ими люди. Для них это были просто люди.
Между спасенными и спасателями
завязывалась дружба. Дружили семьями, ездили
друг к другу в гости.
Во время второй мировой войны
волонтеры работали в Европе, Сврии, Северной
Африке, Бирме и Индии. По окончании
войны они решили не дать умереть идее
международного сотрудничества: «Если
будущие поколения будут понимать, что все
мы соседя по планете, будут видеть и
уважать разницу между культурами разных
народов, тогда, может быть, мы в будущем
избежим войны».
Начали скромно. Пригласили пятьдесят
одного школьника из десяти стран на год в
США. Идея родилась сразу после ужасной
войны, в 1947 году, и в ней участвовали
ребята вз «стран — врагов» — Германии и
Японии. Фантастика!
Этот необычный эксперимент 1947 года
обернулся в дальнейшем одной из самых
первых культурно-образовательных
программ.
К сегодняшнему дню около шестидесяти
стран Европы, Северной и Южной
Америки, Азии, Африки, а также Австралия и
Новая Зеландия участвуют в таких
обменах под эгидой AFS. С 1987 года СССР
тоже стал их участником.
115

НАУКА ПСИХОЛОГИЯ
Галина Цукерман
Саморазвитие:
задача ддя подростков
и их учителей
Незадолго до смерти сказал рабби Зуся:
— Если меня спросят, почему я не был Моисеем, я знаю, что
ответить. Но если меня спросят, почему я не был Зусей, я
ничего не смогу сказать.
Мартин БУБЕР
«Уже сам держит головку (ложку,
книжку, собственное предприятие)»,
«сам ходит (говорит, читает, водит
машину)», «сама выбирает игру,
(друзей, прическу, профессию...)»,
«сама принимает душ (гостей,
решения.-.)» — о каждом таком шаге к
взрослению родители говорят с
законной гордостью, не всегда отдавая
себе отчет в том, что одновременно
узаконивают и взрослоцентриэм
европейской культуры. Взрослеть, то
есть становиться самостоятельным,
важно и почетно — такую весть
ребенок получает одновременно с
каждой похвалой взрослого за
самостоятельное действие. Что же
значит — быть самостоятельным?
Согласно толковому словарю,
слово «самостоятельность» означает:
способность обходиться без
посторонней помощи и поддержки; свободу
от внешних влияний; способность к
независимым действиям или
суждениям; обладание инициативой;
обладание оригинальным опытом,
добытым личными творческими
усилиями. Исходя из этого решите,
обладаете ли самостоятельностью вы
сами? Лично я не могу сказать, что
я полностью самостоятельный
человек, хотя не могу утверждать и
обратное. Получается, что ни один
подлинно самокритичный человек не
может назвать себя взрослым?
Абсурд!
В прошлом номере было
высказано предположение о том, что
поворотная точка взросления не
паспортный возраст, не
физиологические признаки зрелости, не
банковский счет и даже не способность его
пополнять, а появление у растущего
человека способности к
саморазвитию.
Работа в академическом институте и
одновременно в школе позволила доктору
психологических наук Галиче ЦУКЕРМАВ
предложить практические решения и
единое теоретическое основание для ответа
на многие вопросы: как учить детей
читать и писать, не убивая вкуса к учению
и одновременно развивая их интеллект; как
воспитывать учеников, умеющих и
желающих учиться; как растить людей,
владеющих навыками равноправного
сотрудничества с любыми партнерами; как развить в
человеке способность развивать самого себя.
Окончание. Начало в номере 4 за 1995 год.
116

Когда же человек становится (в
принципе имеет шанс стать)
автором, творцом собственного
развития?
Историк субъективности начал бы
поиск ответа на вопрос
последовательно — от биологического
рождения человека, существа
потенциально универсального, к реальному
сотворению микрокосмоса собственного
«я». Теолог скорее всего пошел бы
противоположным путем, начав
повествование от того желанного
конца земного странствия, где
возможны встреча творца собственного «я»
с Творцом всего мира и получение
окончательного ответа на вопрос:
«Выполнил(а) ли я свое
предназначение?» Далее теолог показал бы
отсвет этой встречи, подготовку к
ней на более ранних, незрелых
стадиях жизни. А нетерпеливый взгляд
психолога, занимающегося
проблемами развития, заворожен
метаморфозами: нас более всего увлекает
тот кризисный этап жизни,
который можно назвать «встречей
человека с самим собой». Сущность —
итог этой встречи — лучше всех
выразила одиннадцатилетняя
девочка: «Главное во мне — то, что я есть!
Что я — сама по себе... Конечно,
я — папина дочь. Но главное, что
я — сама по себе!»
Открытие собственного «я» на
социальном, личностном и
экзистенциальном уровне, поиск своего
места в системе человеческих
отношений, идентичность, ощущение себя
автором (архитектором), творцом
собственной биографии — так далекие
друг от друга психологические
концепции, используя различные
термины, определяют основное
событие отрочества, происходящее на
границе детства. Религия давно
определила это явление как второе,
экзистенциальное рождение души.
Именно на этом рубеже ребенок из
объекта забот становится субъектом
собственной жизни. Разумеется, это
кульминационное событие
психического развития подготавливается всей
историей детства.
В предложенной В. Слободчико-
вым остроумной схеме жизненного
пути — «Открытие себя»,
занимающее обычно несколько лет,
представлено точкой перегиба между
двумя фазами жизни. На первой — в
традиционных обществах данная фаза
совпадает со всей жизнью, человек
овладевает обстоятельствами своего
существования, на второй —
переходит к жизнестроительству.
Родившись в мире не по своей воле,
ребенок оказывается погруженным в
мириады жизненных обстоятельств,
ему не принадлежащих, не им
выбранных и достаточно случайных.
Ему (ей) еще предстоит встретить и
полюбить своих родителей, освоить
их, отличив от не своих, выделить
из сенсорного хаоса свое тело, лицо,
цвет волос, голос, постигнуть свой
язык, свой дом, свой пол, свой вкус...
Лишь пробравшись сквозь толщу
житейских, культурных, социальных
наносов (некоторые в них
застревают навсегда), освоив их, можно
прорваться к центру, к первопричине
всех жизненных вихрей,
закрученных вокруг рожденного и растущего
существа, к самому себе. И застать
там... восторг и ужас
экзистенциальной пустоты: «Нет в творении
Творца».
С игры, с пустяков, например, с
выбора покроя куртки, с
подражания любимому певцу или приятелю J^
начинается вторая фаза жизни — —^
'Я
117

самостоятельное строительство
своих жизненных обстоятельств. Иногда
«пустяками», обстоятельствами
внешними и несущественными, слегка
индивидуализирующими
неосознанный процесс развертывания
семейных и социокультурных сценариев и
предписаний, дело и
ограничивается. Иногда человек так и не
становится реальным творцом,
архитектором, строителем собственной
биографии.
До сих пор зализывая раны от
соцкапканов, мы, конечно, не
желаем своим детям и ученикам
оказаться пораженными тем же системно-
гнойным заболеванием, при котором
каждый день приходится
выдавливать из себя это внутреннее рабство
(или внутреннюю эмиграцию),
поглощенность навязанными
условиями жизни. Именно поэтому идея
саморазвития становится тем новым
мифом, с которым мы приходим к.
детям.
Но вернемся к исходному вопросу:
когда возможно рождение (не
зачатие, не вынашивание, а явление миру)
субъекта собственной биографии?
Ответ — в периодизации
психического развития ребенка. При
рассмотрении основных периодизаций,
разработанных в мировой
психологии развития, будем держать в
фокусе нашего внимания отрочество —
место потенциального рождения
способности к саморазвитию. При этом
следует иметь в виду, что непрожи-
тость, неисчерпанность предыдущих
возрастов блокирует возможность
перехода к саморазвитию в
отрочестве: человек может всю жизнь
разрешать проблемы детства и просто
не успеть всерьез «проработать»
(прожить) задачи подросткового
возраста. С другой стороны, застревание
на юношеских или взрослых
проблемах также препятствует
полноценному развитию способности к
саморазвитию: слабый росток может
не получить достойной подпитки.
Деятельность и психическое развитие
(Даниил ЭЛЬКОНИН)
Возрастная периодизация Д. Эль-
конина отражает подход к
психологии развития, который сложился в
школе Л. Выготского. Он базируется
на ключевых понятиях: «ведущая
деятельность», «психологические
новообразования», «возрастной кризис».
Ведущая деятельность —
определяет (задает) основное направление
развития в том или ином возрасте. В
Периодизация детства по Д. Эльконину
118

самом понятии содержится
представление о рукотворном, культурно
обусловленном характере психического
развития. А способность, которая
складывается у ребенка в ходе
осуществления ведущей деятельности,
называется центральным
психологическим новообразованием возраста.
Проектируя ведущую деятельность,
учитель, опираясь на Д. Эльконина,
может влиять на развитие, резко
усиливая его высшие возможности.
Но при этом ведущая деятельность
не назначается волюнтаристически —
что захочу, то и разовью.
Складывающиеся в ней психологические
новообразования должны
соответствовать природе возраста, внутренней
логике психического развития.
Уловить эту логику, услышать
собственный голос детских
потребностей и удовлетворить их легче всего
в критические периоды развития.
Кризисами развития или
критическими возрастами в школе
Выготского называются переходы от одной
ведущей деятельности к другой.
Понятие «кризис» указывает на
существование внутренних законов
психического развития, на то, что ребенка
развивает не только среда, но, как
шутят психологи, и другие дни
недели.
Кризис — это своеобразное
поведенческое указание самого ребенка
на возникшую у него потребность
перемен; подросток, как правило,
«проговаривает» ее открытым
текстом своего поведения, но не всегда
словами: «Я уже взрослый, я хочу
взрослого, равноправного
отношения к себе...». Если мы вовремя
услышим позитивное содержание
кризисного сообщения ребенка, то,
возможно, нам удастся избежать
негативных проявлений переходного
возраста.
Последнее утверждение не
доказано, это скорее мечта психологов,
чем научная гипотеза. Но мечта эта
столь увлекательна, что двадцать пять
лет назад, впервые услышав ее на
лекции Даниила Борисовича
Эльконина и немедленно заразившись ею,
я размечталась о курсе психологии
не про подростков, а для
подростков. Однако двадцать пять лет ушло
на то, чтобы зализать раны
собственного подросткового кризиса. Теперь
можно попробовать.
Какие вехи, указатели для
осуществления этой мечты дает
периодизация Эльконина?
Эльконин выделяет кризисный и
стабильный периоды. По данным
клинических исследований,
проведенных им совместно с Т. Драгу-
новой, одиннадцать — двенадцать
лет — это время перестройки всей
социальной ситуации развития
ребенка. Точкой опоры, обнаружение
которой приводит к перевороту
всего внутреннего мира ребенка,
является, по мысли Эльконина,
«ориентировка на себя как основное
условие решения всех жизненных задач,
в том числе и задач из школьных
учебников».
Самой доступной для детей
областью приложения их новых
способностей становится их
собственная практика взаимоотношений с
другими людьми.
В тончайшем клиническом
исследовании Эльконину и его
сотрудникам удалось показать, что именно в
начале подросткового возраста
деятельность общения, сознательное
экспериментирование с
собственными отношениями с другими людьми
(поиски друзей, конфликты,
выяснение отношений, смена компании)
выделяются в относительно
самостоятельную область жизни.
Свидетельством того, что
отрочество началось, является так
называемое «чувство взрослости» — особая
форма отроческого самосознания.
Заметим, что этот психологический
«симптом» не совпадает по времени
с физиологическим: чувство
взрослости может возникнуть много
раньше полового созревания.
Если на основе чувства
взрослости отроку удается развернуть новую
ведущую деятельность — строить
человеческие отношения в любой
совместной деятельности, то к
концу подросткового возраста у него
складывается достаточно развитое
самосознание, в котором
совершается отрицание своей взрослости
именно благодаря ориентации на себя. В
итоге ставится новая задача
саморазвития , самосоверше нствования,
самоактуализации.
Каковы педагогические следствия
такого взгляда на особенности
подросткового возраста?
• Совершающийся на границе
младшего школьного и подросткового
возраста переход к ориентации на
119

себя надо специально строить, чтобы
этот кульминационный момент
развития был прожит детьми в его
чистых, культурных формах. В этом —
основная задача педагогов, учителей,
родителей.
• Нам не дано предугадать, как
обнаружит себя «чувство взрослости» в
каждом конкретном случае, но
именно поэтому необходимо; во-первых,
изучить язык этого чувства, чтобы
вовремя услышать его первый лепет
и надлежащим образом ответить, и,
во-вторых, помогать отрокам в
поиске культурных средств выражения
их «чувства взрослости» чуть раньше
того, как оно проявит себя на языке,
малоприятном взрослому слуху. Здесь
уместно вспомнить о наблюдениях
А. Лурия над двумя близнецами,
которых «умные» родители не пичкали
культурными средствами общения.
Дети, предоставленные сами себе,
построили «автономную» речь,
понятную им одним. Такой же процесс
происходит и в подростковых
сообществах, когда взрослые
самоустраняются.
• И наконец, необходимо делать
все, чтобы общие способы
построения равноправных человеческих
отношений в межличностном
общении, совместном труде, учебе — в
любой человеческой деятельности —
на границе подросткового возраста
стали для самих подростков
предметом специального изучения и
освоения.
Если эти три условия организации
«развивающей среды» будут
выполнены, то есть надежда на то, что к
концу подросткового возраста у
отрока сложится способность к
постановке задач саморазвития.
Главное развивающее противоречие
(Эрик ЭРИКСОН)
Когда говорят об открытии
законов психического развития,
сделанном Э. Эриксоном, слово
«открытие» обретает свой прямой,
исходный смысл. Этот мудрый клиницист,
пристально всматриваясь в течение
обыденной жизни, увидел то, что
эм было всем известно, но как бы за-
Я слонено завесой прежних воззрений,
fn ясно поименовал увиденное. Когда
он это сделал, сообщество
психологов удивилось только одному: как же
""а можно было до сих пор не замечать
очевидного? И с шестидесятых годов
XX века концепция Эрика Эриксона
для всего западного мира определила
научное видение процессов
психического развития.
Быть самим собой в глазах
значимых других, в том числе и в
собственных глазах,— вот та «пружина»,
движущая сила развития, которую
Эриксон, не называя, по счастью,
потребностью, кладет в основание
своей периодизации.
Вступая в новые и новые
отношения с миром, растущий человек
более или менее бессознательно делает
выбор (разрешает кризисные
противоречия данного типа отношений),
который и определяет направление
развития на каждой возрастной
ступени. Это направление может быть
продуктивным, и тогда в человеке
развиваются сильные качества.
Выбранное (навязанное) направление
развития может быть деструктивным,
и тогда развивается центральная
патология данного возраста,
разрушающая, ослабляющая чувство
самоидентичности.
Эриксон многократно
подчеркивал два обстоятельства,
ОДНА стадия развития не
замещает другую, а подстраивается к ней.
Начало возраста — понятие весьма
условное: та общая способность,
которая будет ключевой в новом
возрасте, уже обнаружила себя в более
примитивном, экзотическом виде в
предыдущих возрастах. А о конце
возраста говорить еще труднее: ни
один возраст не кончается, не
исчерпывается при начале следующего.
Многие проблемы, осложнения,
отклонения развития — следствие не-
разрешенности кризисных
противоречий предыдущих периодов
развития. Так, подросток, у которого
доверие к людям и к самому себе не
сложилось в младенчестве или не
развилось позже, будет испытывать
большие трудности в любой группе
сверстников.
ЛЮБОЕ ригидное, окончательное
самоопределение опасно для души
подростка, как опасен жесткий
корсет дня растущего тела: возможны
остановка и искажения роста.
Подростковый возраст в
концепции Эриксона занимает особое
место именно потому, что работа по
поиску самотождественности
(основной и пожизненный труд души) ста-
120

Полный жизненный цикл по Э. Эриксону
Стадия

Младенчество
Раннее
детство
Возраст
игры
Радиус
значимых
отношений
Мать
Родители
Семья
Основной выбор
(кризисное
противоречие)
возраста
Вера и надежда
— против
безнадежности

Самостоятельность против
зависимости,
стыда и сомнений
Личная инициатива
против чувства
вины и страха
порицания
«Новообразования возраста»
позитивные
Базисное
доверие,
надежда
Воля


ремленность,


правленность
деструктивные
Уход от общения
и деятельности
Навязчивость
(импульсивность
или
соглашательство)
Заторможенность
Школьный Соседи,
возраст школа
Предприимчивость
против чувства
неполноценности
Компетент- Инертность
ность,
умелость
Подростки Группы
сверстников
Юность
Взрослость
Друзья,
сексуальные
партнеры,
соперники,
сотрудники
Идентичность
против смешения
идентичности
Интимность
против изоляции
Верность
Любовь
Разделенный
труд и общий
дом

Производительность против
застоя,
поглощенности собой
Застенчивость,
негативизм

Исключительность
(склонность
исключать кого-либо
(себя) из круга
интимных
отношений)
Забота,
милосердие
Отверженность
Старость
Человечество —
«мой род»
Целостность,
универсальность
против отчаяния,
отвращения
Мудрость Презрение

новится в этом возрасте
центральным событием.
На каждой возрастной ступени
развития человек прямо или
косвенно, но постоянно и очень
настойчиво спрашивает себя и ближних: «Кто
я? Какой я? Зачем я?». Задача
подросткового возраста —
интегрировать все предыдущие ответы в
целостную картину самосознания. Если
этот синтез происходит, то прежний,
относительно пассивный,
преимущественно бессознательный процесс
идентификации себя с теми жизненными
обстоятельствами, в которые человек
попадает не по собственному выбору
(семья, школа, соседи...)»
приобретает качественно иной характер.
Именно в этот период возможно начало
сознательного строительства себя и
своих жизненных обстоятельств. А
начинается оно с активных
экспериментов по строительству своих
отношений в группе сверстников.
Придать этим экспериментам
культурный, продуктивный характер —
первейшая педагогическая задача.
Именно ее можно решить в курсе
психологии для подростков. Не
стоит обольщаться: средствами одного
лишь этого учебного курса столь
глобальную задачу решить нельзя. Но
психология может вооружить
подростков — стихийных психологов-
экспериментаторов — «передовыми
методами» экспериментирования,
расширить и гуманизировать их средства
при неизбежном
экспериментировании с собой и другими.
Эриксон как клинический
психолог обогатил наши представления о
нежелательных, тупиковых,
патологических вариантах подросткового
развития. Он выделил четыре
основных типа развития неадекватной
идентификации.
• Уход от близких
взаимоотношений, обусловленный страхом
потерять собственную идентичность.
• Размывание времени. В этом
случае подросток обнаруживает
неспособность (упорное нежелание) строить
планы на будущее, как Питер Пэн —
герой популярной книги Д. Барри,
избегает взросления. Боязнь
перемен, неверие в то, что что-то может
измениться к лучшему, осложняются
тревожным предчувствием
неизбежности перемен.
• Размывание способности к
продуктивной работе. Защищая свою
неустойчивую идентичность,
подростки боятся «отдаться» деятельности и
потому неуспешны в ней. Эта
защита выражается в том, что подросток
не может найти в себе силы
сосредоточиться на деле и жалуется на
проблемы внимания.
• Негативная идентичность —
презрительное, враждебное неприятие
ролей, ценимых в семье и
ближайшем окружении подростка, попытки
найти идентичность, прямо
противоположную той, которую
предпочитают и готовят своему чаду
ближние.
Не менее опасен и для
дальнейшего развития идентичности, и для
здоровья общества прямо
противоположный тип идентичности,
описанный последователем Зриксона
Джеймсом Марсиа (1980),— так называемая
предопределенная идентичность:
некритичное принятие ценностей семьи,
общества, религиозной группы. Уход
от самого поиска себя порождает
крайне нежелательный
консервативный, нерассуждающий личностный
склад, становящийся легкой жертвой
любых социальных авантюристов.
Гитлерюгецц и пионерская
организация пытались формировать именно
этот тип идентификации. Опасность
какой бы то ни было
предопределенной (за подростка сделанной)
идентификации — национальной,
идеологической, религиозной, классовой —
это главная опасность нашего
времени. А современная школа, увы, чаще
всего еще успешно помогает
ученикам принимать на веру то, что
должно бы стать плодом трудных поисков
и личного выбора.
Интеллектуальное обеспечение
саморазвития
(Жан ПИАЖЕ)
Отношение реального и
возможного, отношение между «есть» и
«может быть» — вот та интеллектуальная
инновация, которая, согласно
классическим исследованиям Ж. Пиаже
и его школы, становится доступной
детям после одиннадцати —
двенадцати лет. Многочисленные критики
Пиаже пытались показать, что
возраст одиннадцать — двенадцать лет
является весьма условным и может
быть сдвинут в любую сторону, что
переход на новый интеллектуальный
уровень совершается не рывком, а
122

проходит целый ряд промежуточных
стадий. Но никто не оспаривал сам
факт: на границе младшего
школьного и подросткового возраста в
интеллектуальной жизни человека
появляется новое качество —
фундаментальная переориентация мышления с
познания того, как устроена
реальность, на поиск потенциальных
возможностей.
Пиаже указывает на сходство
этого периода развития интеллекта с
предыдущими: страсть к порядку и
организации, свойственная младшим
школьникам, сочетается здесь с
познавательной дерзостью
дошкольников. Но в отличие от младшего
школьника подросток способен и склонен
парить над действительностью, а в
отличие от фантазий дошкольника
мысленные построения подростка
хорошо спланированы и базируются
на анализе реальности.
Новые — гипотетико-дедуктив-
ные — средства постижения мира
резко раздвигают границы
внутренней жизни подростка: его мир
наполняется идеальными
.конструкциями, гипотезами о себе, окружающих,
человечестве в целом. Эти гипотезы
далеко выходят за границы наличных
взаимоотношений и
непосредственно наблюдаемых свойств людей (себя
в том числе) и становятся основой
экспериментального опробования
собственных потенциальных
возможностей.
Слабая сторона подросткового
мышления — оборотная сторона
могущества мысли, которое подросток
уже ощутил: резкая переоценка
возможности с помощью идей
усовершенствовать себя и общество.
Развивая мысль Пиаже о новом
витке эгоцентризма в подростковом
возрасте, Давид Эткинд в 1967 году
экспериментально показал
поведенческие основания подросткового
эгоцентризма. Подростки преодолевают
«житейский» наивный эгоцентризм
детей более младшего возраста,
которые собственную точку зрения
считают единственно возможной по той
простои причине, что не отличают
свой взгляд на некий факт от самого
факта и не ведают о самой
возможности посмотреть на этот же факт
иначе. Подростки же, напротив,
захвачены открывшимся им
разнообразием точек зрения на один весьма
увлекательный факт — факт
собственного уникально-неповторимого
существования. Но при этом
подростки впадают в новую форму
поглощенности собственной точкой
зрения. Они столь интенсивно себя
анализируют и оценивают, что легко
поддаются иллюзии, будто их
непрерывно оценивают все окружающие.
Д. Эткинд показывает, что
подростки как бы театрализуют
собственную жизнь: они все время
вычисляют и учитывают воображаемые
реакции на их поведение, внешность,
образ чувств и мысли со стороны
некой воображаемой ими аудитории.
При этом друг друга они замечают
мало, ибо роль обозреваемого для
них более значима, чем роль
обозревателя.
Такого рода эгоцентризм порой не
исчезает с возрастом и остается у
многих взрослых, но его пик
приходится на начало отрочества.
Смягчение, угасание подросткового
эгоцентризма происходит по мере
развития близких,
непосредственно-личностных отношений со сверстниками,
делящимися друг с другом своими
переживаниями, оценками и
демонстрирующими саму возможность
взаимопонимания.
Одна из задач образования
подростков — усилить и
рационализировать, снабдить инструментарием
процесс сравнения себя с другими,
который мог бы снизить уровень
эгоцентризма.
Развитие моральных суждений
(Лоренс КОЛЬБЕРГ)
Моральные нормы как основной
регулятор человеческих отношений,
естественно, подвергаются пересмотру
в отрочестве, в пору пристального,
обостренного интереса к этой сфере
жизни. Исследованиям Л. Кольберга
мы обязаны знанием о стадиях
развития моральных суждений. Он
различает три основных уровня
развития моральных суждений.
Преконвенциональный уровень
сугубо эгоцентричен. Моральность или
аморальность суждений (заметьте:
суждений, а не поступков!) ребенка
от 0 до 7 лет и взрослого, не
преодолевшего эту стадию, основывается
главным образом на принципе
выгоды; поступки оцениваются по их
физическим последствиям. Хорошо
то, что доставляет удовольствие, на-
123

i
пример одобрение; плохо то, что
причиняет неудовольствие, например
наказание. Устойчивость моральным
оценкам («хорошо», «плохо»)
придают реакции взрослых на поступок
ребенка, воспринимаемые ребенком
абсолютно некритично, как атрибут
самого поступка.
Конвенциональный уровень
развития моральных суждений достигается
тогда, когда ребенок принимает
оценки своей референтной группы: семьи,
класса, религиозной общины...
Моральные нормы этой группы
усваиваются и соблюдаются некритично,
как истина в последней инстанции.
Закон выполняется ради того, чтобы
получить одобрение или избежать
наказания, а не в силу ценности
закона как такового. Действия на
основе узаконенных группой правил
поведения дают ребенку основания
считать себя «хорошим»
(законопослушным). Эти правила могут быть
достаточно всеобщи, как, например,
заповеди Моисея. Но не
выработанные самим ребенком, они не
являются итогом его свободного выбора,
а принимаются как норма той
человеческой общности, с которой
ребенок идентифицируется.
Постконвенциональный уровень
развития моральных суждений
достигается досадно редко даже взрослыми
людьми, но принципиально доступен,
начиная с подросткового возраста, а
точнее — с момента появления гипо-
тетико-дедуктивного мышления. На
этом уровне вырабатываются яичные
нравственные принципы, которые
могут совпадать с нормами
референтной группы, а могут и в чем-то
отличаться от них. Выведенные
самим человеком, эти принципы
имеют, однако, общечеловеческую
широту и универсальность. Таковы
золотое правило, нравственный
императив... Совесть, самоосуждение, а не
опасение внешних социальных
санкций, начинают мотизировать
нравственный выбор человека.
Между прочим, в исследованиях
Нэнси Деннсй (1974 год) показано,
что вторая (конвенциональная)
стадия развития моральных суждений
недостижима для детей, у которых еще
не стала складываться способность к
гипотетико-дедуктивному мышлению,
являющаяся, согласно Ж. Пиаже,
высшей стадией развития
интеллекта. А так как известно, что едва ли не
половина взрослых (по данным Коль-
берга и Гиллиган) не достигают этой
стадии, то,..
Сказанное не означает, что
нравственному развитию многих
подростков и взрослых положен
«естественный» предел. Интеллект, в том
числе и социальный интеллект,
является функцией упражняемой. Его
сила крепнет по мере тренировок.
Многие люди, терпящие неудачи в
решении интеллектуальных задач на
научном, психическом,
математическом материале (а именно таковы
области тренировки интеллекта
подростков в современной школе),
чрезвычайно успешны в решении
нравственных задач. Если образование
даст подросткам возможность
оттачивать свои интеллектуальные
потенции не только в
физико-математических ситуациях, то для многих
откроются дополнительные
возможности общеинтеллектуального
развития.
Этапы развития социального
интеллекта
(Роберт СЕЛМЛН)
Социальным интеллектом назван
тот «инструмент» психики, который
обеспечивает человеку ориентацию в
социальной действительности. По
мере развития социального интеллекта
ориентация на внешние,
несущественные, чисто поведенческие
характеристики поступков сменяется
ориентацией на внутренние, не всегда
осознаваемые мотивы поступков.
Роберт Селман выделяет пять
основных этапов развития социального
интеллекта.
Нулевая, досоциальная
эгоцентрическая стадия, на которой ребенок
не различает внутренние,
психологические и внешние, физические
причины поступков людей,
заканчивается тогда, когда мысли, намерения и
чувства других людей и свои
собственные становятся предметом
интереса ребенка.
Первая стадия развития
социального интеллекта — стадия
начального дифференцирования внешнего и
внутреннего мира — связана с
приписыванием собственных мотивов
поведения другим людям. Эта стадия
не является чисто детской: от
бабушек нередко можно услышать:
«Леночка, оденься: я замерзла!» Эта ста-
124

дия авторитарного навязывания миру
своей точки зрения как единственно
возможной сменяется стадией
согласования разных точек зрения,
намерений, действий.
На второй — рефлексивной —
стадии социального развития ребенок
пробует занять позицию другого
человека и предлагает партнеру
примерить свою позицию, за счет чего
становятся возможными игровое и
деловое партнерство и
эмоциональное взаимопонимание.
На третьей стадии развития
социального интеллекта, достигаемой
обычно в предподростковом возрасте
(десять — двенадцать лет), начинается
понимание взаимообусловленности
разных, подчас противоположных целей
поведения отдельных людей;
представление о человеческом
взаимодействии структурируется,
выстраивается в систему личных выборов,
взаимной ответственности и
добровольной взаимозависимости.
Четвертая стадия социального
развития предполагает осознание
разных уровней человеческой близости
и умение, или способность, учиться
способам построения отношений на
разных уровнях близости. Лишь здесь
достигается подлинный плюрализм в
сообществе равных.
Для достижения этого высшего (по
Р. Селману) уровня развития
социального интеллекта желательно, но
не обязательно, чтобы ребенок
достиг высшей стадии
интеллектуального развития (по Ж. Пиаже), так
как между способностью решать
формально-логические и социальные
задачи не существует строго
однозначного соответствия. Так, дети с
поведенческими проблемами зачастую
обнаруживают высокую успешность
в тестах Пиаже, но не справляются с
тестами Селмана, измеряющими
уровень развития социального
интеллекта.
Когда знакомишься со сделанным
Р. Селманом описанием
социального развития, возникает ощущение,
что речь идет о неком социальном
растении, стадии развития которого
генетически запрограммированы.
Приходится напоминать себе, что в
культурном развитии слишком много
искусственных, извне организуемых
процессов, чтобы его можно было
описывать в неопределенно-личной
модельности: «начинается понимание»-,
«складывается структура»... Когда
понимание какого-либо нового
явления, например, системы
человеческих взаимоотношений, возникает у
человека как бы само собой, то мы
говорим об особой одаренности
этого человека. Понятно, что в условиях
специального обучения анализу
человеческих отношений открыть и
освоить способы решения
социальных задач могут многие люди, а не
только «особо одаренные». Но этому
надо целенаправленно учить, не
уповая на то, что сама стихия жизни
является обучающей средой.
Стихийный поток общения одних людей
выносит на глубину познания, а
других может на всю жизнь прибить к
примитивным формам
человеческого взаимодействия.
Развитие детской эмоциональности
(Генри ДЮПОН)
В развитии
эмоционально-эффективной стороны душевной жизни
также удается обнаружить не только
индивидуально-неповторимый
рисунок чувственности каждого
человека, но и некоторые общевозрастные
закономерности.
Эгоцентрично-внеличностная стадия
эмоционального развития. Детские
самоощущения связаны прежде
всего с телесными переживаниями
напряжения и расслабления,
субъективно оцениваемыми как
удовольствия или неудобства и боль. Многие
дети до трех-четырех лет, даже при
хорошем речевом развитии, не
склонны давать субъективные оценки
своим настроениям. Обычно они
называют внешние причины настроений:
плохая погода, боле.знь, отсутствие
чего-то привлекательного...
Стадия личных отношений
начинается с ослабления эгоцентризма,
осознания себя как причины своих
настроений от внешнего мира. В
действиях ребенка взрослые легко
читают базисные эмоции — радость,
печаль, гнев, страх. До появления
активной речи эти чувства остаются
привязанными к реальной ситуации —
к присутствующему человеку, вещи.
По мере развития речи чувства
приобретают обобщенный характер.
Но ребенок еще не способен
осознать субъективный характер
собственных чувств, ему трудно поверить, что
другие люди в сходных ситуациях
125

испытывают иные чувства, отличные
от его собственных.
Появление способности к
эмоциональной децентрации знаменует но-
■ вую — межличностную — стадию
эмоционального развития. Ведущим
фактором, согласно Г. Дюпону,
развившему мысли Ж. Пиаже, является
общение со сверстниками.
Появляется новый фактор развития — свер-
стниковая субкультура. Наиболее
существенное свойство сверстниковых
взаимоотношений — их
принципиальное равноправие» включающее
равенство прав на собственную
эмоциональную оценку всего
происходящего в детской группе. Удовольствие
от совместного
времяпрепровождения, совместных занятий, сильное
желание их продолжать помогают
преодолевать трудности, связанные с
разницей мнений, желаний,
намерений. Практика согласования ведет к
развитию умения строить
равноправное сотрудничество детей, мыслящих
и чувствующих по-разному.
Эта стадия обычно сосуществует с
предыдущей: ребенок практикует
одновременно две системы отношений —
отношения послушания и
некритичного принятия правил, предлагаемых
взрослыми, и отношения
равноправия людей, сообща вырабатывающих
правила, принятые для всей
компании. Такая «двойная бухгалтерия»
чувств длится обычно до начала
подросткового возраста.
Психологическая стадия развития
эмоций начинается в отроческом
возрасте и связана с новым фокусом
интересов подростка. Поиск себя,
своего отличия от других людей
приводит к тому, что детские
классификации людей по полу, возрасту,
групповой принадлежности и любимым
способам проведения досуга
сменяются более психологичными,
имеющими сильную эмоциональную
окраску: смелость, честность,
преданность, доброта, талантливость...
Результаты этих стихийных
психологических исследований себя и
других людей систематизируются в
представлениях подростков о ценностях,
идеалах, собственном жизненном сти-
.м ле, социальных ролях, поведенческих
Т кодах. Все эти представления под-
■< ростку еще предстоит «испытать на
В прочность» — проверить в условиях
J3 реальной жизни, скоординировать с
ценностями семейными,
групповыми, социальными. Негативизм —
асоциальная или антисоциальная
реакция на рассогласование личных и
общественно одобряемых ценностей —
или адаптация собственных взглядов
на жизнь применительно к реальным
условиям этой жизни — таковы
наиболее распространенные варианты
завершения психологической стадии
эмоционального развития. Огромное
количество людей остается на этой
стадии бытового психологизирования
всю жизнь, но некоторым удается ее
преодолеть. К сожалению, Дюпон не
указывает механизма этого
преодоления.
Стадия автономии возникает в тех
нечастых случаях, когда
столкновение ценностей, вырабатываемых
самим подростком, и ценностей его
социального окружения приводит к
появлению у подростка позиции
человека, отвечающего за свою судьбу.
Давление внешних обстоятельств
такой человек осознает, но не
реагирует на него ни чисто негативистиче-
ски, ни чисто адаптивно. Главной
движущей силой развития такой
личности становятся процессы
самоопределения.
Высшая — интегративная — стадия
эмоционального развития отмечена
блаженным чувством целостности,
гармонии, сбалансированности мира.
Чувство целостности, мирового
равновесия переживается как нечто
более ценное, чем сама жизнь. Тому
свидетельством стал конец земного
пути Сократа, Будды, Христа...
Последние две стадии
эмоционального развития — не возрастные, а
элитарные, «аристократические».
Принципиальная возможность их
достижения открывается уже в конце
подросткового возраста, но «много
званных и мало призванных». Однако то,
что в условиях стихийного развития
остается уделом избранных, в
специально организованных условиях
может стать среднестатистической
нормой.
Заканчивая обзор современных
периодизаций развития, еще раз
остановимся на педагогических следствиях
этой картины психического развития.
• Самостоятельность,
самоопределенность — эти ведущие ценности
сегодняшнего общественного
устройства предполагают способность
человека к саморазвитию, то есть к
126

постановке целей самоизменения (что
допускает и сознательный отказ от
этого занятия), и к поиску средств
для достижения этих целей.
• Процесс саморазвития начинается
вместе с жизнью, но человек долгие
годы — нередко всю жизнь — не
становится его субъектом — тем, кто
инициирует и направляет этот
процесс. Ребенок существенно влияет
на ту человеческую общность, в
которую включен, но подлинным
субъектом саморазвития долго остается
не индивид, а общность.
• В начале подросткового возраста
(десять — двенадцать лет)
открывается первая реальная возможность
«зачатия и рождения» субъекта
саморазвития. Подтверждают этот тезис
современные теории психического
развития. Но следует помнить, что в
психическом развитии ничего не
случается само собой, без внешнего
влияния. В наших силах и интересах
сделать это влияние более
«питательным».
• Задача взрослого, задавшегося целью
«подпитывать* ту тенденцию
отроческого самосознания, которая ведет
к саморазвитию (хотя возможна и
другая постановка задач развития для
этого возраста), состоит в том, чтобы
запретить себе привычную роль
инициатора процессов постановки
целей самоизменения или отказа от
самоизменения. Главная угроза для
взрослого — неистребимая традиция
отношений взрослых и отроков, в
которой обе стороны, особенно если
они встречаются на школьной
территории, склонны подменять задачи,
поставленные отроками, на задачи,
ненавязчиво подставленные взрослым.
Гораздо активнее взрослый может
быть, помогая подростку,
поставившему перед собой задачу
самоизменения, в поиске средств ее
решения...
• Решающим для взрослого,
размышляющего, браться или не браться за
такую работу, может стать убеждение
в том, что способность к
саморазвитию — драгоценный дар, и поэтому
боль самопознания, резко
усиливающаяся при развитии этой
способности, целительна.
Но тем не менее, «умножая
познание, мы умножаем горести», поэтому
прежде чем сделать свой личный
выбор, отмерьте еще семь раз,
только уже не научными мерками,
выверяющими саму возможность
перехода отроков к саморазвитию, а на
весах ваших собственных ценностей.
Свой собственный выбор я
сделала тогда, когда вошла в четвертый
класс, прикрывая страх словами
Мартина Бубера:
«С рождением каждого человека в
мир вносится нечто новое, чего еще не
было, нечто первозданное и
неповторимое. Долг каждого...— знать и не
забывать, что он в мире единственный
в своем качестве и что еще никогда не
появлялось никого подобного ему, ибо
если бы уже был подобный ему, то не
было бы необходимости в нем самом.
Каждый отдельный человек — новое
создание в мире, и он должен довести
свое своеобразие до совершенства. Ибо
поистине: то, что этого не
произошло, служит причиной отсрочки
пришествия Мессии.»
Страх мой начал понемногу
отступать, когда четвероклассница Маша
вывела под этим текстом
старательным девичьим почерком: «Я
совершенно согласна с философом Бубе-
ром! Мария».
127

ПОПРОБУЙТЕ
1
2
3
4
Большинство людей любят слушать, когда о них
говорят приятные вещи: на какое-то время ласковое
слово придает чувство удовлетворения самим собой.
Исследователи (один из них Джери Брофи
из Мичиганского университета) установили, что важна
не столько похвала учителя, сколько наличие обратной
связи и позитивной поддержки от него.
Ребятам, вовлеченным в то или иное действие,
необходимо в каждый данный момент знать, где они
находятся, насколько продвинулись... Обратная связь —
в любой форме — должна доходить до ребят вовремя.
Контрольная (или конкурс) в среду — оглашение
результатов в четверг или пятницу — это вовремя;
сообщать же о результатах месяц спустя
практически бесполезно.
Ну, а похвала, она вообще может быть эффективной?
Конечно, может. Для достижения эффекта кое-что
требуется.
Похвала должна возникать (если хотите — дароваться)
спонтанно, ее не стоит планировать, ее нельзя ждать как
по расписанию.
Не превозносите до небес рутинную, а тем более через
пень-колоду сделанную работу. Похвала дурно
сделанного становится оскорблением интеллекта и того, кто
это сотворил, и того, кто это нахваливает.
Похвала должна быть конкретной. Благодарности
получать, слов нет, приятно, но «трафареты общего вида* ни
в какое сравнение не идут с написанными от руки,
адресованными тебе одному, в которых четко сказано, за
что благодарен и чем восхищен и обрадован хвалящий.
Хвалить следует так, чтобы в похвалу верилось. Язык
мимики и жеста тут очень важен. Если я говорю, что
мне нравится сочинение ученика и при этом вид имею
насупленный и угрюмый, то ученик не будет склонен
верить в искренность моих похвал.
Так что пусть обратная связь будет своевременной, а
похвала наша — нежданной, конкретной и вызывающей
доверие.
Из советов ученых Института
образовательных исследований (США)
Лицей
128

* <$3*№
5 Знание — Сила № 5

|ПАМЯТЬ ВОЙНЫ
Игорь КОСОВ,
Игорь НОВОЖИЛОВ
Гром Победы
У войны много лиц. Есть война
Светланы Алексиевич, война
Константина Симонова, Василя Быкова и
Виктора Астафьева. Сейчас мы
знакомимся с войной Игоря Сергеевича
Косова.
Его война была разной. Вот
сумасшедший монтаж войны сорок
первого года. Мелькание кадров, клочья
ленты.
...Первого немца увидел 22 июня.
Я успел выстрелить первым. Он
долго мне снился. Туг помогает
нехитрая солдатская философия: либо ты
его, либо он тебя.
...Белой ночью мою группу
бросили с «Дугласа». Попали в болото.
Нахлебался ряски. Дул в манок, пока
за ушами не заболело. Из семи
мостов охранялся только один.
...Немцы в караулке играли в
карты. Мелькнуло: во что? — Вист! И я
от пояса дал длинную очередь.
...Ведут нас по городу. Мальчишки
бегут, кричат: «Смотри, какие
шпионские штаны!» Поставили лицом к
стенке. Чуть пошевелишься —
штыком в зад. Больно.
...Мы возвращались с
наблюдательного пункта. Вдруг слышу — в ручье
брякнул камень. По ту сторону вала
шла немецкая разведгруппа.
...Я слышу свист снаряда. Как
был — голый и в мыле, прыгнул за
печку. Когда дым осел, вылез — весь
в паутине. Смеху было!
...Мы выкатились из-под автобуса.
Я его взял на прием джиу-джитсу.
Это был обер-лейтенант с медалью
за Крит.
...А меня прижали к берегу.
Прыгнул с обрыва. Ночь. Ноябрь. По
Волге уже шло сало. Думал — все!
Его убивают несчетное число раз.
Он поражает врага из автомата, из
гаубицы Шнейдера, из своих
ракетных установок, ножом, кулаком,
арматурным железом.
Двадцатилетний лейтенант Игорь
Косое с ватагой своих разведчиков
бесстрашен, беспечен и бессмертен.
Одна умная женщина, прочитав
его воспоминания сорок первого года,
сказала:
— Да это какая-то мушкетерская
война.
Игорь Сергеевич не любил
вспоминать о своей позиционной войне —
на Волховском фронте, на Курской
дуге, под Речицей. В его рассказах
линяли краски, пропадал азарт.
Это был изнурительный профессио-
Берлин. Апрель 1945 года. С этого балкона
выступал Адольф Гитлер.
Вступление Советской Армии в Берлин.
1945 год.
131

X
о
ю
о
I
с;
s
и
is
S О
нальный труд артиллериста,
постоянно нависающая опасность,
тяжкая ответственность за дело и за
свой дивизион — махину в сотню
машин и полтысячи человек*
Опять вскипела кровь капитана
Косова, когда война повернула на
запад. В этой войне он был на лихом
«виллисе» впереди своей грозной
дружины. В глубоком рейде, далеко от
начальства, под свист ветра и гром
своих гвардейских минометных
установок.
Об этом победиом фазисе своей
войны с Гитлером дальше будет
рассказывать он сам.
Летом сорок четвертого года,
после разгрома немцев в Белоруссии,
наш Первый Белорусский фронт
наносил левым флангом удар на Холм —
Люблин — Вислу.
В рейде взаимодействуешь чаще
всего с танковыми соединениями.
Перед Бугом мне понадобилось
приехать в штаб второй танковой армии.
Про командующего армией
Богданова говорили, что он скор на руку. Я
ему это прощал: ведь он до войны
сидел. Начальник штаба Радзиевский
говорит мне:
— Сейчас лучше не суйся. Он
страшно зол.
Идем по лесу. Сумерки. Впереди
Богданов, за ним свита, я плетусь в
конце. Вдруг Богданов запнулся об
какого-то младшего лейтенанта,
сапера. Тот сидел на корточках и в
чем-то ковырялся. Богданов со
злости — хлоп его по спине палкой. Он
выпрямился, оказался большущим
мужиком лет сорока, и раз —
командующего смаху по физиономии. Тот
как стоял, так и сел. Сапер, узрев,
отчеканил: «Виноват, товарищ
генерал!» Богданов поднялся, сделал
несколько шагов, крепко выругался и
пошел дальше. Сапер стоял во фрунт.
Свита почтительно огибала его в
полном молчании. Два дня армия только
об этом и говорила.
На подходе к Варшаве я двигался
на Радзимин вместе с танковой
бригадой. Шли перекатами. Первый шаг
делают танки. Мы выходим к ним на
высотку, занимаем место, смотрим.
Танки с этого гребня идут на
следующий.
На одном гребне я прошелся вбок
и увидел сверху шесть «пантер», в
кустах, примерно в километре. Я
ударил по ним. Две «пантеры» сразу
загорелись, одной срезало катки, а
три ушли. Командир танковой
бригады не понял, почему я стрелял,
прибежал отлаять. Увидел в чем дело,
ему стало все ясно.
«Пантеру» немцы пытались
скопировать с нашей «тридцатьчетверки».
Я за войну повидал всяких танков.
На Волховском — английские «ва-
лентайн», «матильда», «Черчилль» —
очень неплохой танк. Видел
американский «шерман» — ходячая
мишень. Про немецкие и говорить
нечего — насмотрелся. Наш «Т-34» был
лучше всех. Он очень много взял от
предшественника — «БТ», тоже очень
интересной машины.
В своем «Ледоколе» Виктор
Суворов — трепло и предатель по натуре,
объясняет узкие гусеницы у «БТ»
тем, что это был танк-агрессор для
автострад Западной Европы. Это
такая ерунда! Для «БТ» и не нужны
были широкие гусеницы: он весил
всего тринадцать тонн. Широкие
гусеницы появились у «Т-34» потому,
что у него вес превышал тридцать
тонн.
Игорь Сергеевич воспринял книги
Резуш-Суворова с негодованием и
брезгливостью, С основательностью
историка и редактора стал собирать
передергивания в ссылках и Цитатах.
Фыркал на нелепости в
профессионально-военных рассуждениях. Хотел
писать что-то вроде рецензии, но не
успел.
Тем временем течение рассказа о
сорок четвертом военном годе
замедлилось под Люблином немецким
лагерем смерти Майданек. Игорь
Сергеевич долго молчал. Потом произнес:
«Жуть...». Добавил: «Когда после этого
нам повстречались власовцы...».
Игорь Сергеевич рубанул рукой. Я
взглянул ему в лицо и отвел глаза.
Страшный почерневший лик.
Мелькнуло: «Как у Горгоны...». Это был
единственный раз, когда мне
приоткрылось, каким он мог быть на войне.
Вспоминаю не записанный сразу
эпизод. Не помню, когда это было и где.
В блиндаже допрашивают пленного
немца. Он молчит. Тут входит Игорь
Сергеевич — «усталый, обледенев-
132

ший, злой, как черт». Немец взглянул
на него и торопливо заговорил.
На Вислу наши войска пришли
сильно обескровленными. В
стрелковых ротах оставалось по
пятнадцать — двадцать человек. На Висле
были жестокие бои за плацдармы. То
мы сбивали немцев в реку, то они
нас.
Особенно тяжело было на Нарев-
ском плацдарме, в октябре. Мы там
оборонялись с любимой нашей
армией Батова. Немцы пытались сбить
нас в Вислу. Бросили много танков.
Они начинали с артподготовки,
потом шли танки. Моей задачей было
ставить заградогонь. У меня там был
шикарный НП, с которого все
прекрасно проглядывалось.
Приходит ко мне авиационный
полковник, командир авиационной
штурмовой дивизии:
— Капитан, пусти меня к себе. У
меня ведь нет солдат, как у тебя:
рыть окопы некому.
— Пожалуйста,— говорю.
Получилось очень хорошо. Я
накрываю огнем танки. Он видит, что
я делаю, и добивает остатки. Над
полем всегда висело десять —
двенадцать, а то и больше штурмовиков
в группах. Они выстраиваются
пеленгом, заходят на танки... Видишь,
как они сыпят, сыпят, буквально
засыпают танки ПАБами —
противотанковыми авиационными бомбами.
Каждый штурмовик — по 600
килограммов полутора-двухкилограммовых
кумулятивных бомб. А потом заходят
снова и добивают из пушек.
Штурмовики — это страшная вещь!
У меня был приятель, Павлик
Ферапонтов, командир эскадрильи
штурмовиков. Он говорил, что летчик
переживает в среднем пять самолетов.
Павлик садился и на мелколесье.
Рассказывал, что когда начинают
ломаться деревья, бросаешь
управление и упираешься в приборную
доску, «чтобы не испортить
благородный профиль»-.
Штурмовики крутились под
траекториями снарядов. Я раз видел, 152-
миллиметровый снаряд взорвался на
крыле штурмовика.
На этом Наревском плацдарме нам
здорово досталось. Немецкие танки
проскакивали поверху. Тут, если
дождешься пехоты, все, кто в
траншее,— погиб. Начинаешь отходить.
Я — со своей командой: пятнадцать
разведчиков, шесть связистов,
четыре радиста. Они все следят за мной,
команда не рассыпается. Если
надо — отстреливаются. Хлопцы
удивительно дисциплинированы в этот
момент, как в окружении. Что кому
ни скажи, сразу выполняет, морды
недовольной не сделает.
Когда прижмут к реке — народ
звереет. Никто уже ничего не
боится. А немцы — выдохлись. Им бы
надо перекурить, а времени нет.
Офицеры, и те уже отключаются.
А у нас у самой воды всегда
находится офицер, который поднимает в
контратаку. Все рванут за ним, и...—
немцы бегут. Бегут до своих
траншей, отстреливаются...
Интересна эта психология
атаки — контратаки. И у немцев, и у
нас — то же самое.
Сбивали нас к реке раз по семь в
день. Все перемешано. Орудия
прямой наводкой бьют. И грязь
страшенная! На сапогах — пуды.
Бои на Наревском плацдарме были
несколько недель. Жуткие бои.
После все вернулось в исходное
положение. Битые танки на поле — и
наши, и немецкие. Помню спуск к
реке. У нашей «тридцатьчетверки»
разворотило весь перед. Катки
отлетели. Рядом лежал могучий
обгоревший танкист. И вокруг, метрах на
четырехстах, штук пятнадцать наших
танков. От Первого Донского
танкового корпуса ничего не осталось. Его
растрепали в дым. По всему
плацдарму торчали сгоревшие
«тридцатьчетверки»-.
Сравнивая немецкие танковые
дивизии Курской дуги и Наревского
плацдарма, видишь разницу. На
Курской дивизии были на сто процентов
укомплектованы, здесь не было
комплекта. И были уже не те экипажи,
без прежней настойчивости.
У немцев очень хороший
одиночный боец. Лучший одиночный боец —
финн. Наш солдат тоже очень
неплохой. Хороша пехота, даже
трепаная. Даже лучше, если трепаная.
Вспоминаю сибиряков сорок
первого года из дивизии Березина —
первоклассные были солдаты...
На Наревском плацдарме меня
«
s
t>
I
1
133

ранило. К этому времени немцы уже
выдохлись. Утро было чудное. Я
пристреливал репера для переноса огня.
У меня был шикарный
десятикратный «Цейс». Вообще-то от бинокля
очень устаешь, но у меня накопился
уже такой опыт, что я поднимал
бинокль в момент разрыва и смотрел
сразу в ту точку, куда падал мой
снаряд. При любой артподготовке я
слышал свой снаряд и даже промах
влево—вправо определял по звуку.
Так вот, поднял я бинокль, и тут
по шее у меня поползла букашка. Я
отнял руку от бинокля и — хлоп ее.
В этот момент в бинокль ударил
осколок и перерубил его. Мне
повезло: если бы не отнял руку —
отрубило бы пальцы, если бы не бинокль —
со святыми упокой.
На миг потерял сознание.
Очнулся — все красное. Мне разбило лоб,
переносицу, под глазом. Это место,
оказывается, очень кровяное.
Меня отвезли в госпиталь,
зашили. Госпиталь был в Вышкуве, в
имении Соловьева, бывшего
царского посла в Испании. Роскошный
дворец в три этажа. Шикарные
панно. Там я лежал с месяц.
Потом бригада должна была уйти,
и комбриг Вальченко забрал меня из
госпиталя. Сказал мне:
— Ты больной. Живи здесь.
Дал мне две комнаты при штабе
бригады. Но ко мне повадилась
штабная молодежь. Тогда Вальченко
рассудил так: «Раз ты так веселишься,
поезжай в свой дивизион.»
Перед началом Висло-Одерского
наступления мы были на Магнушев-
ском плацдарме, южнее Варшавы.
Дни стояли сперва кислые, а перед
самым наступлением ударил мороз.
Здесь мой дивизион понес
большие потери. С одной из огневых
позиций мы дали залп по узлам
сопротивления. Собирались дать
второй. Сзади нас стояли
160-миллиметровые минометы. У них неполное
сгорание зарядов, и при стрельбе
они осыпали нас фонтанами
огненных брызг. Этих минометчиков
засекли, и по ним издалека ударила
210-миллиметровая батарея. Все шло
с большим недолетом и в основном
досталось нам. Я потерял
восемнадцать человек, самых хороших ребят.
Они первыми повыскакивали из ук-
ш
о
с;
К
о
а
О
X
2
si
рытия перезарядиться для второго
залпа — их и накрыло. Я был на КП
в восьмистах метрах и все видел.
Наступление началось 14 января
1945 года. Еще затемно — мощная
артподготовка. Когда рассвело,
пошла пехота вместе с танками
прорыва. Фронт был прорван. Под
прикрытием нашего огня в прорыв
двинулась первая танковая армия, махи-
:s
:s
на в восемьсот — тысячу танков,
колоннами по шоссе на запад.
Немцы уже не стреляли. Танки
проскочили линию фронта, поле и
километра через полтора напоролись на
вторую линию обороны. Танки стали
рассредоточиваться по полю.
Командующий восьмой гвардейской армией
В. И. Чуйков приказал: «Дайте огня
всеми дивизионами». Мы в
открытую развернулись на поле. Немцам
было не до нас. Снег, грязища...
Установки были уже заряжены. Дали
залп по лесу, по обе стороны шоссе.
134

Это был единственный случай, когда
я видел залп всей бригады. Один
наш разрыв с двухэтажный дом,
воронка — метра два глубиной и пять-
шесть метров в диаметре. В залпе
дивизиона сто сорок снарядов, а здесь
стреляло четыре дивизиона. Один
дивизион стрелял через меня. В таких
случаях, если некуда укрыться, народ
прячется под машины. Мало прият-
Ьерлин. Апрель 1945 года.
ного. Я стоял между машинами, и
меня здорово отлупасило камнями
размером с яйцо.
Немцы по сторонам шоссе были
растрепаны этим залпом вчистую.
Мимо нас двинулись по полю танки.
Совсем рядом — триста — четыреста
машин. Страшная гарь от солярки. У
танка две выхлопные трубы. Как
жахнет — дышать нечем.
Нам повезло — выскочили на шоссе
впереди танков, и нас не зажали.
Они шли колонной, впритык друг к
другу. Мой дивизион был придан
танковой бригаде. Был приказ:
«Вперед, и все!»
Гнали весь день по шоссе на запад
без боев. Сначала был со своей
танковой бригадой. Потом практически
ее потерял. Впереди оказались
только две танковые роты. Я шел за
ними впереди своего дивизиона на
«виллисе». За мной — «Додж-3/4» с
охраной. Немцев не видел.
Наверное, они уходили от шоссе. Мы
гнали на Познань.
Сильно похолодало. Шоссе
покрылось льдом. Думаю: придет
полдивизиона. Я прозяб до синевы: не надел
ватные штаны. Они ехали сзади, в
штабной машине. Когда стало
совсем невмоготу, сказал шоферу:
— Сворачивай к первому же жилью.
На окраине городка, километрах
за тридцать до Познани, свернули к
дому. У крыльца дома осветились
фарами мотоцикл и два немца.
Солдат возится с мотоциклом, рядом
стоит офицер — руки в карманах. Я
выскочил из «виллиса» с
парабеллумом. Они подняли руки. Заходим в
дом: коридор, дверь, открытая в
комнату. Там пылает кафельная печь. Я
сел в кресло спиной к кафелю,
отогреваюсь. Офицер стоит передо мной.
Я пытаюсь говорить с ним. Вдруг он
бьет ногой по креслу, подцепил
кресло ногой и опрокинул меня вместе с
ним. Я — головой об кафель, он — в
коридор. Я выскочил за ним и
метров с пяти из парабеллума — раз его.
(Игорь Сергеевич хлопнул себя по
затылку).
Я так и не привык стрелять по
человеку. Всегда остается осадок.
Прибежали хлопцы, обыскали его.
Нашли «вальтер», штук шесть
золотых часов и целую связку золотых
колец на проволоке. «Ах, ты»,—
думаю. Смотрю на золото. Что с ним
делать?
— Евсеев,— спрашиваю,— сколько
у тебя детей?
— Трое.
Даю ему три кольца... Так раздал
все.
Был у нас в дивизионе стукач.
Перед этим докладывал начальству,
что я раздал солдатам пятьдесят
тысяч офицерской премии «за
сохранение тары». С согласия офицеров,
135

X
о
ш
о
X
. 2
s ч
о:
8"!
и
со.
разумеется. И про это золото опять
настучал. Меня вызывает командир
бригады. Оказывается, был приказ:
золото — сдавать. Я говорю
комбригу:
— Так что, мне золото отбирать у
солдат назад?
Тем дело и кончилось. Я добавил
комбригу:
— Уберите стукача от меня, а то
погибнет он смертью храбрых.
Через неделю его у меня не было.
Спустя полчаса после истории с
офицером подошел мой дивизион.
Мне так и не пришлось надеть
ватные штаны. Они отстали вместе со
штабной машиной.
Двинулись дальше. Минут через
сорок под самой Познанью
наткнулись на аэродром. Небо уже немного
стало сереть. По аэродрому бегают
фонарики. Видны силуэты
самолетов. Некоторые уже рулят.
Командиры моих танковых рот, лейтенанты,
говорят: «Сейчас мы их!» А на фоне
неба были уже видны зенитные
батареи вокруг аэродрома. Я показал
лейтенантам на них:
— Ребята, видите зенитки.
Сунетесь — от вас только катки полетят.
Развернул дивизион и жахнул по
этим батареям. На аэродроме
началась такая паника! Один самолет
пошел на взлет метрах в ста
пятидесяти — двухстах от нас. Моторы на
предельном форсаже, из патрубков
бьет зеленое пламя. Одна
«тридцатьчетверка» ударила по нему, попала в
бомболюк. Был страшный взрыв.
Рядом со мной упал громадный
кусок металла. Больше стрелять не
пришлось. Вся охрана аэродрома
разбежалась.
Мои орлы, лейтенанты-танкисты,
говорят:
— Сейчас пойдем на Познань.
Я урезонил их:
— Куда вы, вас сразу же пожгут.
И сели мы на аэродроме. Немцы
боялись нас и не высылали из
Познани даже разведку. Мы боялись их
и тоже ничего не разведывали.
Я был чином выше танкистов.
Держал себя уверенно, стал
распоряжаться:
— Два танка поставить к дороге на
Познань. Послать туда командира
взвода.
Три танка поставили у
офицерского казино, где мы расположились.
Мы если в казино за стойкой и
сидели так, пока не подошла
танковая бригада. Набор закусок и
напитков был бесподобный: из Франции,
из Италии... Все солдаты ходили под
газами.
Я больше всего боялся:
перепьются, а там полно официанток и
всякой женской обслуги... Всех этих
баб, человек восемьдесят, велел
загнать в казино и выставил свою
охрану. Немки сначала очень
перепугались, плакали, потом успокоились:
видят — их не трогают. Мы для них
были существами другой породы.
Комротам — танкистам я сразу
сказал:
— Если ваши ребята начнут
кобениться — смотрите сами...
Один командир роты, худенький,
интеллигентный, быстренько
забалдел. Второй был хваткий, цепкий
такой, но меня побаивался. Танков
было пятнадцать, их против нас было
мало. В своих я был уверен
полностью.
Аэродром мог принести большие
неприятности. А теперь наши
летчики имели аэродром, даже с
бензином. Пикировщик «Пе-2» взлетал с
аэродрома, даже не убирал шасси,
высыпал на немцев бомбы с
двухсот — трехсот метров и шел назад. И
так — карусель целый день.
События в Германии начала сорок
пятого года развивались столь же
динамично, как у нас в сорок
первом. После окружения Познани
основная часть наших войск пошла
вперед, на Одер. Наш дивизион
оставили на блокаде Познани. Пехоты
у нас было раза в три меньше, чем у
немцев, но было подавляющее
превосходство в артиллерии. Мы огнем
пресекали попытки прорыва немцев
из окружения.
Тут немцы внезапным ударом вдоль
Одера из Померании попытались
отрезать наши части, идущие на
Берлин. Нашу бригаду бросили на
встречный контрудар. Эта угроза была
ликвидирована.
Весна сорок пятого застала меня
на Одере.
На той стороне Одера был наш
плацдарм, очень маленький. Его
отчаянно атаковали немцы. Мы их
доставали, но на пределе дальности.
136

Тогда два дивизиона, и мой в том
числе, на мотопонтонах перекинули
туда. Обошлось спокойно: немцы не
видели. Вдоль Одера по обе стороны
были дамбы от наводнений. Я сидел
на НП на дамбе. Место было
неприятное: все время под огнем.
14 апреля была разведка боем. Наши
передовые батальоны пошли вперед.
Немцы решили, что это — главное
наступление, бросили передовые
траншеи и отошли на основные позиции.
Мне стало легче. Я выбрал отличный
НП — на языке, выступающем к
немцам. Огневые позиции
дивизиона были прикрыты хутором. В ночь с
15 на 16 апреля мы там отлично
выспались на соломе.
16 апреля было днем последнего,
Одерского наступления войны.
Артподготовка началась затемно. Я
видел много за войну, но такого не
видел. Я сидел на своем НП,
выступающем вперед. Обернулся. Когда
ночью бьют батареи — вспыхивают
зарницы. В этот раз весь горизонт
горел факелом. Сижу на фанерке.
Передо мной — график
артподготовки по минутам. Ее начала я заранее
не знаю. Буква «Ч» — час атаки.
Начало артподготовки «Ч—120 мин.»
После артподготовки артиллерия
переподчиняется по соединениям.
Я бил по узлам сопротивления. На
последней минуте артподготовки
моей целью был противотанковый узел
на кладбище. В момент моего
последнего залпа правее цели метрах в
двухстах должен был проходить наш
танковый батальон. Я заранее нашел
командира батальона, предупредил,
чтобы они шли точнехонько справа.
Комбат сначала хорохорился: «А мне
наплевать!» Я ему сказал:
— Если ты попадешь под мой
залп, тебе нечем будет плевать.
Потом мы с ним договорились.
Моим залпом на кладбище узел
был вышиблен начисто. Оттуда не
стреляли. Одно 88-миллиметровое
орудие немцы, разобрав стенку,
вкатили в часовню. Мой снаряд попал
под переднюю стенку. Рухнули
своды, остались две боковые стены,
орудие лежало на спине. Оно бы
натворило бед.
Танкисты прошли очень точно. Я
это видел в стереотрубу по танковым
выхлопам. Батальон дошел до Альт-
левена, не потеряв ни одного танка.
Пошла пехота. Двигались хорошо.
Взяли Врицен, потом Брюнау —
предместье Берлина. Тут нас снимают с
Брюнау и бросают в центр Берлина,
в район Силезского, как он тогда
назывался, вокзала. Мой дивизион
действовал один на Берлинераллее,
выходящей на Силезский вокзал.
Я сначала устроился в
бомбоубежище, в подвале. Темно, но все
расчерчено флюоресцирующими
стрелками. Но там было душно, и я
перебрался на второй этаж. В комнате
стоял кожаный диван, е го кто -то
отодвинул от стены. Я лег на диван,
заснул. Проснулся от грохота. Пыль,
все сыплется, в углу комнаты — дыра
с метр. Сюда попал снаряд. Меня
защитила спинка дивана, побило
только камушками. Переехали в
другую комнату.
В городе паршиво воевать. Вы не
видите противника. Все вперемешку:
немцы, мы.
Там была маленькая улочка Книп-
родештрассе. Я ее разнес. Как начал
разваливать с одного конца, так и
шел вдоль по ней по направлению к
Франкфурталлее. Немцы были в
тридцати метрах. Мы втаскивали ящики
со снарядами в дом и били из окон
прямо из ящиков в дом напротив.
Давали в залп сразу снаряда по
четыре. Взрыв ужасно бьет по голове.
Стена после этого обрушивается
метров на десять. Получался дом в
разрезе. Немцы поняли, что это худо.
Перебрались из домов в скверик,
окопались. Я их там накрыл ночью
из установок. Скверик маленький —
каша. Они бросили все.
Трудно было со снарядами. Их
надо было подвозить через железную
дорогу в выемке. Через выемку был
мостик. Но чуть шевельнешься — с
балконов почем зря лупят
20-миллиметровые «эрликоны». У меня был
шофер Марфутенко, его солдаты
звали Марфуша. Говорит:
— Можно я попробую через
выемку. Если застряну внизу, вытащат на
тросах.
Сел в машину, взревел и выскочил
наверх. Не видел бы — не поверил.
Немцы злились страшно: по мосту
попадают, а по нему — угол дома
мешал.
Вокзал Силезский был рядом. Ку-
137

Победа! Берлин. 2 мая 1945 год

пол без подпор. Как утро
начинается, командир бригады Вальченко меня
вызывает.
— Игорь, тронешь вокзал, голову
оторву!
— С чего это Вы решили?
— Я тебя знаю...
А у меня и в самом деле руки
чесались. И хоть я никому об этом
не говорил, но комбриг меня знал.
Если бы он меня не предупредил, за
себя не ручаюсь, может быть, и
бабахнул. Что мне на этот вокзал —
молиться?
Вокзал долго не мог взять
стрелковый полк, который я поддерживал.
Рано утром, часов в шесть, я
умывался. Снял гимнастерку, мне
поливают... Приходит Коля
Солодовников, мой помкомвэвода разведки.
— Товарищ капитан, немцы ушли
с вокзала.
— Ты что врешь!
— Точно говорю, я сам там был.
Надеваю гимнастерку, пошли.
Ходим по платформам. Стекло купола
все осыпалось. Только мы
высунулись с вокзала, нас обстреляли.
Говорю Коле:
— Рассыпь своих разведчиков,
чтобы немцы не пришли назад.
Иду к командиру полка, который
брал вокзал:
— Подполковник, хочешь вокзал?
— Кончай трепаться.
— Давай, я тебе — вокзал, а ты
мне — коньяк.
(Он только что трофейнул
грузовик с коньяком и меня уже угощал).
Подполковник вознегодовал:
— Да пошел ты!
А я ему:
— На вокзале только мои
разведчики. Посылай своих.
Днем приходит ко мне солдат с
ящиком.
— Вот, комполка прислал.
А я уже и забыл.
Этот коньяк мы заедали
шоколадом с кондитерской фабрики, что
была рядом. Там шоколад застыл в
лотке с метр шириной. Мы его
кололи киянкой и набивали в ведро. Он
быстро надоел. Днем мы тем и
поддерживались. Еду засветло подвезти
было невозможно: били снайперы.
В этих боях я чуть было не
подзалетел. Я был в штабе бригады. Идем
оттуда к Франкфурталлее: я, Иван
Иванович, зам. командира первой
батареи, и разведчик. Проходим
маленький вокзальчик Лихтенбергбан-
хофф. Вижу, лежит один наш солдат,
другой — убит. Говорю:
— Иван Иванович, куда-то не туда
идем.
— Я тоже так думаю.
Остановились. Тут по нам как
ударит из пулемета. Мы кинулись назад.
На углу врыта по башню «пантера».
Иван Иванович — слева, разведчик —
справа, я — рыбкой сверху. И сразу
за мной по башне резануло: «Тю-тю-
тю». Точно бил, но чуть опоздал.
В 1971 году еду по Берлину с
двоюродной сестрой и мужем ее
Карлом к ним на дачу. Затормозили
на перекрестке, как раз где «пантера»
была зарыта. Я показываю:
— Карл, тут меня чуть не убили.
Последняя сознательная цель была
у меня 30 апреля: стрелял по
берлинскому полицайпрезидиуму* Дал два
залпа километра за три с половиной,
снарядами УК — улучшенной
кучности. После второго залпа начали
обрушиваться перекрытия, и немцы
стали сдаваться.
В семьдесят первом году
спрашиваю:
— Тут должно быть здание
красного кирпича.
— Убрали развалины в прошлом
году,— отвечает Карл.
Последний раз я стрелял 30
апреля. Звонит комбриг Вальченко в
двадцать минут четвертого, практически
1 мая:
— У тебя много снарядов.
Вываливай все, что только можешь.
Я с одной позиции дал три залпа.
Обычно с одного места мы стреляли
только один-два раза. Но сейчас
бояться было нечего. Немцы уже
выдохлись. Их батареи не отвечали.
На следующий день, 1 мая, немцы
стали сдаваться. Выкинули
простыню, грязную такую... Стали
выходить.
Среди офицеров я был самый
приличный с виду. Фуражка с
околышем, брюки новые, правда, красные
от кирпича. Командир стрелкового
полка был хуже меня одет. Совсем
другие условия жизни. Он мне
сказал:
— Ну, иди.
Меня почистили. Я встал. Пошел
ш
о
е;
з
X
о
ш
о
X
. 3
139

к
о
ш
о
X
к немцам. Показал, куда складывать
оружие.
Немцы были мрачные. Держались
очень сдержанно: подошел, бросил в
кучу винтовку или автомат —
отошел, бросил — отошел.
Вели колонны пленных. Мирные
немцы стояли на тротуарах,
женщины плакали. От всего этого осталось
очень сильное впечатление.
После 2-го мая нас вывели из
Берлина на Рубинерканал. Там меня
и застал конец войны.
Главкомом оккупационных войск
был Г. К. Жуков. Ему понадобились
офицеры для особых поручений.
Дали список.
— Обозначьте, где эти офицеры
служат сейчас,— потребовал он.
Оказалось, много штабных.
Георгий Константинович перечеркнул
список красным карандашом.
— Вы мне не подсовывайте
штабников. Дайте боевых офицеров из
частей.
Так я и попал в новый список.
Сперва меня прикомандировали к
бразильской военной миссии.
Приставили к бригадному генералу с
именем в две строки. Дали денег,
переводчика: «Смотри за ним». Он
очень быстро понял, что без меня —
никуда. Куда бы он ни приехал —
видел меня. Возненавидел жутко.
Мне стало грустно: то ему охоту
устраивай, то веди его в ресторацию.
Упросил убрать меня, хоть к
чертовой матери.
Меня прикомандировали к
генералу Лукьянченко в отдел «Реституция
советского имущества».
Мотался в разные места по разным
делам.
Из Балтики в Черное море
переводился отряд кораблей. Они по пути
заходили в Монте-Карло —
заправиться горючим, едой. Мне дали
задачу — снабдить их там всем
необходимым.
Я ехал в Монте-Карло через всю
Европу на своей машине, с шофером
и переводчиком. С гостиницами
проблем не было. Платил только
долларами. Был страшно богат.
В Монте-Карло ждал кораблей две
недели. Взял, как рекомендовали,
лучшие номера в гостинице.
Разгуливал в белом, штатском. Ходил в
оперный театр, в игорный дом —
они в одном здании. В рулетку на
казенные не играл. Видел там
Эдуарда Восьмого, герцога Виндзорского,
такой потертый мужичонка.
Болтался. Смотрел океанариум,
музей. Купался на пляже.
Ощущение — что никакой войны
не было.
X О)
1*
«3
С грустью нового прощания
заканчиваю эти записи о войне Игоря
Сергеевича Косова.
Добавлю несколько слов о том,
что было с ним после войны.
Он отказался от блестящей
военной карьеры, что открывалась перед
ним. В 1947 at ду поступил на
истфак МГУ и окончил его за три года.
Когда учился — бедствовал: попал на
Лубянку его отец. Игорь Сергеевич
подрабатывал на жизнь шофером.
После университета был
архивистом, редактором.
Умное начальство его ценило и
уважало за любовь к работе, прямо*
ту, богатейшие знания. Начальство
поглупее — побаивалось и не
жаловало за острый язык, прямоту и
независимость.
Как я понимаю, он был лишен
обычного честолюбия. Любил
компанию, приятное застолье, острую
беседу, хорошую книгу. Не терпел
брюзжания и нытья. Не выказывал
никогда ни притязаний, ни сожалений.
Был, как я слышал, смолоду
несчастлив с женщинами. Думаю, из-за
старомодного романтизма по
отношению к ним. Очень любил свой дом,
покой и любовь, что ему даровала
жена Полина.
Игорь Сергеевич умер 5 сентября
1994 года от гангрены ног,
посеченных минометными осколками в
далеком сорок первом.
140

Уверен, Игорь Сергеевич понимал,
что главное дело своей жизни он
свершил полвека назад, на Великой
Отечественной..
Меня не оставляет чувство горечи
и печали о судьбе его поколения,
сгоревшего в пламени той войны. Люди
этого поколения не думали о правах
личности на кусок пожирнее. Они
брали на себя право выбирать груз —
тяжелее, дорогу — каменистее.
Если бы это поколение осталось
жить среди нас ~ история наша
складывалась бы иначе. •
141

Александр Шумилов,
кандидат географических наук
Надежда
с острова
Надежды
«Неизвестные страницы войны,
или Судьбы по ленд-лизу»,— так
назвал свою книгу Александр
Шумилов.
В книге собраны воспоминания
моряков транспортного флота,
обеспечивших в годы войны перевозки
миллионов тонн столь необходимых
тогда нашей стране военных грузов:
самолетов, танков, автомашин, зе-

нитных и бронетанковых орудий,
боеприпасов и горючего...
На путях через Атлантику
грузовые суда поджидали боевые корабли
фашистской Германии,
бомбардировщики и торпедоносцы, стаи
подводных лодок. На путях через Тихий
океан — боевые корабли, подлодки и
самолеты числившейся нейтральной
Японии. Сотни беззащитных
транспортов канули в пучины моря, унеся
многие тысячи жизней. А тех, кто
выжил, кто вернулся после войны,
ожидала на родине поразительная
запись в личном деле — «в войне не
участвовал». Участники событий
той далекой поры восстанавливают
неизвестные страницы неизвестной
войны: фельдшер Надежда
Матвеевна Наталич, кочегар Константин
Владимирович Смирнов, капитан
Евгений Николаевич Лепке...
В нашем журнале публикуется
первая глава книги: «Надежда с
острова Надежды».

А Шумилов.
Надвжда с острова Надежды
«
О том, что началась война,
Надежда Наталия узнала... накануне.
Пароход «Декабрист», на котором она
служила медиком, пересекал Тихий
океан, возвращаясь из Америки. По
их судовому календарю
заканчивалось 21 июня. А там, на западной
границе СССР, уже гремела
канонада, рвались бомбы. Уже наступило
проклятое завтра — 22 июня 1941
года-
Многие годы спустя расскажет
Наталич об огненных милях
«Декабриста», об удивительной арктической
зимовке горстки советских моряков,
о своей изломанной, искореженной
судьбе.
«Часто вспоминаю тех, которые
погибли. Полвека уже прошло, а я —
вот ей Богу — каждого помню. Я
тогда словно невменяемая была —
ничего не боялась. Как будто бы так
и надо — война и есть война. А
страху никакого».
Соседки по двору подсмеивались
над ней, не верили.
— Расскажи, морячка, расскажи.
Побреши, как на острове жили.
Поверить-то действительно
трудно. Согнула морячку жизнь,
сгорбила. Болит на погоду лопатка,
перебитая прикладом конвоира,— ни сесть,
ни лечь. Бывает, ходит ночь напролет
по своей комнатушке. Не уснуть —
ходит и вспоминает. А лучше
сказать — заново видит. Есть ведь оно —
зрение памяти...
Можно было бы с самого начала
рассказывать — как приехала
девчонка во Владивосток, как
влюбилась с первого взгляда в море, как
упрашивала капитана — возьми,
дяденька. Из их-то орловской деревни
она первая, может, море увидела...
Сохранилась старая фотография:
девичий овал лица, платьице с
кружевным воротничком, а на голове —
белая косынка с красным крестом.
Такой она была в молодости —
фельдшерица Надежда Наталич, сестра
милосердная. То ли в конце
тридцатых фотография сдельна, то ли в
сороковом. «До войны» — этим все
сказано.
«В июле сорок первого,—
рассказывает Надежда Матвеевна,—
пришли мы во Владивосток. Только
разгрузились — приказ: идти за грузом в
Магадан, а оттуда — в Англию. Там
пробыли с месяц, наверное. Пушки,
пулеметы на палубе установили, и
команду военному делу подучили».
Мир, к счастью, объединился
против фашизма. Уже в июле-августе
СССР, Великобритания и США
подписали соглашения о
взаимопомощи, об экспортно-импортных
перевозках по ленд-лизу. Союзники
поставляли боевую технику,
боеприпасы, горючее; Советский Союз — сырье
для военных производств. Первый
караван — шесть транспортных
судов — пришел в Архангельск 31
августа. А уже с октября перевозки,
можно сказать, стали регулярными.
Обычно караваны формировались у
берегов Исландии или Шотландии.
И направлялись в Архангельск или
Мурманск под охраной боевых
кораблей.
«Декабрист» в одиночку пришел в
Мурманск с военными грузами на
борту в январе сорок второго.
Первый арктический рейс его
закончился благополучно. Помогли непогоды,
полярная ночь. Только у входа в
Кольский залив налетели
фашистские самолеты. Из трех бомб,
сброшенных на «Декабрист», две
взорвались в воде, не причинив вреда
судну, а третья попала в трюм, где
лежали бочки с бензином, и... тоже
не взорвалась! По словам Надежды
Матвеевны, бомба оказалась
начинена клочками материи и бумаги. Здесь
же лежала записка: «Помогаем, чем
можем. Эрнст Тельман».
Подобных легенд в первое время
немало ходило — очень хотелось
верить в это. Так или иначе, прав был
Папанин — уполномоченный ГКО
(Государственного комитета
обороны): «Считайте, что вся команда
второй раз на свет родилась».
Вначале, как известно, Гитлер
делал ставку на блицкриг. Караваны
тогда шли относительно спокойно.
Но позже — уже к весне — на базах
Северной Норвегии скопились
главные силы флота Германии, морской
авиации. Битвы в арктических морях
достигли невиданного ожесточения.
27 мая 1942 года очередной конвой
был атакован ста восемью
бомбардировщиками и торпедоносцами. А
144

вдобавок — подводная «волчья стая»
адмирала Декица, эсминцы, тяжелые
крейсера.
Можно представить себе этот
грохочущий, огнедышащий ад. Горело
море — в самом буквальном смысле
слова. Ведь были в караванах и
танкеры, которые везли мазут,
авиационный бензин. Когда бомба или
торпеда попадала в судно, груженное
боеприпасами, на поверхности моря
не оставалось ничего — ни обломка,
ни щепки. И ни единой, конечно,
живой души. Только столб огня
высотой в сотни метров.
Закон конвоя был предельно
жесток — по необходимости жесток.
Даже если судно оставалось на
плаву, никто не мог остановиться,
чтобы оказать помощь. Если
остановишься — станешь мишенью,
поставишь под удар и другие суда.
Экипажи тонущих судов, люди,
сброшенные взрывом в ледяное море,
могли надеяться только на
спасательный корабль, идущий в
кильватере за судами каравана. Спасатель
на специальных «выстрелах»-
(длинных штангах) вываливал за борт
сетки, чтобы люди могли уцепиться за
них. Вот и все, чем можно было
помочь. Да и то, говорят —
запутавшись в сетках, тоже погибали люди.
Для многих тысяч моряков воды
Атлантики, Баренцева моря стали
навечно общей могилой. Не только
для русских, конечно. На
иностранных транспортных судах плавали
американцы, англичане, канадцы —
люди самых разных
национальностей: евреи, поляки, норвежцы,
арабы, индусы, китайцы... Плавали,
подчеркнем, добровольно, несмотря на
немалые потери в каждом из
караванов.
В караване РО-15, например,
погибло три судна. РО-16 недосчитался
семи. А в печально знаменитом РО-
17 из тридцати пяти судов погибло
двадцать четыре. Караван этот, как
подсчитали историки, доставил в
Архангельск 87 самолетов, 164 танка,
897 автомашин и тягачей. А на дно
ушло тогда 210 самолетов, 430
танков, 3350 автомашин и тягачей.
Ужасающие цифры, конечно.
Лето 1942 года было предельно
тяжелым для нашей страны.
Оккупированы Украина, Белоруссия,
Прибалтика. Враг был отброшен от
Москвы, но по-прежнему стоял у стен
Ленинграда. Фашисты рвались на
восток — к Сталинграду, к Волге, к
нефти Закавказья. Фронт требовал —
дайте танки, самолеты, дайте
автоматическое оружие, снаряды,
патроны. Но советская промышленность,
спешно эвакуированная за Урал из
европейской части страны, только-
только начинала давать нужную
продукцию.
Военная техника союзников —
машины, танки, самолеты — именно
тогда была, как воздух, необходима
нашей стране. Но английское
Адмиралтейство как раз в это время
решило до осени прекратить конвойные
операции в Арктике — «Слишком
велики потери».
И тогда без конвоя — в одиночку
или парами, на свой страх и риск —
пошли в Архангельск и Мурманск
почти беззащитные советские
транспортные суда. Шли «в зоне
молчания», не смея выйти в эфир, чтобы
не обнаружить себя. Нередко так и
погибали — не сообщив ни слова.
«Декабрист» к тому времени уже
дважды пересек Атлантику в составе
караванов. Но третий переход —
одиночный — стал для него роковым.
Успел дать «О» судовой радист,
успел сообщить координаты: широта
75°ЗО\ долгота восточная 27°10\ На
арктических полярных станциях
расслышали обрывки радиограмм:
«торпедированы, погружаемся...», «судно
тонет, собираемся высаживаться на
шлюпки...».
Только после войны станут
известны обстоятельства гибели
«Декабриста». И только через много лет
расскажет Надежда Наталич о судьбе
своей — героической и трагической.
А в то же время — типичной.
Миллионы советских людей
беззаветно служили Родине. Но Родина-
мать обернулась для них злобной,
коварной мачехой...
После войны в советских газетах и
книгах о конвойных операциях
предпочитали умалчивать. Начиналась уже
новая война — «холодная». С одной
стороны — Советский Союз, с
другой — Западная Европа, Канада,
США. Сталин не любил вспоминать
о помощи бывших союзников.
Словно и не было ее.
145

А. Шумилов.
Надежда с острова Надежды
£01
So
Первая публикация о
«Декабристе» появилась в 1959 году. Евгений
Матвеевич Сузюмов — автор той
первой публикации — кое-что
рассказывал мне. Но многого он и сам
не знал. Потом кинорежиссер сделал
документальный фильм о конвоях —
«Огненные рейсы». А ко мне попали
рукописные страницы воспоминаний
Надежды Наталич. Позже и я сам
познакомился с нею, часами слушал
поразительную историю ее жизни.
Не хочется подправлять
записанный на магнитофон рассказ,
литературно обрабатывать его. Первый раз,
наверное, она вот так, не спеша,
выговаривалась...
Рассказ Надежды Наталич:
«На море трудная война — не дай
Бог. На суше — упадешь на землю,
хотя бы в канаву спрячешься. А на
пароходе — куда побежишь? Кругом
море, да мачты. Мне-то нельзя и
прятаться, я ведь медик —
понимаешь? Там, где люди, должна всегда
быть...
«Декабрист» наш тогда одним из
лучших считался. Восемь тысяч тонн
на борт брали, а скорость —
двенадцать узлов.
В тот раз мы без охраны пошли.
Понимаем — надо! Сорок второй
год, Сталинград. На скорость свою
надеялись, на погоду. Чем хуже
погода-то — для нас тем лучше. Уже
ноябрь начинался, зима. Из
Галифакса мы как раз 31 октября вышли.
А на третьи сутки к самому опасному
месту приблизились — район
Шпицбергена, остров Медвежий. Здесь
всегда фрицы караулили.
Мы, конечно, наблюдаем — и за
воздухом, и за морем. Погода стояла
тихая, спокойная. Прошли уже
оконечность Шпицбергена, слева —
остров Надежды. И тут радист слышит —
английский пароход атакован
немцами. Он за полсуток до нас из
Галифакса вышел. Тоже без охраны.
Тогда «Декабрист» сразу изменяет
курс. Идем на север — в темноте
полярной ночи укрыться. Но не уда-
лось. Появились вначале три
самолета и — на нас. Открыли мы огонь из
всех орудий и пулеметов. Два само-
лета окружают, а третий — атакует.
Сбросил торпеду — мимо. Но туг
еще самолеты появились, торпеды
идут одна за другой. А сверху —
' бомбы. Мы уклоняемся, как можем.
Грохот стоит — ничего не слышно,
пароход от взрывов содрогается.
Бой длился очень долго — так
всегда, наверное, кажется.
Побросали немцы бомбы и торпеды и ушли
в сторону Норвегии. Но одна
торпеда все же попала в машинное
отделение. Первый трюм вода заполнила.
Начали откачивать — все равно
прибывает, стала уже кочегарку
заливать. Команда из сил выбивается,
боцман с матросами по грудь в
ледяной воде заделывают пробоину
пластырем. Но вода продолжает
поступать, не успевают откачивать. Того и
гляди котлы взорвутся.
Крен все увеличивался, котлы
пришлось погасить. Пароход замер... 4
ноября в двадцать три часа капитан
дал приказ покинуть пароход —
положение его было уже безнадежное.
Погода стала ухудшаться, развел
ветер волну. С трудом приготовили
шлюпки к спуску.
Я забежала в свою каюту, забрала
свою любимую кошку. В каюте уже
по колено воды было, кошка моя
кричала. Жалко же оставлять живое
существо на мертвом пароходе.
Команда разделилась по
расписанию — восемьдесят человек на
четыре шлюпки. Когда все было сказано,
капитан ровным спокойным голосом
говорит: «Прощайте, товарищи». Но
команда не двигалась с места. Я
сказала: «Если Вы не сойдете, мы
тоже не сойдем. Вместе будем
погибать, с Вами».
Все на пароходе любили капитана,
справедливый он был, со всеми по-
человечески, зла не таил долго. В
общем, уговорили капитана, сели в
свои шлюпки, на борту не осталось
никого. Капитан сказал — давайте
не расходиться, до утра возле
парохода останемся. Но за ночь все же
снесло нас ветром на юг — мили на
две. Пароход еще держался над
водой, видно было — труба торчит, да
мачты. А на утро прилетели
самолеты — добивать мертвое судно.
Сбросили бомбы, большой водяной столб
поднялся вверх. Пароход раскололся
на три части и пошел ко дну.
146

Страшное было зрелище...
Команда вся обнажила головы, у каждого
из нас оторвалось сердце как будто.
Пароход для нас был кусочком
советской земли и родным домом. А
Баренцево море — оно ведь
равнодушно к горю людей.
Капитан скомандовал шлюпкам
держаться вместе, следовать курсом
на Мурманск. Но не удалось.
Усиливаться стал шторм, разброс ало
шлюпки.
В нашей — первой — было
девятнадцать человек: матросы, кочегары,
комсостав во главе с капитаном.
Выбросили плавучий якорь, волны
злятся, грохочут. Ташут шлюпку на
самый хребет, а потом бросают вниз.
Несколько человек сели на весла, а
другие отливали воду. Тут разве
отольешь? Шлюпку носило по волнам,
бросало как щепку. Идем и сами не
знаем куда — полярная ночь,
темнота. И плюс к тому, что каждую
минуту грозила смерть, компас наш
вышел из строя.
Правду сказать — выпили компас.
Как полагается, спиртом он был
залит. Вот трое товарищей наших спирт
и выпили. Капитан на них: «Что вы
делаете?»-.— «А, пошел ты...»
С водой с самого начало плохо
было. А когда запивали спирт —
разлили аварийный анкерок. Не
столько вылили, сколько разлили.
Сначала-то выдавали воды по сто граммов,
потом сократили — по пятьдесят.
Мучила жажда, холод. Потом стали
пить по пять граммов — смочить
только губы и язык. Язык не
ворочался, растрескался — трудно
говорить. Обезвоживание организма
началось, слюна перестала выделяться.
Когда пошел снег, растянули
парус. И каждый лизал хотя бы
солоноватый снег — смешался он с
морской водой. О смерти из нас никто
не думал в тот момент. Думали
только о воде. Кошка моя мяукала все
время — тоже пить хотела. Капитан
хотел зарезать ее, а я отказала. Когда
меня не будет, говорю, тогда что
хотите, то и делайте... И тут
вспоминаю я слова отца своего, что жажду
можно утолить мочой. Капитан
предложил мне первой попробовать, а
потом стали и другие. Да, правда,
хотя и неприятно пить, но она
утоляет жажду...
На девятые сутки встретили мы
шлюпку третьего помощника. Там к
тому времени уже лежали все —
полумертвецы. Несколько часов
держались мы вместе, но шторм унес их
снова неизвестно куда. Ветер
достигал одиннадцати баллов, шлюпку
заливало. Видно по всему — ждет нас
неминуемая смерть.
Только на четырнадцатые сутки
открылся вдруг остров. Все
закричали — берег, берег. Увидели снеговую
сопку, и откуда силы взялись —
скорей бы добраться до снега, жажду
утолить. Но там, где глубина
позволяет подойти,— там высокие скалы.
А у низкого берега — мелко.
Хорошо, что заштормило снова — накат
большой. Волна шлюпку подняла и
вынесла на берег. Люди
переваливались через борт — пошатываются,
идут к снегу. Падали в забытьи,
вставали и снова падали. Пригоршнями
хватали снег.
Состояние капитана было очень
плохое — чем тут поможешь? Мы
расположились, развели костер,
натянули палатку из парусов. Взяли из
шлюпки топор, лопату, багор, взяли
ведро, которым отливали воду. Но
самое главное не успели взять —
консервы и сухари, а тут шлюпку
накатом снова унесло в море-
Трудно сказать, сколько времени
прошло. Палатку сорвало. Капитан
сказал, что надо искать убежище.
Четверо на юг пошли, трое — на
север. Остальные — слабые — так и
лежали у костра. А когда завьюжило
снова, забрались под паруса. Пурга
началась, метель, снег.
Меня метелью отбросило на
несколько шагов, шаль мою унесло
неизвестно куда. Замотала я уши
волосами и легла с кошкой. Первое
время ноги мерзли и руки. Стала
шевелить пальцами — ноги
примерзли уже к резиновым сапогам. Снегом
меня заносить стало, помню только,
что кошка все время царапала лицо,
снег разрывала... На третий день,
когда пришли матросы из северной
части острова, только два холмика
увидели. Которые легли под
парусами — одиннадцать человек — те
замерзли все. Прижались один к
другому и замерзли. Все вместе
смерзлись. А отдельно — из другого
холмика — шел все-таки пар. Бородин
Я
147

А. Шумилов.
Надежда с острова Надежды
к
X
о
I
• S
стал звать меня, но я под снегом
крепко спала — не слышу. Кошка
моя услышала, стала мяукать. Вот и
откопали меня — благодаря кошке.
На третий день откопали. А кошка,
как вылезла, убежала неизвестно
куда...
Ну что ж, осталось теперь восемь
человек. Которые на север в
разведку ходили,— нашли, говорят,
хатенку, сарайчик такой из трех стен,
к скале прислоненный. Пойдем,
говорят,— лучше будет, чем под
парусом.
Радист и второй механик туда
отказались идти. Поднялся опять
сильный ветер со снегом, нету спасения
нигде. Вот и легли эти двое в
канавку — все равно, говорят, погибать.
Я-то сама тоже не могла идти,
матросы вдвоем меня еле-еле
тащили. Ноги и руки обмотали мне
тряпками — стыли они сильно. А тут
снег, крепкий мороз. Идти было очень
трудно, садились часто отдыхать.
Посидим, снега поедим и снова
бредем — как будто сил набрались.
Пришли к сарайчику — он к скале
прислонен. Три стены, а вместо
четвертой — скала. Стены такие
прогнившие, что можно через щели руку
протянуть. Пол покрыт льдом,
снегом, окно забито досками. Темно,
сыро. Но были здесь нары
двухъярусные, была чугунная печка без
трубы. Дрова собирать — темно.
Топили лучинками. Трубу сделали из
нар, из мокрых досок. Они дымили,
пока не высохли, а потом сгорели.
На счастье наше, нашли на припае
бочку с бензином. Когда стали
подливать бензин в печку, увидели что
здесь есть — в сарайчике. А то на-
ощупь, да на голос...
Шлюпку нашу унесло от того
места, где нас выбросило. Далеко
унесло. Но все равно — каждый день к
ней ходили. Сегодня пойдут,
немного раскопают, а завтра снова
завьюжит. Копать-то нечем, лопаты нет,
И так ходили — голодные,
измученные. Я оставалась дома,
поддерживала огонь, да воду из снега топила.
Потом кое-что удалось откопать —
сухари, консервы. Мы так
обрадовались, стали из сухарей баланду
варить. На ведро несколько сухарей
бросали.
Новиков от двустороннего
воспаления легких умер. А матрос
Смирнов — от обморожения умирал.
Последней степени обморожение. Мясо
у него отваливалось от костей — что
я могла сделать? Наши каждый день
на разведку уходили, а я с
полумертвецом — одна. И ждешь,
тревожишься за них, переживаешь. И думаю —
а вдруг их нет уже?
Не помню число — наверное,
сорок третий год уже. Нашли муку и
бочонок масла. Радость! Как
говорят, живем! Но радость тут же
сменилась горем. На следующий день —
не помню точно — опять пошли на
разведку двое. И нашли целую
бочку — спирт технический,
авиационный. Напились, конечно, идут и
песни поют. А через несколько часов
умерли.
Остались теперь в живых четыре
человека.
Хатку нашу совсем снегом замело,
выбирались через дыру. На запах
масла, наверное, медведи теперь все
чаще заходить к нам стали. Иной раз
прямо по крыше лазят. Оружие у нас
было — топор и винтовка с двумя
патронами. И вот капитан
перочинным ножом сделал отверстие в
дверях. И одним выстрелом убил
медведя. Живем! Теперь у нас все есть —
огонь, мука, мясо. И шкура —
защита от холода.
После долгой полярной ночи
Лобанов и Бородин далеко на юг пошли.
Обнаружили домик и
лодку-плоскодонку. А на другой день сам капитан
смотреть пошел. Говорит, что в
лодке четыре человека свободно
разместиться могут, надо только
ремонтировать ее...
Весной, когда начался уже
полярный день, появился однажды
самолет. Совсем низко пролетел. Из
самолета помахали руками и
выбросили вымпел с тремя порциями
бутербродов. Лобанов на крыле норвежский
знак заметил.
С провизией опять становилось
трудно, но потеплело заметно.
Медведя доели уже, но стали песцов
ловить. Так и ели — полусырых, без
соли. А когда растаял снег, увидели
рядом с хаткой мешок с солью.
Мыто восемь месяцев жили без соли...

Лобанов к тому времени уже не
мог ходить — цинга, слег в тяжелом
состоянии. За ним и Бородин
свалился. Иди, мне говорит, копай для
нас двоих могилку. Чтоб медведи нас
не таскали, как Новикова со
Смирновым.
Зимой, когда умирали наши,
снимали мы с них одежду, надевали на
себя. Трупы просто в снег
выносили — куда их денешь? А медведи-то
и таскали их в разные стороны...
Капитан почти все время жил на
юге острова, лодку ремонтировал. Я
с больными — одна. И вот слышу
однажды — из пулемета строчат.
Туман, ничего не вижу, но слышу
голоса. Люди приближаются, на
немецком языке говорят. Ну, думаю, плен.
Оказывается, пришла подводная
лодка норвежская, под командой
немецких офицеров. Они с боевого
задания возвращались, лодка
повреждена. На южной части острова
взяли капитана нашего. А теперь и
нам командуют — идти на
подводную лодку.
Лобанов без сознания был,
пришлось мне перекатывать его прямо
по камням. Взяли нас на лодку и
держали несколько часов. Лобанов
здесь же и умер — у них на лодке.
Похоронили его, как надо,— салют
дали. А нам с Бородиным — идите,
говорят.
Капитан-норвежец дал мне
незаметно сверток — лимон, витаминов
несколько таблеток, хлеб и колбасу.
Я сверток взяла, сразу спрятала. Чуть
не целовала его добрые руки,
спасибо ему.
А нашего капитана немцы взяли.
Куда? Конечно, в плен. А что с нами
будет?
Ровно через три месяца пришла
снова эта же подводная лодка, но
снять нас не смогла. Заштормило как
раз в это время, надвинулись льды.
Выбросили только ракету — вас, мол,
спасти невозможно. Что ж,
остались — заживо погребенные...
Уже Снова полярная ночь
началась, темнота. Но слышим —
самолет, бомбардировщик. Покружил
несколько раз над нашей хаткой. А на
другой день снова лодка пришла —
та же самая. Все-таки сняли нас на
резиновом боте...
Привезли нас в город Тромсе, в
лагерь военнопленных. Здесь же был
и капитан. Но кргда нас привезли, то
его удалили за пять километров,
чтобы нас допросить. Допрашивают:
якобы я — десант. Ты им одно, а
они — другое. Да и как, и чем
докажешь?
И снова в другой лагерь везут —
город Гаммерфест. И снова пытки,
допросы. Два фрица — один
спереди, другой сзади. Приведут на
допрос, а когда не добьются ничего —
бьют, пальцы закладывают в двери.
Язык покусаю, губы покусаю, а
терплю. Когда кричишь — хуже будет.
Потом посадят куда-нибудь в сарай
или в баню. Сунут хлеба кусок, да
вонючей баланды с брюквой. А что
делать — надо есть. На костях кожа
натянута — как струна...
И опять увозят — в женский
лагерь теперь. Здесь в основном
вербованные. Но и здесь не лучше,
начались мучения.
Лагерь находился над морем, да в
три ряда проволока колючая.
Вербованные жили отдельно — в. хороших
бараках. Они ходили свободно, и
работа у них хорошая. А таких, как я,
гоняли на самые тяжелые работы.
Мой номер — 1568. Одевали нас в
халаты полосатые, без рубашек, а на
ноги — деревянные колодки.
Наденешь, а они спадают в снегу.
Станешь надевать, а тут тебе в спину
приклад. Однажды свалилась у меня
колодка, наклонилась я, чтобы
надеть, а тут неожиданно в спину
приклад — по лопатке. Я не могла встать
сама, женщины подняли, довели до
ревира, положили. Потом срослось
кое-как, хотя, по правде, до сих пор
страдаю...
Норвеги помогали нам, чем могли.
Когда гонят нас на работу, они
знаками показывают — поесть, мол, для
вас положили. За камень или в
мусорный ящик. Станешь рыться, а туг
снова приклад. Не буду всех ужасов
вспоминать, не хочу. Все на всю
жизнь запомнилось...
Однажды послали нас убирать
пароход. Видим — бочки с горючим. А
пароход на фронт идет — норвеги
знаками показывают. Ну, мы и подо-
жгли. Ветошь масляную подложили
и подожгли. В общем произошло,
что надо было. Бочка взорвалась,
пароход загорелся. А с нами девушка
149

А. Шумилов.
Надежда с острова Надежды
была — «жена» комендантши. Ну,
понимаете, они... в близких
отношениях состояли. Комендантша ее за
мужчину при себе держала. Вот она
и донесла...
Законвоировали нас сразу и
отправили в город Беде. Конец. В
крематорий путь смертный назначен на
30 апреля. Конец. Но как раз под
тридцатое вступили наши войска —
норвеги, американцы и наши. А 12
мая отвезли меня в город Тромсе, где
Бородин и капитан. Подлечили нас
немного и оттуда в Мурманск. На
Родину!»
Теперь, кажется, получат они
заслуженные награды, вернутся
героями домой... В самом кошмарном сне
не приснилось бы такое — из
немецких лагерей отправили их
прямиком... в советские лагеря.
«Приехали на родину Бородина,
нас посадили,— кратко писала
Надежда Матвеевна.— Бородин
немного сидел, а я несколько недель или
месяц. Начальник милиции угрожал
расстрелом».
Кажется, только письмо
Ворошилову спасло ее от расстрела. О тех
временах Надежда Матвеевна
никогда не рассказывала. Любила только
вспоминать, как вернулась годы
спустя домой — в родной городишко
Россошь:
«С поезда я не шла — летела.
Двенадцать километров... Смотрю —
мама во дворе. Я говорю —
здравствуйте. Здравствуйте, отвечает. А
скажите, пожалуйста, спрашиваю —
здесь Наталичи живут: Матвей
Иванович и Марья Самойловна? Здесь,
отвечает, а что такое? Что надо? Я
спрашиваю — у вас все живы? Никто
на фронте не был? А мама говорит —
у нас дочь погибла. Мы три
похоронки получили — две с Владивостока,
а третью — с Москвы. А я,
спрашиваю,— не похожа на нее, на Вашу
дочь? Мама как закричит —
Наденька! Детка моя!». •
Валерия ШУБИНА
о
1
• 3
Дежурный
ицер
уроков
литературы
1
Его привели ко мне уроки
литературы. Худо-бедно они оплачивались,
а когда нет ничего, вроде и это что-
то. Тогда спекуляцию только стали
называть коммерцией, а деньги и
выживаемость сделались дежурной
темой всякого разговора. Как видно,
посетитель был из тех, кто сразу
нашел себя в новой жизни, потому
что костюм с иголочки и улыбка —
примета людей небезбедных. Скорее
всего он ворочал в торговле — иначе
крупные деньги тогда не давались.
Но зачем коммерсанту литература —
тут я терялась в догадках. Не
уверена, что она нужна другим, но
нынешнему оборотистому, полудикому?..
Закрыв глаза, можно вспомнить
поговорку про собаку и пятую ногу. С
этой колокольни и я в уроках
смотрелась неясно. Кусок хлеба от них
становился сомнительным, зато дань
инерции, просветительству, фразе:
«Жить-то ведь надо...»- — это сидело
крепко. Как понимаю сейчас, лучше
бы отойти в сторону, помня как
заповедь: «Шла война, а Сезанн
писал свои яблоки». Но яблоки зрели
под шелест отцовской ренты, а когда
ее нет и квартира расстреляна,
придясь на пути в день сведения сче-
150

тов*,— так правители убеждали друг
друга пулями, и прочее, прочее —
словом, отойти в сторону было не по
зубам.
С легкой руки знакомой,
имеющей право на бесплатные
объявления в газетке, где она служила,
появилось несколько слов об уроках
литературы. Так понесло и меня во
все тяжкие; иначе как временем
свального греха ту пору не назовешь.
Продавали все: Родину, слово,
полезные ископаемые, ордена,
квартиры, партийные билеты, любовь,
знамена, душу, детей, оружие, право
первородства и даже саму
чечевичную похлебку. И вот литературная
профессия стала предметом
маленькой сделки, а это ничто как момент
гордыни, то есть слишком задетого
самолюбия, искало хиленькой, но
все-таки демонстрации.
Для начала я предложила
странному интересисту свой комментарий к
памятной сцене с Маниловым, когда
герои притискивают друг друга в
дверях. К этому не поленилась зачесть
откровение «Избранных мест»: «...Все,
где только выражалось познанье
людей и души человека, от исповеди
светского человека до исповеди
анахорета и пустынника, меня
занимало...»- Далее в качестве бреда
предъявила сценку из «Истории моей
жизни» Казановы — свою новую
слабость, пустив пыль в глаза немецким
изданием; на русском языке это
звучит так:
«То было в комедии: один
петиметр по неосторожности наступил
мне на ногу.
— Простите, сударь,— быстро
произнес я.
— Это вы меня простите.
— И вы меня.
— И вы меня.
— Увы, сударь: простим же друг
друга оба и позвольте вас обнять.
Так окончился наш спор.»
Перевода не потребовалось.
Правда, я сама не знала, что такое
петиметр, и до сих пор не потрудилась
узнать. Положим, Казанова назвал
так маленького и нескладного
человечка. Но произвольное толкова-
* 3 октября 1993 года во время штурма Дома
Советов под обстрел лопали близлежащие
жилые дома.
ние...— баловство. Разве себя
потешить, когда общий смысл на виду.
Слушатель ничего не сказал, а
только глядел краплеными глазами с
карей искрой. Мыслительная работа
вовсе не отражалась на его лице,
однако что-то все же варилось,
потому что вдруг он заметил:
— Мир тесен, и в литературе тесно.
Таким замечанием он показал себя
не совсем безголовым, и, приятно
удивленная, я обнародовала еще одно
совпадение — сапоги от Гофмана
(немецкий писатель начала XIX века
и так далее), незабвенные сапоги, в
которых утонул крошка Цахес.
Сценка, где он выпал из них, тоже
была встречена подобающе. Для
полной картины оставалось вспомнить
Прошкины сапоги из «Мертвых душ»
и проследить преображение
заморской детали.
Обо всем толковалось в разбитой
квартире с окнами, заклеенными по
ходу пуль. Тут не было
пренебрежения обстоятельствами, скорее
наоборот — случай, когда в-доме
повешенного не говорят о веревке. Да и
природа беглых знакомств уберегает
от сетований. Разгром
свидетельствовал сам за себя, чего еще?..
— Занятно,— сказал слушатель.
Я так же считала, а это значит, что
чашка чая скрепила наше
единодушие. Немудрено, что пример
литературных героев сыграл свою роль, гость
должником не остался и заявил себя
в духе практичного времени, а
именно попросил взять на заметку как
владельца четырех автомобилей,
стало быть хозяйственно полезного
человека. Я тем более удивилась
странной тяге к литературе, когда
угробление жизни он себе
обеспечил. Однако занятие так
расшевелило его, что он позавидовал мне в
профессии и спросил, не записала
ли свои рассуждения: их было бы
интересно прочесть. Замечание очень
тонкое, когда б не путалось
невинное обстоятельство: чтобы прочесть,
нужно сначала опубликовать. Мне
стало немного смешно, и, зная свой
смысл, я ответила: «Потому все так
любят искусство, что оно никому не
нужно*. В эту минуту обиженный
автор взял верх над всяким
соображением.
— А как называется ваша руко-
го .
151

пись? — продолжал как если бы
угадыватель непроизнесенного.
— А знаете, чем кончается снятие
показаний?..— спросила я,— Тем, что
срок дают. В обыденной жизни надо
быть буржуа,— сказал Флобер. И это
как дважды два. Тут и разгадка мира
сего.
Отповедь осталась без ответа — и
Члены Международного военного трибунала
от СССР.
СО
П
правильно: куда ему тягаться с
Флобером! Однако со своей стороны он
увидел, может быть, чересчур
обиженного самолюбия, а может,
подобно Казанове был слишком кавалер,
чтобы пререкаться со слабым полом.
Правда, для Казановы он перебрал
«мерседесов», и тут нет вопроса,
какая страсть побивает другую.
Еще какое-то время я
распространялась о высоких материях, о
тайных ходах памяти, но вертела уже не
Гоголем, а фразой Достоевского из
«Карамазовых»: «Да вот вы тогда
обедали, а я вот веру-то и потерял! —
подразнивал Федор Павлович»,
притащила эту фразу к Чехову, то есть
почти в законодательной форме:
«Люди обедают, только обедают, а в
это время слагается их счастье и
разбиваются их жизни».
Слушатель внимал как будто для
того, чтобы найти в этих репликах
собственное иносказание, а то и
противопоставить что-то свое.
— Какие интересные параллели,—
заметил он.— А мне похвастаться
нечем. Суета сует и всяческая суета.
Дорого бы я дал за какое-нибудь
путное дело.
— А чем вы занимались прежде?
— Семь лет нес службу в тюрьме,—
сказал он как о самом обычном деле.
— В тюрьме? — переспросила я, и
вот почему. «Тюрьма» еще не
склонялась тогда направо и налево, и
многое, что ныне само собой, да хоть
сочетание «родина — зона»,
коробило и резало слух. Мне почему-то
представилось, что он вел роль
слишком тонкую, может быть, готовил
людей к казни. Я спросила:
— В Таганке или где?
— Так уж в Таганке... Тюрем, увы,
больше, чем городов. И не только в
России. На родине Гете тоже.
— Ах, в Германии! — сказала я,
показав как будто теперь все ясно.
На деле же не только не ясно, а еще
туманнее стало, потому что когда
человек говорит почти шепотом и
слушает каждое слово, да к тому же
прекрасно знает немецкий и при
этом еще кажется коммерсантом, тут
можно думать все, что угодно. Но я
не подумала все, что угодно, а
подумала то, что близко к правде, и
сама про себя решила: «Да ведь эти
сеТВД 1Щ1 Ш1 111 till W
домство подорвали. Что они теперь?
152

Нюрнбергский процесс над военными
преступниками, 1945—1946 годы.
Рудольф Гесс дает показания.
Рудольф Гесс демонстрирует
свою арийскую внешность.
Скамья подсудимых: в первом
ряду Геринг, Гесс, Риббентроп,
Кейтелъ.

о
с
I
о
ш ц
Ноль без палочки...». Однако
холодок по спине дал о себе знать, и
язык сделался менее бойким.
Тот же, о ком столь
легкомысленно заключила, как видно, был
другого мнения о своих возможностях и
преподнес в следующем пустом
восклицании, может быть,
воспоминание лучших лет своей жизли.
— Семь лет я состоял при узнике
века. Такого человека я никогда не
видел и вряд ли увижу. Теперь он
признан национальным героем.
«А действительно, кого он мог
охранять?» — подумала я в обход
кое-каких проникающих мыслей.
— Уже сейчас мне предлагают сто
тысяч дойче-марок за одну только
версию его самоубийства в тюрьме...
Что это дело русской разведки...
— Ваш узник Рудольф Гесс,—
сказала я, теперь мало заботясь его
ответом.
— Но я слишком хорошо знаю,
чем кончаются эти версии. Со всеми
тысячами и с пулей в затылке тебя
найдут где-нибудь в предместье
Берлина.
— А в самом деле разве Гесса
убили?
— Эти деньги можно заработать и
без риска. У меня, например, есть
его фотография, снятая во время
прогулки в Шпандау: крупный план,
лицо в кадре, сбоку дерево каштана.
— Значит, у вас был контакт?
— На уровне шевеления губ:
общение с узником, как понимаете,
запрещено.
— А как же вы сблизились? —
спросила я, не заметив, как сама
перешла на немецкий, зато отдавая
себе отчет в том, что не каждый день
попадается такая занятная птица.
Пусть он не свидетель эпохи, но все-
таки... Уловил, сфокусировал,
запечатлел нечто подобное отблеску, если,
конечно, позволено слово «свет» к
узнику, упрятанному по всем
статьям. Однако свет можно
рассматривать в смысле физическом и
примитивном, тогда и носитель его
имеется в виду как обыкновенное
человеческое тело. И еще оговорка —
касается возможностей эпохи:
способна ли она засесть в одного
человека, пусть он и второе лицо после
Гитлера, и добраться до нашего
времени. Однако против эпохи что
возражать? Она за себя постоит. А вот
рассказец «Дежурный офицер
Рудольфа Гесса» уже наклевывался в
голове, и безделица эта обрастала
подробностями, которыми гость более
чем охотно делился.
Все же грехопадение, а вовсе не
знание языка, анкета и что-то
неведомое... Полагаю, моего посетителя
свело с узником грехопадение,
возведенное" в абсолют, научные люди
назвали бы это социальной
системой. Но как ни .скажи,, а факт
остается фактом: выпускник института
отправился в тюрьму Шпандау —
известное место заключения
военных преступников.
Один-единственный узник — номер семь: Рудольф
Гесс значился там. Другие либо
умерли, либо вышли. Гесс отбывал
наказание уже столько лет, что, может
быть, сам забыл, за что отбывает.
Это был высокий старик, в котором
ничто не напоминало коричневого
олимпийца. Тюрьма, как говорят,
наложила печать. Биография
летчика, имперского министра, редактора
книги «Майн кампф» и даже
мнимого душевнобольного на
Нюрнбергском суде стояла за ним, связывая *по
рукам и ногам всякого, кто хотел
отделить ее от служения свастике.
Но вот полет в Шотландию, имение
герцога Гамильтона, возле которого
Гесс выбросился с парашютом, и он
зависает в истории вопросительным
знаком: до сих пор неясно, чего Гесс
желал от туманного Альбиона —
политического убежища для себя или
дипломатической проституции во имя
Германии: холодноватая Англия в
блоке с красной Россией смотрелась
неубедительно. Участник
переговоров Черчилль, в ту пору глава
кабинета, обходит в своих мемуарах
странный день 11 мая 1941 года, когда на
его голову свалился негаданный гость.
Похвальная сдержанность перед
лицом живого свидетеля; для других
она только подсказка, что тут
нечисто. Нобелевские лавры автора
закрепили этот пробел как подводный
камень истории.
Разгром рейха переместил
пленного Гесса из Англии на родину; его
судили и приговорили. Победители
требовали виселицы, как для прочих
154

преступников, игнорируя английские
обстоятельства. Защита отстояла для
пожизненного заключения. С годами
эта кара бросила тень на
приверженность фюреру, прилет в Шотландию
породил поклонников версии
бегства, а милость назидательного
чистописания на вратах Бухенвальда и
подобных иных предприятий
начинала стираться в памяти потомков.
Гесс превращался в заложника
исполнительного Возмездия.
Было бы неправдой сказать, что к
истории, пускающей первые
корешки, не приплеталось косвенных
мыслей. Я, например, думала: «Не
простак же этот охранник, чтоб не
сложить цены своему материалу.
Всякий лег бы тут обыкновенной
собакой на сене, а он — сама
откровенность». И роль уроков литературы
встала на место. Я понимала визави
как собрата по перу, желающего
придать лоску своим мемуарам. Но в
любом случае, написаны
воспоминания, нет ли, я' не имела охоты к
чужому куску, когда свой перед
носом. Именно поменять роли
участников, выставив вторую скрипку на
место первой, и провести свою
линию поперек всяческой
конъюнктуры.
Целая иерархия поднадзорности
нагромоздилась вокруг
заключенного. Охрана совершалась дотошно.
Кроме обычного караула, был
заведен специальный — из офицеров
камеры. Они торчали при узнике,
мозоля глаза день и ночь. Такая
сверхкапитальность диктовалась
известной причиной. Преступники, по
которым плакал ад, хорошему
законному наказанию предпочитали
плохую ампулу с ядом — досадное
самовольство. Да и самомнения не
отбавлять: нацарапают, к примеру,
записку: «Рейхсмаршалов не
вешают»',— и оставят палача ни с чем. Не
иначе как правосудие с пустыми
руками вызвало к жизни этот пост —
лжекомпаньона и одновременно
посредника между камерой и теми, кто
около, живую гарантию самой
строгой неволи. Туг был высший пункт
изоляции, дальше нечего и желать.
Само собой, офицер не отлеплялся
от узника и на прогулке. Неусыпное
око с дозорных вышек следило их
путь.
От англичанина к американцу, от
американца к русскому... круг
наблюдения замыкался на первом.
Снова и снова страж заступал в свой
черед, хлопала дверь, гремели
засовы, часовой снаружи подавал сигнал,
и по всем караулам огромной
тюрьмы шло сообщение о смене поста. С
этой минуты и узник, и его
компаньон делались поднадзорными
третьего, следящего в глазок там, в
коридоре. Тюрьма Шпандау, построенная
вольнолюбивыми французами в
конце прошлого века, воплощала
незыблемость института Возмездия. Перед
лицом времен и народов. И очень
может быть, что течение времени
смешало все, даже само понятие
Свободы, и большой вопрос, где она
была на самом деле: вне тюрьмы или
в камере?
Бывало, к этому заведению
обращалось перо журналистов, но
дерзкая мысль не находила поддержки, а
поверхностное скольжение... Дело
скатывалось к обсуждению
привилегий. Больше всего трещали о розах,
уподобляя тюрьму курорту, а еще о
комфорте камеры. Незнание и злость
питали ядовитых газетчиков,
кормящих своей клюквой доверчивых
обывателей. Цивилизованное право,
конечно, допускало некоторые
послабления, но клетка оставалась клеткой
несмотря на книги и телевизор. Если
узнику и позволялось что-то
выхаживать, то разве надежды. Но и
надежды... Что в них? Кому доверить?
Астрологи, прорицатели, колдуны —
преданные советники прошлого, эти
свидетели времени молчали. То были
друзья, заплатившие жизнью за свои
предсказания. Гесс улетел в
Шотландию, а их казнили. Память обращала
к снимку Луны, по которой любила
блуждать ясновидящая фантазия. В
камере висела подробная карта Луны.
Узник научился читать по ней знаки
Судьбы. Холодные, рябые
пространства, оттягивающие в полнолуние
силы Земли и сопряженные с водами
морей-океанов, внушали что-то, что
заставляло жить.
Одно к одному вязалось как будто
нарочно, пожалуй, романисту
поставили бы в вину нагроможденье
деталей. Но в жизни случилось так, что
155

m
гз
о
I
К О)
узник мало что сам стал тенью — без
имени, а только под номером семь, и
сопровождаем был стражем-тенью, и
кругом несли службу тени —
американцы, англичане, французы,
русские,— он и предметом постоянного
интереса выбрал Луну. В письмах к
семье взял за правило давать
астрономические выкладки, Луна стала
его прибежищем. Фрау Гесс,
размышляя над долгими строчками мужа,
нашла здесь повод и поспешила
довериться мнению более
компетентному, чем свое. Выкладки оценили,
опубликовали, самого исследователя
занесли в почетные члены ученого
общества и пригласили на
конференцию. Но как расценить жест,
адресованный за решетку?.. Когда
ответ узника известен заранее. И
высший юридический синклит... Его
решение свело на нет хитроумное
предприятие, если оно
замышлялось,— иного мог ждать разве
простак, а не политик, приговоренный
апостол фашизма.
Здесь можно остановиться, чтобы
не превращать рассказ в перечень
попыток одной стороны и
последовательных отказов другой. Так будет
всегда — прошлое тяготеть над
будущим, Луна менять свои фазы, стражи
отбарабанивать службу, а тюрьма
стеречь свою жертву. И все же... Это
было лучше, чем Нюрнбергская
виселица в сорок шестом — удел
других. Гесс пережил несколько
поколений, пока не представился случай...
Мир, в назидание которому
поддерживалась эта долгая жизнь, однажды
узнал, что в тюрьме Шпандау
повесился отбывающий наказание
последний узник. Он был глубокий
старик. («Повесился или повесили?» —
можно спросить. Неоспоримо иное:
был мертв; доподлинно на языке Гете:
war tot Рудольф Гесс 93 лет, 17
августа 1987.)
Трудно сказать, потерпело ли в его
случае правосудие, но история
заключений по полнилась примеро м
редкого долгожительства, уставшего
даже от самого себя. К самоубийству
(или тому, что так назвали) мой
собеседник отношения не имел. Это
случилось позднее, когда своим
вниманием он обязал другое лицо.
(Откровение, не вызывающее
оптимизма: а что в самом деле, если
дежурные офицеры не ходят так просто по
разбитым квартирам?!) Такая почти
аттестация, тут мало чего добавить,
разве что повторить и, кстати, в
арсенале характерных черт моего
посетителя имелась улыбка.
Возможно, все дело в ней, а вовсе не в
хорошем знании языка, безупречной
анкете, пулях в квартире и прочем.
Улыбка таких людей, если не
граничит с иезуитством, то и от
привычного далека: многое обещает, но
ничего не дает. Задним числом она
возвращает вам собственное
заблуждение, но поздно — впечатление
обмана уже заслонило реальность.
Попался ли на эту удочку заключенный,
кто знает?.. Есть интересней
предметы, которые приходят на ум, именно
отступления, ставшие для русского
офицера в порядке вещей. Он
научился, к примеру, поддерживать
разговор, не обременяя узника
словами. Какое-то особое шевеление губ,
выражение глаз, не требовалось даже
усилий, чтобы понять. Провокацией
читались его вопросы, если не от
школы подсадных уток, то от
простого лукавства. Но простота
специальных людей! Как ни крути, а
предубеждений не миновать. Однажды
офицер превзошел себя. Туг было
над чем подумать: он хочет тайно
сфотографировать узника и просит
его согласия. Оставить свидетельство
анонимного существования под
номером семь — документ, которым,
как картой, можно покрыть
нюрнбергский обвинительный кадр — не
ту страшную хронику крематориев, а
постановочно-триумфальный с
горением факелов и экстазом толпы, когда
Гесс на трибуне по праву руку
фюрера,— это ли не доказательство
искупления?..
Ответ узник дал через несколько
дней. Все «за» и «против» склонили
к согласию, в остальном он
полагался на страх и риск офицера. Дело
стало наполовину решенным.
Подробности исполнения, может
быть, любопытны, но сейчас ни к
чему, скажу, что главное устроилось
на последнем круге прогулки, под
прикрытием дерева. Обстановка
подстегивала; мешкать — не для
тюрьмы; сфотографировал, что
называется, в мгновение ока. А дальше... как
ни в чем не бывало... за узником...
156

Последовал было... Но дальше
сигнал тревоги привел в движение даже
листья деревьев. На вышке часовой
заподозрил неладное, тревогу поднял
на всякий случай. Проверки было не
избежать.
Однако и в тюрьмах свои правила,
понятия обхождения. Этикет,
например, не позволял офицеру
обыскивать офицера, если чины их равны,—
это грозило международным
скандалом. А чина нужного не случилось
сию минуту. И русскому дали время
отвести узника в камеру, сдать как
положено пост, ему позволили
свободно передвигаться внутри тюрьмы,
устроив ловушку при выходе в город.
Сюда явился англичанин в чине
достаточном, чтобы исполнить
неприятную обязанность. Он охотно
уступил бы ее другому, но долг службы и
прочее... Словом, он двинулся к
русскому, когда тот оказался в метре, но
что такое?.. Передумал...
посторонился и дал дорогу. Русский
свободно вышел наружу. Возможно, потом
англичанин хватился, но тогда...
Сущая безделица решила исход — та
самая улыбка полнейшей
невинности. Наверно, англичанину
почудилась тень когда-то бывшего на земле
рая, и он, простофиля, купился.
У меня вертелся вопросик и
скорее в рамках урока напрашивалась
новая параллель относительно
французского писателя Сент-Экзюпери:
не он ли пришелся кстати своим
знаменитым рассказом, кажется, так
и называется «Улыбка»? Но, как
всегда в подобных случаях, ни с того ни
с сего свалился знакомый — своего
рода прочитанная книга: ничего он
так не желал, как слушателей своим
невероятным замыслам. В
психиатрии это как-то квалифицируется, но
врачи сортируют более-менее
нормальных людей, а держателей
собственных замыслов...— тут медицина
слаба. С его приходом тема вильнула
в сторону, как-то истратилась,
скомкалась, а вместо нее потянулась
история нашего устного исполнителя,
про которого еще можно сказать, что
фамилия его стоит повадки — Вязь-
Митин. Наверно, светилам, подсуро-
пившим Вязь-Митина, понадобилось,
чтобы рассказ был брошен среди
дороги, а я осталась локти кусать,
кляня невезенье. Но ничего не
попишешь.
Отдав долг самого
заинтересованного отношения, собеседник
откланялся. В дверях шепнул, что через
день его ждут в географическом
смысле штаты, но потом он надеется
продолжить уроки... Что имелось в
виду, до сих пор загадка, потому что
и без литературы он был по всем
параллелям свой человек — принят,
обласкан, удачлив в
предпринимательстве, которым по старой памяти
бывшего так сказать... опоясал,
оседлал и охватил несколько частей
света. Кинутое под конец: «Будьте
покойны, gesagt-getan», то есть
сказано-сделано, с тех пор повисло в
воздухе. Не видно было, не слышно
никого, а деньги, уплаченные на
неделю вперед, обратились в какой-то
упрек, я разглядела в них минус
своей педагогике и не понимала,
зачем судьбе этот лишний щелчок.
Мне хотелось, наверно, чтобы
бывший дежурный офицер Рудольфа
Гесса оставил одну славную улыбку
и воспоминание о своем
полушепоте, на крайний случай спросил
разрешения на съемку простреленных
окон и стен, а так что-то уж
слишком приземленное. Словом, деньги
действовали на нервы. В каком-то
смысле я почувствовала себя
брошенным Гессом, а может, подобно
Федору Павловичу Карамазову
утратила веру, однако на чеховский лад:
вот-де кредитные билеты на место
Слова. А это хуже кошмара, это
конец. Немудрено, что их
преподобие вездесущая коммерция с
обманной улыбкой крапленых глаз
сплелась в голове с уроками литературы
и отравляла жизнь ск^чько можно.
Потом все сгладилось и вошло в
колею. Но таинственная фотография
продолжает меня занимать. Полагаю,
не я одна держу ее на уме. Где-то
дежурит мой посетитель и,
примеряясь к курсу валют, ждет своего. Кто
знает, не случится ли заурядное: чем
дорожишь, обычно теряешь. А
впрочем, особые люди не попадают
впросак и даже с прошлым
рассчитываются сполна. А может, то был мой
черный человек, желавший реквиема
в память недавно убитых... •
157

НАШИ ЛАУРЕАТЫ
В 1994 году журнал опубликовал работы
более чем двухсот пятидесяти авторов. Мы
благодарны всем, кто сотрудничает с
журналом. Лучшими авторами года признаны:
Виктор ДОЛЬНИК — статьи
«Естественная история власти» и «Homo militarise,
№№ 1, 3, 10, 11.
Маргарита ЖАМКОЧЬЯН — цикл статей
под рубрикой «Личность в школе», №№
7-12.
Светлана ЛУРЬЕ — статья «Плата за
доверчивость?», № 12.
Адольф ХАРАШ — статья «Вдвоем с
самим собой», № 8.
Виктория ЧАЛИКОВА — статьи «Путь в
террор» и «Вот как, вот как веселились
мы», №№ 5, 10.
Виктория ЧАЛИКОВА. Вика... Социолог и
философ — ее блестящие исследования и статьи о
тоталитаризме и утопии, терроризме и либерализме,
Максе Вебере и Джордже Оруэлле были известны
многим даже тогда, когда их скрывали под грифом
ДСП. Теперь они доступны всем.
Публицист и общественный деятель.
Очаровательная светловолосая женщина. Благородство и
изящество ее письма, темперамент и стройность
мысли счастливо совпадали с благородством натуры
и изяществом облика. Почему, почему так рано
уходят самые достойные...
Адольф Улъянович ХАРАШ.
Самый большой своей
проблемой считает имя и
отчество. Социальный психолог —
практик. Работая в «горячих
точках» — зоне
Чернобыльской АЭС, Спитаке, Южной
Осетии, надеялся найти на
земле спокойное место.
Похоже, нашел его за своим
рабочим столом: исследует
чувства одиночества и страха,
пишет сценарии
мультфильмов...

Маргарита ЖАМКОЧЬЯН —
воспитанница знаменитой психологической
ленинградской школы Веккера и Палея,
почти год ведет одну из самых неожиданных
рубрик журнала — «Личность в школе».
Сейчас она живет в Москве. Заведует
кафедрой психологии личности в
Российском Открытом университете и
одновременно консультирует в школе. Она из тех
немногих, кто искренне верит: знание
психологии поможет изменить
содержание образования, культурное
пространство школы.
Виктор ДОЛЬНИК — старый друг и
автор журнала. Профессор,
член-корреспондент РАЕН. Основная область его
интересов — поведение, экология и
физиология птиц, их энергетика и миграции.
Благодаря птицам, он избран почетным
членом Американского, Германского и
Голландского орнитологических обществ.
Область дополнительных интересов —
экология и этология человека как
биологического вида. Его статьи
«Естественная история власти» и «Homo militaris»
вызвали очень широкий общественный
интерес.
Светлана ЛУРЬЕ живет в Санкт-Петербурге,
работает в Институте социологических исследований. В журнал
пришла два года назад. И удивила. Сочетанием зрелости,
оригинальности мышления и... молодости.
Этнопсихология — область знаний, к сожалению, мало
разработанная отечественной наукой, а именно ею более
всего увлечена Светлана Владимировна. И это тоже было
очень привлекательно для журнала. А в результате —
целая серия статей, задуманных на будущее, и эта, уже
напечатанная, сделавшая автора лауреатом года.

МОЗАИКА
Модерн
в религии
Эта скульптура,
предназначенная для оформления
фасада больницы Шарля
Руа в Париже, называется
«Святой Марк». Материал,
из которого изготовлена
скульптура,— железо, а
моделями для нее и трех
других евангелистов
послужили туареги, жители
Сахары, очаровавшие автора,
итальянского художника
Джованни Чечи,
достоинством, простотой и красотой.
D
D
□
□
□
□
D
□
а
□
□
□
□
а
а
□
□
D
Уважайте D
старших своих! □
Почтовое ведомство Из- □
раиля выпустило марку,
призывающую уважать пре- u
старелых. Как и на многих □
N "I Ю '
IS Н AIL
IP* *1»
its* b*l»t»
других израильских
почтовых марках, здесь
используются библейские мотивы.
На самсй марке
приводится заповедь на иврите и
на английском: «Уважайте
старших своих», а на
купоне под ней — цитата из
Книги Левит; «Пред лицом
седого вставай и почитай
лицо старца».
На марке изображено
оливковое дерево,
славящееся своей
величественностью и способностью
плодоносить даже в возрасте
нескольких сстен лет.
Что общего между
поездом и женщиной
В конце прошлого века в
Брюсселе проходил
международный
железнодорожный конгресс, на котором в
числе прочих обсуждался
вопрос о преимуществах
европейской и американской
систем движения. В первой
системе машинист был
закреплен за локомотивом, и
тот находился в движении
ровно столько, сколько
способен был выдержать
организм человека. Иными
словами, машинист спит —
локомотив тоже «отдыхает».
В американской системе
локомотив работал
непрерывно, а машинисты
сменялись. Поэтому в Европе
локомотивы работали
около десяти часов в сутки, а в
Америке — до двадцати
часов.
Бельгийский инженер
Белпер защищал на кон-
□
D
□
□
□
D
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
П
D
□
□
D
D
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
грессе европейскую
систему. Воодушевленный
присутствием своего короля
Леопольда Второго, он
произнес патетическую речь, в
которой сравнил локомотив
и машиниста с женой и
мужем, утверждая, что
супруги неразлучны и жена
может быть счастлива и
благополучна только в том
случае, если она находится со
своим мужем.
Защитник американской
системы инженер Сортио
возразил ему: «Господин
Белпер живет недалеко от
Парижа и не знает того, что
там давно известно всем.
Женщина, которая имеет не
одного, а нескольких
мужчин, гораздо счастливее,
нежели женщина, живущая
с одним мужем».
После общего смеха
аудитории и короля,
склонного к «супружеской
свободе», кснгресс рекомендовал
американскую систему.
Рисунок Ю Сарафанова
Мини-лакомства
В американских
магазинах появились в продаже
лакомства «на один укус»:
мини-печенье,
мини-булочка, крохотные шоколадки.
Откуда они взялись и
зачем? Еще в 1087 году одна
из фирм по производству
печенья и крекеров
выпустила уменьшенный
вариант одного из крекеров.
Новый продукт пришелся
покупателям по вкусу и
пошел нарасхват. Тогда
фирма стала выпускать и
другие мини-продукты. Но
почему они стали
пользоваться спросом? Дело в том, что
американцы любят есть на
хсду. Все маленькое любят
и дети. Ну а некоторые
объясняют успех
мини-лакомств страстью
американцев ко всему новому.
160

ЯРОСЛАВ
atkLM