/
Author: Васильев С.А. Попович М.В. Крымский С.Б. Ишмуратов А.Т. Кинцан В.Т.
Tags: философия логика монография философские науки издательство наукова думка
Year: 1986
Text
АКАДЕМИЯ НАУК УКРАИНСКОЙ ССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
ПОНИМАНИЕ
КИЕВ НАУКОВА ДУМКА 1986
В монографии исследуются логико-методологические аспекты проб-
проблемы понимания. Анализируются механизмы усвоения результатов
научно-теоретического познания системой культуры, культурные пред.
посылки возникновения и развития теоретических построений. Сделана
попытка средствами логики описать критерии, позволяющие отличать
правильное понимание утверждений теории от неправильных. Проана-
Проанализированы формально-логические теории смысла, предлагается ряд
формальных подходов, более адекватно связывающих теорию доказа-
доказательства с теорией понимания. Проблема соотношения доказательства и
понимания анализируется, в частности, на материале физических тео-
теорий; рассматриваются особенности понимания в гуманитарных науках.
В книге критически анализируются современные идеалистические кон-
концепции понимания (философская герменевтика, постпозитивизм и др.).
Для научных работников, преподавателей и студентов вузов.
Авторы
М. В. Попович, С. Б. Крымский, А. Т. Ишмуратов,
В. Т. Кинцан, С. А. Васильев, Б. А. Парахонский, Ю. Д. Прилюк,
Н. Б. Вяткина, И. Б. Штерн, Г. И. Домб, В. И. Омельянчик,
М. С. Бургин, В. И. Кузнецов
Ответственный редактор
М. В. Попович
Рецензенты
Е. К- Быстрицкий, Е. Е. Ледников, В. Н. Свинцицкий
Редакция философской и правовой литературы
0302040000-583
Д 18-86 © Издательство «Наукова думка», 1986
М221@4)-86
ВВЕДЕНИЕ
Тесная связь философских исследований с общест-
общественной практикой^ практикой использования результатов
научно-технической революции современным научным
познанием, практикой борьбы против буржуазной иде-
идеологии является важной предпосылкой эффективности ра-^
боты философов-марксистов.
В новой редакции Программы КПСС, принятой XXVII
съездом партии, говорится: «Принципиальной, выверенной
основой естественнонаучного и социального познания была
и остается диалектико-материалистическая методология.
Ее нужно и дальше творчески развивать, умело применять
в исследовательской работе и общественной практике»
[Материалы..., с. 167]. Подчеркивая значение методологи-
методологической функции марксистско-ленинской философии в со-
современных условиях, Программа КПСС тем самым отво-
отводит исследованиям в области методологии науки важное
место в наращивании научного и культурного потенциала
нашей страны. В Постановлении ЦК КПСС «О журнале
«Коммунист»» отмечается, что к числу важнейших про-
проблем философии относятся теоретические и прикладные
проблемы создания «искусственного интеллекта», пробле-
проблемы, связанные с научно-технической революцией и новыми
средствами познания окружающего мира. Философское
обобщение опыта развития математики и естествознания
требует комплексных исследований, углубления интеграции
общественных, естественных и технических наук [там же,
с. 168].
Одной из важных проблем, поставленных как со-
современным научно-техническим прогрессом, так и общест-
общественным развитием, является проблема понимания.
Помимо прикладных, специальных аспектов, связанных
с развитием систем «человек — машина», с психологией,
педагогикой, лингвистикой и т. д., проблема понимания
имеет и мировоззренческий, методологический аспект.
Это прежде всего касается связи понимания с рациональ-
рациональной деятельностью, логикой, доказательством. Для со-
современной буржуазной философии характерно противо-
противопоставление рациональной деятельности, трактуемой как
машинная, вычислительная работа разума, некоему полу-
полумистическому «пониманию», не подверженному раци-
рациональному контролю. На противопоставлении понимания
и доказательства сходятся крайности «сциентизма» и
«антисциентизма».
Проблема понимания и доказательства имеет комплек-
комплексный характер и должна решаться представителями са-
самого широкого круга научных специальностей.
Авторы настоящей книги ставили перед собой задачу
обобщения методологически наиболее значимых дости-
достижений науки в данной области с позиций марксистско-
ленинской философии и определения перспектив разра-
разработки проблемы, в частности, логическими средствами.
Монография подготовлена отделом логики научного
познания Института философии АН УССР в сотрудни-
сотрудничестве со специалистами ряда смежных областей. Пред-
Предлагаемая книга является коллективной работой, что не
исключает самостоятельности и независимости авторских
позиций в отдельных случаях.
Книга написана авторским коллективом в составе:
М. В. Попович (гл. I, введение и заключение), С. Б. Крым-
Крымский (гл. II, § 1, 2), В. Т. Кинцан (гл. II, § 3), С. А. Ва-
Васильев (гл. III), Б. А. Парахонский (гл. IV), Ю. Д. При-
люк (гл. V), Н. Б. Вяткина (гл. VI), И. Б. Штерн
(гл. VII, § 1), Г. И- Домб (гл. VII, § 2, 3), В. И. Омель-
янчик (гл. VIII), А. Т. Ишмуратов (гл. IX), М. С. Бургин
и В. И. Кузнецов (гл. X).
Часть первая
ПОНИМАНИЕ И ЗНАНИЕ: ФИЛОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ
Глав а I
СВЯЗЬ ПОНИМАНИЯ И ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
КАК ПРОБЛЕМА ФИЛОСОФИИ НАУКИ
§ 1. Проблема понимания
и философия науки
В 1936 г. была опубликована часть последней, неокон-
неоконченной работы Э. Гуссерля «Кризис европейских наук и
трансцендентальная феноменология». Престарелому фи-
философу оставалось жить два года. Его страна, Германия,
переживала мрачнейший период своей истории. Мир жда-
ждали страшные испытания.
«Кризис европейских наук и трансцендентальная фе-
феноменология» является самообвинением западной буржу-
буржуазной цивилизации. Оно отозвалось эхом в методологи-
методологическом самосознании европейской науки. Несмотря на
успехи в области математики и точного естествознания,
Э. Гуссерль считал кризис наук неоспоримым фактом,
так как позитивные науки ничего не говорят «о смысле
или бессмысленности всего человеческого бытия» [Гуссерль,
1936, с. 4]. За кризисное состояние мира ответственна и
наука, поскольку она допустила потерю веры в разум, в
смысл истории, в возможности социальных преобразова-
преобразований на разумных началах. Причиной такого состояния
дел Гуссерль считал потерю наукой роли ведущей силы
преобразований периода Возрождения и победу в ней
ограниченного позитивистского идеала научности. Наука
превратилась в описание фактов, в формализованную и
математизированную технику интеллектуальной деятель-
деятельности. Тем самым был снят вопрос и о смысле мира для
человека.
В послевоенные десятилетия проблемы, поставленные
перед зарубежной методологией науки ее критиками,
игнорировались логическими позитивистами. Однако с
середины 60-х годов западная философия и методология
науки ищет новое лицо, и возникают настоятельные по-
попытки объединить позитивистскую и феноменологическую
идеологию науки на основе каких-то новых идеалов науч-
ной строгости и гуманистической ориентированности,
новых вариантов рационализма.
В проблематику методологии науки тема «понимание»
входит как отражение социальных взаимосвязей науки,
ее встроенное™ в общекультурный фон жизни общества.
Обстоятельства культурно-исторического порядка не по-
позволяют абстрагироваться в методологии науки от про-
проблем смысла и понимания этого смысла.
Прямое отношение к данной проблеме имеет факт
несоизмеримости теоретических конструкций, открытый
практически одновременно как в гуманитарии, так и в
естествознании. Идея несоизмеримости языков стала
распространенной в результате трудов Э. Сэпира, который
опирался на традицию в языкознании и этнологии — «ан-
«антиэволюционизм». Представители «антиэволюционизма»
стояли на прогрессивных общественно-политических пози-
позициях, поддерживали борьбу против расистского, шовинис-
шовинистического отношения к культуре индейцев Америки, афри-
африканцев и др. С точки зрения таких лингвистов, как Э. Сэ-
пир и Б. Л. Уорф, этнологов Ф. Боаса и Б. Малиновского,
культуры и языки «отсталых» народов не ниже в своем
развитии,— это иные, несоизмеримые языки и культуры по
сравнению с европейскими.
Действительность, особенно после второй мировой
войны, внесла существенные коррективы в установки
«антиэволюционистов», вынудила их отказаться от анти-
антиисторического подхода к культуре. Однако бесповоротно
ушли и времена эволюционизма викторианской эпохи,
;' выстраивавшего все явления культуры в одну линию, на
! вершине которой оказывалась, конечно, западная буржу-
i азная цивилизация. Факты, собранные исследователями
I различных культур, свидетельствуют и о наличии стадий
S развития, и о наличии разных линий эволюции, контакты
| же культур, находящихся на разных стадиях или линиях,
:! столь же затруднительны, как и контакты «Я» и «чужого
Л Я». Никто не доказал, что обнаруженная несоизмери-
I1 мость непреодолима, что невозможен перевод с одного
| \языка на другой и т. д., все познаваемо, но никакое кон-
! 1кретное познание не будет познанием до конца.
• Вопрос о несоизмеримости в методологии науки ана-
аналогично тому, как он рассматривался в лингвистике и
этнологии, встал в 40—50-х Годах. Однако именно эта
проблема была практически поставлена уже накануне
революции в естествознании. Речь шла тогда о подлин-
подлинном смысле, который надлежит приписывать основопола-
основополагающим абстракциям науки.
Определение понятия «масса» создателем классиче-
классической механики И. Ньютоном опиралось на представления
этого ученого о плотности материи, или количестве ее
элементарных частиц в данном объеме: «Количество ма-
материи (масса) есть мера таковой, устанавливаемая про-
пропорционально плотности и объему ее» [Ньютон, 1687,
с. 23]. Наиболее убедительным критиком этой концепции
массы в 60-х годах прошлого века был Э. Мах. Он по-
показал, что представление о массе как мере количества ма-
материи не связано с реальным содержанием классической
механики и должно быть отнесено к личным мнениям ее
создателя в такой же степени, как, например, его религи-
религиозные убеждения [подробно см.: Яммер, 1961, с. 92—177].
Первоначально идеи Маха не получили поддержки физи-
физиков, но после публикации «Лекций по механике» Кирх-
Кирхгофа число сторонников ньютоновского понимания стало
резко падать. Появление нового экспериментального ма-
материала по массе электрона, релятивистская физика с ее
эквивалентностью массы и энергии окончательно показа-
показали неправоту ньютонианцев.
Итак, те физики, которые работали в науке в XVII—
XIX вв., говорили на ином языке, чем физики последней
четверти XIX и XX в.! Быть может, каждый говорил на
своем единственном языке? Как в таком случае возможно
понимание языка физики, существует ли «подлинный
смысл» таких ее фундаментальных понятий, как, напри-
например, «масса>?
Собственно, этот же вопрос возникает в связи с раз-
развитием математики в конце XIX в. Когда историю мате-
математики пишут сейчас, после эпохи настойчивых поисков
устранения парадоксов, создается впечатление, будто
проблематика оснований математики была вызвана к
жизни необходимостью доказательства ее непротиворечи-
непротиворечивости. Но противоречия были обнаружены в ходе работ
по основаниям математики, и опасность найденных пара-
парадоксов была оценена не сразу. Основания математики
выросли в равной мере из стремления правильно понять
основные идеи математики. Это стремление обнаружи-
обнаруживается в словах Б. Больцано, сказанных еще в 1817 г.:
«...Нетерпимым нарушением хорошего метода является,
когда истины чистой (или общей) математики (т. е.
арифметики, алгебры или анализа) желают вывести из
соображений, которые принадлежат прикладной (или
частной) ее части, а именно — геометрии»; что же каса-
касается механических аналогий, то «понятие времени, а тем
более движения, столь же чужеродно общей математике,
как и понятие пространства» [цит. по: Медведев, 1965,
с. 37]. К началу XIX в. анализ был настолько развитой
математической дисциплиной, что работать одновремен-
одновременно в анализе, геометрии и механике, как это было харак-
характерно для XVIII в., было уже невозможно. Чем больше
развивались и дифференцировались эти науки в XIX в.,
тем больше была потребность в интеграции их на новой
основе — основе более абстрактных понятий. В сущности,
речь шла о вещах, чрезвычайно близких к тем, которые
обсуждались в физике: бесконечность и непрерывность в
математике требовали переосмысливания, как и в физике,
ибо представление о количестве элементарных частичек
материи в заданном объеме также было связано с опре-
определенной концепцией непрерывности и дискретности.
Предложенный Махом ответ на поставленную наукой
проблему смысловой несоизмеримости разных этапов раз-
развития теории заключается в том, что понятия рассматри-
рассматривались лишь как числовые коэффициенты. Но это не
было апелляцией к математике как универсальному
посреднику. Мах апеллировал к опыту, трактуемому
субъективно, или, по существу, к психологической реаль-
реальности как единственному надежному мосту от исследова-
исследователя к исследователю, от поколения к поколению. Для
махистской философии науки ощущения, возникающие в
процессе эксперимента и наблюдения, есть единственная
надежная реальность, на основе которой возможно найти
единство разных фрагментов человеческого знания.
Нет нужды излагать аргументы, которые - были
выдвинуты против этой философии науки в работе
В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»: изве-
известно, как была раскрыта внутренняя связь махизма с
фидеизмом, остававшимся единственным выходом из ту-
тупика «комплекса ощущений». Целесообразно напомнить,
что книга В. И. Ленина была направлена против «ультра-
«ультралевой» фракции Богданова, взявшей на вооружение Маха
не случайно. Дело в том, что и Эрнст Мах — один из из-
известнейших атеистических писателей XIX в.—был «ульт-
«ультралевым» в философии науки, и потребовалась книга
В. И. Ленина, чтобы показать, как из ультра-антидогма-
ультра-антидогматических лозунгов махизма вырастает программа, при-
приемлемая для иррационализма и поповщины.
«Второй позитивизм» не предложил версии рациона-
рационализма, приемлемой для современной науки. Апелляция к
психологии как основе взаимопонимания в науке ставила
махизм в один лагерь с психологистской оппозицией заро-
зарождавшейся современной символической логике.
Кардинальный поворот попытался осуществить «третий
позитивизм», опираясь на антипсихологистские тенден-
тенденции логики и математики.
Попытки сформулировать версии рационализма XX в.г
— на что, в сущности, претендовали различные варианты
методологии науки в западном обществе, — были направ-
направлены на решение проблемы «понимание и доказательство
в их взаимоотношении». Существуют дисциплины — пси-
психология мышления, лингвистика,— которые изучают фено-
феномен понимания сам по себе. Ответ на вопрос, что есть по-
понимание правильное, а что понимание неправильное, не
требует чего-то выходящего за рамки специальных дисцип-
дисциплин. То же можно сказать относительно вопроса, что есть
доказательство. Ответ на него дает логика и только логи-
логика: она вырабатывает критерии, удовлетворение которым
означает, что данная последовательность суждений явля-
является доказательством. Но построение различных вариантов
ответа на вопрос о связи понимания и доказательства ера-
зу приобретало философский характер.
Проблема, которую методология науки затрагивала в
данном случае, касалась связи коммуникации и интеллек-
интеллектуальной деятельности. Язык в широком смысле, коммуни-
коммуникация в целом не связаны по своему происхождению в
ходе эволюции животного мира с интеллектуальной дея-
деятельностью. Интеллект, в свою очередь, формировался в
животном мире отдельно от коммуникации. Роль языка и
коммуникации возрастает по мере того, как возрастает
роль обучения в подготовке индивида к самостоятельной
жизни. В развитом человеческом обществе коммуникация
так связана с мышлением, что вне языка мыслительный
акт трудно представить (хотя связь интеллектуальной дея-
деятельности с языковой — открытая проблема).
Вопрос, подлежащий анализу и решению, формулиро-
формулировался таким образом: как возможно правильное понима-
понимание? Были предложены следующие версии ответа на него
(в форме ответа на вопрос, какова связь понимания и
доказательства.)
1. Правильное понимание обеспечивается сведением
понимания к доказательству, или, иными словами, перево-
переводом теоретического содержания науки на язык теории
доказательства — логики.
В этом суть логицистского направления в основаниях
математики (Фреге — Рассел). Как говорилось, логицизм
решал не только проблему непротиворечивости математи-
математики, но и проблему правильного понимания основных идей,
математики. Известно, что программа логицизма оказалась
невыполнимой. Что касается обоснования всей математики
с помощью простой системы аксиом и правил вывода, то
здесь невыполнимость логицистской доктрины очевидна.
Но есть и другой момент — «сведение математического
словаря к неожиданно краткому перечню основных поня-
понятий, которые принадлежат словарю чистой логики» [Черч,
1960, с. 215]. В этой части доктрина логицизма оказалась
выполнимой.
В общем нельзя сказать, что были извлечены надлежа-
надлежащие уроки из реализации логицистской программы в той
части, которая касалась понимания математики в терми-
терминах логики. Однако стало ясно, что на область эмпири-
эмпирических наук программа логицизма не могла быть проста
перенесена.
Попытки расширить программу логицизма на область
эмпирических наук привели к версии «логического эмпи-
эмпиризма», которую можно считать комбинацией логицизма
с эмпиризмом в махистском варианте. Логико-позитиви-
Логико-позитивистский вариант ответа можно сформулировать следующим
образом.
2. Правильное понимание обеспечивается сведением
понимания математических идей к теории доказательства,
а в эмпирических науках — добавлением к теории доказа-
доказательства постулатов значения и процедур подтверждения.
Эта концепция как раз и представляла собой ту мето-
методологическую максиму формализованной науки, которая,
по Гуссерлю, вела к опустошению смысла математического
знания и пренебрежению смысловым фундаментом есте-
естествознания. Трудности и тупики, в которых оказалась по-
позитивистская методология науки, хорошо известны. На-
Напомним лишь, что, пытаясь сочетать логицизм с
эмпиризмом в махистском .варианте, логические позити-
позитивисты соединяли несоединимое — психологизм и антипси-
антипсихологизм.
Особую позицию с самого начала пытался занять Гус-
Гуссерль. Опираясь на то, что логицизм Фреге уже
предполагает осмысленность выражений и наличие пра-
правильного смысла (понимания), Гуссерль попытался
создать теорию смысла в рамках обоснования науки, пред-
ществующую логике. Позицию феноменологии Гуссерля и
современной герменевтики можно было бы сформулиро-
сформулировать следующим образом.
3. Правильное понимание не имеет отношения к доказа-
доказательству и к логике, так как понимание смысла является
предпосылкой доказательства, соответственно феноменоло-
феноменология мышления — предпосылкой логики.
10
Самым убедительным аргументом против этой концеп-
концепции может быть указание на результаты ее развития.
Такие продукты эволюции гуссерлианства, как экзистен-
экзистенциализм Хайдеггера, не имеют ничего общего с рациона-
рационалистическими декларациями Гуссерля. Тот хорошо изве-
известный факт, что герменевтика широко открыла двери для
всяких сомнительных спекуляций, что саму феноменологию
Гуссерля трудно отличить от худшего варианта интро-
интроспективной психологии по способу доказательства и про-
произвольности конструкций, перечеркивает лучшие намере-
намерения, провозглашенные ее создателем.
В последнее время складывается некий вариант и этой
программы. Его можно было бы сформулировать следу-
следующим образом.
4. Правильное понимание не имеет отношения к дока-
доказательству, но может быть создана особая логика понима-
понимания, веры и т. п., в терминах теории доказательства
описывающая эти феномены.
Эта точка зрения пропагандируется, в частности, аме-
американским аналитиком Чизомом и получила поддержку
католического философа Кюнга. В интерпретации Чизома
и особенно Кюнга эта программа получает двусмыслен-
двусмысленный характер полуоправдания или полного оправдания
веры и герменевтического «понимания». Вместе с тем по-
понятно, что логику веры, знания, понимания и т. д. по-
построить можно. В какой степени и в каком смысле это ре-
решает проблему правильного понимания, пока не ясно.
Можно лишь утверждать, что без дополнительных уточне-
уточнений тезис Чизома может быть использован и для защиты
иррационалистских трактовок понимания.
Во времена логического максимализма, когда о науке
разрешалось говорить только на языке логики, притом
классической, ни о каком диалоге логиков и герменевтиков
не могло быть речи. Правда, появление логической семан-
семантики выдвинуло новое основание единства человеческого
познания: уже не сам по себе опыт и не просто логику
мышления, а язык. Однако язык науки считался достой-
достойным доверия ученого лишь в той степени, в какой он мог
быть сведен к стандартным логическим языкам, ибо толь-
только эти языки, по Тарскому, являются незамкнутыми (не
содержат в самих себе определения своей истинности).
Следует сказать, что само развитие логики способствовало
исчезновению этого логицистского пуризма: во-первых, все
больше было доверия к естественному языку, во-вторых,
появились хорошие семантики для все новых логик. Сейчас
есть и логика веры, и другие логики оценок. Почему бы не
И
считать логику столь всеядной, что ее можно совместить и
с интуитивистским «пониманием»?
Естественный язык становится центром внимания не
только философов-аналитиков, но и логиков, занимающих-
занимающихся языком науки. Проблема «понимание — доказатель-
доказательство» приобретает при этом специфическую постановку-
Понимание выражений языка всегда требует знаний опре-
определенного рода — знаний смысла языковых выражений. В
одних случаях этих знаний достаточно для определения
истинности предложения, в других — даже для понимания
выражения необходима внелингвистическая информация.
Определение границ лингвистической информации оказы-
оказывается делом принципиально трудным. Это значит, что
неопределенным и, возможно, неопределимым оказывается
само понятие «язык».
Подводя итоги, приведем ряд проблем, возникающих в
философии науки при попытках ответить на вопрос, как
возможно правильное понимание?
1. Проблема связи знания и понимания. Поскольку зна-
знание требует доказательства, это также проблема доказа-
доказательства и понимания. Поскольку теорией доказательства
является логика, а на роль теории понимания претендует
герменевтика, это также проблема связи логики и некоей
«теории понимания» (возможно, герменевтики).
Проблемность ситуации может быть охарактеризована
следующим образом. Если возможно правильное понима-
понимание, то правильность понимания должна быть доказана.
Если же доказательство в науке и практике нечто принци-
принципиально отличное от понимания, то приписывание смысла
есть дело личного вкуса каждого, и неясно, может ли быть
вообще сообщен смысл, который вкладывают в термин или
предложения Я, иному индивиду, «чужому Я».
2. Проблема соизмеримости смыслов в различных соци-
социальных средах, культурах, на разных этапах развития
науки. Наличие качественных различий в смысле языко-
языковых выражений — неоспоримый факт. Если логика ней-
нейтральна относительно смысловых различий, если она
/обеспечивает только согласованность конструкций внутри
//данной сферы знаний, то возможно наличие в системе
j!общечеловеческих знаний противоречащих по смыслу, хотя
и непротиворечивых по форме, высказываний.
C. Проблема соотношения оценок и знаний. Эта про-
проблема проявляется уже в двойственности понятия «смысл»:
смысл, с одной стороны, есть то, что говорится о мире
средствами языка, и, с другой — есть «смысл для...», есть
оценка субъектом некоей данности. Логика, опирающаяся
12
на понятие содержательной истинности суждений, сама
содержит оценочные, нормативные моменты.
За частными проблемами стоит общая философская
проблема большой социальной значимости — проблема со-
яременной версии научного рационализма.
§ 2. Доказательство, понимание,
рациональность
Философский и культурный контекст, в котором велись
и ведутся споры о понимании и доказательстве, включает
самые различные культурные напластования вплоть до
невероятно архаичных, отраженных в христианской теоло-
теологии и философии.
Архаичным культурам свойственно объединение в одно
целое тех функций, которые в позднейшей истории челове-
человечества закрепляются за наукой, моралью и религией.
Мифы архаичных обществ прежде всего претендуют на
выяснение того, что было на самом деле, то есть на истин-
истинность,— и в отчужденной и антропоморфной форме они
действительно содержат немало информации, практически
необходимой членам общества. В этом отношении мифоло-
мифологическое сознание выполняет функции науки. Мифы рас-
рассказывают о том, что должно быть и как рассказ о дол-
должном они являются поучениями, нормами и нормативами.
В этом отношении и в этой функции мифология является
также моральным кодексом. Наконец, мифы неотделимы
от культа, обряда, ритуала и от веры, которая в развитом
классовом обществе принимает форму религии. Нерасчле-
ненное знание-понимание является, таким образом,
сведением непонятного к некоторому смыслу, который
одновременно концентрирует знания о мире, оценки на
«должно» и есть высшим смыслом, проявляющимся в ве-
вещах и природных процессах.
Слова, которые «проясняют» смысл происходящего,
рассматриваются по аналогии с природными вещами и
процессами. «Логос говорит деревьями, землей, птицами,
животными, водой, людьми, вещами» [Фрейденберг, 1941—
1943, с. 57]. Гадание возможно именно потому, что вещи,
которыми говорит мир, не тождественны их смыслу. Пред-
Представление о знаковом характере звучаний речи неотделимо
от представлений о знаковом, языковом характере явлений
природы и общества.
Архаичному сознанию свойственно противопоставление
хаоса порядку. При этом последний мыслится по аналогии
IS
с организацией человека — как телесной, так и социаль-
социальной. В мире выделяется верх, центр, низ, что символизи-
символизируется, в частности, образом «мирового дерева». Фунда-
Фундаментальную роль играют четыре пространственные ко-
координаты — направления в пространстве по горизонтали
так же неравноправны для архаичного мировоззрения, как
в эпоху Аристотеля неравноправны направления «вверх» и
«вниз». Каждая координата в эпоху «мирового дерева»
имеет несколько символических маркеров: цветовых и
временных (восток — утро — весна и т. д.), а также симво-
символизацию природными элементами (запад — земля, север —
вода и т. д.). Все явления в мире классифицируются
согласно этой схеме, «хорошее» может быть верхним, не-
небесным, белым, восточным, мужским и т. д.
Так сводится к некоему ядру мир архаичного человека,
чтобы быть понятным. Нетрудно видеть, что «мерой всех
вещей» здесь выступает человек, являющийся точкой от-
отсчета и подлинным началом.
/ Каково же место слова в этой схеме понимания —
объяснения мира? К примеру, в общеиндоевропейской
традиции слово — Логос выступает в той же функции, что
и Огонь — стержневой, центральной категорией, ассоци-
ассоциируемой с центром бытия и содержащейся во всем. Огонь
^сакральный «содержится» в дереве, из которого добывает-
добывается трением; поскольку весь мир уподобляется дереву,
;лово — Логос уподобляется огню. След такого представ-
представления можно найти не только у Гераклита.
Типологически аналогична мировая схематика, содер-
содержащаяся в Библии. При этом в христианском Новом заве-
завете фольклорно-традиционные представления выражены
даже более ясно. Библия, правда, содержит ряд символи-
символических элементов, чуждых индо-европейской традиции, но
в Библии имеется и ярко выраженная идея творения мира
из ничего, чуждая европейскому язычеству, и семь ко-
координат мирового дерева неравноценны во временном
отношении: за ними закреплены «семь дней творения».
Слово закреплено за седьмым днем творения — субботой,
ассоциируется с верхней, небесной координатой мира.
Поскольку же культура, создавшая Библию, была пись-
письменной, то «слово» на небе записано («альфа и омега»).
Там в виде письмен существует закон бытия, который
будет «снят», когда небеса будут свернуты в свиток в
«конце света».
Таковы истоки представлений о «книге бытия», о «кни-
«книге природы», написанной «на языке математики» (Гали-
(Галилей). В архаичной культуре все это не было еще даже
н
метафорой, образом — это было отождествлением мира со
словом (в том числе написанным словом).
Можно сказать, что оппозиции «знание — понимание»
в достаточно выраженной форме античная мысль не знает.
Но сведение многообразия явлений к началам даже у
Аристотеля ближе к архаичному «пониманию непонятного
через понятное», чем к натурфилософскому объяснению
через причины. «...Для всех начал общее то, что они суть
первое, откуда то или иное есть, или возникает, или по-
познается; при этом одни начала содержатся в вещи, другие
вне ее находятся. Поэтому и природа, и элемент, и за-
замысел, и решение, и сущность, и цель суть начала: у мно-
многого благое и прекрасное суть начало познания и движе-
движения» [Аристотель, М, 1013а 15—20]. Объединение в поня-
понятии начала столь разнородных идей подчиняло понятие
доказательства понятию понимания. «То, откуда как от
первого познается предмет, также называется его нача-
началом, например основания доказательств» [там же, 1013а
10—15]. Аксиоматическое построение наук развивается
на основе этой идеи. Упорядочение знаний в систему,
организованную на основе точных доказательств, пред-
представляется античному мыслителю частным случаем сведе-
сведения многообразия мира к некоторым исходным уста-
установкам, в числе которых идеалы «благого и прекрасного»,
или этические и эстетические человеческие мерки. О гла-'
венстве рациональности еще и речи не может быть, про-
провозглашена не независимость, а только автономия дока-
доказательного рассуждения в рамках сведения всего сущего
к неким «началам». Единство истинного, должного и ак-
актом веры предзаданного еще только начинало распадаться.
И тем не менее для Аристотеля мудрость (философия)
как наука о наиболее общем и тем самым о началах и
знания, и блага, и прекрасного должна была быть зна-
знанием истины, и, следовательно, знанием через доказа-
доказательство. Это определение места истины в системе цен-
ценностей «истина, добро и красота» стало манифестом
рационализма. В Новое время, когда сложилась наука
как особый социальный институт и особая форма созна-
сознания, в ее идеологии уже, было заложено это античное по
происхождению понимание роли истины.
На протяжении столетий самосознание европейской
науки противостояло религиозной идеологии. Научный
рационализм отстаивал свою независимость в борьбе
против религии. Христианство воплощало в себе черты
политической идеологии правящих классов феодального
общества, выступая в более или менее явном виде идей-
15
ной основой всякого идеологического оправдания суще-
существующего общественного строя. Давление религиозных
установок на идейные позиции буржуазного рациона-
рационализма было чрезвычайно сильным. Таковым оно остается
поныне, поэтому отношение христианства к рациональ-
рациональному мышлению и проблеме понимания должно быть
учтено.
Христианство исходит из традиции «семиотики гада-
гаданий», жреческого «понимания», дополняя его пророче-
пророчествами из социальной сферы, выдвигаемыми на первый
план. Поскольку христианство претендовало на внеэтни-
ческие черты, старые иудейские обряды толковались
иносказательно, в качестве неких метафор духовной чис-
чистоты, а религиозное существо веры усматривалось в
любви к ближнему. «Иной отличает день от дня, а другой
судит о всяком дне равно. Всякий поступай по удостове-
удостоверению своего ума. Кто различает дни, для Господа разли-
различает; и кто не различает дней, для Господа не различает.
Кто ест, для Господа ест, ибо благодарит Бога. И кто не
ест, для Господа же не ест и благодарит Бога. Ибо никто
из нас не живет для себя и не умирает для себя» [К рим-
римлянам, гл. 14, 5—7].
По мере того как крепли официальные, государствен-
государственные позиции христианства, слабело ощущение близости
обещанного конца истории — «страшного суда», слабела
идеология «мистического историзма» [см. по этому поводу:
Аверинцев, 1975]. Разработка теологии означала усиление
вневременного подхода к событиям и тем самым — выде-
выделение некоторых начал. А. Демпф писал по этому поводу:
«Когда около 230 года Ориген создал первый опыт на-
научно построенной теологии, это означало, что грек еще
раз превратил историю в космологию. Он писал о нача-
началах, когда должен был писать о царстве божиим» [цит. по:
там же, с. 273]. Теология — и не только еретика Оригена,
но и последующая ортодоксальная теология — формули-
формулировала «принципиальный' подход к событию, соверша-
совершающемуся во времени, как к иносказанию о смысле, пре-
пребывающем вне времени» {там же].
Потеря христианством духа «мистического историзма»
выражалась в том, что центром религиозной идеологии
становилась ее собственная история, мифологизирован-
мифологизированная и .нагруженная дидактическим смыслом. Вместе с
тем символ, в частности обряд, превращается из иноска-
иносказания в реальное бытие обозначаемого.
Христиане1^! ?РебУет создания учения о смысле—за-
смысле—замысле всего суПщГ^проникновение в который и дает в
16
результате понимание мира. Возникает «теория» о А,оуо1-
всего тварного как о божественных волениях, промысле
божиим и его творениях. «Начала» сущего превращены в
замысел, познание — в преобразование человека в «тай-
нозрителя», знающего цель создания человека, «архетип»
и человека, и каждой вещи. Отсюда — «фидеистический
рационализм», для которого знание и понимание есть не
более и не менее как знание будущего человечества и при-
приписывание смысла каждому явлению в зависимости от
его отношения к этой конечной цели.
Религиозную идеологию можно представить в каче-
качестве некоего учения о сущности и предназначении чело-
человека, допускающую иносказательное истолкование соб-
собственных текстов с целью согласования их с данными на-
науки. В таком случае религия, вера стали бы «началом»
понимания мира как человеческого дома, предоставив
конкретное знание науке. Собственно, такие компромис-
компромиссные формы религиозности имеют место в наше время.
Но это — результат длительной борьбы на выживание, в
которой религия терпела от науки поражение за пораже-
поражением. Такая позиция требует предельного конвенциона-
конвенционализма. Первоначально конвенционализма требовала
церковь от науки; кардинал Беллармини, вероятно, был
первым современным конвенционалистом, соглашаясь
признать систему Галилея в качестве полезного матема-
математического инструмента предсказаний фактов, но ни в коем
случае не в качестве картины мира.
Церковь не может принять неограниченный конвенци-
конвенционализм истолкования собственных текстов и пророчеств
потому, что это означало бы недоверие к тексту. Если
текст не сакрален, его можно «не слышать». Отступле-
Отступление религиозной веры вплоть до позиций всеобщего
источника понимания, но не знания, имеет свои пределы.
Вера должна выдавать себя за единственного хранителя
некоторых мистических знаний, чтобы претендовать на
универсальную объясняющую потенцию. Это неизбежно
связано с претензией на особое понимание того, что есть
истина вообще и каковы пути ее постижения.
Представления о «началах» периода в истории науки,
который можно назвать" аналитическим, целесообразно
сопоставить с античными представлениями, наиболее
полно выраженными у Аристотеля. Аристотель, как мы
видели, не связывает начала непременно с выведением
следствий из принципов или аксиом — его понятие начал
синкретично, оно допускает также и истолкование в духе
сведения многообразия к исходным, более понятным
17
нормам, едва отдалившимся, так сказать, от первона-
первоначального «мирового дерева», и даже к нормам «благого
и прекрасного». Познание — это и движение от начал к.
новому знанию (как в выводе из аксиом), и движение от
разнообразия к «замыслу» (как в оценке из «благого и
прекрасного»). Рационалистическое мировоззрение новой
европейской науки исходит из движения «вперед» путем
рассуждений, не отождествляемого с выводом из аксиом.
Декарт в «Началах философии» формулирует два
требования, которым должны удовлетворять «начала»:
«Во-первых, они должны быть столь ясны и самооче-
самоочевидны, чтобы при внимательном рассмотрении человече-
человеческий ум не мог усомниться в их истинности; во-вторых,,
познание всего остального должно зависеть от них так,
что хотя начала и могли бы быть познаны помимо позна-
познания прочих вещей, однако, обратно, эти последние не
могли бы быть познаны без знания начал» [Декарт,
1644, с. 412]. Антитезой Декартовым «Началам филосо-
философии» были Ньютоновы «Математические начала нату-
натуральной философии», основной замысел которых изложен
в «Оптике» следующим образом: «Вывести из явлений
два или три общих принципа движения и затем изложить,
как из этих ясных принципов вытекают свойства и дей-
действия всех вещественных предметов, вот что было бы очень
большим шагом вперед в философии, хотя бы причины
этих принципов и не были еще открыты» [цит. по: Вави-
Вавилов, 1943, с. 111].
На самом деле не математика противопоставляется
принципам Декарта. Декарт не в меньшей мере готов-
принять математический метод, который в то время к
тому же отождествлялся с вычислениями, а не с особым
способом рассуждений. Ссылка на математические нача-
начала — естественное следствие того, что речь идет не
просто о философии, а о философии натуральной. Суть
различия в тон, что Декарт принимает всякие принципы,
лишь бы они были «ясными и отчетливыми», а Ньютон
согласен лишь на принципы, взятые «из опыта» (и потому
допускающие математическую обработку). Поскольку же
связь с опытом этих достаточно абстрактных принципов
(«начал») оказалась не совсем определенной и для Нью-
Ньютона (ему неясны были их «причины», тем более что он
должен был принять за исходное «математические» абсо-
абсолютные пространство и время), оба направления не мог-
могли пояснить, откуда берутся сами исходные начала с их
эвристической мощью. В обоих случаях начала оказыва-
оказываются началами философии, так как обеспечивают пре-
18
дельно общую картину универсума. Сегодня мы бы ска-
сказали, что они позволяют философски понять универсум и
доказать путем вывода все объясняющие мир положения.
В обоих случаях надежда возлагается на аналитиче-
аналитическую мощь разума, который как бы сам автоматически
решит любую проблему,— достаточно его правильно «за-
«запустить». С наивной ясностью это выражает Б. Па-
Паскаль: «Нужно было бы иметь совершенно неправильный
ум, чтобы дурно рассуждать о принципах столь значи-
значительных, что почти невозможно, чтобы они ускользали»
[цит. по: Бурбаки, 1965, с. 310].
Слабые и сильные стороны этого мировоззрения
нашли воплощение в философии Гегеля. Он отдает себе
отчет в том, что такое поиск «подлинного начала», тре-
требуемый рационалистической методологией. По существу,
успех всего рассуждения для рационалиста той поры
зависел от правильного выбора начала. Следовательно,
рациональному рассуждению предшествует загадоч-
загадочный, прямо-таки мистический поиск подлинного элемента
или начала. В конечном итоге только интуиция исследо-
исследователя обеспечивает выбор.
Что же лежит в основе мышления — необходимость
или произвол, разум или вера? Является логическое на-
начало результатом, полученным опосредствованно, или
непосредственно взятым «подлинным началом» — этот
вопрос связан с другим: «...есть ли знание истины не-
непосредственное, всецело зачинающее знание, некая вера
или же опосредствованное знание» [Гегель, 1812, с. 124].
Гегель видит двойственность ситуации: признание нача-
начала абсолютным есть акт веры, опосредствованным1—
отказ от «начальное™ начала». Оба решения его устра-
устраивают. Первое решение «можно рассматривать и как
произвол», но для Гегеля это свидетельствует лишь об
абстрактности начала, говорит в его пользу [там же,
с. 126]. Второе решение, с его точки зрения, касается
основного: «Главное для науки не столько то, что нача-
началом служит нечто исключительно непосредственное, а
то, что вся наука в целом есть в самом себе круговорот,
в котором первое становится также и последним, а по-
последнее — также и первым» [там же, с. 128].
Известно, что крушение буржуазного рационализма
было обусловлено социальными причинами: рушились
идеалы «царства разума», невозможные уже после Вели-
Великой французской революции. С идейной стороны раци-
рационализм основывался на идеологии «аналитического ме-
метода», на представлении о развитии мысли как непре-
2*
19
рывной эволюции разума от неких «начал» до все новых
и новых вершин и результатов. Этот наивный эволюци-
эволюционизм сочетался исключительно с нормативным подходом
к разуму, рациональности,— последняя выступала в ка-
качестве критерия всех сфер человеческой жизни. «Пони-
«Понимающей идеологии» христианства противостоит «анали-
«аналитическая идеология» буржуазного рационализма.
Внутренние трудности последней связаны с непоследова-
непоследовательным и компромиссным отношением к религии про-
прогрессивной буржуазии. В общественно-практической
реальности обе идеологии выступали в отношении скорее
дополнительности, чем взаимоисключающей противо-
противоположности.
Таково прошлое рационализма, и к нему возврата нет.
«Математические начала натуральной философии»
были таким же порождением «аналитической» традиции
Нового времени, как философия Гегеля, которая претен-
претендовала на роль «философских начал математики и нату-
натуральных наук» не в меньшей мере, чем всей остальной
области знания. Словно предчувствуя крушение идей
интеллектуальной интуиции, Гегель с отвращением пи-
пишет о всяких попытках изучать мыслительные процессы
через их знаковые, языковые проявления, строить комби-
комбинаторные схемы, моделирующие скрытые от непосредст-
непосредственного видения мыслительные акты. С досадой он от-
отмечает упорство Лейбница в отстаивании идеи «универ-
«универсальной характеристики» «несмотря на ее незрелость и
поверхностность» [там же, с. 131]. Словно в ответ Гегелю
один из создателей современной логики Дж. Буль писал
в 1854 г.: «Сущность математики состоит не в том, чтобы
заниматься идеями числа и величины» [цит. по: Бурбаки,
1965, с. 319]. Подход к математике как теории операций
произвольной природы, допускающих , множество интер-
интерпретаций, позволил создать логические исчисления, опре-
определяющие понятие доказательства,— увы, на том презрен-
презренном языке, на котором «определения умозаключения
приравниваются....к сочетаниям костей или карт при игре
в ломбер, разумное берется как нечто мертвенное и ли-
лишенное понятия...» [Гегель, 1812, с. 130].
Прежде чем наступил век техницизма и позитивистского
утилитаризма в идеологии науки буржуазного общества,
эта идеология прошла через период рационалистической
романтики и отнюдь не заслуживала тех упреков, которые
ей адресовал Гуссерль. Но в буржуазной философии конца
XIX — начала XX в. не было идей, опираясь на которые
можно было отстоять идеалы рационализма.
20
Актуальность проблемы «понимание и доказательство»
в современных условиях связана с острыми социальными
проблемами, с научно-технической революцией, с потреб-
потребностями осмысления бурного развития естествознания и
математики. Но по существу проблема не нова, ее истоки
у колыбели философского мышления. Решение проблемы
в том виде, в каком она поставлена сегодняшними обстоя-
обстоятельствами, требует прежде всего постановки ее в ясном
философском контексте, с учетом необходимости обоснова-
обоснования новой версии научного рационализма.
Современный научный рационализм должен быть после-
последовательно материалистичен. Представление о тождестве
мышления и бытия в любой форме, принимавшееся тради-
традиционным рационализмом и нашедшее предельное выраже-
выражение у Гегеля, как раз и было той идеалистической слабо-
слабостью, которая сближала философию и религию, превраща-
превращала апологию разума в апологию веры.
Современный научный рационализм не может не быть
диалектичным. Он, в частности, должен основываться на
идее диалектического взаимодействия субъекта и объекта
познания и деятельности, на идее практики как величай-
величайшем завоевании философской мысли.
Марксистский материализм сохранил древнюю фило-
философскую идею о том, что внешний мир, как человеческий,
так и природный, имеет для человека смысл, который дол-
должен быть понят, — идею, иедоступную для метафизическо-
метафизического материализма. Глубокий анализ К. Марксом понятия
«потребительная стоимость» является образцом решения
этой проблемы. Предметы внешнего мира могут быть по-
полезны либо вредны для человека, и эта их ценностная ха-
характеристика является объективной, не зависящей от су-
субъекта. Однако раскрытие полезности вещи есть дело
всей человеческой истории, и в этом смысле полезность —
дело рук человека — субъекта исторического развития.
Аналогично можно говорить сегодня об информации, или
«познавательной ценности» объективных процессов. Мы
читаем «книгу природы» вследствие того, что она явля-
является, так сказать, «раскрытой книгой человеческих сущ-
сущностных сил». В этом сложность проблемы, так как не-
нелегко отделить человеческие сущностные силы от того,
что с их помощью мы открываем, нелегко элиминировать
антропоморфный элемент из знаний. Но это и перспек-
перспективный путь решения проблемы.
Подход к субъекту познания как к практически дейст-
действующему общественному человеку предполагает исследо-
исследование той активности, которая может быть охарактеризо-
21
вана как присвоение человеком внешнего мира. Посколь-
Поскольку же разум — лишь одна из сторон, регуляторов, одно-
одновременно норм и результатов практической активности,
можно заранее сказать, что «познавательная ценность»
никогда не будет исчерпывать тот смысл, который мир
открывает человеку. И понимание как сведение непонят-
непонятного к помятному в некоей системе не ограничится раци-
рациональной аранжировкой явлений окружающего мира.
Концепция практики, развитая марксистско-ленинской
философией, открывает возможности нового понимания
разума как деятельности особого рода. Марксистское по-
понимание деятельности сохраняет традиционное рациона-
рационалистическое представление о свободе как осознанной не-
необходимости в том смысле, что для него господство над
обстоятельствами может быть результатом только успеш-
успешного познания внешнего мира. Однако у Энгельса речь
идет не просто об осознанной необходимости, а о способ-
способности принимать решения со знанием дела [Энгельс,
т. 20, с. 116]. (Работы К. Маркса и Ф. Энгельса цитиру-
цитируются по 2-му изд. Сочинений). Тем самым подчеркивает-
подчеркивается существенное различие между бессильным осознанием
собственного рабства и гордым осознанием объективной
истины. Принятие решения предполагает наличие выбо-
выбора, иначе нет свободы. Центр тяжести проблемы перено-
переносится на ответственность за выбор, на его последствия.
С этой точки зрения «аналитическое следование» от-
отнюдь не является неким вытеканием истин из удачно вы-
выбранных гаачал. Как и в практической деятельности, че-
человек формулирует желанную теоретическую цель и
ищет для нее подтверждений или опровержений. Будущая
теорема рождается раньше, чем ее доказательства, иног-
иногда она доказательств не получает, а иногда доказывает-
доказывается ее отрицание. В плане деятельности мышление также
может быть рассмотрено через понятия «цель» и «средст-
«средства». Если целью рациональной деятельности является ус-
установление истинности некоего положения (суждения, ут-
утверждения) , то доказательство — это то средство, кото-
которое ведет к данной цели.
Общее понятие рационального действия может быть
определено на этой основе. Речь идет не о том, что вся-
всякое действие рационально, если оно может быть пред-
представлено в виде доказательства или если могут быть пре-
представлены доказательства его разумности для человека.
Действие нерационально, если средства не обеспечивают
достижение цели или если достижение цели ведет к по-
последствиям, противоположным цели. Вне зависимости от
22
того, к какой сфере относится деятельность и какова при-
природа целей, определение нерациональности действия дол-
должно быть достижимо средствами рационального (доказа-
(доказательного) мышления.
§ 3. Доказательство и понимание
в свете методологической ситуации
в современном естествознании
Революция в естествознании и кризис оснований мате-
математики на рубеже столетий поставили перед методологи-
методологией науки тесно связанные между собой проблемы анализа
степени достоверности, обоснованности, истинности ос-
основных положений фундаментальных наук и анализа
смысла терминов и утверждений теорий высокой степени
абстрактности. Рассмотрим, какое влияние оказала мето-
методологическая ситуация, сложившаяся в науке после 60-х
годов, на постановку и способы решения указанных про-
проблем в современном естествознании.
Формальный анализ языка науки наибольший автори-
авторитет завоевал к 40—50-м годам. В 50-х годах методы
логической семантики проникают в алгебру, складывает-
складывается особая область, промежуточная между логикой и ма-
математикой. Родственные методы связаны с развитием ки-
кибернетики, и появление уже первого поколения киберне-
кибернетических машин (ламповые машины 50-х годов) чрезвы-
чрезвычайно повысило авторитет современной логики. В свою
очередь, в логике используются теоретико-информацион-
теоретико-информационные представления для определения в первом приближе-
приближении понятия семантической информации. Понятия «язык»,
«информация» входят в генетику. В 1953 г. Уотсон и Крик
предлагают модель ДНК, и спустя год физик Г. А. Га-
мов ставит вопрос о коде наследственности. В 1961—
1967 гг. идет работа по расшифровке кода наследствен-
наследственности, закончившаяся полным успехом. Термин «инфор-
«информация» ставится в соответствие термину «энтропия» и по-
понимается как мера упорядоченности в природе (величи-
(величина, обратная энтропии,— «мере беспорядка»). Таким об-
образом, складывается как бы общая картина о чтении
«книги природы», основанная на логико-семантических
методах и идеях. В диалог «человек — природа» вмеши-
вмешивается посредник — «мыслящая», то есть «понимающая»
и «дедуцирующая» машина, но это не усложняет, а нао-
наоборот, упрощает ситуацию, так как стимулирует разра-
разработку некоей формальной семиотики, в основе которой ле-
лежит логическая теория знаков.
23
Попытаемся рассмотреть, какие сдвиги произошли в
весьма отдаленных друг от друга областях, как они по-
повлияли на перекличку идей в круге «мысль, знак, инфор-
информация, действительность».
Первые послевоенные десятилетия в области физики
знаменовались наращиванием мощностей эксперименталь-
экспериментальной базы (реакторы, ускорители; параллельно в астрофи-
астрофизике— методы радиоастрономии), открытиями новых ча-
частиц, поисками путей построения общей теории элемен-
элементарных частиц и объединения двух фундаментальных под-
подходов — релятивистского и квантового. Середину 60-х го-
годов здесь можно считать переломной.
Идея кварков, выдвинутая М. Гелл-Манном в 1964 г.,
положила начало тому направлению поиска объедини-
объединительных схем в теории элементарных частиц, которое за
два десятилетия привело к синтезу теорий электромаг-
электромагнитных, сильных (ядерных) и слабых взаимодействий.
Сегодня мы можем говорить о некоторых общих «алго-
«алгоритмах действия» в области трех упомянутых фундамен-
фундаментальных сил подобно тому, как мы говорим об алгорит-
алгоритмах действия механизма наследственности и эволюции,
независимо от того, какой именно биологический вид
подразумевается. Хотя испытывать подобный оптимизм
относительно четвертого фундаментального типа взаимо-
взаимодействий — гравитационного — рано, однако можно ска-
сказать, что некоторые утверждения относительно будущего
синтеза всех теорий бесспорны.
Поиск единой теории тем путем, каким его проводил
Эйнштейн, оказался неперспективным. Ни у кого не вы-
вызывает сомнения, что неудачи упорного многолетнего тру-
труда великого физика XX в. связаны с игнорированием
квантовой природы взаимодействий. Новые объединитель-
объединительные подходы рождаются на основе квантовомеханических
представлений путем обобщения огромного эксперимен-
экспериментального материала.
Но чрезмерная привязанность Эйнштейна к классиче-
классическим представлениям отнюдь не влияла на его взгляды
относительно объективности содержания физических тео-
теорий. Что касается релятивистской физики и основанной
на идеях ее космологии и астрофизики, то послевоенные
годы принесли полный триумф идее «расширяющейся
Вселенной». Г. А. Гамов выдвинул теорию «большого
взрыва» A946), подтвержденную открытием реликтового
излучения в 1965 г. Несомненно, с одной стороны, что
здесь ие просто удобная математическая схема, а более
или менее достоверное описание какого-то этапа в разви-
24
тии космоса; несомненно, с другой стороны, что в карти-
картину вносят вклад какие-то сильные начальные допущения,
хотя бы потому, что в момент «большого взрыва» такие
физические условия, как бесконечная плотность вещества»
не могут реализоваться. Развитие квантовых представле-
представлений потребовало считаться с объективным содержанием
абстракций теории. Когда в 1932 г. Гейзенбергом был сде-
сделан первый шаг в объединении частиц в семейства, про-
протоны и нейтроны рассматривались как два состояния од»
ной частицы — нуклона, различающиеся проекциями ис-
искусственно введенного изоспина. И изотопический спин, и
вспомогательное изотопическое пространство рассматри-
рассматривались как чистые математические абстракции, лишь фор-
формально используемые для предсказания исходов экспери-
экспериментов. Современная физика элементарных частиц сло-
сложилась после того, как выяснились законы сохранения
изоспина и он приобрел реальный физический смысл.
Создание единой фундаментальной физической теории
еще не закончено, «великий синтез» находится в процес-
процессе становления. И современная физика продолжает выра-
выработку новых устоев знания, начатых на рубеже столетий.
Однако уверенности и понимания перспектив сейчас не-
несравненно больше, чем в первые десятилетия. Новые тео-
теории базируются на надежной основе. Если речь идет о
выяснении смысла физических понятий, то апелляция к
наблюдаемому сейчас приобрела совсем иной характер,
чем в 20-е годы. Старые «ненаблюдаемые понятия» эли-
элиминированы из физики, но их место заняли не менее «не-
«ненаблюдаемые». Хорошее операциональное определение
остается, конечно, необходимостью, так как иначе слабеет
связь теории и эксперимента, но тезис о сводимости тео-
теории к эмпирии явно читается иначе. Если имеется хоро-
хорошая теория, то экспериментальные задачи могут быть
сведены к теоретическим, то есть вместо того, чтобы ста-
ставить эксперименты, можно произвести теоретические рас-
расчеты. И наоборот: теоретические задачи могут быть све-
сведены к задачам эксперимента и наблюдения — если тео-
теория не может дать ответа на какой-то вопрос, надо вместо
поисков теоретического „ответа поставить эксперимент
(наблюдение). И здесь прав оказывается Эйнштейн: лишь
теория решает, что именно можно наблюдать. Но это зна-
значит и другое: лишь теория позволяет понять, что показал
эксперимент.
В области формальной методологии науки — логики и
оснований математики — новые рубежи были также до-
достигнуты к середине 60-х годов. Здесь следует прежде
25
всего отметить работы в области логической семантики
Крипке, Хинтикка, Монтегю и других, важнейшими ре-
результатами которых было создание множества «вполне
хороших» с семантической точки зрения логик. Тем са-
|Мым вопрос о соотношении логики и математики требует
[уточнения: о какой логике идет речь? Несмотря на то что
классический первопорядковый язык остался стандарт-
шм и в некотором смысле фундаментальным, а тезис ин-
Гуиционистов о зависимости логики от предметной облас»
ги рассуждений получил существенные поправки, множе-
множественность полноценных логических теорий влияет на ме-
методологическую ситуацию в науке. Этот факт требует но-
нового ответа на вопрос, что есть логика, и корректирует
Задачу понимания в терминах логики основных идей ма-
математики.
Известная теорема Коэна A963) о независимости
континуум-гипотезы заставила по-новому посмотреть на
результаты тридцатилетней давности. Она еще раз пока-
показала, что не может быть такой «логической вышки», с
которой метатеоретик мог бы единым взглядом окинуть
все пространство оснований математики; мы движемся все-
всегда внутри этого пространства и можем судить только о
совместности аксиом друг с другом. Косвенным резуль-
результатом работы Коэна было влияние, оказанное его мето-
методами на развитие теории категорий. В итоге после сере-
середины 60-х годов в основаниях математики сложился
лодход, не менее общий, чем теоретико-множественный.
Понять математику можно, таким образом, исходя из
логики, а можно и наоборот — изложить логику на осно-
основе теории множеств или в теоретико-категорных терминах.
Поскольку идеалы логистического пуризма неосуществи-
неосуществимы, то «логическую очевидность» нельзя рассматривать
лак единственно надежную основу науки.
Исследования в области логики получали мощный
стимул от практики кибернетического моделирования, от
компьютерной техники. Появление новых поколений
ЭВМ, базирующихся на новых элементных базах (полу-
(полупроводниковые машины 60-х годов, интегральные схемы
третьего и большие интегральные схемы четвертого по-
поколений ЭВМ), не только наращивало возможности ма-
машин, но и переносило центр тяжести с собственно вы-
-числительной работы на обработку информации. Начиная
с первого поколения машин совершенствование «искус-
«искусственного интеллекта» шло в нескольких основных напра-
направлениях: алгоритмизация шахматной игры и аналогичных
«стратегических» игр; программирование задач, требу-
26
ющих (на математическом материале) не вычислений, а
рассуждений; автоматическое распознавание образов; ма-
машинные программы перевода с одного языка на другой.
По мере увеличений удельного веса обработки информа-
информации тематика машинного перевода все больше связы-
связывалась с тематикой теории рассуждений. В ЭВМ пятого
поколения, где «понимание» устной команды машиной
крайне важно, такая связь лингвистической и логической
проблематики особенно тесна.
Первоначально задача машинного перевода представ-
представлялась в следующем виде: имеется некий текст на входе,
он должен быть преобразован в текст на выходе, для этого
надо иметь соответствия между словарями входного и вы-
выходного текста и некоторые правила трансформации, по-
позволяющие получать новый текст в соответствии с требо-
требованиями грамматики и стилистики. В русле решения этих
задач была построена программа так называемой тран-
трансформационной грамматики Хомского A957). Развитие\
лингвистических исследований привело к выводу, что ре-\
шение ряда собственно лингвистических задач невозможно
без учета некоторой нелингвистической информации, неко-
некоторых знаний о мире. Это до некоторой степени обескура-
обескураживающий результат, поскольку оказывается неясным,
возможно ли знание языка, независимое от контекста его j
использования.
Впервые возможность построения такой семантики
естественного языка, которая включала бы некоторые
знания о мире, схемы рационального поведения, была
предложена у нас Ю. С. Мартемьяновым. В области ки-
кибернетических применений логики и лингвистики наиболее
эффективными оказались как раз те исследовательские
программы, которые учитывают погруженность интел-
интеллектуальной деятельности в некоторый контекст. В рам-
рамках, определенных конкретной концептуальной схемой
(«фрейм»), машина вполне справляется со сложными
«интеллектуальными» задачами. В 70-х годах значитель-
значительных успехов добилась группа исследователей Стэнфорд-
ского университета (Р. Шенк, К. Ризбек и др.), программа
которых пересматривала^ в частности, представление о
том, что решение интеллектуальных задач происходит в
языковой форме. «В своих первых исследованиях мы были
не особенно озабочены проблемами человеческого интел-
интеллекта (как-то: намерения, дедукция, умозаключения т. д.),
однако язык очень трудно отделить от них. Изучение язы-
языка^ в действительности не может быть оторвано от ситуа-
ситуаций, в которых он используется. Нет такой грани, где кон-
27
чается язык и начинается память, намерения или убежде-
убеждения. Следовательно, мы оказались вовлеченными в
попытки моделирования всех аспектов интеллектуальной
деятельности, которые связаны с языком. Другими слова-
словами, мы пытались заставить машину разговаривать, и
единственный способ сделать это — заставить ее также
немножко мыслить» [Шенк, 1980, с. 21].
Предполагается, что владение данным языком позво-
позволяет при восприятии некоторого смысла сформулировать
совокупность некоторых ожиданий. Знаковая последова-
последовательность принадлежит к данному языку, если она по-
порождает в нем ожидания или влияет на уже существу-
существующие. В программах для искусственного интеллекта пред-
предполагается, что способ кодирования принципиально отли-
отличен от «обычных» языковых выражений, так как должно
быть допустимо известное многообразие языковых форму-
формулировок ответа («ожиданий»), иногда с пренебрежениями
грамматики.
Можно в связи с этим вспомнить старые исследования
психологии творческого мышления [Адамар, 1943—1959].
Ответы крупных ученых показали, что кодирование смы-
смысловых отношений у них сугубо индивидуально и чаще не
связано со словесными формулировками. Вопрос, очевид-
очевидно, не в том, как «надо» кодировать смысловые единицы,
а в том, с точностью до чего различимы и отождествимы
языковые выражения, соответствующие ожиданиям в дан-
данном языке. Уже констатация того факта, что ожиданию
может соответствовать множество языковых выражений,
означает, что кодироваться это множество может любым
выражением, для данного индивида эквивалентным в дан-
данной ситуации ожидания любому из некоторого множества.
Для машины код, конечно, должен быть определен.
В связи с определением возможных «ожиданий» особое
значение как для логики, так и для лингвистики приобре-
приобрело исследование структуры вопросов, которые человек за-
задает миру, и ответов, которые могут быть сформулирова-
сформулированы и при определенных условиях приняты. Реконструкция
схем, по которым выстраиваются «ожидания» и которые
воспроизводят возможные схемы деятельности в данной
предметной области, позволяет формально описать ситуа-
ситуацию понимания, а реконструкция условий, при которых в
данной познавательной ситуации некоторые «ожидания»
выбираются и принимаются как единственно возможные,
формально описывает доказательство.
Такой подход имеет тот изъян, что в нем становятся
труднопреодолимыми и даже условными границы между
28
логикой и не-логикой, языком и внеязыковой информа-
информацией. Однако, быть может, это — достоинство, так как
постулирование четких границ никогда не сопровождалось
реальными эффективными процедурами разграничения
(лингвисты всегда сталкивались с неразличимостью лекси-
лексической семантики и «здравого смысла», а логики понимали
условность выделения сферы «чистой логики»).
При охарактеризованном подходе особый интерес при-
приобретают некоторые общие схемы рассуждений или,
лучше сказать, схемы вопросов, задаваемых миру данным
индивидом, данной культурой или данной теорией. В част-
частном случае научных теорий речь идет о «парадигмах»
(Т. Кун) или «исследовательских программах» (И. Лака-
тош) и т. п. Исследование подобных схем связывает се-
семантику и прагматику (в новом, расширенном понимании
этих семиотических терминов) с таким методом исследо-
исследования, когда отправной позицией является не язык, порож-
порождающий текст, а текст, из которого реконструируется
язык. Общий подход такого рода обоснован уже в 30-х
годах М. М. Бахтиным, развитие в семиотике он получил
в конце 50 — начале 60-х годов (Э. Бенвенист, Вяч. Вс. Ива-
Иванов, В. Н. Топоров и др.). Налицо характерное для мето-
методологической ситуации нашего времени соединение идей
в области физико-математических и гуманитарных наук.
Попытки обобщения вырисовывающейся концепции по-
понимания неизбежно сталкиваются с трудностями, когда
речь заходит о «языке ДНК». Между тем нет никаких
сомнений в том, что «а молекулярном уровне происходит
«считывание информации». После открытий ревертазы,
рестриктазы и других структур молекулярного уровня,
связанных с методами генной инженерии G0-е годы),
удалось в принципе заполнить лакуну между молекуляр-
молекулярной генетикой и теорией эволюции. Были найдены меха-
механизмы изменчивости и отбора на уровне ДНК и РНК, по-
позволяющие совершать испытание новых вариантов без
полного отказа от старого; эволюция перестала казаться
перетасовкой одних и тех же генов. Имеется еще немало
проблем, требующих решения. К примеру, необходимо
выяснить, как отдельные участки ДНК читаются белками,
как вообще белки распознают нужную информацию.
Но есть и принципиальные вопросы: что значит в этом
"контексте слово «распознавать», «читать», в каком смысле
на молекулярном уровне можно говорить об «ожиданиях»
и «понимании» и можно ли говорить о «считывании ин-
информации» уже на уровне механизма живого? Эффектив-
Эффективность теоретико-информационных представлений, возмож-
29
ность использования семиотических идей на биологичес-
биологическом уровне доказана развитием биологии. Но антропо-
антропоморфность используемых понятий несомненна.
Еще в большей мере сказанное относится к паре поня-
понятий «информация — энтропия». После работ Бриллюэна
большинство ученых принимает совпадение формул, опи-
описывающих энтропию и информацию как некую связь по
смыслу (хоть и с отрицательным знаком: информация
есть нечто противоположное энтропии). Это влечет пони-
понимание фундаментальных сторон неживой природы в тер-
терминах «порядок — хаос». Но если для Бриллюэна с его*
откровенным субъективизмом антропоморфность пред-
представлений о «порядке» естественна — порядок для него
привносим в природу мы, сама по себе вне наблюдения
она ничто,— то материалистическая философия обязана
уточнить понятия так, чтобы лишить их антропоморфных
черт. Если такое уточнение окажется удовлетворитель-
удовлетворительным, можно будет осмысленно говорить о чтении «книги
природы» и о языке, на котором она «написана».
Понятия «хаос» и «порядок» приобретают новое и ин-
интригующее значение в современной науке о природе в
свете изменений в понятийном аппарате физики, связан-
связанных с изучением нелинейных процессов. Ньютонова физи-
физика была линейной по существу — ее математический ап-
аппарат приспособлен к изучению линейных зависимостей,
откуда специфический «лапласовский» детерминизм. Сов-
Современная физика строится как изучение более сложных
взаимозависимостей нелинейного характера: нелинейна
общая теория относительности, нелинейны современные
теории поля. Изменения в математическом языке совре-
современной физики, связанные с описанием хаотизации и воз-
возникновением «из хаоса» таких явлений, как солитоны
(А. С. Давыдов), по-видимому, принадлежат к еще пло-
плохо осознанным сдвигам в современном научном мыш-
мышлении.
Подводя итоги, можно отметить следующие тенденции
научного и научно-технического прогресса последних деся-
десятилетий, имеющие отношение к обсуждаемой теме.
Развитие естествознания идет ко все более «необыч-
«необычным», удаленным от классических, идеям, все более опи-
опирается на математические формализмы, лишенные очевид-
очевидности и наглядно-опытного содержания. Вместе с тем
математический аппарат теорий все очевиднее приобрета-
приобретает функции не вычислений, а объяснений, превращается
из моста, соединяющего эксперименты путем вычислений
и доказательств, в концептуальное содержание теоретиче-
30
ских представлений. Вопрос о понимании смысла того,,
что стоит за инвариантами, симметриями, сохранением
величин, становится все более сложным и менее сводимым-
к наблюдению и эксперименту.
Понимание универсума не может быть достигнуто пу-
путем выстраивания в один ряд теорий различного уровня
абстрактности, начиная от логики и кончая эмпирически-
эмпирическими науками. Ни одна наука, включая логику, не может
претендовать на привилегированное положение «начала»
— все «начала» взаимозаменимы. Это относится и к пони-
пониманию, и к доказательству (обоснованию наук).
Вырисовывается общая картина «книги природы»,
предтечей «чтения» которой являются информационные
процессы на уровне неживого, если о них можно говорить
обоснованно. Уяснение этих процессов требует обобщения
и философского осмысливания данных современной науки
о порядке и хаосе, причине и цели, стабильности и эво-
эволюции.
Общие идеи, связанные с семиотикой знака и смысла,,
охватывают все более широкий круг фундаментальных и
прикладных наук, включая гуманитарные.
Крушение идеалов логицизма не только не означает
ослабления позиций современной логики,— наоборот, все
более широкое использование алгебры, топологии, теории
категорий в логике, расширение «номенклатуры» логичес-
логических теорий способствуют привлечению логики к решению
таких задач, которые раньше никогда с логикой не сопри-
соприкасались.
Понимание, вообще говоря, не только не требует дока-
доказательства, но и не обязательно является процессом раци-
рациональным. Таково понимание музыки, понимание живопи-
живописи, взаимопонимание близких людей и т. д.: здесь нельзя
даже предполагать, что эти процессы вербализуемы. По*
нимание может быть охарактеризовано в терминах психоД
логии как ассимиляция, адаптация и аккомодация лично-1
сти и личностью внешнего мира. Нормы и ценности, обра-
образующие ассимилирующую структуру, различны в различ-
различных сферах жизнедеятельности человека, общее у них
лишь то, что они организованы вокруг некоторых цент-
центров «Я». Принятие или непринятие явления внешнего ми-
мира в систему ценностей, непосредственное или опосредо-
опосредованное рядом взаимосвязей, и есть процесс (и результат)
понимания.
31
Понимание в той степени, в которой оно является ре-
результатом языковой, вербальной коммуникации рациона-
рационально в том смысле, что оно может находиться под раци-
рациональным контролем. Вербальные сообщения проходят че-
через сознание, но это отнюдь не значит, что все отношения,
осознаваемые благодаря коммуникации, действительно
проходят через сознание, фиксируются в нем и контроли-
контролируются им. Существуют объективные социальные процес-
процессы — не в смысле их «подсознательности», а в том смысле,
что они являются надличностными продуктами социаль-
социального развития и не могут адекватно осознаваться лично-
личностью, как не может индивид охватить все многообразие
общественного бытия. Систему нормативов человек вос-
воспринимает от общества, в моменты исторических перело-
переломов задумываясь над ними, но, как правило, пользуясь нор-
нормами без рационального контроля над ними, даже если
они рассогласованы.
Совсем иное дело — познание мира, в том числе мира
норм и ценностей человека. Познание требует оценки со-
соответствия сообщения тому, что есть на самом деле, или
оценки на истинность. Всякое понимание сообщения, кото-
которое противоречило бы этому требованию, отвергается как
неправильное. Конечно, даже сам человек иногда склонен
к самообману во имя удовлетворения других интенций, но,
как правило, он жестоко расплачивается за это. Созна-
Сознательная ложь есть социальный феномен, но относится она
не к сфере познавательной деятельности. Тем самым по-
понимание как феномен познавательного процесса, связыва-
связывается с доказательством истинности или ложности понятого.
Вопросы, связанные с отношением «понимание и дока-
доказательство», требуют отчетливого философского представ-
представления о взаимосвязи отражения внешнего мира в созна-
сознании человека и активной деятельности человека по осво-
освоению этого мира. Марксистская концепция практически-
деятельностного отношения общественного человека к его
миру, не зависящему от него и вместе с тем выделенному
из универсума всей историей человека и человечества, име-
имеет огромные эвристические возможности в качестве основы
анализа проблемы.
Глава II
О СТАТУСЕ ПОНИМАНИЯ
§ 1. Понимание как духовно-практическое
освоение мира
Понимание является сложной системой различных
субъективных и объективных, теоретических и практичес-
практических действий, самостоятельной формой освоения действи-
действительности, сравнимой по своей многоаспектности, много-
уровневости и многокомпонентное™ с системой познания.
Точно так же, как нельзя познание свести к одной проце-
процедуре, уровню, акту субъективной, объективной, теоретиче»
ской или чисто практической деятельности, столь же не-
несводимо к единственному аспекту и понимание.
Вместе с тем для изучения такого сложного явления,
как герменевтический процесс, целесообразно выделить
какую-либо одну модельную репрезентативную форму по-
понимания. В качестве таковой будем рассматривать диало-
диалоговую структуру, ядром которой является субъект-субъек-
субъект-субъектное отношение. Но подобный взгляд может быть лишь
предварительным допущением, ибо герменевтические про-
процессы не исчерпываются сферой человеческой коммуни-
коммуникации, а относятся к особому типу освоения объектов
внешнего мира. По характеру функционирования понима- \
ние можно рассматривать как генерализацию диалоговых \
структур на всю сферу человеческого освоения мира, )
включая познавательные (субъект-объектные) и практи- /
ческие (субъект-предметные) отношения. I
Такая генерализация диалоговых структур за пределы
субъект-субъектного отношения оказывается возможной
благодаря способности ^общественно-исторической прак-
практики трансформировать объекты в культурные феномены,
превращать их в «голоса» человеческой деятельности, что
позволяет осуществить резонанс сознания в вещах, свое-
своего рода «встречу» слова с вещью, когда весь мир предста-
предстает как «события, чреватые потенциальным словом» [Бах-
[Бахтин, 1979, с. 365]. Здесь и возникает вопрос, как расцени-
расценивать эту практическую деятельность, реализующую возмо-
3 - 6-524 о*
жность генерализации диалоговых структур на всю сферу
человеческой культуры? Является она компонентом, сос-
составной частью процесса понимания или относится к его
предпосылкам? И что вообще важнее для раскрытия
сущности понимания — чисто теоретическая область era
фиксации или действенно-практические акты его консти-
туирования?
Генерализация диалоговых структур на предметную
сферу равнозначна «текстовому» заданию объектов в си-
системе социокультурной деятельности, когда они выступа-
выступают как репрезентации, знаки определенной информации.
Тогда сама имитация «диалога» человека с вещью, назы-
называемая пониманием, выступает как отображение текста
на тексте и как его переоценка в новом контексте. Что ка-
касается самого диалога как модели всего процесса понима-
понимания, то в этом качестве он подчиняется определенным по-
постулатам.
Среди них логический постулат очерчивается возмож-
возможностью единства концептов, возможностью принципиаль-
принципиального сведения текстов, генерированных участниками гер-
герменевтического отношения, к некоторой единой информа-
информационной системе, или общему, интегральному смыслу. В
рамках строго субъект-субъектного отношения такая ин-
интеграция концептов может выступать и в виде требования
совпадения стиля мышления членов герменевтической си-
ситуации (если последний рассматривать как одно из усло-
условий изоморфизма мыслительных процессов).
Презумпция осмысленности, согласно которой понять
можно лишь то, что имеет смысл и, следовательно, приоб-
приобщено к человеческой деятельности, составляет гносеологи-
гносеологический постулат. В силу такой осмысленности мы понима-
понимаем то, что понимают другие или могут сделать предме-
предметом своей деятельности.
В качестве онтологического постулата понимания вы-
выступает тезис о культурно-исторической интерсубъектив-
интерсубъективности, требование обращения к той культурной онтологии,
которая очерчивает предметное предпонимание и связан-
связанный с ним базис несомненности. Под последним имеется в
виду система различных оснований (в том числе аксиома-
аксиоматических начал фундаментальных научных теорий), норм
и образцов (парадигм) определенной культуры, с помо-
помощью которых вырабатываются критерии осмысленности,
рациональности, доказательности, общезначимости, пони-
маемости человеческой деятельности, а также нерефлек-
нерефлексивный опыт (включая интуицию, здравый смысл, очевид-
очевидность) и багаж эмпирической безусловности (несомнен-
34
ных фактов типа смертности человеческого тела, разливов
рек, звездных ритмов и т. п.).
Наконец, в качестве психологического постулата пони-
понимания выступает презумпция «услышанности», то есть
расчет, установка на адекватное понимание, без которых
нет стимула к общению. Герменевтической ситуации все-
всегда сопутствует надежда на отзвук, на различимость че-
человеческого голоса даже на самых «ревущих» широтах
истории, какие бы массивы обстоятельств, толщи вещей
и идей его ни заслоняли. В этом плане понимание ассоци-
ассоциирует «пространство встречи» с ответом, реакцией на за-
запрос.
Указанные постулаты характеризуют специфику дея-
деятельности, связанную с пониманием. Главная задача ана-
анализа этой деятельности заключается, однако, не столько в
решении проблемы природы понимания, сколько в ответе
на вопрос, как возможно понимание? Ответ на этот во-
вопрос и будет совпадать с решением проблемы природы и
статуса понимания.
Дело в том, что понимание как акт представления смы-
смысла того либо иного феномена предполагает наличие смы-
смысловой предзаданности исследуемого явления. Но такая
смысловая нагрузка не является генетически присущей
природным объектам, что, конечно, не исключает их из
компетенции понимания. Понимание является всеобщей
характеристикой человеческого освоения мира имен-
именно потому, что конституируется через приобщение
объектов к смыслам человеческой деятельности. Причем
это приобщение не сводится исключительно к прямой со-
социально-исторической трансформации природного объекта
в культурный, но может осуществляться и опосредство-
опосредствованно, по отношению к объектам, с которыми нельзя всту-
вступить в прямой контакт по меркам нашего макромира (ти-
(типа внегалактических явлении, или «сингулярности»). В
таких случаях в естествознании используются приемы
смыслообразования объектов, связанные с так называемым
антропным принципом.
Суть этого принципа может быть сведена к тезису: «то,
что мы ожидаем наблюдать, должно быть ограничено ус-
условиями, необходимыми для нашего существования как
наблюдателей» [Картер, 1978, с. 370]. Иначе говоря, чело-
человек наблюдает лишь те физические процессы, которые бы-
были включены в эволюцию материи, завершающуюся его
появлением. Это значит, что научная картина мира стро-
строится в предположении такого представления ее предмета,
согласно которому Вселенная устроена так, чтобы суще-
ствование жизни человека было возможным [Шкловский,
1982, с. 222].
В изложенном аспекте антропный принцип можно рас-
рассматривать как естественнонаучное выражение положения
В. И. Ленина, согласно которому практика выступает, как
«определитель связи предмета с тем, что нужно человеку»
[Ленин, т. 42, с. 290]. Соответственно получает объясне-
объяснение и возможность придания человеческих смыслов объек-
объектам, непосредственно не включенным в жизнедеятельность
человека, но связанных с нею как генетически, так и тех-
технически, по средствам наблюдения.
Формирование в процессе человеческой деятельности
смыслового потенциала вещей и дает основание для актов
понимания. Причем эта связь актов понимания с деятель-
деятельностью не исчерпывается той практической опосредован-
ностью, которая характеризует любой человеческий фено-
феномен. Понимание определяется деятельностью сущностно,
по своей природе, а не через внешнюю детерминацию.
Свойство «понимаемости» диспозиционно, т. е. характери-
характеризуется предрасположением к деятельности независимо от
того, актуализируется эта деятельность или имеет потен-
потенциальный характер [Поппер, 1973, с. 116].
Деятельность здесь выступает не как активность, при-
прилагаемая к предмету понимания внешним образом, но как
самодеятельность, субъектом которой является сам по-
понимаемый предмет. Эта деятельность выступает как соб-
собственное функционирование донимаемого феномена, как
его «жизнь». В социокультурных явлениях понимание и
осуществляется по принципам жизнедеятельности явлений
и само характеризует эту жизнедеятельность. Культура
функционирует как понимаемый феномен; ее понимание
всегда оказывается в свою очередь стимулирующим куль-
культурным процессом.
Что касается природных феноменов, то они выступают
предметом понимания в своей культурной приобщенности,
в своей способности быть потенциальным или актуальным
фактором бытия человека. Соответственно и их понима-
понимание совершается по параметрам этого социокультурного
бытия, которое полностью исчерпывает «герменевтичес-
«герменевтические» свойства природных феноменов.
В равной мере на коммуникационном уровне текст и
его понимание являются двумя сторонами одной и той же
логико-лингвистической деятельности. Они определяются,
как показал Н. Хомский, одинаковыми правилами образо-
образования и преобразования, выбора и оценки выражений
[Хомский, 1965], Это значит, что если рассматривать по-
36
нимание как процесс, то оно сведется к некоторым опера-
операциям с выражениями текста, осуществляемыми по его соб-
собственным правилам. Проблема понимания в таком случае
может быть представлена как проблема «черного ящика»,
на входе которого будет некая система выражений текста,
а на выходе — семантическая модель входного текста,
т. е. некоторая информация, извлекаемая из него по за-
закономерностям самого текста.
Эта информация не скрыта за текстом и не является
его духовной субстанцией. Она определяется как функция
текста, как результат его собственных трансформаций, на-
называемых пониманием, то есть как процесс перевода ли-
линейной последовательности символов текста в представле-
представление их смысла.
Свойство понимания совершаться по принципам само-
самодеятельности или функционирования постигаемого фено-
феномена очерчивает применительно к изучению человеческих
проблем особый этический принцип герменевтических ситу-
ситуаций. В формулировке, восходящей еще к Шеллингу, он
гласит, что человек не должен быть объектом (т. е. пред:
метом исключительно внешней активности), но должен
быть понят (то есть стать соучастником той деятельности,
которая ориентирована на него). В этом смысле деятель-
деятельность понимания аналогична раскрытому К. Марксом
способу установления себетождественности человека.
«... Человек,— писал К. Маркс,— сначала смотрится,
как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к чело-
человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает
относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и
Павел как таковой, во всей его павловской телесности,
становится для него формой проявления рода «человек»
[Маркс, т. 23, с. 62?}. Соответственно, для того чтобы по-
понять человека, необходимо совершить действия, характер-
характерные для свойственного ему самому способа конституиро-
вания человеческой себетождественности. Необходимо вос-
воспроизвести тот процесс сравнения субъекта с другими лю-
людьми, в котором «другие» рассматриваются как зеркало его
собственного бытия, в котором осуществляется возвраще-
возвращение к самому себе (установление своего тождества с дру-
другими) через выход за собственную индивидуальность.
На этом примере видно, как понимание реализуется
через подключение к деятельности постигаемого феномена
или через превращение своей деятельности в форму бытия
этого феномена. Даже на эвристическом уровне понимание
имеет адаптационный (по отношению к своему предмету)
характер. «Понимание означает адаптацию нашего концеп-
37
туального мышления к совокупности новых явлений» [Гей'
ленберг, 1971, с. 77].
/ В общем, понимание — это всегда соучастие в опреде-
' ленной деятельности, когда даже внешняя по отношению к
постигаемому предмету деятельность выступает как ре-
реконструирующая его активность. Такое «соучастие» и «ре-
«реконструкция» оказываются возможными лишь потому, что
само свойство понимания имеет деятельную природу.
/" Понимание всегда реализуется через изображение по-
' стигаемого предмета или ситуации в виде цепочки собы-
событий, реакций, действий, ответов на вопросы, мотивов или
s «сюжетов» (развертывания событий). Герменевтическая
ситуация может быть охарактеризована определенной ки-
кинематикой ее элементов, механизмами деятельности
этих элементов. Характерным примером этому может слу-
служить способ, с помощью которого были поняты явления
сверхпроводимости.
Это было одно из самых «неприступных» для совре-
современной физики явлений, которое полстолетия (вплоть до
1957 г.) оставалось теоретически непонятым. Но когда
появилась теория сверхпроводимости, ее математический
аппарат связывал это явление со спариванием элементов
в так называемые куперовские пары. Для того чтобы по-
понять внешне парадоксальный факт падения сопротивления
в проводнике при переходе к электронным парам, был ис-
использован кинематический образ танцующих пар. Ведь
пересечь переполненный танцевальный зал в одиночку зна-
значительно труднее, нежели с партнером, ибо для вальсиру-
вальсирующей пары движение в танцевальном зале облегчается.
О таком использовании кинематических образов как
факторе понимания свидетельствует тот способ эксплика-
экспликации смысла одного из наиболее трудных философских тек-
текстов — диалога Платона «Парменид», о котором писал
А. Ф. Лосев. Как известно, в этом диалоге освещается ди-
диалектика «одного» и «иного» с точки зрения восьми логи-
логических позиций. Аспиранты МГУ, изучавшие этот текст, по-
попытались кинематически, движениями представить эти по-
позиции и их взамоотношение. В результате оказалось, что
«восемь логических позиций «Парменида» в условиях яс-
ясного понимания их действительно являются сюжетом для
самого настоящего танца» [Лосев, 1983, с. 149]. Дело
здесь, конечно, не столько в «танцевальной структуре»
древнегреческих текстов, сколько в особенностях понима-
понимания, органически связанного с алгоритмами деятельности.
Понимание является теоретическим процессом лишь в
своем узком модельном варианте. В расширенном рас-
38
смотрении понимание определяется не в системе духовно- \
теоретического, но в статусе духовно-практического освоения |
мира, которое К. Маркс рассматривал как особую, само- 1
стоятельную по отношению к познанию форму взаимоот- )
ношения человека с действительностью.
Важной особенностью духовно-практического освоения
мира является то, что оно выступает как духовная деятель-у
ность, протекающая по алгоритмам:, практического__дей-"\
ствования. В этом отношении она аналогична той кантов-
ской «способности суждения», которая заключается в об-
обращении к понятиям в качестве правила приложения ду-
духовного результата к новым ситуациям действия или прак-
практики. Примером этому могут служить категории этики, со-
содержание которых характеризуется их способностью вы-
выступать рецептами правильного поведения.
Процессы духовно-практического освоения мира (од-
(одной из форм которых является понимание) при всей ду-
духовности своей природы могут быть не просто вписаны в
контексты практических действий, но и выступать в фор-
формах этих действий. Типичным примером здесь может слу-
служить «язык жестов» (кинетическая речь).
В силу такой действенной интенции духовно-практичес-
духовно-практическое освоение мира имеет преимущественную тенденцию
движения от субъекта к объекту, от задач, проблем, целей
к их реализации, то есть ориентированно на опредмечива-
опредмечивание субъективной активности в мире. В процессе духовно-
практического освоения мира «человек действительно из-
извлекает из себя все свои родовые силы (что опять-таки
возможно лишь посредством совокупной деятельности че-
человечества, лишь как результат истории) и относится к
ним как к предметам» [Маркс, т. 42, с. 159].
Соответственно, в духовно-практическом освоении мира
преодолевается гносеологический контраст субъекта и объ-
объекта. Субъект выступает как «оправдание» объекта, а в
определение объекта входит «вся человеческая практика»
[Ленин, т. 42, с. 290]. Тем самым духовно-практическое
освоение мира является как бы взглядом «изнутри» сис-
системы «субъект — объект», в которой объект так же акти-
активен, как и субъект, поскольку в нем благодаря практике
опредмечиваются сущностные силы этого субъекта. Такое
взаимоотношение субъекта и объекта лежало в основе по-
понимания явлений внешнего мира на протяжении всей челове-
человеческой истории, хотя получало, как правило, до появления
научного мировоззрения иллюзорно-превратное толкование.
В алхимии, например, исследование химических про-
процессов понималось, как «врачевание объекта», когда по-
знавательное отношение обращалось в живую связь «ле-
«лекаря» и «больного». С этой точки зрения все металлы рас-
рассматривались как «больное золото», лечение которого по-
посредством теплых ванн, огня и воды являлось реконструк-
реконструкцией объекта, восстановлением его подлинной «золотой»
сущности, ее адекватным освоением и вместе с тем пред-
предметным воплощением деяний алхимиков как «детей ис-
истины». При этом технохимические процедуры смыкаются
с духовными процессами понимания реальности, в кото-
котором ртуть и сера не только вещества, но и метафизичес-
метафизические принципы — дух и душа. Поэтому «подобное» лечат
«подобным», ибо субъект и объект не противопоставлены.
Субъект нарушает в лаборатории подобие с объектом
лишь для того, чтобы восстановить его в идеальном виде.
«Одушевление вещей (и всех элементов вещей) уравнове-
уравновешивает природу и алхимика в магических правах, делая
алхимика лекарем — демиургом. Деятельная его роль ско-
скорее магическая, словесная, нежели опытная. Живое не
перерабатываемо руками (его лишь можно улучшить про-
промывкой, очисткой и прочим)» [Рабинович, 1981, с. 68].
§ 2. Понимание в системе культуры
В силу того, что в духовно-практическом освоении ми-
мира объект становится средством утверждения субъекта,
превращается в знак его деятельности, понимание тесно
увязано с возможностью аналогии между предметной об-
областью его приложения и текстами, то есть с возможно-
возможностью раскрытия знаково-символических характеристик ве-
вещей и событий. Эта возможность реализуется в мире ку-
культуры в виде предметного символизма осваиваемых в
практике объектов, когда они выступают как вещи и как
некое иносказание, символ определенных смыслов. На-
Наглядным примером этому может служить семантика садо-
садово-парковых стилей.
Исторически сад или парк с точки зрения воплощен-
воплощенного в них искусства рассматривался как знаковая систе-
система, аналогичная книге. В этой системе фруктовые деревья
и ягодные кусты интерпретировались как напоминание о-
рае, где сад символизировал богатство и разнообразие ми-
мира, а его планировка — ту или иную концепцию этого
мира. Крестообразное пересечение аллей знаменовало бо-
божественное происхождение явлений, серпантинные дорож-
дорожки — свободу мысли, садовые лабиринты означали путь
блужданий человека, фонтаны — вечную жизнь или алле-
аллегорию, выраженную скульптурными группами, гроты вы-
40
ступали знаком единения с природой, цветы — символом
добродетелей и т. д. [Лихачев, 1982].
В системе вещного символизма, репрезентированного
миром культуры и служащего целям миропонимания, име-
имеет место не просто знаковое обозначение тех либо иных
явлений (в силу чего они приобретают определенное зна-
значение) , но и прямое замещение вещью — знаком идеаль-
идеальных значений. «Значение здесь совпадает с самим бытием,
оно переходит в предмет, составляет с ним единство»
[Шеллинг, 1966, с. 111]. Иначе говоря, свойства мышле-
мышления — знаковость, символизм, ассоциативность — в духов-
духовно-практическом освоении мира могут приписываться са-
самим вещам.
В реалистическом смысле вещный символизм исполь-
используется, например, в художественном творчестве, в полити-
политической деятельности, которая связана не только с систе-
системой гербов, эмблем, знаков отличия, но и с символичес-
символической демострацией определенных ситуаций (миролюбия,,
силы, величия, уверенности и т. д.) языком дипломатичес-
дипломатической практики. Функцией такого символизма является вы-
выработка правильной ориентации человека в мире, обозна-
обозначение основных вех миропонимания.
В силу вещного символизма в системе духовно-практи-
духовно-практического освоения мира наблюдается биполярность денота-
денотатов знаковых средств относительно образа и понятия. Эта
сопричастность понятия образу и -наоборот делает привы-
привычным их переход друг в друга в процессе понимания. В
более широком смысле такая взаимодополняемость обра-
образа и понятия обусловливает особую процедуру метафори-
метафорического концептирования, характерную для всех форм и
уровней протекания процессов понимания.
Используется метафорическое концептирование и &
современной системе миропонимания. Этим, в частности,,
объясняется широкое распространение в самых абстракт-
абстрактных разделах естествознания образного языка, служаще-
служащего целям толкования и понимания формальных моделей
современной науки. «Цвета» и «ароматы» кварков, «гор-
«горловины», «ручки», «седла» и «бублики» современной топо-
топологии, образы «Зазеркалья» в теории симметрии, «черные
дыры» и «потенциальные я*мы» в физике, «зеленые чело-
вечики» радиочастот пульсаров — примеры тому.
Касаясь этого вопроса, Д. В. Широков утверждает
следующее: «Многие считают физику наших дней наукой
абстрактной. Это ложный взгляд. Физические образы все-
всегда конкретны, всегда наглядны для ученого. Правда, на-
наглядность эта реализуется и иногда очень хитроумно. Раз-
41
вивая эту мысль, осмелюсь даже сказать так: когда нет
конкретного наглядного образа, не может появиться и
полноценная физическая теория, сколько б ни мудрили
математики... Основная тенденция, характерная для фи-
физики наших дней вообще и для ее наиболее быстро раз-
развивающейся отрасли — физики микромира, появление но-
новых физических понятий и образов все более отдаленных
и житейски наглядных. Я б назвал это повышением уров-
уровня наглядности» [цит. по: Шелест, Рожен, 1973, с. 12—13].
Метафорическое концептирование, предметный симво-
символизм, использование наглядного языка наблюдений для
представления смыслов абстрактно-математических моде-
моделей позволяют раскрыть двухуровневый характер челове-
человеческого освоения мира, когда предметы познания и прак-
практики выступают как знаки (в виде показаний приборов,
математических и культурно-исторических символов) и как
их денотаты. Тем самым постигаемые предметы обнаружи-
обнаруживают текстовые характеристики, что позволяет реализо-
реализовать их аналогию с текстами.
Подобное «текстовое» задание предметов является
продуктом трансформации природных объектов в культур-
культурные, то есть в объекты, присваиваемые человеком в опре-
определенной системе деятельности. А одним из атрибутив-
атрибутивных признаков культуры является своего рода «платонов-
«платоновская структура», когда за вещными образованиями обна-
обнаруживаются характеризующие их идеи, концепты, образы.
Такая структура конституирует культуру как воплощен-
воплощенное понимание и миропонимание человеком определенного
строя бытия. И наоборот, духовное распредмечивание ку-
культуры дает информацию понимания.
Человек причастен одновременно к трем основным
сферам бытия: 1) объективный мир, или предметность
природы и общества; 2) субъективный мир, или идеаль-
идеальность сознания; 3) мир духовной и материальной культу-
культуры, или реализация сущностных сил человека как един-
единство предметно-материального и предметно-идеального.
При этом перевод или отображение первого мира во вто-
второй характеризует познание и знание, перевод третьего
мира во второй — процесс понимания.
Коррелятом знания является объективная реальность,
в том числе предметность культуры и человека. Корреля-
Коррелятом понимания выступает культурное задание объекта.
Последнее означает освоение этого объекта в системе
определенного образа жизнедеятельности, определенных
средств бытия человека. Например, как отмечает М. К.
Мамардашвили, мадонна Рафаэля является сама по себе
42
уникальным предметом. Ее способность выступать сферой
человеческих интересов, страстей, идеалов, служить образ-
образцом для сравнения и нормой в человеческих отношениях
определенного типа делает это художественное творение
культурно-историческим феноменом общественного бытия.
Иначе говоря, тот огромный круг ассоциаций, образов, по-
поэтических, этических и социальных актов, которые поро-
породила рафаэлевская мадонна, образует особый мир, в кото-
который можно войти и в котором можно жить [Мамардаш-
вили, 1982].
Подобное «обживание» определенных объектов как
культурных миров и конституирует миропонимание. Тем
более что оно относится к объектам не только художест-
художественного, но и научного творчества.
Известно, например, что одной из драматических кол-
коллизий становления опытного естествознания (непосред-
(непосредственно сказавшейся на судьбе Галилея) было непонима-
непонимание научной картины мира, которое основывалось на по-
показаниях экспериментальной аппаратуры, приборов. Та-
Такое понимание требовало отказа от тысячелетней тради-
традиции обращения к свидетельствам авторитетов или опреде-
определенных текстов — главным основаниям интерсубъектив-
интерсубъективности, очевидности и убедительности тех или иных поло-
положений познания. Ломка подобных укоренившихся пара-
парадигм новым миропониманием, связанным с эксперимен-
экспериментальной деятельностью, определялась в значительной ме-
мере утверждением доверия к показаниям приборов. А такое
доверие вырабатывалось, в частности, не без помощи жи-
житейского опыта, накопленного практикой ношения очков,
которые начали широко использоваться в XVII в. «Обжи-
«Обживание» оптики оказалось, таким образом, увязанным с но-
новой парадигмой естественнонаучной картины мира.
Проблема включения объекта понимания в жизнен-
жизненный опыт интерпретатора и формирование самих гермене-
герменевтических ситуаций через жизнедеятельность субъектов
предполагает учет не только универсальных, но и уника-
уникальных, неповторимых аспектов этого опыта. В последнем
случае и возникает трудность совмещения интерсубъек-
интерсубъективных оснований понимания с уникальными, неповтори-
неповторимыми аспектами опыта. Как можно сделать уникальный
опыт всеобщим? Решению этой задачи и способствуют те
черты процессов понимания, которые обусловливают их
формообразование в статусе духовно-практической разно-
разновидности освоения мира.
В духовно-практической форме освоения реальности
в силу присущего ей предметного символизма объекты
43
могут выступать и как вещь, и как знак, и как представ-
представление другой вещи. Это делает возможным превращение
данных объектов в социальные факты человеческой ком-
коммуникации. Такое превращение в свою очередь способст-
способствует решению парадокса сочетания уникального и уни-
универсального в понимании.
Субъект не может свой индивидуальный опыт сделать
всеобщим. Но он может превратить его в предмет всеоб-
всеобщей сообщаемости. Универсальная сообщаемость являет-
является важной чертой понимания, характеризующей особенно-
особенности обнаружения и функционирования всеобщего в герме-
герменевтических процессах. Всеете с тем она обнаруживает
также связь герменевтических и коммуникационных про-
процессов, которая делает возможной формообразование по-
понимания в виде субъект-субъектной деятельности.
Коммуникация, однако, не исчерпывает сущности про-
процессов понимания. Она выполняет в системе герменевти-
герменевтических отношений особую роль — служит целям конститу-
ирования коллективного, общего опыта, но не сводится к
простой передаче информации. Коммуникативный аспект
понимания ориентирован на решение такой задачи: сделать
текст А через интерпретатора В достоянием субъектов
С, Д и т. д. Тем самым понимание оказывается функцией
совместной, коллективной деятельности, в которой исход-
исходный текст не просто копируется, но реконструируется в
контексте всеобщего опыта. Это в свою очередь позволяет
рассматривать герменевтический процесс как генерализа-
генерализацию сообщаемости исходного содержания, превращающей
его в предмет интерсубьективного общения. Но такое пре-
превращение выводит герменевтический процесс за пределы
коммуникации, требует обращения к тому базису несом-
несомненности, которым располагает общество на определенной
стадии своего исторического развития.
По своим задачам понимание является не столько ком-
коммуникацией, сколько реконструкцией определенного пос-
постигаемого содержания в системе интерсубъективных (об-
(общезначимых, очевидных) оснований. Если бы оно своди-
сводилось к чистой коммуникации, то тогда оказалось бы, как
отмечал А. А. Потебня, что всякое понимание является
непониманием, ибо предполагает перевод сообщаемого сиг-
сигнала на язык собственного опыта реципиента.
Понимание нельзя ограничить черепной коробкой участ-
участников герменевтического отношения. Ведь «во всякой серь-
серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь-
голове, — утверждает один из персонажей Ф. М. Достоев-
Достоевского, — всегда остается нечто такое, чего никак нельзя
44
передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы
и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда
останется нечто, что ни за что не захочет выйти из вашего
черепа и останется при вас навеки» [Достоевский, т. 8,
с. 328]. Но процесс понимания не ориентирован во «внут-
«внутричерепное» пространство. Это процесс социально-культур-
социально-культурный, предполагающий определенные горизонты очевиднос-
очевидности за пределами индивидуума. В данном отношении пони-
понимание реализуется не через экстракцию интимного мира че-
человеческой головы, а через проекцию общественного опыта,
очерченного процессом миропонимания той либо иной куль-
культуры, в систему индивидуальной жизнедеятельности. Куль-
Культура — не только воплощение понимания, его объективный
результат, но и основная сфера функционирования реали-
реализации и трансляции понимания. Если в математическом ес-
естествознании теоретический конструкт можно генерировать
без понимания, инструментально, то культуру творить без
понимания нельзя. Всякое творчество в сфере культуры од-
одновременно является и герменевтическим процессом; оно
требует сопричастности культурно-историческим феноме-
феноменам, реализации в них своих сущностных сил. В этом смысле
творчество в сфере культуры характеризуется через «син-
«синдром Пигмалиона» — создать и приобщиться к созданному.
Культура очерчивает «пространство» понимания и в том
смысле, что содержит тот багаж очевидностей, который в
ту или иную эпоху считается достаточным для обеспечения
интерсубъективности герменевтических процессов. Иначе
говоря, интерсубъективность в сфере понимания требует
обращения к закрепленным культурой традициям, нормам
и свидетельствам опыта, которые рассматриваются в систе-
системе определенной цивилизации как интерсубъективные
основания. В данном отношении понимание отличается от
познания, для которого интерсубъективность обеспечивает-
обеспечивается истиной и доказательством, то есть совпадает с объек-
объективностью, не сводится к традиции и ее производным.
Конечно, понимание предполагает истину и достовер-
достоверность. Оно участвует в их функционировании, превраща-
превращает их в фактор традиции, исторического опыта, культур-
культурной ценности. Однако понимание не продуцирует ни исти-
истину, ни достоверность, а выступает как приобщение к истин-
истинным и достоверным основаниям в формах традиции, обще-
общения, ценностных ориентации жизнедеятельности вообще,
то есть через сферу истории.
Существуют целые исторические эпохи, которые были
ориентированы на понимание, и напротив, существовали
исторические явления, которые предполагали идеологичес-
45
ки культивированную установку на непонимание. В пер-
первом случае стимулировалось развитие познания, просвеще-
просвещения, рационального взгляда на мир; во втором — субъект
ориентировался на тайну, мистику, магию, веру. Таким
образом, непонимание не всегда связано с субъективными
факторами, оно может обусловливаться особенностями оп-
определенной исторической эпохи, культуры, жизнедеятель-
жизнедеятельности людей.
Непонимание может быть результатом идеологической
установки, более того, результатом выхода за определен-
определенные познавательные эпохи. Религиозный фанатизм может
настолько сильно повлиять на сознание человека, что соз-
создаст мощный барьер непонимания между ним и современ-
современниками. И напротив, прогрессивный прорыв за пределы
принятой парадигмы, выход за границы существующей
познавательной эпохи может восприниматься как выход за
пределы объективной истины, за пределы норм принятия
утверждений в научном обществе.
Неясному пониманию противостоят в мировой истории
эпохи, принципом культуры которых становится идея по-
понимания. Одной из таких эпох, когда идея понимания при-
приобрела всеобщее значение, было Просвещение. Именно в
это время осуществился переход от узуального знания
(которое передавалось непосредственно от учителя к уче-
ученику в личном контакте и было приспособлено к индиви-
индивидуальному восприятию) к всеобщей форме знания, рас-
рассчитанного на всеобщее понимание, то есть на достаточно
широкий круг людей. Это в свою очередь потребовало соз-
создания парадигмальных текстов, учебников, рассчитанных
на массовое восприятие, на знание для всех.
Итак, понимание вписано в историю и определяется в
обобщенной форме через приобщение к историческому опы-
опыту людей. В этой причастности исторической деятельности
особенно выразительно раскрывается статус понимания.
Понимание в отличие от объяснения, описания, доказатель-
доказательства, интерпретации, обобщения и других характеризует-
характеризуется тем, что является духовно-практической формой осво-
освоения действительности. Но отсюда, конечно, не следует,
что герменевтические процессы нельзя сопоставлять с те-
теоретическим познанием.
Теоретическое познание само по себе лишь часть ду-
духовно-теоретического освоения мира. Но кроме этой ду-
духовной формы существует еще, как показал К. Маркс, ма-
материально-практическое и духовно-практическое освоение
мира. В системе различных форм освоения действитель-
действительности познание выступает, таким образом, в своей узкой
4В
спецификации. Вместе с тем знать что-либо об этих других
формах мы можем через познание, которое в таких случа-
случаях выступает как универсальная рефлексивная деятель-
деятельность, как отображение не только духовных, но духовно-
практических и практических процессов в теоретическом
знании.
Соответственно и понимание, будучи по своему статусу
аспектом духовно-практической деятельности, может на
рефлексивном уровне, уровне своего осознания, своей про-
проекции на систему мышления проявляться в виде теорети-
теоретического процесса, теоретической модели. Но в таком ракур-
ракурсе рефлексии понимание приобретает ориентацию, обрат-
обратную направлению познавательного процесса. Это значит,
что последовательность движения познания от внешнего
опыта и фактов к их духовному освоению в виде определен-
определенной системы смыслов на уровне своего осознания в герме-
герменевтических целях превращается в процесс воссоздания
объекта как результата смыслообразующей деятельности.
В теоретическом плане понимание предполагает воссоз-
воссоздание опыта изнутри, как будто бы он складывается в
результате внутреннего созерцания интенсиональных пред-
предпосылок опытной деятельности. Этот переход от внутрен-
внутреннего созерцания к внешнему может быть охарактеризован
как регрессивный опыт. Понимание на рефлективном уров-
уровне духовно-практического освоения мира и предстает
как вид регрессивного опыта, в котором смыслы интенси-
интенсионально предзаданы нашей деятельности. Регрессивный
опыт реализует метод смыслов, способ приписывания объ-
объектам смысловых нагрузок, который и является ответом на
вопрос, как возможно понимание в теоретической форме?
Но даже в такой теоретической форме понимание не
теряет своей деятельностной характеристики и выступает
как разновидность реконструирующей деятельности. Дос-
Достаточно рельефно это обстоятельство может быть проде-
продемонстрировано на примере сравнения понимания с теоре-
теоретической процедурой доказательства.
В более широком смысле осуществление понимания в
качестве теоретического процесса опирается на представ-
представление объекта (или ситуации) как результата деятельнос-
деятельности неких образующих его Агентов (атомов, сил, «стихий»,
генов, трудовых актов, событий, лиц и т. д.). Понимание
предполагает, таким образом, выделение мобильных эле-
элементов постигаемого объекта, взаимодействие которых по-
порождает этот объект.
Эти мобильные элементы могут быть названы по-раз-
по-разному. Английский исследователь Е. Чарняк называет ак-
47
тивные начала, порождающие объект понимания, «демо-
«демонами», независимо от того, что является предметом гер<
меневтического анализа: природный объект, социальная си-
ситуация или текст. В последнем случае «демоном», напри-
например, для слова «дерево» будет слово «весна», ибо она «за-
«запускает механизм» жизнедеятельности деревьев; для сло-
слова «подарок» активатором подобного рода может служить
слово «деньги».
Такая характеристика текстов через порождающие
структуры, заданные деятельностью неких активаторов,
сказывается и на построении концептуальных систем. На-
Например, различные системы миропонимания исторически
всегда формировались в виде картин деятельности «сти-
«стихий» (огня, воздуха, воды, земли) , мифологических собы-
событий, заданных деятельностью героев или богов, естест-
естественнонаучных «сюжетов» взаимодействия физических сил
или, как это принято считать, в концепции расширяющейся
Вселенной, «сценарием» большого взрыва.
Подобная поведенческая схема понимания естествен-
естественнонаучных понятий была обнаружена голландским мате-
математиком Г. Фрейденталем при построении языка для кос-
космической передачи основных результатов человеческой
культуры внеземным цивилизациям. Наука с архаических
времен, подчеркивает он, «употребляет человеческие по-
поведенческие схемы для понимания природы («Солнце не
выйдет из своей меры, иначе Эриньи, судебные приставы
Юстиции, загонят его обратно», — говорит Гераклит)».
Даже в Новое время «несмотря на закон действия, и про-
противодействия, ньютоновские силы (в действительном упот-
употреблении) все еще имеют много черт с принуждениями и
манифестациями воли в человеческом поведении... Когда
мы говорим, что ветер движет ветками дерева, или что
он может их двигать, мы разделяем природу на некоторый
пассивный фон возможности и на действующую причину,
осуществляющую некоторую возможность так же, как ин-
индивидуальная воля реализует потенциальные возможнос-
возможности индивидуума. Придавая более сильный акцент этой
черте, мы можем конструировать и понимать машины»
(цит. по: Калужнин, 1963, с. 35—36).
Возможным аспектом реализации понимания через изо-
изображение определенных схем действий является эксплика-
экспликация стратегии деятельности как способа постижения пред-
предмета этой деятельности. Скажем, для того чтобы понять
характер и природу торговли, ее можно представить в ви-
виде такой схемы: (А имеет X; В имеет У)-*-(В имеет X; А
имеет Y). По ней можно выработать определенную страте-
48
гию действия: 1) предложить больше X за Y; 2) объяс-
объяснить, почему X нужен, необходим для В; 3) создать для В
побочный дополнительный эффект от наличия X; 4) заста-
заставить В думать.что С хочет получить X, и т. д. [Минский, 1974].
Понимание, конечно, не сводится к экспликации стра-
стратегии действия; это один из многих его видов. К множес-
множеству этих видов относятся, кроме указанного, и гештальт —
понимание, характеризуемое воспроизведением общей
структуры ситуации, и эмпатия — мысленное «вхождение»
в понимаемую ситуацию, и отображение текста на тексте,
и моделирование труднопонимаемых ситуаций путем пос-
последовательного сведения их к основаниям, связанным с
базисом несомненности, и другие виды. Общими для всех
этих видов являются следующие признаки: связь со схе-
схемами действия, способность этих схем генерировать диа-
диалоговые структуры, причастность герменевтических проце-
процедур к информационной реконструкции свойств понимаемо-
понимаемого объекта.
Такая реконструкция предполагает представление ос-
основных свойств понимаемого объекта в виде системы ин-
информационных признаков; отыскание сходства этой систе-
системы (по составу, весу, числу и конфигурации признаков) с
другими объектами; вписывание системы в более широкий
контекст с целью выделения инвариантных признаков и
переоценки высказываний о постигаемом объекте с точки
зрения их включения в определенный тезаурус действи-
действительности; идентификацию объекта в новой ситуации и
сокращение с помощью инвариантных признаков неопре-
неопределенной части тех обобщений, которым подвергается ис-
исходная информационная система в ходе своего использо-
использования. Тем самым с информационной точки зрения пони-
понимание предстает как опознание смысла и реконструкция
найденных смыслов системы.
Эффективность указанных преобразований зависит от
уровня сложности системы информационных признаков изу-
изучаемой ситуации или объекта. Если система будет слишком
детальной, то рассматриваемая ситуация настолько ус-
усложнится, что ее понимание станет невозможным. Такой
же результат будет и в случае слишком бедной системы
описания. Здесь возникает" проблема пределов членения
уровней анализа ситуации. Повышение степени общности
описаний не должно снижать их разрешающей способности
ниже «ячеек», выражающих специфику предмета анализа.
И наоборот, уровень описания специфики ситуации не дол-
должен ограничивать возможности ее аналогии с другими си-
ситуациями, их объединение в общие классы.
4—6-524 49
Информационная реконструкция ситуаций или объектов
тесно связана с вопрошением, если под последним иметь в
виду ситуации, когда понимание выступает результатом
ответа на определенные вопросы и тем самым ассоцииро-
ассоциировано с самим способом формирования информационных
систем. Эти вопросы в свою очередь должны удовлетво-
удовлетворять условиям задания соответствующих параметров пред-
предметов понимания через систему действий. Примером тако-
такого вопрошения являются вопросы: кто осуществляет дей-
действие (агент)? какова цель действия? каковы последствия
(эффект)? на кого это действие влияет (получатель)? ка-
каким способом оно произведено (инструмент)? [Кулаков,
1974].
Вопрошение, таким образом, является поиском ответов
на вопрос о том, как задан предмет понимания относитель-
относительно определенных действий. Это и позволяет представить
герменевтическую ситуацию в виде неких «сценариев»,
«сюжетов», что структурно реализуется в виде фреймов.
Фреймы как одна из моделей понимания достаточно
четко демонстрируют то обстоятельство, что рациональное
представление герменевтического процесса реализуется
через схемы, стратегии, события, действия. Сам же факт
обращения к формам деятельности или способам ее рекон-
реконструкции показывает, что даже на интеллектуальном, те-
теоретическом уровне понимание выступает как рациональ-
рациональный феномен духовно-практического освоения мира. Слож-
Сложность моделирования понимания и заключается в том, что
при построении соответствующих (логико-лингвистических
или кибернетических) моделей мы имеем дело с изучением
проекции одной самостоятельной (и притом многоаспект-
многоаспектной и многоуровневой) формы освоения мира — духовно-
практической деятельности — на познание как духовно-
теоретический процесс. В результате предметом исследова-
исследования оказывается (используя чувственный образ) «верхуш-
«верхушка айсберга», две трети которого скрыты под водой, то есть
модель фиксирует лишь теоретический, рациональный ком-
компонент понимания, завершающий разветвленную и слож-
сложную систему культурно-исторического смыслообразования.
человеческого бытия.
§ 3. Проблема циклического строения понимания
Понимание ориентировано не на изменение понимаемо-
понимаемого, а на адаптацию к нему, на его сохранение во всей не-
неповторимости и своеобразии. В этом смысле человек дол-
50
жен не только рассматриваться как субъект или объект
действия, но и быть понят, то есть осознан в его уникаль-
уникальности, во всей той сумме жизненных обстоятельств, кото-
которые делают его бытие и судьбу неповторимой. В таком
ракурсе понимание является специфичным процессом, от-
отличающимся как от практического действования, так и от
самого познания.
Познание всегда, в том числе на всех своих уровнях
теоретизации и рефлексии, связано с преобразовательными
процедурами. В том смысле, в каком познание направлено
на получение объективной истины, не зависимой ни от чело-
человека, ни от человечества, оно связано с «очищением» от
всего субъективного, внешнего, несущественного, нетипич-
нетипичного, случайного. Абстракция, например, предполагает от-
отвлечение от несущественных сторон явления, идеализация
связана с отбрасыванием всего того, что нарушает «чисто-
«чистоту» явления, обобщение ориентировано на фиксацию тож-
тождественного, повторяющегося и т. д.
Особенность же понимания заключается в том, что оно
связано не только с общими, но и с уникальными ситуаци-
ситуациями, не только с универсальными, но и с индивидуальны-
индивидуальными объектами и ориентировано на сохранение «подлиннос-
«подлинности» понимаемого во всем характерном для него своеобраз-
своеобразном сочетании случайного и необходимого, внешнего и
внутреннего, во всей включенности того, что подлежит по-
пониманию, в конкретность жизненного процесса или другой
осознаваемой ситуации. Понимание — форма существова-
существования сознания во всей его неповторимости, функциональнос-
функциональности, быстротечности. Как же раскрыть эту форму, как мож-
можно воспроизвести эту «гераклитову реку» сознания, в ко-
которую нельзя войти дважды? Решение этого вопроса и
предполагает обращение к циклическим схемам человечес-
человеческого освоения действительности.
В самом деле, чтобы воспроизвести тот или иной субъ-
субъективный или сопричастный ему объективный феномен во
всей его цельности и неповторимости, необходимо воспро-
воспроизвести ситуацию его конкретной заданности в том или
ином контексте теоретического или практического освоения
мира. Но для того чтобы узнать эту ситуацию, знать об-
общий фон или контекст заданности явления, необходимо
осознать само явление. Здесь возникает взаимообусловлен-
взаимообусловленность понимания ситуации осознанием ее элементов и по-
понимания элементов осознанием общей ситуации.
Чтобы разорвать эту взаимообусловленность, необходи-
необходимо одну из ее сторон (ситуацию или элемент) считать пре-
предварительно известной, а затем через реализацию появив-
4* 51
шейся возможности понимания одной стороны снова вер-
вернуться к предпосылке, но уже в качестве предмета пони-
понимания. Иначе говоря, возникает непрерывный цикл гипо-
гипотетического постулирования одной из сторон понимаемого
явления и фактического раскрытия другой стороны, обрат-
обратного процесса проблематизации фактического и актуализа-
актуализации гипотетического и т. д. Эта форма «поступательно-
возвратного» движения процесса понимания и может быть
охарактеризована как проблема цикличности его построе-
построения.
Другими словами, цикличность герменевтического про-
процесса определяется следующим: понять что бы то ни было
можно лишь в том случае, если выдвигаются предвари-
предварительная схема, основание, принцип, допущение, представ-
представления смысла постигаемой ситуации или текста. Без такой
предварительной общей схемы или картины не могут быть
поняты части текста, которые заданы как контекстом (от-
(отдельные фразы или элементы ситуации), так и всем его
тезаурусом.
В реальной жизни человек, конечно, не строит предпо-
предпонимание по принципу научной гипотезы (хотя это не иск-
исключается). Предпонимание обычно регулируется традици-
традицией, установками (парадигмальными или аксиоматически-
аксиоматическими), культурным (в том числе интеллектуальным) фоном
эпохи. Но человек не смотрит на этот фон, традиции или
установки извне, он находится внутри традиции, внутри
своей эпохи и ее культурно-интеллектуального фона. По-
Поэтому проверить свое предпонимание он может лишь обра-
обращением к анализу частей постигаемого целого. Однако
изучение части непрерывно корректируется контекстом, а
проверка предпонимания непрерывно движется от целого к
части и наоборот.
Подобная цикличность герменевтического процесса,
когда целое и часть утверждаются, постигаются и даже до-
достраиваются многократно поступательно-возвратным дви-
движением от одного к другому, пока предпонимание прини-
принимает форму понимания, и характеризует его строение по
схемам повтора. Это обстоятельство находит воплощение
в лингво-логической структуре любого текста, в котором
повтор выступает организующим принципом, понимания,
чтения и функционирования знаковых систем шире фра-
фразы [Севбо, 1969].
Указанная циклическая схема движения процесса по-
понимания является, однако, внешней его формой и отнюдь
ие обеспечивает разрешения его противоречий, не решает
задачу воссоздания понимаемого явления в его неповто-
52
римости и подлинности. Иначе говоря, в эту форму долж-
должны быть «вписаны» определенные факторы, обеспечиваю-
обеспечивающие цельное воспроизведение понимаемого феномена
в циклическом движении процесса понимания.
К числу таких стимулов «философская герменевтика»
относит интерпретацию и обращение к традиции. С ис-
использованием подобных стимулов можно было бы согла-
согласиться, если бы герменевты раскрыли подлинный смысл
использования процедуры интерпретации и культурно-ис-
культурно-исторического феномена традиции.
Как известно, термин «интерпретация» неоднозначен.
В естественных, особенно дедуктивных науках под ним по-
понимается моделирование, отображение одной системы на
другую, которое подчиняется строгим семантическим пра-
правилам [Крымский, 1974]. В гуманитарных дисциплинах
интерпретацию, как правило, сводят к разнообразным фор-
формам толкования, трактовки, исполнительства. Здесь, по су-
существу, имеется в виду не строгое моделирование, а раз-
различные формы «перевода» содержания на системы образов,
наглядных представлений, редукции к личному опыту,
субъективному мнению или индивидуальному варианту
этого содержания.
Используя подобную неоднозначность термина «интер-
«интерпретация», «философская герменевтика» подразумевает
под ним самые произвольные виды человеческой деятель-
деятельности, и прежде всего субъективно-психологические прие-
приемы обработки содержания. Собственно, к процедурам ин-
интерпретации это имеет весьма отдаленное отношение. Ра-
Рациональным во всем многообразии тех приемов, которые
герменевты называют интерпретацией, может быть, пожа-
пожалуй, лишь выделение особого процесса так называемой ар-
артикуляции понимаемого содержания.
В понимаемом явлении ничего не отбрасывается; оно
ни от чего не очищается, а лишь только ориентируется на
точки возможного контакта с другими явлениями. Таким
образом, понимаемое явление может осознаваться во всем
своеобразном сочетании своих элементов. При этом лишь
выделяются присущие ему своеобразные условия контакта
с другими ситуациями. Характерным примером тому может
быть перевод произведения с одного языка на другой, а
также такой феномен, как исполнительство. Известно, на-
например, что во времена «неоромантизма» произведения
Шопена исполнялись в чувствительной манере, с настрое-
настроениями грусти и отчаяния. С точки зрения современных ис-
исполнителей такая интерпретация «кажется не только
слишком чувствительной, но и, может быть, даже сенти-
53
ментальной» [Ингарден, 1982, с. 555]. Отметим, что теки
при этом не меняется, меняются лишь смысловые связи.
Касаясь проблемы понимания прошлого, Л. М. Баткин
пишет: «... Прошлое есть часть некоторого бесконечного и
потому неизвестного целого, в которое входят также на-
настоящее и будущее. Объективное содержание прошлого
зависит от этого целого, и по мере превращения будущего
в настоящее и настоящего в прошлое, по мере разраста-
разрастания прошлого уточняется смысл его фрагмента» [Баткин,
1969, с. 106]. Такое возвращение от прошлого к настоя-
настоящему и от настоящего к прошлому, уточняющее каждый
раз понимание этих двух фаз исторического процесса, и
образует специфическую цикличность актов воссоздания
понимаемых явлений.
Она связана также с тем, что интерпретатор, субъект
понимания сам вписан в исторический процесс, который
подлежит осознанию. У него нет в распоряжении «надвре-
менных», внеисторических точек или позиций. Его соб-
собственная деятельность включена также в исторический
процесс и сама подлежит определенному осознанию в ка-
качестве предмета нового понимания [Гайденко, 1977].
Итак, цикличность процессов понимания требует опре-
определенного понимания, осознания, интерпретаций. Не слу-
случайно в наши дни этот вопрос стал одним из «горячих»
участков острого противоборства диалектико-материалис-
тической философии и идеалистических направлений гер-
герменевтического толка.
Герменевтика истолковывает циклическое строение
процесса понимания в духе концепций так называемого
герменевтического круга. Впервые в отчетливой форме
идею герменевтического круга высказал Ф. Шлеермахер
[1911]. Сам он ссылался на явления, осознанные еще в
античной риторике: понимание текста зависит от контек-
контекста, а понимание контекста — от представления текста.
Другой вариант герменевтического круга предложил
В. Дильтей [1912], который интерпретировал его на приме-
примерах взаимообусловленности понимания конкретного пове-
поведения индивида уяснением его биографии в целом и по-
понимания этой биографии на основе уяснения конкретного
поведения. В более общей форме герменевтический круг
рассмотрен Хайдегером и его сторонниками. Круг в пони-
понимании образуется за счет того, что представление части
предполагает понимание целого и наоборот — представ-
представление целого требует понимания его частей.
Не отрицая такой интерпретации герменевтического кру-
круга, Г. Гадамер конкретизирует ее на примерах понимания
54
культурно-исторических явлений в системах тех или иных
традиций и осознание этих традиций через субъекта пони-
понимания, который сам принадлежит к указанным традициям.
Т. Кизель раскрывает герменевтический круг в процес-
процессе научного познания, на проблеме взаимоотношении фак-
факта и теории. Имеется в виду хорошо известное в логике и
методологии науки обстоятельство, что понимание теории
зависит от •уяснения тех фактов, на которые она опирается,
а понимание фактов зависит от интерпретирующей их тео-
теории. В аналогичных ситуациях, как считает П. Рикер, кру-
круговая схема образуется за счет симметричности объяснения
и понимания. Понимание целого зависит от объяснения час-
частей, а понимание частей — от объяснения целого.
Проблемность и дискуссионность концепции герме-
герменевтического круга связана не с тем, что он ведет к по-
порочному кругу в смысле формально-логической ошибки
(circulus vitiosus). Порочного круга здесь не получается
в силу того, что фактически представители герменевтичес-
герменевтической философии говорят не о взаимообусловленности части
и целого, а о взаимоотношении уникального и универсаль-
универсального. Поэтому решение герменевтических парадоксов части
и целого требует каждый раз обращения к неповторимой
ситуации и соответственно к моделям понимания связи
уникального и универсального.
В силу этого уникального и универсального аспекта
парадокса взаимоотношения части и целого в понимании
он не может быть сведен лишь к классической схеме ди-
диалектики отдельного и общего. По крайней мере, эта диа-
диалектика предполагает не чисто логико-теоретические сред-
средства своего осознания, но реконструкцию конкретных
ситуаций во всей их неповторимости, а также учет много-
уровневости и соотношения части и целого в системе
культуры.
Исторические системы культуры образуют настолько
цельные организмы, что в них часть может представлять
целое, а целое — часть. Идея атомизма, например, не толь-
только является одним из принципов древнегреческой науки, но
и выражает одновременно типические черты всей античной
цивилизации в целом. С ней прочно ассоциируется идея ди-
дискретности и конечности, качественного подхода к понима-
пониманию природы (атомы классифицировались на «колючие»
«гладкие», «крючковидные» и т. д., то есть по аналогии с
качественными особенностями макровещей), «вещевизм» и
«скульптурность» греческого миропонимания, проблема бы-
бытия и небытия, необходимости и случайности (рока и воз-
возможности его прорыва). Более того, как показал К. Маркс,
55
в эпикурейской концепции атомизма присутствует идея ин-
индивидуальности, возможности свободы воли, отклонений
от велений рока, тот принцип свободного самосознания, ко-
который был характерен для полисной организации антич-
античного общества.
Вместе с тем взаимодействие части и целого в культур-
культурно-исторических системах не одноплоскостно, а связано с
многоуровневой систематизацией культуры, с тем, что эти
категории выделяются относительно разных уровней. Ина-
Иначе говоря, то, что является частью на одном уровне, может
быть целым на другом. Касаясь моделирования понимания
этой многоуровневой системы культурно-исторических об-
образований, Ю. М. Лотман пишет: здесь «идеальной моделью
становится триединство, в котором всякое целое есть часть
целого более высокого порядка, всякая часть есть целое
на более низком уровне». При этом способность части
функционировать на одном уровне в качестве целого и лю-
любого целого как части на другом уровне создает высокую
концентрацию информации и практически неистощимые ре-
резервы для нового смыслообразования [Лотман, 1981, с. 12].
Указанная закономерность относительности и взаимоза-
взаимозаменяемости категорий части и целого на разных уровнях
культурно-исторических систем может быть проиллюстри-
проиллюстрирована примером понимания культурной функции города
в эпоху средневековья. Город в этот период рассматри-
рассматривался не просто как элемент человеческой цивилизации
но как фактор ее интеграции, как разумная ойкумена че-
человеческого бытия, противостоящая «хаосу» степных про-
пространств кочевых народов, и далее, с повышением ранга,
как «град божий».
В таком интегративном, обобщающем направлении, то
есть с повышением уровня анализа, город репрезентиро-
репрезентировал саму идею культуры. В противоположном направлении,
с понижением уровня анализа, город выступал уже не как
целое, а с точки зрения способности отдельных его частей
выражать это целое. Город мог рассматриваться и с точки
зрения возможности своей репрезентации какой-либо частью
городской территории. Обычно такое представительство
всего города выражал его главный храм, который выступал
как полномочный символ всей разумной ойкумены. Но храм
моделировал не только город, а и его самодеятельный эле-
элемент — человека. При этом человек знаменовал не только
«храм земной», но и «град божий». Соотношение части и
целого, разнесенное по уровням более высокого и более низ-
низкого порядков анализа, замыкалось, таким образом, на че-
человеке (как сверху, так и снизу), образуя своего рода
56
семиотический круг. Иначе говоря, как с повышением уров-
уровня анализа, так и с его понижением конечным представле-
представлением, репрезентирующим универсум культуры, выступает
человек (интерпретированный в дамном случае как «храм
божий»).
Моделирование таких ситуаций требует особых приемов
артикуляции моделей понимаемого явления — использова-
использования традиций, средств типологизации и иерархизации си-
ситуаций (в смысле теорий уровней) и других факторов. Но
именно в характере использования этих факторов и заклю-
заключается односторонность концепции герменевтического
круга.
В частности, необходимо учитывать также и то, что тра-
традиция не только относится к ситуации опосредования вза-
взаимодействия между текстом и его интерпретатором (ког-
(когда действительно образуется герменевтический круг), но
может конституироваться в качестве определенного внеш-
внешнего опыта, связанного с некоторыми устоявшимися прин-
принципами и схемами понимания того или иного явления. На-
Например, существует историческая связь и преемственность
между античной и современной культурой, и она опреде-
определяет понимание нами явлений античной культуры. Но
вместе с тем существует традиция, относящаяся не к са-
самой исторической связи между античностью и современ-
современностью, но к нашему опыту понимания этой связи, к на-
нашим принципам освоения античности. Таким образом, есть
не только «внутренние», но и «внешние» традиции, харак-
характеризующие конкретные принципы понимания. Именно та-
такого рода внешние традиции и разрывают герменевтиче-
герменевтический круг в смысле Гадамера.
Диалектически обобщая закономерность воспроизведе-
воспроизведения более простых отношений на высших стадиях истори-
исторического развития, К. Маркс подчеркивал: «Итак, хотя бо-
более простая категория исторически может существовать
раньше более конкретной, но в своем полном интенсивном
и экстенсивном развитии она может быть присуща как раз
более сложной общественной форме, в то время как более
конкретная категория была полнее развита при менее
развитой общественной форме» [Маркс, т. 12, с. 729].
Дело в том, что абстрактная категория, характеризую-
характеризующая ранние фазы того или иного процесса, выражает, как
показал К. Маркс, условия развития конкретно-целого, ко-
которая завершает этот процесс. В этом смысле условия
развития конкретно-целого присутствуют на всем протя-
протяжении развертывания исторического процесса, являются
для него как бы «сквозными»; вот почему движение от
57
абстрактной категории к конкретной дает определенную
схему понимания исторического явления.
«...Есть определения,— писал К. Маркс,— общие всем
ступеням производства, которые фиксируются мышлением
как всеобщие; однако так называемые общие условия вся-
всякого производства суть не что иное, как эти абстрактные
моменты, с помощью которых нельзя понять ни одной дей-
действительной исторической ступени производства» [там же,
с. 714]. В данном контексте особый смысл приобретает то
обстоятельство, что свою . монистическую концепцию
К. Маркс назвал материалистическим пониманием истории.
С точки зрения диалектического материализма, то, что
называется герменевтическим кругом, в действительности
выступает как спираль исторического процесса, сочетаю-
сочетающая наличие общих повторяющихся закономерностей исто-
истории с поступательностью и необратимостью ее развития.
При этом спиралевидность развития отнюдь не исключает
цикличности процессов понимания, ибо схема отрицания
предполагает повторение пройденных фаз на более высоком
уровне.
Глава III
ИЗМЕНЕНИЕ СМЫСЛА ТЕКСТА
В ПРОЦЕССЕ ЕГО ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ
§ 1. Содержание проблемы и возможные
пути ее решения
Философское и культурологическое исследование меха-
механизмов понимания текста обнаруживает такое любопытное
и мало изученное явление, как способность текста обога-
обогащать свое содержание, накапливать смысл в процессе
своего социально-исторического функционирования. Ранее
всего этот феномен был осознан в отношении художествен-
художественных текстов и их исторических судеб.
«Мы можем сказать,— писал М. М. Бахтин,— что ни
сам Шекспир, ни его современники не знали того «вели-
«великого Шекспира», какого мы знаем теперь. Втиснуть в Ели-
Елизаветинскую эпоху нашего Шекспира никак нельзя. О том,
что каждая эпоха открывает в великих произведениях
прошлого всегда что-то новое, говорил в свое время еще
Белинский. Что же, мы примышляем к произведениям
Шекспира то, чего в них не было, модернизуем и иска-
искажаем его? Модернизации и искажения, конечно, были и
будут. Но не за и* счет вырос Шекспир. Он вырос за счет
того, что было и есть в его произведениях, но что ни сам
он, ни его современники не могли осознанно воспринять и
оценить в контексте культуры своей эпохи» [Бахтин, 1979,
с. 331—332].
Признание подобных фактов (а отрицать их весьма
трудно), касающихся не только художественных, но также
философских, исторических и научных текстов, приводит к
парадоксальной ситуации, заключающейся в том, что мы
можем получать больше, чем нам дают. В самом деле, с
одной стороны, стремление к адекватному пониманию
предполагает овладение смыслом текста, то есть усвоение
той мысли, которую вкладывал в него автор, а не коммен-
комментаторы, интерпретаторы, критики, хотя, может быть, и с
их помощью. Но, с другой стороны, поняв нечто большее,
чем нам сообщал автор, мы тем не менее не чувствуем
угрызений совести за то, что исказили его мысль, то есть
совершили в какой то мере подлог, «фальсифицировали»
59
содержание текста. Мы полагаем, что поняли текст верно
и не намерены отказываться от того «добавочного» смыс-
смысла, который усмотрели в нем, хотя научный анализ убеж-
убеждает, что он не может принадлежать создателю произве-
произведения. Не оказываемся ли мы тем самым в положении
Фихте, который считал, что он понял «Критику чистого
разума» лучше и правильнее, чем сам Кант? И может
быть не так уже неправ был Фихте?
Конечно, наиболее распространенным и привычным яв-
является случай, когда читатель понимает «не все» в произ-
произведении, то есть когда он овладевает лишь некоторыми
пластами смысла.
Основные вопросы, на которых мы здесь остановимся,
следующие: каким образом мы можем извлекать из текста
больше содержания, чем вложил в него автор, где источни-
источники этого добавочного смысла?
Искать решение данной проблемы возможно в трех на-
направлениях, кстати, не исключающих друг друга.
Во-первых, «добавочный» смысл может быть заклю-
заключен в тексте с самого начала, хотя его создатель не подо-
подозревал об этом. Иными словами, он высказал «лишнее»,
сам того не осознавая. Не осознавали -этого и его совре-
современники, хотя в дальнейшем этот смысл в силу каких-то
причин (пока еще не ясно, каких именно) становится до-
доступным читателям.
Во-вторых, текст может получать дополнительную смы-
смысловую нагрузку в акте его восприятия и понимания. Тезис
о творческом характере понимания опирается главным об-
образом на это допущение: читательское понимание может и
должно быть лучшим, оно не повторяет процесс создания
произведения, а является новым творческим актом. «Пони-
«Понимание восполняет текст: оно активно и носит творческий
характер» [там же, с. 346].
Наконец, в-третьих, добавочный смысл может возникать
не в качестве побочного и неосознаваемого продукта тек-
стообразующей деятельности автора и не в результате твор-
творческих актов субъекта понимания, а в процессе трансляции
текста от автора к его потребителю. Материальное тело
текста при этом остается неизменным, но под влиянием ка-
каких-то культур но-исторических факторов происходит его
смысловое обогащение.
Все три указанные позиции имеют в гуманитарных нау-
науках своих представителей, намечающих решение поставлен-
поставленной проблемы в том или ином направлении.
Приведенные выше рассуждения М. М. Бахтина об ис-
исторических судьбах творческого наследия Шекспира свиде-
60
тельствуют, что он ищет решение проблемы в духе разви-
развиваемой им концепции «потенциального» смысла, который
актуализируется в новых культурно-исторических контек-
контекстах. «Смысловые явления могут существовать в скрытом
виде, потенциально, и раскрываться только в благоприят-
благоприятных для этого раскрытия смысловых культурных контек-
контекстах последующих эпох» [там же, с. 332]. Концепцию «по-
«потенциального» смысла отстаивает и Д. С. Лихачев: «Про-
«Произведение играет своими внутренне присущими ему,
потенциально заложенными в нем свойствами. Каждая из
эпох раскрывает в произведении те ценности, которые были
ему потенциально и вместе с тем объективно свойственны.
Каждое истинное произведение искусства потенциально
многолико, способно сверкать различными гранями в раз-
различном освещении эпох» [Лихачев, 1981, с. 73].
Основная слабость концепции связана с принципиаль-
принципиальной неясностью самого понятия «потенциальный смысл».
Как может существовать смысл не актуально, а лишь в
потенции, «смысл в себе»? Это приблизительно то же, что
и мысль, которую никто не мыслит. Чтобы текст содержал
ту или иную идею, чтобы он нес в себе некоторый смысл,
последний должен быть туда внесен субъектом, хотя и не
обязательно автором. Если Шекспир или древние греки
не осознавали тех смысловых ценностей собственных произ-
произведений, которые оказались доступными нашей эпохе, то
это может означать лишь, что в их культуре, в их время
таких смысловых ценностей не было, они возникли лишь
в результате многократных последующих осмыслений и
переосмыслений созданных ранее текстов. Другое дело,
что эти тексты обладали определенными объективными
свойствами и характеристиками, но не все они имели цен-
ценность и смысл в глазах авторов и других представителей
той же культуры. Здесь мы сталкиваемся с феноменом,
аналогичным процессу осмысления и переосмысления при-
природных явлений в результате постепенного освоения их
объективных свойств человеческой деятельностью. Вряд
ли в этом случае разумно утверждать, что, например, по-
полезные ископаемые всегда имели для человечества ту же
ценность и смысл, что и в условиях нашей цивилизации,
но только смысл «потенциальный», неосознаваемый.
Смысл — не вещь наряду с другими материальными веща-
вещами, природное бытие которых не зависит от сознания че-
человека, он может существовать только как идеальный про-
продукт человеческой деятельности и как отношение между
сознаниями, опосредованное материальными средствами —
носителями этого смысла.
61
В последних работах М. М. Бахтина наряду с концеп-
концепцией потенциального смысла явственно просматривается
другая точка зрения, которая в «Записях 1970—1971 годов»
становится определяющей и если не исключает первую
(сам М. М. Бахтин пытается их совместить, представить
как дополняющие), то во всяком случае делает ее попрос-
попросту ненужной для объяснения природы понимания. Исход-
Исходной позицией для новой точки зрения выступает трактов-
трактовка смысла как ответа на вопросы. «Смыслами я называю
ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвеча-
отвечает, лишено для нас смысла» [Бахтин, 1979, с. 350]. По-
Поскольку каждая историческая эпоха или культурная среда
ставит свои, неизвестные ранее вопросы, то произведение,
включенное в новый историко-культурный контекст, может
оказаться готовым ответом (не обязательно истинным) на
эти вопросы, и следовательно, оно приобретает новый, до-
дополнительный смысл, которого не вкладывал в него автор.
Включаясь в более широкий, нежели авторский, контекст,
произведение начинает жить самостоятельной, независимой
от автора жизнью. Отсюда следует, что нет необходимости
постулировать существование скрытого «потенциального»
смысла: «не может быть «смысла в себе» — он существует
только для другого смысла, то есть существует только вмес-
вместе с ним» [там же].
О роли постановки вопросов для понимания текстов
и вообще в научном исследовании еще в предвоенные го-
годы писал английский историк Р. Дж. Коллингвуд [1980,
с. 256—269, 338—346]. В советской методологической ли-
литературе эту мцсль проводит М. В. Попович.
Для Коллингвуда, озабоченного проблемами методоло-
методологии истории, вопросно-ответная процедура служит реша-
решающим критерием различия между компилятивной по своей
сущности «историей ножниц и клея» и подлинно научной
историей. Если первая лишь пассивно повторяет готовые
сообщения (пусть даже и выдержавшие критическую про-
проверку), почерпнутые из древних сочинений, то для научной
истории самым существенным оказывается не столько сот
держание сообщения, сколько сам факт сообщения и тот
смысл, который за ним скрывается. Методологический прин-
принцип, позволяющий выявить смысл такого факта, требует
целенаправленной и упорядоченной постановки вопросов
двух видов. Первый круг вопросов касается тех проблем,
которые стояли перед автором и его современниками и на
которые он попытался ответить своим текстом. «Вы никог-
никогда не сможете узнать,— утверждал Коллингвуд,— смысл
сказанного человеком с помощью простого изучения устных.
62
или письменных высказываний, им сделанных, даже если
он писал или говорил, полностью владея языком и с со-
совершенно честными намерениями. Чтобы найти этот смысл,
мы должны также знать, каков был вопрос (вопрос, воз-
возникший в его собственном сознании и, по его предложению,
в нашем), на которое написанное или сказанное им должно
послужить ответом» [Коллингвуд, 1980, с. 339]. Когда уче-
ученый-исследователь спрашивает себя, на какой вопрос пы-
пытался ответить автор текста, то он ставит перед собой исто-
исторический вопрос, требующий исторических методов реше-
решения. Ведь вопрос, волновавший автора текста и его совре-
современников, в особенности если он был решен правильно,
будет просто-напросто забыт в последующие эпохи, перед
которыми встанут новые проблемы. Поэтому реконструк-
реконструкция старых вопросов требует от историка (в том числе от
историка литературы, философии науки и др.) большого
искусства и профессионального мастерства.
Если первый круг вопросов позволяет исследователю
адекватно воспроизвести в своем сознании содержание со-
сообщения, то есть смысл, который вкладывал в свое произ-
произведение оригинальный писатель и усваивали его современ-
современники, то вопросы другого рода предполагают выявить тот
смысл, который автор и не пытался нам сообщать. Историк
в данном случае хочет узнать, что стоит за текстом, его ин-
интересуют не только старые ответы на забытые вопросы,
но также решение сегодняшних интеллектуальных проблем,
определяемых духовными запросами нашего времени. При
умелой постановке вопросов текст может рассказать нам
больше, чем его автор. Дошедшие до иас жития русских
«святых» дают весьма мало достоверных исторических све-
сведений об их реальных прототипах, на что они, собственно,
претендуют, но тем не менее оказываются неоценимыми
историческими документами, поскольку позволяют рекон-
реконструировать образ жизни и мировоззрение, борьбу идеоло-
идеологических направлений в эпоху, когда они были написаны, и
это несмотря на то, что агиограф отнюдь не собирался со-
сообщать нам эти сведения.
Стоит, однако, проследить, как в методологии истории
формировался взгляд на текст как на свидетельство, име-
имеющее «добавочный» смыстГ сверх того сообщения, ради
которого он создавался. Коллингвуд, например, по его
собственному признанию, пришел к этому благодаря
своей работе в археологических экспедициях. При рас-
раскопках большей частью обнаруживаются не тексты, а ос-
остатки сооружений, орудия труда и войны, монеты, украше-
украшения, посуда и остатки пищи. Все эти предметы могут
63
«сообщить» что-либо историку, поскольку они являются
носителями, вполне реального человеческого смысла, вло-
вложенного в них создателями, их трудом, опытом, знаниями.
Это не смысл-сообщение, а смысл-ценность, определяемый
как некоторыми объективными свойствами того «куска»
материальной субстанции, из которого образован предмет,
так и значимостью его для всей человеческой жизнеде-
жизнедеятельности. Подобные археологические находки раскрыва-
раскрывают историку, умеющему правильно ставить вопросы, неко-
некоторый смысл, несмотря даже на то, что они совсем не
предназначались что-то кому-то сообщать, то есть они не
имеют коммуникативной функции, а только «потребитель-
«потребительную стоимость».
Но реконструкция ранее выработанного, а впоследствии
утраченного смысла — лишь одна сторона дела. Подлин-
Подлинная задача творческого понимания состоит в том, чтобы
узнать об иных культурах и их носителях больше, чем они
сами о себе знали. Материальные и духовные ценности не
только раскрывают вдумчивому исследователю свой соб-
собственный «предметный» смысл, но и позволяют заново ос-
осмыслить многие социальные и культурные феномены, отве-
ответить на вопросы, которые ранее, в другой интеллек-
интеллектуальной среде, попросту не возникали. Это уже не
реконструкция старых смыслов, а создание совершенно но-
новых смысловых элементов.
Всякий текст, будь то краткая надпись, найденная при
археологических раскопках, развернутый философский
трактат или современный деловой документ, представляет
собой особого рода предмет, который наряду со смыслом-
сообщением (который делает его собственно текстом) име-
имеет еще и смысл-ценность, объединяющий его в одну группу
с другими предметами — носителями смысла. Поэтому он
может служить историческим свидетельством по таким во-
вопросам, которых автор его совсем не знает, хотя содержа-
содержащееся в нем сообщение посвящено совершенно иным сю-
сюжетам. «При нашей неизбежной подчиненности прошлому
мы пользуемся, по крайней мере, одной льготой: хотя мы
обречены знакомиться с ним лишь по его следам, нам все
же удается узнать о нем значительно больше, чем ему
угодно было нам открыть. Если браться ... с умом, это ве-
великая победа понимания над данностью» [Блок, 1973, с. 37].
То, что мы называем смыслом текста, оказывается весь-
весьма неоднородным феноменом. Значительную часть его об-
образует содержащееся в тексте сообщение — то, что хотел
сказать автор, решая стоящие перед ним проблемы. Это
наиболее устойчивая часть, менее всего подверженная из-
64
менениям. Другой частью является смысл, в каком-то сре-
срезе внешний или вторичный по отношению к сообщению,
определяемый ценностью данного текста в системе всех
остальных культурных феноменов того общества, в кото-
котором он функционирует. Автор не властен над этим смыс-
смыслом, поскольку в его образовании принимает участие все
общество, которое как социальный заказчик признает, от-
отвергает либо ограничивает значимость предложенных ре-
решений. Каждая последующая эпоха принимает участие в
образовании новых смысловых пластов, носителем которых
общественное сознание признает тот же самый текст. Стре-
Стремясь к адекватному пониманию, мы не можем игнориро-
игнорировать эти наслоения, подобно тому, как нельзя забыть, что
каменный топор — не просто орудие труда, но еще и па-
памятник определенной эпохи человеческой культуры.
Трудно найти более удачную иллюстрацию и более точ-
точное выражение данной мысли, чем это сделал Н. Эйдель-
ман в заключительных строчках книги об «Истории» Ка-
Карамзина: «Никуда не деться: открывая карамзинские гла-
главы о Мономахе, Батые, Куликовом поле, опричных казнях,
избрании Годунова, самозванцах, сибирских казаках, мы
уже не можем никак отвлечься от при сем присутствующих
первых читателей: от батюшковского «Такой прозы никог-
никогда и нигде не слыхал», от рылеевского «Ну, Грозный! Ну,
Карамзин!», от пушкинского посвящения на титульном лис-
листе «Бориса»... Энергия их души и мысли будто запечатле-
запечатлелась между строками двенадцатитомника, и оттого это —
памятник целой эпохи, нескольких культурных поколений —
одна из ярчайших форм соединения времен: IX—XVIII ве-
веков Истории, XVIII—XIX веков Историка, XIX—XX веков
Читателя» [Эйдельман, 1983, с. 160].
§ 2. Синтез смысла при создании и понимании текста
Истолкование смысла как ответа на вопросы хотя и ука-
указывает, что новые смысловые элементы могут появляться
в процессе восприятия текста, все же само по себе не в
состоянии объяснить ни источников, ни механизмов накоп-
накопления в тексте нового смысла. Поставить вопрос — еще не
значит ответить на него. Следует обратить внимание на
два фактора. Во-первых, возникновение новых вопросов
обусловливается не только данным текстом, но также всей
социально-исторической и культурной ситуацией, иначе
они могли бы ставиться в любое время и в любой после-
последовательности. Во-вторых, решение новых вопросов, что,
собственно, и обеспечивает «приращение» смысла, как пра-
правило, не может основываться только на той информации.
5-6-6" 65
которая содержится в анализируемом тексте. Появление
новых смысловых компонентов обусловлено синтезом то-
того смысла, который воспринимается при знакомстве с тек-
текстом, и того, который привносится извне, из окружающего
контекста или отдельных его элементов. Синтез смысла
является, на наш взгляд, одним из наиболее фундамен-
фундаментальных аспектов как деятельности по созданию текстов,,
так и их понимания. Какими бы путями ни формировался
замысел автора, свой текст он строит из элементов, осмыс-
осмысленных как для него самого, так и для будущего читателя.
Если автор всерьез озабочен достижением своей цели, он
вынужден, используя выбранные им из арсенала совре-
современной ему культуры средства, последовательно «лепить»
свою мысль в сознании актуального или потенциального
адресата, синтезировать ее из тех смысловых элементов,
которыми владеют оба агента коммуникативного акта.
Понимающему сознанию, как и автору текста, даны не
только элементарные носители смысла, но и выработанные
обществом механизмы смыслового синтеза. В речевом
произведении простейшими значимыми единицами являют-
являются морфемы и слова — те устойчивые инвариантные фраг-
фрагменты множества предложений, из которых по определен-
определенным языковым моделям строятся новые предложения. Од-
Однако языковой компетенцией автора и читателя дело не
исчерпывается. Возможность взаимопонимания обеспечива-
обеспечивается также использованием общественно признанных и ус-
усвоенных всеми участниками коммуникативного акта форм
и способов связи предложений в простейшем речевом про-
произведении, способов связи осмысленных сверхфразовых об-
образований в смысловое единство целого текста. Подобно
грамматическим структурам языка, они имеют для автора
нормативное значение, поскольку обеспечивают возмож-
возможность воспроизведения процедур смыслового синтеза в со-
сознании понимающего индивида.
В рамках обсуждаемой проблемы наиболее существен
следующий вопрос: насколько автору удается контролиро-
контролировать деятельность понимающего сознания, которое под его
руководством должно синтезировать авторскую мысль. Ес-
Если же эта деятельность шире и богаче того, что требует
автор от своего читателя, то должны ли мы рассматривать
ее результаты как чисто субъективные искажения и «при-
мысливания» или они являются неизбежным продуктом
функционирования текста в системе культуры?
В основе смыслового синтеза лежит связь между син-
синтезируемыми компонентами, основанная на наличии в них
общих, повторяющихся элементов. На это условие синтеза
66
обратил внимание Кант, когда ему потребовалось объяс-
объяснить происхождение знания из чувственно данного много-
многообразия и априорных категорий рассудка. Перед ним встал
вопрос, как возможно соединить такие противоположнос-
противоположности, если они не имеют общих элементов? Для этого, сог-
согласно Канту, нужен средний термин, посредник, содержа-
содержащий нечто общее и с категориями, и с явлениями. Таким
посредствующим звеном признается им временная схема,
которая, с одной стороны, однородна с категорией, по-
поскольку имеет «общий характер и опирается на априор-
априорное правило», а с другой — однородна с явлением, посколь-
поскольку «время содержится во всяком эмпирическом представ-
представлении о многообразном» [Кант, 1781, с. 221]. Таким
образом, временная схема может выполнять посредничес*
кую роль в синтезе знания согласно кантовским конструкци-
конструкциям лишь потому, что она имеет общие, повторяющиеся эле-
элементы и с одним, и с другим синтезируемым компонентом.
Повторяемость элементов является одним из показате-
показателей и «организаторов» целостного текста, отличающегося
от бессвязного и бессмысленного набора фраз. В формаль-
формальной структуре поэтических произведений Нового времени
существенна роль рифмы, то есть повторения сходно зву-
звучащих слогов. Согласование существительного с прилага-
прилагательным основано на одинаковом значении признаков рода,
числа и падежа; даже законы сочетаемости фонем предпо-
предполагают повторяемость некоторых дифференциальных при-
признаков. В организации смысловой связи между значимыми
фрагментами микротекста большую роль играет регуляр-
регулярная повторяемость некоторых (ключевых для данного тек-
текста) лексических единиц, их синонимов и слов-заместите-
слов-заместителей: личных и указательных местоимений, наречий, союз-
союзных слов. С. И. Гиндиным [1972] было показано, что
повтор лексем является лишь одним из способов семанти-
семантического повтора, определяемого как повторение некоторого
значения, не сопряженное с дублированием какого бы то
ни было способа выражения этого значения.
Феномен повторяемости семантических (и в частности,
лексических) единиц лежит в основе всех моделей пред-
представления связного текста. Одна из таких моделей, по-
получившая наибольшую известность, базируется на прин-
принципе коммуникативной двухчленности высказываний: то,
о чем говорится, есть тема высказывания, а то, что гово-
говорится о данной теме, является его ремой. Тема и рема ока-
оказываются, таким образом, двумя функциями текста, кото-
которые выполняются в высказывании посредством тех либо
иных семантических составляющих предложения. Связь
5* 67
между предложениями в микротексте, ооеспечивающая его
коммуникативное развертывание и синтез составляющих в
некоторое смысловое единство, осуществляется путем пре-
превращения в тему последующего высказывания тех семан-
семантических элементов, которые в предшествующем высказы-
высказывании служили либо темой, либо ремой, либо представляли
собой целостное содержание одного или группы предше-
предшествующих высказываний.
Микротекст, представленный сверхфразовым единством
или абзацем, имеет сложную иерархическую структуру,
образованную сочетанием тема-рематических цепочек раз-
различных типов. Ф. Данеш полагает, что семантические отно-
отношения возникают только между теми высказываниями,
которые связаны между собой тематической преемствен-
преемственностью [Данеш, 1974, с. 36]. Однако многочисленные при-
примеры и исследования других лингвистов показывают, что
это далеко не так, и что наличие тема-рематических цепо-
цепочек, несмотря на всю их значимость и широкое использо-
использование при построении реальных текстов, не является ни
необходимым, ни достаточным условием образования смыс-
смыслового единства текста.
Б. В. Зейгарник рассказывает, что страдающему психи-
психическим расстройством человеку было предложено объяс-
объяснить смысл пословицы «Не все то золото, что блестит».
Его «объяснение» построено с соблюдением норм темати-
тематической преемственности между предложениями, но смысло-
смыслового единства явно не получается: «Не надо обращать
внимание на внешность. Да, золото — это прекрасные зо-
золотые часы подарил мне брат. Он у меня очень хороший.
Когда мы вместе учились, мы ссорились, но потом жили
мирно. Брат очень любил театр. Мы видели с ним пьесу...»
[Зейгарник, 1969, с. 102—103].
Этот и другие примеры свидетельствуют, что установ-
установление тема-рематической преемственности между выска-
высказываниями еще не обеспечивает смысловой целостности
текста. Однако оно не является и необходимым условием.
Для некоторых типов художественной прозы (к примеру,
Ю. Олеши, В. Шкловского) характерно отсутствие сложно
построенных синтагматических циклов, которые мы наблю-
наблюдаем, скажем, у Л. Толстого, и разрушение связей между
отдельными предложениями, что порождает явление «руб-
«рубленого стиля». При этом нарушается не только требова-
требование, чтобы рема предшествующего высказывания превра-
превращалась в тему последующего, но и многие другие средства
связи. Текст строится по принципу синтаксически одно-
однородных фраз, каждая из которых часто бывает функцио-
нально равнозначна абзацу. Взятая сама по себе, она
вполне самостоятельна [Арутюнова, 1971]. И тем не менее
текст не распадается на отдельные предложения, в созна-
сознании читателя возникает целостная картина, синтезирован-
синтезированная из смысловых элементов, не имеющих внешних фор-
формальных показателей связи.
Отсутствие тема-рематических цепочек (или «схем на-
нанизывания», в терминологии И. П. Севбо) характерно для
многих деловых текстов (рубрики, анкеты и перечни раз-
различного рода), а также для некоторых портретных и пей-
пейзажных описаний. Смысловая целостность текста обеспе-
обеспечивается в этих случаях другими средствами. Прежде все-
всего она опирается на тождество или, по крайней мере, на
сходство структур сознания автора и читателя, восприни-
воспринимающего текст. Сознание человека легко соединяет то,
что соединено в предмете, хорошо ему известном. Поэтому
один и тот же текст — художественный, политический, на-
научный — неодинаково воспринимается различными катего-
категориями читателей. В зависимости от профессиональной под-
подготовки, жизненного опыта, уровня и типа культуры одни
из них легко восстанавливают эксплицитно невыраженные
связи, для других же текст может вообще оказаться не-
непонятным.
В этом отношении показательно признание исследова-
исследователя древнекитайских текстов В. С. Спирина, касающееся
трудностей их понимания, необъяснимых языковыми фак-
факторами. «Непонятными или понимаемыми по-разному ос-
остаются самые простые с точки зрения лингвистики фразы
и отрывки. Семантику слов в конце концов можно выяс-
выяснить, используя древние словари, определения понятий,
встречающиеся довольно часто в текстах, параллельные
или аналогичные тексты и т. п. Но и после этого текст
остается непонятным, так как мы не улавливаем связи
фраз и отрывков. Исследователи вынуждены либо пользо-
пользоваться комментарием, либо домысливать эту связь. По-
Поскольку понять основания того или иного комментария не
менее трудно, чем понять сам текст, а домысливание не
основано на каких-либо объективных и формальных кри-
критериях, то прочтение получается довольно разнообразным»
[Спирин, 1976, с. 14]. Можно допустить, что одной из при-
причин отмеченных трудностей являются различия в структу-
структурах сознания представителей современной культуры и
культуры, удаленной от нашей во временном и типологи-
типологическом отношении.
Таким образом, связность текста и его смысловая це-
целостность обеспечиваются не только иерархией тема-рема-
69
тических цепочек и даже не только использованием
средств, имеющих формальное выражение, но также
включением таких механизмов смысловой связи, которые
выработаны данным типом культуры и закреплены в со-
сознании ее носителей, хотя не всегда имеют внешние по-
показатели на уровне естественного языка. Для художе-
художественного текста нашего времени, если он, конечно, пред-
представляет собой подлинное произведение искусства, можно
даже считать нормой, что он ориентирован на творческое
восприятие. Автор его намеренно прячет некоторые тек-
текстовые связки или вообще отказывается от них, создавая
смысловые мостики в области подтекста — второго плана
произведений. Тем самым он заставляет читателя вклю-
включать в действие неосознаваемые, быть может, им самим
механизмы смыслового синтеза, сотрудничать с ним и
чувствовать себя соучастником творческого процесса, а
следовательно, получать от этого удовлетворение и ра-
радость первооткрывателя.
Для восприятия читателем художественного произве-
произведения такие эмоциональные факторы имеют, безусловно,
первостепенное значение.
Если перейти от локальной связности сверхфразового
единства к глобальной связности в рамках целого текста,
то мы найдем в мировой литературе немало произведений,
части которых сопоставлены, казалось бы, совершенно про-
произвольно и случайно, даже без использования поэтиче-
поэтических форм, выработанных предшествующей эволюцией
художественной литературы. Роман Г. Гессе «Игра в би-
бисер» явно распадается на несколько самостоятельных час-
частей, причем стихотворения и ученические сочинения Йозе-
фа Кнехта связаны с основной частью — его жизнеописа-
жизнеописанием — только указанием автора, что они принадлежат
перу главного героя. И тем не менее без этих приложений
невозможно понять всего романа, они помогают расшиф-
расшифровать авторский замысел. Связь между частями романа
главным образом идейная, смысловая. Но ведь идею нуж-
нужно донести до читателя, сконструировать в его сознании ту
мысль, которую выработал автор. Отказываясь от при-
привычных для художественной прозы средств связи, созда-
создавая произведение, не совсем обычное для романического
жанра, Гессе апеллирует к «презумпции осмысленности»
целого текста. Этот принцип вынуждает читателя активно
работать, проникать в глубинные пласты смысла и отыс-
отыскивать там параллели и противопоставления между сю-
сюжетами, событиями, персонажами, их поступками и вы-
высказываниями.
70
В некоторых случаях части текста могут быть даже
контрастно противопоставлены, могут противоречить друг
другу. Так построен кондак (поэтический жанр ранне-
византийской литературы) у Романа Сладкопевца, состо-
состоящий из объемистых многостишных строф и ритмично
ловторяющегося рефрена, который четко делит целое про-
произведение на равные отрезки. Своеобразие этого жанра у
Романа, по наблюдению С. С. Аверинцева, состоит в том,
что рефрен, вместо того чтобы согласовываться с настрое-
настроением основного текста, резюмировать его, несет в себе
иное построение, контрастирующее с эмоциональной окрас-
окраской строф. Основной текст говорит одно, рефрен другое:
¦строфы в суровых и грозных тонах осуждают предатель-
предательство Иуды — грех, которому нет прощения, но рефрен
обращается не к карающей справедливости бога, а к его
лрощающему милосердию. Восприятие и понимание таких
поэм средневековым слушателям обусловливалось анти-
номичностью христианского мировоззрения, для которого
«неслиянное и нераздельное» совмещение бога и человека
в личностном единстве воплощенной второй ипостаси, та-
такого же совмещения человеческой муки и радостной бо-
божественной победы в страданиях Христа были устойчивы-
устойчивыми и привычными формулами [Аверинцев, 1977, с. 217].
Глобальная когерентность целого текста обеспечивается
иными средствами, нежели связи между предложениями в
рамках сверхфразового единства, но и здесь повторяемость
некоторых элементов, как формальных, так и содержа-
содержательных, играет самую существенную роль.
Новые средства связи не отменяют тех, которые работа-
работают внутри микротекста, а надстраиваются над ними. Наи-
Наибольшее разнообразие способов образования целого текста
и средств сцепления его частей выработала художествен-
художественная литература. Принадлежность текста традиционному
жанру, имеющему как свои формальные показатели, так
и предписанные правилами ограничения, привычные сю-
сюжеты, известные приемы построения композиции, единство
персонажей, особенно главных действующих лиц в поэ-
поэзии — ритмическое единство и рифма как повторяющееся
созвучие семантически различных элементов обеспечива-
обеспечивает целостное восприятие текста, навязываемое читателю
автором, и понимание авторского замысла.
Если автор отказывается от одних средств связи как
«лишком для него традиционных, он неизбежно вынужден
использовать другие, более соответствующие его творче-
творческой манере и замыслу. В текстах с ослабленной синта-
синтагматической связью целостность нередко создается разви-
71
тием одного образа или образного ряда, порой символиче-
символически осмысленного и окрашивающего собой все повествова-
повествование. Такую функцию в «Петербурге» А. Белого выполняют
образы пляски, свистопляски, тяжелоглавой медной бу-
булавы, кариатид, темноты, сереющего утреннего неба, ки-
кипящего куста и т. д. В других случаях связующими и
организующими текст факторами могут выступать народ-
народно-фольклорные приемы: лексические повторы, постоянные
эпитеты, одинаковый зачин предложений [Арутюнова,
1971].
Жесткая связность текста на одном уровне или одни-
одними средствами, привычными для понимающего сознания,
открывает простор для творческого «своеволия» автора на
другом уровне. В поэтическом произведении связь между
элементами обеспечивается, помимо прочего, также опре-
определенным метром (чередованием ударных и безударных,
долгих и кратких слогов) и во многих случаях рифмой.
Это очень сильная формальная, непосредственно восприни-
воспринимаемая связь. Благодаря ей в стихотворном тексте стано-
становятся возможными такие лексические сочетания, которые
в обычном прозаическом тексте недопустимы.
Новаторство, творческая свобода и оригинальность авто-
автора могут быть поняты читателем только на фоне привыч-
привычных, ранее усвоенных форм связи. Л. Гинзбург отмечает
своеобразие поэтического сознания и художественного ми-
мира Б. Пастернака, в котором возможно «любое чудо соче-
сочетаний»: эквивалентными оказываются слова, обознача-
обозначающие вещи, душевные состояния, и слова — метафоры,
слова — члены сравнений. Мир Пастернака наполнен
предметами, но они не локализованы в пространстве, а
находятся в состоянии вихревращения, они срываются со
своих мест и превращаются в нечто, себе противополож-
противоположное. Ритм и рифма уже не могут удержать в единстве
стих, в котором сочетаются разноприродные слова и соеди-
соединяется несоединимое. Поэтому автор использует добавоч-
добавочные способы связи, он открыто, готовыми формулами
вводит в текст экзистенциальные темы своих стихотво-
стихотворений. То, что обычно глубоко упрятано и подлежит ре-
реконструированию, здесь служит средством связи. Эти эк-
экзистенциальные и аксиологические темы — «смысловые
доминанты, которые управляют разноприродными словами,
сводят их воедино и возводят к общей первооснове. ...Без
этих связей мир Пастернака распался бы на множество
частностей» [Гинзбург, 1981, с. 173]. Овладение совокупно-
совокупностью средств связи различных частей текста является не-
необходимой предпосылкой его понимания.
72
Синтез нового смыслового единства достигается двумя
путями. Во-первых, повторением некоторых элементов (со-
(созвучий, лексических единиц, персонажей, образов, поэтиче-
поэтических формул, идей, тем и пр.), вследствие чего различные
по своему основному содержанию фрагменты приобретают
нечто общее, связывающее их в единое целое. Во-вторых,,
подведением многообразного содержания под устойчивые,,
исторически повторяющиеся формы и схемы: формы пред-
предложений и суждений, речевые и литературные жанры,,
ритм, повторяющиеся сюжеты, устойчивая композиция тек-
текста, мировоззренческие и научные принципы, категории
как формы мышления. Такие формы являются «продуктом
векового предания, бессознательно сложившейся услов-
условности, а по отношению к той или другой личности — выуч-
выучки и привычки» [Веселовский, 1940, с. 376].
Если бы смысл текста, и прежде всего литературно-ху-
литературно-художественного, создавался только теми средствами, кото-
которые так или иначе представлены и зафиксированы в самом
тексте, то возможности для его различных истолкований
были бы существенно ограничены. Поскольку автор сам,
в соответствии со своей волей и замыслом, отбирает мате-
материал, из которого последовательно строит все более слож-
сложные смысловые единства вплоть до полного воплощения
своей идеи в интерсубъективной знаковой форме, посколь-
поскольку используемые механизмы внутритекстовой связи также
подчинены его власти и контролю, он вправе был бы рас-
рассчитывать на более или менее однозначную интерпрета-
интерпретацию своего произведения подготовленным читателем. Дела
обстоит иначе главным образом потому, что в создании
смысла целого произведения принимают участие факторы,,
которые лишь в незначительной степени могут быть учте-
учтены автором и в еще меньшей — контролироваться им.
«Два сопоставленных чужих высказывания, не знающих
ничего друг о друге, если только они хоть краешком ка-
касаются одной и той же темы (мысли), неизбежно всту-
вступают друг с другом в диалогические отношения. Они со-
соприкасаются друг с другом на территории общей темы,
общей мысли» [Бахтин, 1979, с. 293]. Всякий текст, хотя
он имеет свои четкие графически либо иначе зафиксиро-
зафиксированные границы, не представляет собой изолированной
монады, он тысячами нитей сцеплен с окружающим его
миром смыслов, значений, ценностей, носителями которых,
выступают как предметные ситуации и действия людей,,
так и другие тексты. Межтекстовые связи и базирующиеся
на них механизмы синтеза являются важным средством
формирования смысла произведения.
73
В лингвистике текста неоднократно делались попытки
¦сформулировать критерий связности текста, который по-
позволял бы отличать связный текст от простого набора
фраз. Однако всякий раз обнаруживались такие образцы
и жанры текстов, которые не удовлетворяли предложен-
предложенному критерию, но воспринимались как связные (хотя бы
только в некоторых контекстах). Нам такая ситуация
представляется вполне естественной, а стремление
отыскать формальный критерий—бесперспективным, по-
поскольку набор средств связи слишком велик и изменчив,
чтобы его можно было отобразить в каком-то одном пра-
правиле. Не существует текстов абсолютно связных и абсо-
абсолютно бессвязных, это вопрос степени и контекста их
восприятия. Тем общим, что объединяет в одно целое все
творчество художника, может быть его жизненная фило-
философия и нравственная позиция. В деятельности публи-
публициста, ученого таким связующим стержнем может быть
круг тем и идей, которые проходят через все его произ-
произведения. Поэтому мы можем воспринимать, например,
блоковский цикл «Стихов о Прекрасной Даме», более
того, все творчество Блока как единый текст, только свя-
связанный слабее, нежели отдельно взятое стихотворение.
Допуская дальнейшее ослабление связей, можно также
говорить о всей поэзии русского символизма как о еди-
лом тексте.
Показатели межтекстовой связи являются важным
средством смыслообразования, поэтому в тех случаях,
когда автор использует их намеренно, в соответствии со
своим замыслом и творческим методом, учитывать их для
правильного восприятия и понимания произведения совер-
совершенно необходимо. Средствами межтекстовой связи слу-
служат явные и скрытые цитаты, эпиграфы, посвящения,
ссылки на труды других авторов или на их идеи, литера-
литературные, культурные, исторические реминисценции и аллю-
аллюзии. Заимствование сюжетов и персонажей также создает
перекличку, диалог между текстами задает контекст про-
произведения, в рамках которого его следует воспринимать.
Мы не говорим уже о тех многочисленных случаях, когда
текст выступает в позиции метатекста (пародия, рецензия,
литературоведческая, историко-философская, историко-на-
учная статья), то есть когда предметом его является дру-
другое произведение.
Легко заметить, что повторение семантически значимых
элементов и в отношениях между текстами играет роль
конструктивного принципа. Но при этом не следует забы-
забывать развиваемой Бахтиным мысли о диалогическом ха-
74
рактере отношений между текстами и повторяемыми эле-
элементами внутри текста. Если предложение как единица
языка может воспроизводиться неоднократно, то, приобре-
приобретая статус высказывания, оно никогда не может повторить-
повториться, так как изменилось его место и функция в целом тек-
тексте. Цитата, попадая в новый контекст, приобретает до-
дополнительные смысловые нюансы: она подтверждается или
оспаривается, может служить авторитетным словом, само-
самопародией, быть объектом иронии, наконец, может высту-
выступать знаком внетекстового смысла.
Вспомним вступительные стихи «Медного всадника»
А. С. Пушкина: «На берегу пустынных волн Стоял он, дум
великих полн...». Употребление личного местоимения в
тексте является частным случаем анафоры — сигналом ле-
левосторонней связи, отсылающим читателя к предшеству-
предшествующему тексту. Поскольку рассматриваемая фраза — на-
начальная в произведении, употребление в ней такого сигна-
сигнала, с точки зрения лингвистики, незаконно. Но этим при-
приемом Пушкин сразу связывает свою поэму со всем смыс-
смысловым контекстом—литературным и ситуационным,—
окружающим личность Петра Первого в сознании куль-
культурного современника автора. Правда, эта связь поддер-
поддерживается цепью опосредовании: «Медный всадник» — на-
название поэмы, но также «имя» памятника, который в свою
очередь является образом царя Петра; личность же Петра
осмысливалась в эту эпоху не только как демиург госу-
государственной мощи России, но и как ее символ. Все эти
связи, конечно же, легко восстанавливались в сознании
читателя поэмы и подтверждались следующей далее цита-
цитатой: «...Природой здесь нам суждено В Европу прорубить
окно». До предела лаконичными средствами Пушкин вво-
вводит в текст своего произведения громадный объем смысла,
определяющего целую эпоху в историческом развитии Рос-
России, а затем сталкивает этот смысл в конфликтном проти-
противопоставлении с другим смыслом, порождаемым социаль-
социальным положением и образом жизни бедного чиновника.
Мы видим, таким образом, что средства межтекстовой
связи могут быть сознательно использованы автором для
конструирования смысла. Нр выпущенный в мир, отделив-
отделившийся от своего творца текст начинает жить своей соб-
собственной жизнью, выходит из-под авторского контроля.
В сознании читателей продолжает действовать механизм,
с помощью которого создавался, а затем усваивался смысл
произведения. Устанавливая новые, не предусмотренные
автором межтекстовые связи, читатель в процессе восприя-
восприятия и понимания текста продолжает достраивать его
75
смысл, не изменяя его графическую форму, «тело смысла».
Так происходит даже при восприятии произведения совре-
современниками, ибо контексты его создания и понимания ни-
никогда полностью не совпадают. Поскольку же оно продол-
продолжает функционировать в историческом времени и изменять
свое положение в пространстве культурных ареалов, кон-
контекст его понимания существенно изменяется. Изменяются,
следовательно, его контакты с предметной средой, обще-
общественной ситуацией, с совокупностью новых и старых тек-
текстов. В этих контактах и порождаемых ими диалогических
отношениях сомнения, вопрошания, несогласия, стимули-
стимулирования, подражания, присвоения «чужого слова» — види-
видимый источник нового смысла. Понимающее сознание, в
границах которого складываются эти отношения, продол-
продолжает творческую деятельность автора по синтезированию
смысла текста. И оно не может отказаться от этой де-
деятельности, потому что такова его природа, потому что
«всякое понимание есть соотнесение данного текста с дру-
другими текстами ... и переосмысление в новом контексте»
[там же, с. 364], потому что механизмы понимания были
включены автором и продолжают работать, питаясь но-
новыми источниками энергии.
В той мере, в какой справедлива мысль Шлейермахера,
что понимание повторяет творческий акт автора, верна
также и другое: сам творец воспроизводит в создаваемом
тексте модели понимания, усвоенные им в результате
овладения современной ему культурой. Конструирование
текста и понимание его — два модуса, две ипостаси одной
и той же деятельности. Новаторство возможно (и факти-
фактически осуществляется) в обеих сферах, только в сфере
понимания оно не всегда фиксируется знаковыми или дру-
другими зримыми средствами. Но как только субъект пони-
понимания, овладев старыми приемами и средствами, сумел
выработать новые способы для творческого осмысления
старых текстов, его открытия немедленно поступают на
вооружение создателей новых произведений. В конечном
счете люди гениальны не потому только, что создали нечто
принципиально новое, но и вследствие того, что сумели
по-новому понять ранее созданное: модели понимания ста-
становятся моделями созидания, а сам результат понимания»
если только он не остался достоянием отдельного индиви-
индивида, а выражен каким-либо общественно-значимым спосо-
способом, оказывается новым фактом культуры. В историко-
философской перспективе вопрошающий, допытывающий-
допытывающийся, сопоставляющий Сократ видится как фигура понима-
понимающая, он — гений и символ понимания, тогда как Платон
76
на его фоне воспринимается преимущественно как автор,
использовавший открытия учителя в качестве конструктив-
конструктивных принципов построения новых текстов. То, что обычно
бывает слито в одном человеке, здесь зримым образом
оказалось воплощенным в двух разных личностях.
Понимание как творческая деятельность, воспроизводя-
воспроизводящая и продолжающая усилия автора по формированию
смысла произведения, понимание, обогащающее текст но-
новыми смыслами, имеет своей предпосылкой сопоставление
его с другими текстами и с новыми внетекстовыми ситуа-
ситуациями. Возникающие при этом межтекстовые связи порож-
порождают в сознании понимающего субъекта вопросы, которые
в иной ситуации не могли бы возникнуть. Ответы на них
также являются результатом смыслового синтеза и не сле-
следуют из содержания одного только текста. То, что объек-
объективно присутствовало в тексте, но не осознавалось автором
и его современниками, оставаясь «в-себе-бытием», приоб-
приобретает статус «бытия-для-нас» только в результате осмы-
осмысления и переосмысления всего предметного мира, в том
числе и мира текстов.
Сформулированный М. М. Бахтиным принцип вненахо-
димости понимающего — во времени, в пространстве, в
культуре — по отношению к тому, что он хочет понять,
получает видимое объяснение на основе диалогических от-
отношений между текстами, обеспечивающих синтез смысла
и новое осмысление явлений как чужой культуры, так и
своей собственной.
§ 3. Текст как «аккумулятор» смысла
Вдумавшись в предшествующие утверждения, нетрудно
обнаружить, что действительного решения проблема еще
яе получила.
Может показаться, что диалогические отношения меж-
между текстами объясняют появление нового смысла, посколь-
поскольку они обеспечивают его синтез. Однако такое объяснение
может быть удовлетворительным, если синтез понимать
как простое сложение; в этом случае так называемое твор-
творческое, восполняющее понимание оказывается на поверку
примитивной компиляцией. "Лингвисты же давно заметили,
что смысл целого высказывания, как правило, больше
суммы значений образующих его слов. Диалогические от-
отношения между высказываниями и текстами тоже не при-
приводят к простому суммированию их смыслов, а создают
нечто новое, чего вне этих отношений не было ни в одном
из соотносящихся элементов: фраза, перенесенная из ол-
77
ного контекста в другой, неожиданно получает ирониче-
ироническое звучание; два противоположных высказывания об од-
одном предмете — просто разные высказывания, но соотне-
соотнесенные друг с другом в сознании одного субъекта они
начинают выражать проблему; исторические документы,
рассказывающие о разных предметах, вдруг приводят к
научному открытию в совершенно иной области. Идея
«диалога» между текстами лишь фиксирует факт появле-
появления принципиально нового смысла, решение же этой любо-
любопытнейшей загадки лежит, видимо, где-то глубже.
Отмеченный факт настолько фундаментален, а решение
проблемы столь заманчиво, что они не могли не привлечь
внимания исследователей, работающих в области семиоти-
семиотики текста. В ряде недавних статей Ю. М. Лотмана [1981,
1982] и Ю. И. Левина [1981] проделан тщательный ана-
анализ структуры повествовательных (преимущественно ху-
художественных) текстов. В результате был сделан вывод,
что описанное устройство «позволяет тексту из пассивного
передатчика извне заложенного в него смысла превратить-
превратиться в смысловой генератор» [Лотман, 1982, с. 4]. В общей
системе культуры, читаем мы в другой статье, тексты вы-
выполняют две основные функции: адекватную передачу
значений и порождение новых смыслов. Первую наилуч-
наилучшим образом выполняют тексты на искусственных язы-
языках. Тексты, осуществляющие вторую функцию, имеют
более сложную структуру: они имеют как минимум два се-
семиотически автономных субтекстовых образования и объе-
объединяющую их семиотическую метаструктуру. Фундамен-
Фундаментальное свойство этого механизма состоит в том, что каж-
каждая из его частей может функционировать самостоятельно,
но, рассматриваемые в другом аспекте, все они образую!
нерасчленимое единство. «В этом аспекте текст перестает
быть пассивным звеном передачи некоторой константной
информации между входом (отправитель) и выходом (по-
(получатель). Если в первом случае разница на входе и на
выходе информационной цепи возможна лишь в результа-
результате помех в канале связи и должна быть отнесена за счет
технического несовершенства системы, то во втором она
составляет самое сущность работы текста как «мысляще-
«мыслящего устройства». То, что с первой точки зрения — дефект,
со второй — норма, и наоборот» [Лотман, 1981, с. 7].
Какие же факторы, по мнению авторов рассматривае-
рассматриваемой концепции, обеспечивают «генерирование» смысла
текстом?
Во-первых, смыслообразующие процессы протекают за
счет сложных смысловых конфликтов между субтекстами.
78
внутри целого произведения, а также между текстом и
инородным для него контекстом. «Механизм работы тек-
текста подразумевает какое-то введение в него чего-либо
извне. Другой текст или читатель (который тоже «другой
текст»), или культурный контекст необходим для того,
чтобы потенциальная возможность генерирования новых
смыслов, заключенная в имманентной структуре текста,,
превратилась в реальность» [там же, с. 9].
Во-вторых, смыслообразование происходит за счет язы-
языковой неоднородности текста, его закодированности, как
минимум двойным кодом. «Возникающая при этом в тексте
смысловая игра, скольжение между структурными упоря-
доченностями разного рода придает тексту ббльшие смыс-
смысловые возможности, чем те, которыми располагает любой
язык, взятый в отдельности. Следовательно, текст во вто-
второй своей функции является не пассивным вместилищем,
носителем извне вложенного в него содержания, а генера-
генератором. Сущность же процесса генерации—не только в
развертывании, но и во взаимодействии структур» [там
же, с. 8].
В ряде последних работ Ю. М. Лотмана отчетливо про-
просматривается тенденция непривычно широкого использова-
использования понятия текста. Конечно, изменение объема и содер-
содержания научных абстракций — не только закономерный, но
и весьма продуктивный способ научного исследования.
Вместе с тем каждая абстракция на каком-то этапе обна-
обнаруживает и границы своей применимости, за которыми
она оказывает малоэффективной, поскольку игнорирует не-
некоторые существенные различия в предметной области.
Нечто подобное происходит сейчас с понятием «текст».
Первоначально оно относилось к вербальным словесным
текстам, затем было обобщено на последовательности ис-
искусственных знаков, несущих некоторые сообщения, и —
достаточно плодотворно — на произведения несловесных
видов искусства: живописное полотно, скульптура, архи-
архитектурное сооружение, театральное представление, кино-
кинофильм — все это тексты. В связи с таким расширением
понятия остро встала проблема знаковости произведений
искусства. Наконец, в работах Ю. М. Лотмана не только
вся культура (следовательно, и материальная культура —
орудия труда, предметы быта) рассматривается как «боль-
«большой текст», но и человек.
В результате такого расширения происходят любопыт-
любопытные трансформации. Поскольку все объявляется текстом,
понятие утрачивает свои границы и фактически обессмыс-
обессмысливается. Чтобы этого не произошло, необходимо восста-
79
новить внутри «большого текста» (субстанции) те внешние
отношения и оппозиции между реальными текстами, пред-
предметным миром и субъектом деятельности, которые оказа-
оказались «стертыми» вследствие отождествления всего мира
с миром текстов: если все (и читатель как субъект в том
числе) есть текст, то текст есть не только субстанция, но
и субъект — «культурный субъект» [Лотман, 1982, с. 5].
¦Отсюда следует, что выражение «текст как генератор
смысла» представляет собой не поэтическую метафору,
вполне допустимую и в научной работе, а точную и проду-
продуманную формулировку научной позиции: в качестве субъек-
субъекта текст может порождать новые смыслы, выступать
агентом смыслообразующих процессов.
Описанный в приведенных цитатах механизм смысло-
образования позволяет заметить, что в основе всей кон-
концепции генерирования смысла текстом лежит мысль, близ-
близкая по содержанию бахтинской идее диалогических отно-
отношений между высказываниями. Как и идея «диалога», эта
концепция не объясняет появление нового смысла, несво-
несводимого к простой сумме смыслов соотносимых текстов, а
лишь констатирует этот факт. Но М. М. Бахтин никогда
не считал диалогические отношения внутри текста или
между текстами смысловым генератором, поскольку новый
смысл возникает не «по причине» этих отношений, а лишь
«посредством» их. Да и само выражение «диалогические
отношения» носит у него характер метафорический, а не
терминологический. Вводя в научный оборот эту метафору,
оказавшуюся весьма продуктивной, он прекрасно понимал,
что в действительности такие отношения возникают между
людьми посредством текстов. Не тексты, а люди полеми-
полемизируют и конфликтуют друг с другом, иронизируют, оби-
обижаются, преклоняются перед авторитетами, любят и не-
ненавидят. Мир текстов иерархичен («высокие» и «низкие»
жанры, официальные, сакральные и площадные тексты),
поскольку он воспроизводит социальную иерархию, а так-
также социальные, личные, эмоциональные( которые тоже
имеют социальную природу) отношения в человеческом
обществе. Смыслопорождающие процессы происходят не
в текстах, а в человеческом обществе, в актах его жизне-
жизнедеятельности, в том числе, разумеется, и в деятельности по
созданию новых текстов.
Мир текстов существует наряду с предметным миром.
Особенностью первых является то, что они, в отличие от
предметов, предназначены нести сообщение. Но, кроме
того, тексты, как и предметы, выполняют особую социаль-
социальную функцию (официальный, сакральный, научный, публи-
80
диетический текст, деловой документ, личная переписка и
дневники, наконец, художественное произведение). Каж-
Каждый из этих речевых жанров имеет в глазах сообщества и
каждого его члена специфическую значимость, «смысл-
ценность», связан с определенной эмоциональной настро-
настроенностью. Этими факторами определяется то обстоятель-
обстоятельство, что функционирование текстов подчинено строгим
социальным нормам, правилам этикета. Речь, воспринятая
серьезно и со вниманием в торжественной, официальной
обстановке, может вызвать недоумение и насмешки, если
будет повторена в иной ситуации. Нелепо утверждать в
данном случае, что текст речи «генерировал» новый—иро-
новый—иронический — смысл, потому что вступил в диалогические от-
отношения с изменившимся контекстом. Здесь автор нару-
нарушил нормы этикета, а его слушатели «генерировали» свою
оценку этого факта, соотнеся ее и с виновником, и с его
произведением. Содержание текста осталось прежним, из-
изменилась его ценность.
Мы уже отмечали, что смысл текста — явление неодно-
неоднородное, он включает «смысл-содержание» и «смысл-цен--
ность». У читателя может возникнуть вопрос: зачем же
подводить два разных феномена под одно понятие
«смысл»? Не будет ли вся проблема просто снята, если
говорить только об изменении ценности текста, а не его
содержания? Все дело, однако, в том, что оба фено-
феномена взаимосвязаны. Утрата общественной ценности про-
произведения приводит к тому, что многие компоненты
его содержания перестают восприниматься. И чтобы по-
понять текст так, как его понимал сам автор, необходимо
восстановить цели и задачи автора, социальные функции
текста, его первоначальный контекст и общественную
значимость. Кроме того, смысл-ценность, так сказать,
«внешний» по отношению к содержанию смысл, легко пре-
превращается в элемент самого содержания.
В этом отношении показателен опыт искусства, прежде
всего художественной литературы, а также кино. Искус-
Искусство «научилось» превращать все виды и жанры текстов
в структурный элемент художественного произведения.
Нехудожественные тексты, .включаясь в ткань художе-
художественного повествования, участвуют в формировании его
содержания не только «внутренним», но и «внешним»
смыслом, своей социальной функцией, признаками, обще-
общественной ценностью. Например, фотография в глазах мас-
массового потребителя имеет признак документальности, до-
достоверности, подлинности, обусловленный способом ее со-
создания с помощью механического устройства и якобы ми-
6 — 6-624 81
нимальным вмешательством субъекта. Это ее свойство
используют художники-дизайнеры, работающие в области
рекламы. Признак документальности переносится с фото-
фотографии на все рекламное произведение. Причем самым
важным оказывается не содержание фотографии, посколь-
поскольку оно могло быть легко передано живописными средства-
средствами, а именно ее социальная функция — статус документа.
Такую же роль может играть включенный в литературное
произведение подлинный документ или его имитация, в
художественном кинофильме — кадры хроники, в научной
статье — цитата из авторитетного источника. Во всех этих
случаях ассимилированный текст выступает в двух ипоста-
ипостасях: с одной стороны, он является именно текстом, несу-
несущим определенное содержание, которое синтезируется с
содержанием остальных частей произведения, а с дру-
другой — он оказывается знаком своего «внешнего» смысла,
смысла-ценности, который в составе целого произведения
становится элементом его содержания. В теоретических
статьях и монографиях, где содержание цитаты часто
дублирует ранее сказанное автором, функция ее как зна-
знака достоверности и авторитетности проявляется весьма
отчетливо.
В фильме Л. Шепитько «Восхождение» эффект несом-
несомненной правдивости, даже документальности повествова-
повествования достигается построением киноленты как смены черно-
белых фотографий. Здесь нет никаких динамических со-
событий и действий, которые легко передаются средствами
кино, но с большим трудом осваиваются статичной фото-
фотографией. Отсутствие каких-либо намеков на героическую
позу в поведении персонажей поддерживается отсутстви-
отсутствием всяческих «красивостей» и внешне впечатляющих спо-
способов построения кадров-фотографий, за исключением,
пожалуй, одного: когда раненный, примерзающий к дере-
дереву Сотников очень эффектно смотрится сквозь заснеженные
ветки. И не случайно режиссер заставляет его с раздраже-
раздражением сбивать с них снег, разрушать красивую рамку. На
фоне разнообразия и богатства используемых в игровом
кинематографе способов выражения лаконичность избран-
избранного режиссером и оператором языка, художественно зна-
значимая имитация документа становятся выразительными
средствами, несущими зрителям элементы авторского за-
замысла. Фильм сближается с жанром фоторепортажа, а те
ценностно-смысловые характеристики, которые принадле-
принадлежат прагматическим аспектам фотопроизведения, в рас-
рассматриваемом кинематографическом тексте становятся эле-
элементами его семантики, то есть смысла-сообщения.
82
Тексты живут в человеческом обществе. Они участвуют
во всех конфликтных ситуациях и столкновениях проти-
противоборствующих тенденций, отражают и защищают позиции
различных социальных группировок. Смысл-ценность вся-
всякого текста определяется его положением и функциониро-
функционированием в социальной структуре общества, отношением к
нему различных сил, участвующих в реальных жизненных
процессах. Из этого обстоятельства следует тот факт, что
ни один текст не остается тождественным самому себе в
различные эпохи своей жизни и в разных культурно-исто-
культурно-исторических контекстах, поскольку изменяется его социаль-
социальный статус и общественно значимые функции. Будучи ин-
инкорпорированным в более крупное произведение, он уча-
участвует в образовании его содержания не только семанти-
семантикой, заданной ему автором, но и своими прагматически-
прагматическими аспектами, которые определяются конкретными об-
обстоятельствами его социального бытия. И если инкорпо-
инкорпорированный текст соответственно авторскому замыслу
вступает в конфликтные отношения и оппозиции с другими
субтекстами произведения, то возникающие при этом но-
новые смысловые образования оказываются не продуктами
внутритекстовых отношений, а отражением и воспроизве-
воспроизведением смысла реальных жизненных конфликтов, в кото-
которых участвуют тексты.
Формула Ю. М. Лотмана «текст как генератор смыс-
смысла», призванная объяснить процессы смыслообразования
в канале связи между автором и потребителем текста, яв-
является прямым логическим следствием применяемой им
пррцедуры, посредством которой все внетекстовые обстоя-
обстоятельства элиминируются из предмета исследования. По-
Поскольку в этом случае вся культура оказывается не более
чем текстом, то источник нового смысла можно отыскать
только в нем самом. Полученный результат однозначно
задан исходными абстракциями и допущениями, но он,
как нам кажется, не подтверждается анализом реального
функционирования текстов в социальной среде. Тексты не
генерируют, а аккумулируют смысл, вырабатываемый за
его пределами человеческой жизнедеятельностью во всех.
разнообразнейших формах, ее проявления. В актах во-
восприятия и понимания устанавливаются новые, не преду-
предусмотренные автором связи между структурными элемен-
элементами понимаемого текста и другими текстами, а также
изменившимся ситуационным контекстом. Эти связи обе-
обеспечивают в сознании понимающего субъекта синтез ново-
нового смысла, который вводится в текст самим творческим <
актом понимания. При этом новый смысл и порождающие
6* 83-
его процедуры синтеза могут остаться индивидуальным
достоянием субъекта понимания, но если они объективи-
объективированы в виде новых текстов — рецензий, комментариев,
истолкований и даже простых оценочных суждений,— то
становятся общественно значимым фактором и создают
новые предпосылки для последующих актов понимания.
Обогащение смысла текста в процессе его трансляции про-
происходит не за счет работы внутритекстовых структур, а
вследствие деятельности понимания всех поколений читате-
читателей, которые стоят между автором и последним «потреби-
«потребителем» произведения и благодаря которым осуществлялась
его трансляция.
Диалогические отношения между текстами в социаль-
социальном пространстве, за которыми в конечном счете стоят от-
отношения между людьми, осмысливаются и используются
в искусстве как композиционные приемы построения худо-
художественных произведений. О том, каких эффектов можно
при этом достичь, свидетельствует творческая практика
X. Л. Борхеса, проанализированная исследователем
Ю. И. Левиным.
Многие рассказы Борхеса строятся как многократные
«вложения» одного текста в другой, что приводит к обра-
образованию сложных проблемно-тематических структур со-
содержания, неотделимых от формальных, композиционных
структур. Отметив трехуровневое строение плана содержа-
содержания анализируемых рассказов, Ю. И. Левин далее пишет:
«Поверхностный уровень образуют фабульные темы IT
(то есть внутреннего текста.— С. В.), темы, как правило,
сильные и эффективные, нравственного или экзистенциаль-
экзистенциального характера. Но в отличие от «традиционной» прозы
(как и от некоторых поздних опытов «прямого повество-
повествования» у самого Борхеса), они не довлеют себе, а служат
материалом для формирования глубинной, темы, имеющей
уже скорее «метафизический» характер. В этом формиро-
формировании решающую роль играют формальные моменты —
структуры типа «текст в тексте» с прорыванием рамок,
рекуррентностью, нарушением тождества. Возникающая
при этом глубинная тема представляет собой какую-либо
конкретную неразрешенную (или неразрешимую) пробле-
проблему, парадокс. И вот сама эта неразрешимость и парадок-
парадоксальность, порождающая интеллектуальное беспокойство
я головокружение читателя,— в чистом виде, независимо
от содержательного наполнения,— образует метауровень
плана содержания, является метатемой или «метапробле-
мой», общей для большинства рассказов Борхеса [Левин,
1981, с. 56—57].
84
Автор статьи неоднократно подчеркивает, что глубин-
глубинные темы рассказов Борхеса, то есть метатемы, не выра-
выражены фабульно или вообще текстово, они возникают и
существуют только благодаря многократному и разнона-
разнонаправленному прорыву границ, разделяющих внутренний
и внешний тексты, следовательно, они порождаются самой
повествовательной структурой. «Повествовательная струк-
структура вещи оказывается проблемно-тематическим генерато-
генератором» [там же, с. 50].
Нам представляется, что цитированное, вопреки утвер-
утверждениям автора, убедительно демонстрирует неадекват-
неадекватность идеи генерирования смысла текстом. Легко понять,
что ни нравственные, ни экзистенциальные, ни эписте-
эпистемологические проблемы и парадоксы не могут порождать-
порождаться самой по себе повествовательной структурой. Как чело-
человеческие проблемы они могут возникать лишь в сфере
человеческого бытия и познания, осознаваться людьми,
результаты же этого осознания опредмечиваются в виде
текстов. Иное дело как строятся такие тексты, какие сред-
средства находит субъект для передачи своего опыта и мыслей
другим людям, своим потенциальным собеседникам. Это
можно сделать, используя лишь привычные средства есте-
естественного языка и стандартные речевые жанры: так, в
частности, поступает Ю. И. Левин, стремясь «своими сло-
словами» сформулировать метатему рассказов Борхеса. Одна-
Однако возможности естественного языка, вопреки распростра-
распространенному мнению, далеко не безграничны, многие новые
смыслы с трудом поддаются вербализации, и попытки
втиснуть их в устоявшиеся лингвистические формы, ис-
используя лишь имеющийся в наличии словарный багаж, не-
неизбежно связаны со смысловыми потерями и искажениями.
Вербальные значения сформировались в речи и отложи-
отложились в языке, представляющем собой абстрактную инва-
инвариантную систему, на основе ранее выработанных смыс-
смыслов. «Если в опыте кристаллизуются повторяющиеся
моменты деятельности всякого субъекта, то в языке от-
откладывается повторяющееся в опыте всех субъектов, об-
образующих определенную культурную общность» [Иванов,
1977, е. 162].
В этой связи возникает теоретическая проблема спосо-
способов фиксирования и трансляции индивидуально вырабо-
выработанного опыта и новых смысловых ценностей, не ставших
еще общественным достоянием. Практически эту пробле-
проблему успешно решает искусство, которое находит такие
пластические средства выражения смысловых нюансов, ко-
которых лишена жестко кодифицированная система есте-
85
ственного языка. В результате анализа Ю. И. Левиным
творческой практики Борхеса отчетливо видно, что носи-
носителем (но не генератором!) смысла может выступать ком-
композиционная структура < произведения, причем «текст в
тексте» оказывается лишь частным случаем этой структу-
структуры. Другим его излюбленным приемом создания парадок-
парадоксальных ситуаций и порождаемых ими проблем была тема
лабиринта, а также тема зеркала — бесконечных взаимо-
взаимоотражений, уводящих в регресс. По наблюдению Р. Д. Ти-
менчик, «зеркало» в поэзии А. Ахматовой является сквоз-
сквозной метафорой, служащей для обозначения текстообразу-
ющего взгляда на себя самое со стороны [Тименчик, 1981,
с. 72]. В пределе же все человеческие, символические, пред-
предметные отношения социокультурной действительности ху-
художественная деятельность превращает в текстообразу-
ющие факторы, которые своей формальной стороной обра-
образуют композиционную структуру произведения, а своим
смысловым, содержательным, ценностным аспектом прини-
принимают участие в создании его целостного смысла. В силу
этого художественное произведение, а вслед за ним в той
или иной степени и остальные тексты, получают возмож-
возможность ассимилировать в своем содержании весь массив но-
новых смыслов, вырабатываемых в конкретных жизненных
обстоятельствах, связанных с ними ценностно—целевых
установок и оценок, настроений, переживаний и пр. Со-
Создатель текста предполагает у своего потенциального чи-
читателя (зрителя, слушателя) не только хорошее владение
языком, он апеллирует к его жизненному опыту и само-
самосознанию, предопределенным и структурированным в ко-
конечном итоге одной и той же культурой. Поэтому необхо-
необходимой предпосылкой понимания текстов, созданных в иной
культурной среде, оказывается проникновение в смысл
наиболее фундаментальных для данной культуры жизнен-
жизненных отношений, которые в силу своей устойчивости и вос-
воспроизводимости становятся конструктивными принципами
смыслового синтеза, не переставая в то же время быть
носителями коллективного опыта и смысла, «еще не знав-
знавшего слова».
§ 4. Предметный смысл в тексте.
Синтез смысла
Зафиксированное в лингвистических работах наблюде-
наблюдение, что смысл целого предложения больше суммы значе-
значений образующих его слов, можно перенести на сверхфра-
сверхфразовые единства и на целые (вербальные) тексты: смысл
86
их, как правило, богаче того массива значений, который
обеспечивается используемым фрагментом естественного
языка. В той или иной степени это справедливо для всех
речевых жанров и видов текста, но в наибольшей мере от-
отмеченный феномен проявляется в литературных произведе-
произведениях. Объяснение этого, видимо, в том, что хотя литера-
литературный текст в конечном счете создается вербальными,
языковыми средствами, в образовании его смысла прини-
принимают участие такие факторы, которые сами по себе не
являются структурными элементами естественного языка.
Соответствующие феномены исследовались Ю. М. Лотма-
ном [Лотман, 1970] и другими авторами, показавшими,
что искусство вырабатывает вторичную знаковую систему,
свой особый язык, который в литературных произведениях
надстраивается над обычным естественным языком: все
вторичные, не предопределенные нормами естественного
языка упорядоченности, а также их нарушения становятся
в произведении искусства смыслообразующими факторами.
Тем не менее вопрос о носителях смысла в тексте нельзя
считать исчерпанным, и нам хотелось бы отметить неко-
некоторые дополнительные обстоятельства. Кроме того, об-
обсуждаемая проблема предопределяет специфический под-
подход к ранее описанным явлениям: нас интересуют кана-
каналы, по которым в текст могут проникать новые смыслы и
смысловые акценты, не заложенные автором, а привно-
привносимые в актах понимания и в процессе трансляции текста
от отправителя к получателю.
Фундаментальный факт, который в этой связи следует
еще раз подчеркнуть, состоит в том, что мир, в котором
живет и действует человек, является осмысленным миром,
а следовательно, каждый предмет, явление и событие вы-
выступает как носитель человеческого смысла, выработанно-
выработанного его целесообразной деятельностью. «Целесообразность,—
пишет В. П. Иванов,— представляет собой форму деятель-
деятельного «пребывания» человека в вещах и обнаруживается
в той мере, в какой они формированы или ассимилирова-
ассимилированы в контексте общественной культуры. Поэтому в чело-
человеческом мире вещи содержат больше существенного, не-
нежели сами по себе: помимо того, что в них есть, они есть
еще и то, что в них «положено» целенаправленным отно-
отношением» [Иванов, 1977, с. 220].
Своей целесообразной деятельностью человечество
формирует, структурирует и субординирует тот массив
реальности, ту данную ему материальную природную суб-
субстанцию, которая вне этого деятельного отношения есть
лишь «в-себе-бытие». Поэтому смысл, будучи идеальным
87
продуктом деятельности и определяемый, с одной стороны,
выявляемой неоднородностью реальности самой по себе, а
с другой — сущностью и обстоятельствами жизненного
процесса, оказывается фактором, конституирующим вещь
в качестве предмета человеческого мира. В этом широком
аспекте смысл есть то, что позволяет отождествлять и раз-
различать предметы, поскольку он включает в себя в качестве
своих моментов как объективно-истинное знание, так и
субъективную ценность, значимость предмета для каждого
конкретного индивида. Смысл, таким образом, не тожде-
тождествен понятию и значению соответствующего слова, по-
поскольку в значениях «субъективность человеческих целей
погашена» и все «человеческие «хотения» отшлифованы
общественной практикой до уровня объективного члене-
членения мира на категории» [там же, с. 221].
В отличие от предметного мира и явлений природы
события исторической жизни, а также индивидуальные
поступки и действия людей осмысливаются «вдвойне», с
двух разных позиций. Во-первых, поскольку агентом дей-
действия выступают здесь не стихийные силы природы, реа-
реализующие жесткую естественную необходимость, а кол-
коллективный или индивидуальный субъект, имеющий свои
собственные цели, иллюзии, желания и осуществляющий
свое «право выбора», события и поступки осмыслены «из-
«изнутри» как внешнее выражение и объективация перво-
первоначальной субъективности. Во-вторых, постороннему на-
наблюдателю они представляются как некая первичная, вне-
внеположная ему данность, за которой он может видеть чу-
чужую волю, но может также игнорировать существование
неподвластной и непонятной ему субъективности, и в этом
случае он осмысливает историческое событие, как и чужой
индивидуальный поступок, «извне», выстраивая их в один
ряд со всеми прочими фактами бытия и очеловечивая со
своих собственных позиций. Как показал М. М. Бахтин,
внешняя позиция по отношению к другой личности, осо-
осознаваемой именно как личность, существенно обогащает
событие ее жизни новой творческой точкой зрения, недо-
недоступной ей самой. Но чтобы такая внешняя оценочная,
эстетически значимая позиция могла реализоваться, она
должна располагать исходным материалом, событиями и
поступками, имеющими внеэстетический жизненный смысл.
В вербальном тексте (и не только в художественном)
смысл целого «строится» не только из лексических кирпи-
кирпичиков-значений. В его образовании принимают участие те
смысловые «глыбы», которые ранее были выработаны че-
человеческой деятельностью и закреплены в сознании данной
88
культурной общности за их материальными, предметным»
носителями, не имеющими знаковой природы. Вербальные
средства могут тем или иным способом указывать, наме-
намекать на предмет, понимаемый здесь в самом широком ас-
аспекте — как все «вещи для нас»: исторические события,
индивидуальные поступки и действия, даже другие тексты,
рассматриваемые в качестве предметов культуры со своей
нетождественной содержанию общественной ценностью..
Слово своим значением не исчерпывает того, что хочет
сказать автор, а выступает в роли проводника, который
выводит сознание читателя из тесного пространства лин-
лингвистически упорядоченных знаков в широкий мир внеязы-
ковых смыслов. Но тем самым эти «предметные смыслы»,
не сконструированные в рамках текста путем комбинации
различных вербальных значений, а введенные готовыми
извне, начинают работать на авторский замысел, становясь
элементами того «многообразия», которое в результате
синтеза образует смысловое единство целого текста.
Чтобы пояснить высказанную мысль, приведем два
простейших литературных примера. В «Герое нашего вре-
времени» Максим Максимович говорит о Печорине: «...став-
«...ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне на ка-
кабана ходил один на один...». В этой фразе словами описы-
описывается только поведение героя, но они не воссоздают
смысл поведения, который, собственно, и нужен автору
для формирования художественного образа. Здесь «гово-
«говорит» само поведение, сам поступок: в первом случае о
пугливости, нервности человека, во втором — о его храб-
храбрости, готовности к риску и т. п. (выразить словами тот
смысловой ореол, который окружает поступок, оказывает-
оказывается весьма затруднительным, порою невозможным). Смысл
данной фразы никоим образом не исчерпывается значени-
значением образующих ее слов и их комбинацией: как бы их не
сочетали, мы никак не получим значения пугливости и
храбрости. Союз «а» противопоставляет смысл не двух
частей фразы, а двух способов поведения, которое мы
понимаем на основе нашего индивидуального и усвоенно-
усвоенного коллективного опыта.
Сразу же подчеркнем,^ что было бы совершенно оши-
ошибочно отождествлять рассматриваемое явление — «пред-
«предметные» носители смысла в тексте — с ситуационным кон-
контекстом. В самом деле, для какого текста реакции и пове-
поведение Печорина могли бы служить контекстом? Для фра-
фразы Максима Максимовича? Но ведь она произносится в
другое время и в иной ситуации. Обычная функция кон-
контекста состоит в том, что он позволяет уточнить смысл тек-
ста, восстановить пропущенные части (явление эллипсиса)
и тем самым делает его понятным для адресата. В данном
случае ничего подобного нет: используемых вербальных
средств вполне достаточно для образования и понимания
буквального содержания фразы, но ее функция состоит в
том, чтобы указать на другой смысл, лежащий вообще за
пределами этой фразы, ввести его в текст произведения,
тем самым актуализировав в сознании понимающего
субъекта его прошлый опыт.
Другим примером может служить описание А. С. Пуш-
Пушкиным статуэтки в кабинете Онегина: «...И столбик с кук-
куклою чугунной Под шляпой с пасмурным челом, С руками,
сжатыми крестом». Здесь мы наблюдаем уже цепь опосре-
опосредовании, благодаря которым автор вводит в текст нужный
ему смысл. Общеязыковыми средствами создается образ
«куклы чугунной», предметный смысл которой состоит в
том, что она представляет собой статуэтку Наполеона.
В свою очередь, статуэтка указывает на реальную истори-
историческую личность и связанные с ней реальные исторические
события. Но и это еще не все. Личность Наполеона ис-
используется Пушкиным как знак определенных социальных
настроений, общественно-политических взглядов, личных
иллюзий и т. д., имевших место в духовной жизни России,
да и на Западе тоже (вспомним смысловую значимость
«феномена Бонапарта» для Родиона Раскольникова у До-
Достоевского и Жюльена Сореля у Стендаля). Именно этот
последний смысловой пласт в конечном счете и нужен был
автору для характеристики духовного мира своего героя.
Если бы формирование этого смысла осуществлялось ис-
исключительно лексическими значениями, автору потребова-
потребовалось бы немало слов и много текстового пространства, но
Пушкин использовал другие средства, обладающие боль-
большей смысловой емкостью.
Предметный (не вербальный) смысл имеет ту особен-
особенность, что он в значительной степени имплицитен, субъек-
субъективен, лишен определенности и четких границ. Это обсто-
обстоятельство может рассматриваться как серьезный недоста-
недостаток в текстах, тяготеющих к строгости и однозначности.
Но предметный смысл оказывается необходимым этапом
в осознании индивидуально накопленного опыта, превра-
превращении его именно в смысл, имеющий пока лишь предмет-
предметную фиксацию, но затем, по мере подкрепления его опы-
опытом других индивидов, превращаемого в интерсубъектив-
интерсубъективные значения естественного языка. Последний в свою
очередь оказывается следующим необходимым этапом
кристаллизации и кодификации нового смысла, и этот
90
процесс находит свое завершение в формировании терми-
терминологического аппарата науки и в создании формализо-
формализованных языков.
Совершенно ясно, конечно, что предметы, поступки,
события в силу своей вещественной природы, плотной ма-
материальной телесности, а также временной и простран-
пространственной локальности существования не могут быть непо-
непосредственно введены в текст в качестве носителей смысла.
Но они получают в нем свое представительство в виде об-
образов, дескрипций, знаков, намеков различного вида. В ко-
конечном счете слово также несет в себе предметное значе-
значение, которое может исчерпывающе передавать мысль авто-
автора, но может также намекать на другой смысл, лежащий
за пределами данного слова.
Текст произведения, таким образом, множеством нитей
связан с внетекстовой реальностью, частью которой явля-
являются другие тексты, и благодаря этим связям смысл его
оказывается гораздо богаче того, что выражено чисто вер-
вербальными средствами.
Предметы, поступки и события, тем или иным способом
представленные в тексте и несущие свой собственный,
«подлинный» смысл, неизбежно вступают в «диалогические
отношения» с другими поступками и событиями, с выска-
высказываниями о них персонажей художественного произве-
произведения или автора текста (в том числе публицистического,
научного и др.), причем порой они «говорят» совсем не то,
что хочет или слышит автор. Историк, описывая «внеш-
«внешность» события или другие исторические факты и свиде-
свидетельства, предлагает также свое истолкование их, однако
тренированный слух опытного читателя может не только
различать здесь «два голоса», но и то, что второй голос
фальшивит, ибо в сознании понимающего событие имеет
иной смысл, нежели тот, который навязывает ему автор
текста. Точно так же специалист, познакомившись с опи-
описанием технического устройства, может увидеть, что его
действительные свойства не соответствуют тем, которые
приписываются ему изобретателем либо изготовителем.
В повседневных актах речевой коммуникации говоря-
говорящие учитывают общий для, них опыт и совместные знания
о мире, что позволяет им «свертывать» высказывание, вы-
выражаться намеками, до минимума сводя использование
чисто вербальных средств. Каждый из нас легко припом-
припомнит ситуации из повседневной жизни и деятельности, в
которых мы общаемся не только посредством слов, но так-
также предметов, действий, поступков и т. д.
Может быть, наиболее интересным и ярким примером
91
синтеза предметного и вербального смыслов является ме-
метафора. При всех различиях между отдельными типами
метафор общим для них оказывается семантическая дву-
двуплановость, с исчезновением которой метафора погибает.
Один план создается смыслом предмета — субъекта мета-
метафоры, который может быть представлен в тексте различ-
различными способами: дескрипцией, предшествующим контек-
контекстом, ближайшим «микроконтекстом», он может быть так-
также ранее поименован. Второй семантический план обра-
образуется лексическим значением слова, которое в своем обыч-
обычном, неметафорическом употреблении имеет совершенно
другой денотат, например, у Пушкина: «...И ночь, когда
голубку нашу Ты, старый коршун, заклевал». Чтобы орга-
организуемый метафорой синтез стал возможен, синтезируемые
смыслы должны иметь некоторые общие элементы, обеспе-
обеспечивающие соединение и того, чем они различаются. Се-
Семантическая двуплановость метафоры определяет два про-
противоположных направления ее действия — от слова к
предмету и от предмета к слову. В первом случае она уча-
участвует в создании образа предмета, индивидуализирует
его и способствует его дальнейшему осмыслению. Второе,
противоположное направление связано с кристаллизацией
новых смысловых аспектов предмета, первоначально ин-
интуитивных и диффузных, в устойчивое вербальное зна-
значение.
Метафора активно способствует образованию лексики,
относящейся к духовному миру человека, для описания
психических качеств и процессов, а также идей, абстракт-
абстрактных понятий, логических операций и т. п. Таково проис-
происхождение выражений острый ум, горячий темперамент,
выводить следствия и проч. Н. Д. Арутюнова в связи с этим
пишет: «Метафора, таким образом, обнажает процесс пере-
переработки в языковое значение различных «субпродуктов»
идеальной (интеллектуальной, эмоциональной, перцептив-
перцептивной) деятельности человека. Изучение метафоры позволя-
позволяет увидеть то сырье, из которого делается значение слов.
Метафора, то есть столкновение признаков гетерогенных
субъектов, есть стадия в переработке сырья, этап на пути
от представлений, знаний, оценок и эмоций к языковому
значению» [Арутюнова, 1979, с. 173].
То обстоятельство, что метафора во всех случаях рано
или поздно исчезает, порождая вместо себя лексическую
омонимию, приводит в конечном счете к утрате текстом
некоторых смысловых оттенков и нюансов, реставрация
которых, необходимая для адекватного понимания, неиз-
неизбежно потребует значительных исследовательских усилий.
92
Если, однако, обратить внимание на общие процессы син-
синтеза предметных и вербальных смыслов, происходящие в
тексте, то мы увидим возможность существенного обогаще-
обогащения текста новыми смысловыми аспектами.
Решающим фактором при этом оказывается постоян-
постоянное, систематическое, непрекращающееся переосмысление
предметного мира человека, связанное с его практическим
и духовным освоением. Дело не только в том, что человек
переделывает окружающую его природу, создает новые
вещи и отношения, он по-другому осмысливает также те
природные и социальные процессы, которые еще не может
подчинить себе практически. Он вынужден это делать, по-
потому что стихийные, неподвластные ему и незнаемые еще
силы хаоса, врывающиеся извне в упорядоченный и гар-
гармоничный космос, периодически «взрывают» его. Вклю-
Включение в предметную структуру мира новых значимых эле-
элементов приводит к более или менее глубокой перестройке
всей системы отношений, сложившейся в рамках данной
культуры, и к переоценке ценностей, вследствие чего про-
происходит девальвация смысловой насыщенности одних пред-
предметных форм и возрастание ценностей актуальности дру-
других. Поскольку же старые или инокультурные тексты про-
продолжают функционировать в изменившейся предметной
среде и воспринимаются сознанием, соответствующим но-
новой культурной ситуации, они неизбежно ассимилируют
смысловые новообразования, связанные со старыми пред-
предметными формами, которые так или иначе представлены
в этих текстах. Так, локальные события частного, второ-
второстепенного характера, послужившие в свое время источни-
источником новых идей и поводом для создания текста, могут
приобретать глобальное значение в иной исторической си-
ситуации, вследствие чего изменяется содержательная напол-
наполненность и социальная значимость всего произведения. Во-
Вопрос «быть или не быть?» стоит сейчас не перед отдельной
личностью, но перед человечеством в целом, и мы склон-
склонны его новые содержательные аспекты не относить на счет
нашей эпохи, а приписывать гениальной проницательности
автора. Кризис в математике начала XX ст. возродил у
зарубежных ученых интерес к философии Платона, кото-
который, конечно, не мог предвидеть этой проблемной ситуа-
ситуации в современной науке. Но перечитывая сегодня плато-
платоновские диалоги, мы уже не можем забыть их роль в борь-
борьбе современных философских концепций и направлений, их
статус в новом, более широком социокультурном кон-
контексте.
Весьма показательно, что содержание текста, утрачен-
93
ное в результате переоценки в общественном сознании вне-
внетекстовых предметных форм и отношений, гораздо легче
поддается реконструкции, чем содержание, которое «об-
«обросло» новыми смысловыми нюансами и напластованиями.
В первом случае непонятность отдельных сегментов текста
служит показателем смысловых потерь, и вследствие это-
этого — стимулом для поиска и реконструкции утраченных
элементов содержания и их социальной значимости. Вос-
Восстанавливая их, мы тем самым расширяем свой кругозор,
воспроизводим в собственном сознании структуру чужого
опыта, выработанные другой эпохой смысловые связи, ду-
духовные импульсы, мотивации, представления. Иначе гово-
говоря, не отказываясь от своих ценностей, мы усваиваем чу-
чужие, а следовательно, развиваем и обогащаем собствен-
собственную культуру.
Сложнее обстоит дело, когда требуется реставрировать
старые смыслы, замаскированные новыми напластования-
напластованиями, в их подлинной первобытной чистоте. Прежде всего
не так легко догадаться, что под привычным видимым
«изображением» скрыты совершенно иные сюжеты. Но
главная проблема и трудность заключается в невозмож-
невозможности отказаться от своего места в современном культур-
культурном мире, забыть выработанные современной эпохой
смысловые ценности, которые, будучи усвоенными с дет-
детства, сформировали как личность каждого из нас, в том
числе и культуролога-исследователя.
Мы имеем дело, таким образом, с весьма парадоксаль-
парадоксальной ситуацией. С одной стороны, всякий текст, поскольку
он продолжает функционировать в обществе в качестве
культурного феномена, неизбежно обогащает свое содер-
содержание. Во-первых, постоянно расширяется контекст про-
произведения, историческая перспектива его восприятия и
понимания, вследствие чего действующие в общественном
сознании эпохи механизмы синтеза смысла обеспечивают
повторение актов «сотворчества» со стороны новых субъек-
субъектов понимания; во-вторых, происходит процесс ассимиля-
ассимиляции текстом новых смысловых элементов, порождаемых
деятельностью человека в предметной сфере. С другой
стороны, такое смысловое обогащение текста произведения
оценивается как явление отрицательное, искажающее его
подлинный смысл, вследствие чего адекватное понимание
должно предполагать реставрацию первоначального смыс-
смысла и восприятие произведения исключительно в рамках
первоначального контекста. Однако научное исследование,
имеющее целью реконструировать контекст создания про-
произведения и его авторский смысл, в конечном счете при-
94
водит к противоположным результатам и именно в той
степени, в какой поставленная цель оказывается достиг-
достигнутой: историческая перспектива восприятия и понимания
текста в результате такого исследования не сужается до
границ авторского кругозора, а наоборот расширяется,
поскольку неизвестные ранее феномены входят в ткань
современной культуры в качестве ее полноправных струк-
структурных элементов. Это не означает, конечно, что истори-
ко-культурологические исследования, направленные на ре-
реставрацию старых смыслов, бесполезны или бесперспек-
бесперспективны. В результате такой работы смысловые единицы,
воспринимаемые в синхронном аспекте одной эпохи как
целостные образования, обнаруживают себя как систему
исторически дискретных элементов, наша картина про-
прошлых состояний человеческого мира становится более
подробной и детализированной. Но это все-таки наша
картина, а не того социума, который продуктивно выразил
себя в тех или иных культурных образованиях. Диалекти-
Диалектически противоречивая природа понимания обнаруживается
в том, что, стремясь как можно адекватнее воспроизвести
авторский замысел, мы используем тот арсенал средств,
который дан нам нашей эпохой и культурой, но тем самым
мы невольно осуществляем некомпенсируемое воздействие
на авторский контекст. Мы воспринимаем его лишь в зер-
зеркале нашей культуры даже тогда, когда пытаемся отме-
отмежеваться от своих собственных представлений, взглядов и
оценок: приблизиться к «чужому» можно лишь отталкива-
отталкиваясь от «своего», а такая оппозиция, не существовавшая
для автора произведения, неизбежно становится источни-
источником новых смысловых образований. Более того, если ав-
авторский контекст произведения и может быть восстанов-
восстановлен в сознании понимающего, то только в виде нового тек-
текста, который в свою очередь имеет своим контекстом со-
цио-культурную ситуацию субъекта понимания. Это озна-
означает, что реконструированный контекст в качестве культур-
культурного продукта новой эпохи уже несет на себе ее отпечаток
и служит проводником ее воздействия на смысл понимае-
понимаемого произведения.
Итак, с какой бы стороны мы ни подходили к проблеме
адекватного понимания текста, всякий раз обнаруживает-
обнаруживается, что понимание есть деятельность, продолжающая твор-
творческие усилия автора, направленные на образование но-
нового смыслового единства из наличных смысловых эле-
элементов. Все попытки восстановить смысл текста в его
первоначальной чистоте и нетронутости приводят в конеч-
конечном счете к возрастанию его информационной емкости.
Глава IV
ФОРМЫ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
И КОММУНИКАТИВНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В КУЛЬТУРЕ
Коммуникативными можно назвать те отношения в
культуре, которые складываются в процессе передачи и
переработки информации и отличаются от отношений дея-
деятельности, освоения действительности формами трудовых
процессов, которые связаны с добыванием информации и
ее организацией в общественно значимых формах. Сущес-
Существенная взаимозависимость форм коммуникации и дея-
деятельности обоснована в марксистской теории, в результате
этого намечены пути изучения форм рациональности, как
они складываются в исторически очерченных системах ком-
коммуникативных отношений. Последние образуются и функ-
функционируют на различных уровнях социально-производ-
социально-производственного организма, их задача — максимально и эффек-
эффективно обеспечивать необходимой информацией каждый его
элемент или структурное подразделение, без чего жизне-
жизнеспособность и нормальное функционирование целого были
бы значительно подорваны.
Системы коммуникации, складывающиеся в соответ-
соответствующем социально-культурном контексте, детерминиро-
детерминированы многими факторами различной степени общности и
интенсивности своего воздействия, что фиксируется в от-
отдельных актах понимания или непонимания, интенсивности
и глубины понимания одним индивидом другого. Человек,
помещенный в общественные отношения своего времени,
культуры, социальной группы и т. п., обретает вместе с
тем соответствующие каналы коммуникации, и его созна-
сознание организуется таким образом, чтобы помимо всего про-
прочего уметь воспринимать перерабатывать и передавать
нужную ему и другим информацию.
С этой точки зрения понятие рациональности может
быть несколько скорректировано по сравнению с тем, ко-
которое опирается прежде всего на сопоставление с эмпири-
эмпирическим и чувственным познанием или противополагается
96
иррациональному, но так или иначе осознается в формах
деятельности. Разум определяется как высшая форма со-
сознательной деятельности человека, а сознание «с самого
начала есть общественный продукт и остается им, пока
вообще существуют люди» [Маркс, Энгельс, т. 3, с. 29].
Механизмы рациональной деятельности опосредованы ком-
коммуникативными отношениями, в которые сознание вклю-
включено по своей природе и которые определяют его конкрет-
конкретную организацию. Однако отношение сознания к окружа-
окружающей реальности неоднозначно и в соответствии .с этим
различным образом организуются его коммуникативные
ориентации. Можно выделить различные типы такой ори-
ориентации, например, связанные с осознанием «ближайшей
чувственно воспринимаемой среды», с осознанием «ограни-
«ограниченной связи с другими лицами и вещами», с осознанием
природы, «которая первоначально противостоит людям как
совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила»
[там же]. На каждом из этих направлений сознание выра-
вырабатывает свои формы и способы взаимодействия с реаль-
реальностью, особые коммуникативные механизмы и своеобраз-
своеобразные языки, которые в дальнейшем также могут услож-
усложняться и дифференцироваться в зависимости от характе-
характера и свойств осознаваемой реальности.
§ 1. Коммуникативная ситуация
Большое количество ситуаций понимания или непони-
непонимания встречается в коммуникативно-практическом кон-
контексте, то есть в рамках такой системы отношений между
индивидами, когда их объединяет общий интерес или цель,
для достижения которой необходим обмен сообщениями.
Общество представляет собой систему общающихся инди-
индивидов, в которой универсальные коммуникативные струк-
структуры — язык, культура, идеология — функционируют по-
постольку, поскольку жизненная практика постоянно созда-
создает конкретные ситуации, требующие их использования.
Круг этих ситуаций может быть очерчен совокупностью
форм деятельности, значимых для данного общественно-
общественного организма: война, политика, торговля, искусство, рели-
религия, нравственность и т. п. В каждой из них выработаны
собственные нормы и ценности, механизмы осмысления
реальности и формы коммуникации.
Рациональное понимание в духе традиции, восходящей
к «социологии знания» М. Вебера, трактуется как «целера-
циональность» — наиболее понимаемым оказывается дей-
действие, ориентированное на достижение четко поставленной
7-6-524 97
цели и использующее адекватные и достаточно эффектив-
эффективные для ее реализации средства. Понимание в основе сво-
своей — феномен практического сознания, оно опирается на
опыт. Понять другого означает принять его принцип выбо-
выбора из ряда возможных альтернатив в данной ситуации.
Если попытаться интерпретировать поведение человека как
некоторую игру, то правила игры и образуют систему раци-
рациональности для него. Соответственно понимание историчес-
исторических явлений для М. Вебера оказывается достижимым, если
известна или может быть реконструирована система «пра-
«правил игры», по которым функционирует общество («идеаль-
(«идеальный тип»). Система правил определяет типовые схемы це-
лерациональных действий и соответствующую типовую ор-
организацию сознания индивида. Функционирование такой
модели в конкретной ситуации связано с набором ожида-
ожиданий тех событий, которые возможны в соответствии с пра-
правилами. Тогда критерием понимания оказывается не столь-
столько осознание ситуации в контексте принятой модели,,
сколько эффективность самого «хода» в конкретной «пар-
«партии». Глубина понимания очерчивается не только пред-
представлением общей игровой модели, но и включением в сам
экзистенциальный контекст.
Социальное поведение, согласно концепции М. Вебера,—
фактор, в соответствии с которым строится общение инди-
индивидов. Коммуникация состоит из множества актов, ориен-
ориентированных соответственно ожиданиям собеседников, ко-
которые в свою очередь ориентируют свое коммуникативное
поведение по согласованным, грамматически целесообраз-
целесообразным правилам. Всякая «игра» предполагает свой «язык»,
свои «правила». «Идеальнотипическая» модель есть не что
иное, как «универсум рассуждений и языка» некоторого
сообщества [Льюис, 1981, с. 70], позднее интерпретирован-
интерпретированная Т. Куном как «парадигма».
Вместе с тем если взять общество в целом, всегда мож-
можно обнаружить уровень, на котором оно утверждает свою
коммуникативную однородность за счет организации об-
общих форм языка, культуры и мышления, также вводимых
в контекст каждой ситуации, требующей своего осмысле-
осмысления и оценки. Взаимодействие форм, способствующих ус-
установлению понимания, и форм, противоположно ориенти-
ориентированных, составляет непременное условие динамического
протекания коммуникативных процессов, так что преобла-
преобладание тех или иных факторов будет либо стимулировать
ясность и конкретность понимания, либо искажать его, сни-
снижать степень его рациональности. В каждой новой ситуа-
ситуации, требующей осмысления и принятия решения, мышле-
98
ние опирается прежде всего на те каноны и стереотипы, в
рамках которых оно было изначально сформировано и ра-
разумность которых выверена коллективным опытом сооб-
сообщества.
Понимание действительности организуется как резуль-
результат взаимодействия универсальных моделей коллективного
характера и опыта индивидуального переживания этих же
моделей в мире вещей и психических состояний.
В самом деле, рациональные схемы действия и
организации высказываний осваиваются ребенком вовсе
не потому, что он осознает их разумность, а в резуль-
результате практического приобщения к существующим и приня-
принятым в культуре системам значений и ценностно-смыс-
ценностно-смысловым структурам. Однако это включение в культуру ни-
никогда не происходит по однонаправленным коммуникатив-
коммуникативным каналам: обучающий — обучаемый, но предполагает
организацию последним собственного мира значений и цен-
ценностей. Субъективная оценка предметов и явлений, столь
свойственная детскому возрасту, оказывается необходимой
для освоения предметного мира в условиях, когда общепри-
общепринятые и универсальные модели понимания или еще неиз-
неизвестны, или представляются неприемлемыми. Мышление
ребенка касается предметов, еще не оформленных в его со-
сознании в виде понятий и объективных значений. Вместе с
тем без собственной частной оценки общественного мира
ребенок никогда не мог бы овладеть языком, посредством
которого он обретает возможность обогащать свое мышле-
мышление в дальнейшем [Тригг, 1979, с. 76].
Семиотическая структура ситуации, согласно точке зре-
зрения функционально-компонентной семантики М. А. К. Хэ-
ллидея, может быть описана с помощью трех основных ка-
категорий, отражающих основные языковые функции: кон-
концептуальную (ideational), оценочно-коммуникативную
(interpersonal) и текстовую (textual). На уровне конкрет-
конкретной ситуации общения им соответствуют основные детер-
детерминанты организации речи, с помощью которых эти функ-
функции приобретают действительное наполнение. Концептуа-
альной функции, которая представляет собой потенциал
значений говорящего и поередством которой язык кодирует
культурный опыт, а говорящий — собственный индивиду-
индивидуальный опыт в качестве члена этой культуры, соответ-
соответствует в конкретной ситуации категория «поле» (field),
с помощью которой фиксируются типы процессов — ло-
локальные, материальные, пространственные и т. п. Меж-
Межличностной компоненте лингвистической системы (оценоч-
(оценочно-коммуникативной), которая представляет потенциал
7* 99
значений говорящего и есть способ вторжения говорящего в
контекст ситуации, выражения своих интенций, оценок, от-
отношений, соответствует детерминанта «направление» (te-
(tenor), отражающая то различие интересов в ситуации,
которое определяется ролевыми отношениями коммуникан-
коммуникантов и задает модели настроения, выражающиеся в дей-
действиях и словах. Наконец, текстуальную компоненту языка,
под которой понимается текстоформирующий потенциал
говорящего, активизирует категория «форма» (mode),
фиксирующая конкретные способы отбора возможностей
текстуальной системы и отбор моделей сцепления и опре-
определяющейся символическими формами, выбранными в ин-
интеракции, а также местом, которое обретает текст в общей
ситуации [Хэллидей, 1979, с. 59—64, 143—145; 1980, с.
119—121].
Таким образом, в конкретной ситуации языковый меха-
механизм преломляется таким образом, что ведущую роль на-
начинают играть не только общие и универсальные правила
его функционирования, но и те его детерминанты, с кото-
которыми связывается конкретный выбор значений, коммуни-
коммуникативные отношения и построение текста. Опираясь на
систему отношений и значимостей в пределах ситуации,
говорящий может пренебречь правилами грамматики и
сантаксиса, но тем не менее достигнет адекватного и
весьма точного понимания. Язык тем самым оказывается
в функциональной зависимости от ситуации, «его грамма-
грамматика есть скорее грамматика выбора, чем грамматика пра-
правил» [там же, с. 4]. Неязыковые элементы ситуаций могут
выполнять символические функции и нести в себе значения
не менее важные, чем языковые высказывания, более того,
могут решающим образом сказываться на смысловой ор-
организации самого текста. Понимание текста неотделимо
от того контекста, в котором он воспринимается, то есть
ситуации, порождающей условия осмысленности. Язык
оказывается важнейшим из семиотических факторов до-
достижения понимания.
Нетрудно заметить, что в структуре ситуации наиболее
полно выявляется основной семиологический принцип, по
Э. Бенвенисту,— принцип двойного означивания, согласно
которому необходимо различать способ означивания, в
котором значение уже изначально присуще языковой еди-
единице, знаку и, таким образом,, фиксировано в памяти язы-
языкового коллектива (семиотический способ) и такие систе-
системы, в которых значение порождается в процессе речи,
но не в результате сложения знаков. Смысл, или «речевое
намерение» (замысел), реализуется как целое, разделяясь
100
на отдельные знаки [Бенвенист, 1974, с. 87—88]. Разум
организован таким образом, чтобы узнавать тождествен-
тождественные знаки и в то же время воспринимать и понимать зна-
значение нового высказывания. Именно в организации пони-
понимания, необходимого в какой-либо конкретной ситуации,
сказывается функционирование суб-категорий типа выде-
выделенных М. А. К. Хэллидеем, к которым помимо форм
фиксации ситуативных значений, форм выражения или
коммуникативно-ролевых отношений можно причислить и
способы упорядочения эмоционально-психологического
контекста ситуации, субъективных намерений или различ-
различного рода идеологические детерминанты, существенно влия-
влияющие на понимание ситуации.
В то же время механизм узнавания играет важную
роль в организации понимания, поскольку включает в не-
него культурный, языковый и мыслительный опыт сообще-
сообщества, позволяющий отождествить данную ситуацию с
прежними, ранее состоявшимися и осмысленными. Таким
путем образуются рациональные структуры непререкае-
непререкаемого характера в рамках традиции, без них каждая си-
ситуация должна осмысливаться и означиваться заровс,
поскольку она выходит за пределы уже имеющегося инди-
индивидуального опыта рациональной интерпретации. Таким
образом, индивид обладает знанием как результатом
означивающей деятельности субъективного и объективного
плана в процессе обобщения практического опыта — своего
и других. Общее коллективное знание, связанное с дей-
действием механизмов узнавания высшего порядка, есть осо-
особая сфера знания, определяемая в психолингвистических
исследованиях как «область отсутствия вопросов» или
«всеми принимаемый предел ожидания определенных ре-
решений проблем» [Менг, 1983, с. 226].
С социолингвистической точки зрения ситуативные ком-
компоненты коммуникации, согласно модели Д. Хаймса, вклю-
включают набор факторов как внешнего для организации со-
сообщения порядка (обстановка, ролевые отношения, цели),
так и внутреннего (форма и содержание сообщения, мане-
манера, выражение, нормы, жанры). Под их воздействием,
включая также языковую, и социальную компетенцию го-
говорящего (механизм принятия решений, реорганизующий
«замысел» в понятную форму) и невербальную обратную
связь со слушающим, производится сообщение (текст).
Степень его понимания слушающим будет своего рода от-
отражением его собственных ожиданий и коммуникативной
компетенции в осмыслении сообщения [Белл, 1980, с. ПО—
111, 95—96]. В таком случае процесс реального общения
101
не может происходить без наличия у коммуникантов неко-
некоторых сопоставимых форм коммуникативной компетенции,
включающей не только владение некоторым языком, но
также способность вовлечь в коммуникативный процесс
различные формы знания, в том числе и осознание отно-
отношений в данной ситуации.
Князь Багратион, подъезжая перед Шенграбенским
сражением к батарее Тушина, задает одному из солдат
казалось бы невинный и формально правомочный вопрос:
«Чья рота?», но Л. Толстой вскрывает более подлинную
семантику: в ситуативном плане означивания это следова-
следовало понимать «Уж не робеете ли вы тут?», что создает иное
семантическое поле (field) для обмена высказываниями,
необходимыми в этой ситуации. Солдат оказывается до-
достаточно компетентным, чтобы поддержать коммуникацию
на этом субъективно означенном уровне и дает ответ фор-
формально на первый вопрос, тогда как тоном и манерой от-
ответа отвечает на второй — более глубокий и значимый в
данной ситуации. Солдат и князь поняли друг друга, де-
демонстрируя тем самым тождество коммуникативной ком-
компетенции, по крайней мере, в отношении подлинной семан-
семантики происходящих событий — необходимость создания и
поддержания единства группы (отряд Багратиона) перед
лицом надвигающейся опасности. Вместе с тем несомнен-
несомненно, что для самого полководца и для рядового солдата
существуют различные формы и степени осознания и оцен-
оценки событий, связанные с их социальным статусом и ком-
коммуникативно-ролевыми намерениями (tenor). Например,
вопросы стратегии и тактики предстоящей битвы Багра-
Багратион будет обсуждать скорее с князем Андреем, чем с ту-
тушинским солдатом, а соответственно иным является его
понимание ситуации, более ясное с точки зрения военной
теории и опыта и более глубокое осознание военного по-
положения русских войск, чем это может быть для просто-
простого солдата. Однако демонстрация единства все же стано-
становится необходимой, правда, в форме достаточно деликат-
деликатной— не прямыми декларациями и заверениями, но со-
созданием вторичного семантического плана знаками невер-
невербального характера (mode). Участники коммуникации
тем самым показывают свое знакомство с нормами пове-
поведения воинов в ситуации опасности встречи с врагом, свое-
своеобразной этики поведения, выработанной многолетней
традицией, которая заключается в том, чтобы «не ведать»
этой опасности и соответственно не испытывать страха.
Нарушение этой этики показало бы несостоятельность
всяких ожиданий обязательных в этой ситуации, а тем
102
самым и нарушение, разрыв в цепи коммуникации, кото-
которая, впрочем, по-видимости могла бы соблюдаться, но так
или иначе сорвалась бы на этом вторичном, ситуативном
означивающем уровне: если бы, например, солдат, отве-
отвечая, выявил признаки страха или сомнения в силе рус-
русского оружия.
Различие между узнаванием и пониманием в данной си*
туации в концепции анализа культурных значений, вы-
выдвинутой К. Пайком, фиксируется в терминах, произво-
производимых от лингвистического различения фонетики и фоне-
мики — изучающей звуковые вариации, влияющие на
смысл и значение слова в отличие от первой, изучающей
звуковой состав языка вообще. К. Пайк называет «ети-
ческими» («етными», etic от fonetic) те признаки ситуации,
которые никак не сказываются на изменении «значения»
события для его участников, а если речь идет о наблю-
наблюдении события или явлений, то термин фиксирует уровень
непосредственного наблюдения и описания фактов на язы-
языке самого наблюдателя. В то же время «емические» («ем-
ные», emic от fonemic) признаки выводят за рамки норма-
нормативности и сложившейся структуры значений, вызывая ее
изменения; в исследовательской ситуации этому соответ-
соответствует выявление или реконструкция глубинного смысла
анализируемых фактов [Белл, 1980, с. 112; Клейн, 1979,
с. 62].
В приведенном выше примере «етические» компоненты
ситуации составляют структуру события-коммуникации, не-
неизменяемый слой значений которой связан с семантикой
ожидания битвы. Однако на оси читательского восприятия
«емическое» измерение значений задает различную глуби-
глубину и различную интерпретацию ситуации, одна из которых
и выделяется автором. Конкретное значение появляется в
скрещении этих двух осей так, что сдвиг по одной оси не-
непременно вызывает изменения и на другой. Динамический
характер взаимодействия означивания ситуации и ее из-
изменяющейся структуры особенно явствен в ситуации дет-
детской игры, в которой коммуникативные интеракции осно-
основаны на совершенно иных принципах, чем у взрослых: в
общей по идее игре каждый может играть по своим прави-
правилам, моментально их устанавливая или отменяя в зави-
зависимости от своего означивания ситуации. Трудность обще-
общения с детьми как раз и обусловлена тем, что они не под-
подчиняются общезначимым правилам означивания и чаще
всего не учитывают, какая информация необходима слуша-
слушающему для понимания сообщения, не умеют сделать «по-
«понятным» свой мир означивания, то есть не обладают не-
103
обходимой коммуникативной компетенцией. Однако в игро-
игровой ситуации сохраняется видимость взаимопонимания, пб-
скольку каждый участник находится примерно в одинако-
одинаковой ситуации «неведения» относительно способов означи-
означивания другого и, таким образом, все получают взаимное
удовольствие от игры [Коул, Скрибнер, 1977, с. 220, 223].
Качественный скачок происходит, когда ребенок начинает
узнавать в одной ситуации другую, уже имевшуюся в его
опыте, то есть научается отождествлять согласно опреде-
определенным правилам предметы, знаки, слова, а не означивать
их всякий раз заново.
В коммуникации князя Багратиона с солдатом основ-
основная означающая нагрузка лежит на общих «етических»
правилах понимания ситуации, а потому не так уж важно,
в каких выражениях будет продемонстрировано сознание
единства группы; новая информация заключена не в тек-
тексте, а в самой констатации общего понимания. Напротив,
в детской игре, когда каждый пользуется собственными
правилами, важным становится общее значение, созда-
создаваемое содержанием самой игры, которое требует посто-
постоянного согласования различных «миров значений». Иными
словами, можно, видимо, полагать, что коммуникативные
отношения в пределах некоторой ситуации могут зависеть
как от общих правил универсального характера, устанав-
устанавливаемых сверху, так и от субъективных форм означива-
означивания. В детской игре «без правил» очевидна ведущая роль
как раз «емической» ориентации, когда значения конструи-
конструируются спонтанно. Но уже более «взрослые» игры создают
свой «етический» универсум в виде рационализированной
системы норм, правил, ценностей. Тем не менее, видимо,
нельзя с полной уверенностью заявлять, что даже наибо-
наиболее ритуализированная игра может быть полностью рацио-
рационализирована, то есть полностью детерминироваться систе-
системой правил, установленных сверху, и что здесь не сможет
возникнуть такая ситуация, когда будет предусмотрен
каждый ход в «игре». Нормы и правила никогда не прони-
пронизывают игру полностью на всю глубину ее «емического»
измерения, а остаются лишь своего рода указателями и
запретами «етического» уровня, которые необходимы на-
настолько, чтобы субъективная система означивания изнутри
не подрывала систему игровой коммуникации.
Таким образом, всякое поведение или деятельность, под-
поддающаяся описанию в терминах игровой семантики, может
в коммуникативном плане характеризоваться по способу
означивания в конкретной ситуации в зависимости от того,
изменяют ли свое значение характерные признаки дей-
104
ствия. Соответствующим образом будет организовываться и
pro понимание. Практически любая партия в игре или за-
законченный текст-сообщение состоят из таких «ходов», ко-
которые или могут быть сразу уложены в имеющуюся цен-
ценностно-смысловую структуру «языкового» сознания с при-
присущей ей системой значений и узнаются сразу, или же,
напротив, направляют на поиск новых значений и пере-
переосмысление семантических отношений ситуации, а в
конце концов — на изменение некоторых правил самого
«языка» на том или ином уровне.
Таким образом, анализ некоторых аспектов коммуни-
коммуникативной ситуации показывает, во-первых, взаимодействие
в ее рамках локальных и субъективных средств означи-
означивания с универсальными и объективно данными, в ре-
результате чего складываются формы понимания специфиче-
специфического характера, связанные с самой ситуацией. Во-вторых,
языковый механизм в ситуативном преломлении обнару-
обнаруживает конкретные формы своего функционирования, свя-
связанные с действием закономерностей и отношений, выходя-
выходящих за пределы самого языка. Более глубокое и полное
понимание может быть достигнуто как раз за счет локаль-
локальных форм означивания, которые семиотически очерчены не
всегда с достаточной ясностью, но тем не менее могут
быть или узнаны в данной ситуации как представляющие
прежний опыт общения, или же поняты в контексте
осмысления ситуации. С этим обстоятельством связаны
различные измерения значения («етическое» и «емическое»,
по Пайку), которые зависят от самой организации созна-
сознания, его ценностно-смысловой структуры и способа функ-
функционирования. И наконец, можно, видимо, полагать, что
подобного рода подход к анализу процессов коммуникации
позволяет надеяться на выявление специфических, локаль-
локальных форм рациональности, образующихся в коммуника-
коммуникативных ситуациях трех основных стратегических уровней
или ориентации, связанных с осознанием среды, мира
культуры и универсума в целом.
§ 2. Коммуникативный универсум
Коммуникативная ситуация представляет собой систе-
систему отношений непосредственного характера и связана с
реализацией ближайших целей. Формируемые здесь струк-
структуры рационального понимания сориентированы на конеч-
конечный результат и оказываются правомочными, если дают
более или менее значительный эффект. Вместе с тем оче-
очевидно, что никакая коммуникативная ситуация немыслима
105
вне организованных определенным образом коммуника^
тивных отношений универсального типа, которые задаются
общими формами языка, типическими моделями культуру
и категориально-семантическим строением мышления. Tq,
что определяется как «язык культуры», есть совокупность
коммуникативных форм, отношений, моделей различного
ранга общности, в которых культура себя выражает и
осознает.
Тот общий континуум форм и отношений, в котором
один человек понимает другого и который связан с опре-
определенной социальной структурой, В. Тэрнер называет
«коммунитас» —продукт «человеческих качеств, которые
включают рациональность, волю, память и которые разви-
развиваются с опытом жизни общества» [Тэрнер, 1983, с. 198—
199]. Характеризуя «коммунитас» как стихию свободных
отношений непосредственного понимания, Тэрнер отмеча-
отмечает складывающиеся в этих рамках нормативные структуры
и формы, которые впоследствии закрепляются в виде идео-
идеологии. Тогда необходимым становится поиск разумных со
отношений между структурой и «коммунитас» в конкрет-
конкретной ситуации [там же, с. 209]. Тем самым будет очерчен
некоторый «горизонт» понимания члена «коммунитас».
Различные коммуникативные универсумы взаимодей-
взаимодействуют, образуя интерференции значений на разных уров-
уровнях понимания. Но такое взаимное проникновение цен-
ценностно-смысловых систем, каждая из которых обладает
своей целостностью и теряет вне этого единства значитель-
значительную долю определенности и упорядоченности, вряд ли все
же возможно без того, чтобы в интересах более универ-
универсального понимания не поступиться некоторой частью сво-
своей самобытности. Крайности, которые здесь возможны,
состоят в том, чтобы или поступиться своей особенностью
и цельностью в интересах универсального «этоса» (осно-
(основанного или на биогенетическом единстве человеческого
рода, или на единстве социально-экономической жизни),
или же, напротив, полностью замкнуться в своей самобыт-
самобытности, отграничившись от других форм жизни и культуры
стеной непонимания и нежелания понимать что-либо «чу-
«чужое». В первом случае коммуникация в своих ведущих
формах будет минимальной, и по своей структуре и по ин-
информативности она приблизится к организации языкового
плана. Во втором случае система «коммунитас» будет
сильно ограничена и ориентирована на себя, на свое само-
самоуглубление и в конечном счете придет к такой же фор-
формальной пустоте, что и первая. Эти две крайние формы
лринципиально антикоммуникативны, и хотя речь идет
106
только о ситуациях общения, можно сказать, что в обоих
случаях это не самые лучшие формы обеспечения деятель-
деятельности в целом.
Коммуникативная ориентация культуры предполагает
создание соответствующих условий и предпосылок, кото-
которые не всегда были достижимы в реальной исторической
жизни древних сообществ: такие условия могли появлять-
появляться в рамках больших государств, объединявших многие
культурные народы, но также и для таких сообществ, ко-
которые по условиям самой жизни находились в центре
коммуникативных связей своего времени — хетты, фини-
финикийцы, греки и т. д.
Принципиальная коммуникативность культуры предпо-
предполагает установку на постоянный диалог со всеми иными
ценностно-смысловыми системами, а вместе с тем сознание
недостаточности и несовершенства своей культуры,— ведь
именно такое сознание и может стимулировать поиск но-
новых, более совершенных форм. Когда коммуникативный
характер культуры становится необходимым условием про-
прогрессивного развития человеческой цивилизации,— а это
возможно с образованием реальной общности социально-
экономической жизни,— то проблема понимания предстает
как всемирно-историческая по своим основам, поскольку
речь идет об установлении универсальных коммуникатив-
коммуникативных связей для человечества в целом, а не просто о пони-
понимании иной культуры, другого времени или чужой лич-
личности [Ауэрбах, 1976, с. 37].
Сознание своеобразия «чужого» может быть лишь од-
одной из предпосылок к его действительному пониманию.
Если подходить к культуре с мерками технико-экономи-
технико-экономического порядка, определяющими прогрессивное развитие
общества, то вряд ли это приблизит к пониманию ее вну-
внутренней жизни, ее специфической духовности, хотя это и
составляет ее базис. Специфический объект требует и спе-
специфических критериев, а следовательно, и диалога на
уровне этих критериев. Такая ситуация требует достаточно
развитого методологического сознания наблюдателя «чу-
«чужой» культуры. Ему необходимо установить различия меж-
между собственными понятиями «чужой» культуры, выражен-
выраженными в ее языке, и понятиями своего языка и культуры,
которые родственны первым. Христианские антропологи и
миссионеры предполагали «пятое доказательство» бытия
бога—с помощью идеи целесообразности Вселенной,—
универсальным для всех религий, между тем как для аф-
африканцев понятие целесообразности вовсе не универсаль-
универсально, но вполне практично: все вещи, даже «духи», целесо-
107
образны настолько, насколько они полезны человеку, а не
наоборот, как полагает христианская ортодоксия [Битек,
1979, с. 97].
Какими бы иллюзорными и примитивными с точки зре-
зрения современного европейца не были представления афри-
африканцев об устройстве бытия и как бы эти взгляды не тол-
толковались в качестве порождений суеверия и невежества,
все же более справедливой может считаться позиция, со-
согласно которой ложным оказывается понимание самих ис-
исследователей, подошедших с этими установками к изуче-
изучению «чужого» мировоззрения. Оценка может быть верной
с точки зрения прогресса человеческой цивилизации, но
она не может быть принята в качестве ведущей установ-
установки исследования и понимания иной культуры, иного миро-
мировоззрения, которое в себе замкнуто и семантически цель-
цельно. В представлениях культуры о мире и о собственном
значении фиксируется ее самосознание, которое неявно
присутствует в формах сведения в единое целое множе-
множества происходивших и возможных ситуаций деятельности.
В этом плане позволительно говорить о некотором субъек-
субъективном «рационализме» данной системы представлений,
имея в виду, конечно, социально-практический характер
функционирования этого термина: если система эффектив-
эффективно выполняет свои функции, она может считаться «рацио-
«рациональной». В традиционных обществах речь может идти о
системах верований, «которые носили характер обязатель-
обязательных законов общественной жизни, но одновременно объяс-
объясняли материальный мир и как таковые были основой ра-
рационального мышления» [Дэвидсон, 1975, с. 87].
Такого рода рациональность, в отличие от рациональ-
рациональности научной, не связана с необходимостью проверки на
истинность. Вопрос о действительной, объективной истине
даже не возникает. Напротив, здесь истина является функ-
функцией всей системы в целом, и если интерпретация фактов
согласуется с общей мировоззренческой моделью, то такую
интерпретацию следует признать и ею руководствоваться.
Тогда, например, доказательство вины преступника могло
бы идти не по принципу аргументации и опровержения, но
путем ссылок, указаний, детализаций подробностей и т. п.
обстоятельств, которые подтверждают общую концепцию,
уже заранее принятую и согласованную с миром сакраль-
сакральных ценностей [Леви-Стросс, 1983, с. 153].
В практических формах рациональности можно гово-
говорить о связях и формах ценностно-смыслового плана, а не
абстрактно-понятийного. Превалирующей здесь становится
связь ассоциативная, по сходству или смежности, когда
108
наличие одного элемента указывает на существование дру-
другого, несмотря на отсутствие всякой объективной связи
причинного характера.
При таком понимании «рациональность» обнаруживает
свой «языковый» характер, поскольку именно ассоциатив-
ассоциативные механизмы, принятые в данной культуре, ответствен-
ответственны за упорядочение ее представлений и за оформление
функционирующего поля значений ее языка. Две формы
ассоциативных связей — «по смежности» и «по анало-
аналогии»— лежат в основе двух ведущих линий семантическо-
семантического конструирования в процессе развития дискурса—мето-
дискурса—метонимической и метафорической,— которые Р. Якобсон счи-
считает существенными для функционирования языка и дру-
других семиотических систем [Якобсон, 1966, с. 260, 262].
Процесс понимания значений может происходить или за
счет поиска по синтагматической оси, путем взаимного
ограничения смысловых значений элементов, или по оси
парадигматики, путем поиска подходящей смысловой фор-
формы из всего множества возможных значений данного зна-
знака. Практически оба процесса осуществляются одновре-
одновременно: по сходству и по смежности, хотя один из этих
принципов может преобладать, оформляя тем самым осо-
особенный тип речи — поэтической или прозаической.
Способность каждого элементарного знака развивать
свои смысловые возможности по ассоциативным связям
оказывалась в основе того специфического способа рас-
рассуждений средневековых авторов, по которому каждый
элемент бытия, весь видимый и невидимый мир, физиче-
физический и нравственный, существующий или возможный, ока-
оказывались в ситуации непрерывного спора, диалога: между
собой спорили «люди и животные, представители фауны и
флоры, явления природы, душевные силы и качества,
нравственные категории» [Алексеев, 1983, с. 11]. Каждый
из этих элементов бытия представляется в виде знака сто-
стоящих за ним отношений, некоторого уникального «узла»
значений, позиция элемента дает возможность вести пра-
правомочный диалог с иными уникальными «сгустками ак-
активности» и тем самым развивать свои смысловые потен-
потенции. Ситуация «диалога всего со всем» оказывается не-
необходимой в условиях господства антропоморфных кате-
категорий мышления для организации своеобразного универ-
универсального методологического пространства, в рамках кото-
которого всякое рассуждение обретает осмысленную форму
даже без обращения к объективной действительности и в
котором как бы размещается «подразумеваемая синтетич-
синтетичность спора» [Баткин, 1979, с. 207].
109
Универсально-синтетическая позиция так или иначе
присутствует в уникальности каждого участника спора, но
тогда из всего множества элементов этой «коммунитас»
некоторые будут занимать позицию, наиболее близкую к
той, которая предполагается «истинной», то есть наиболее
приемлемой для всех, поскольку множество позиций имеет
тенденцию к самоорганизации и установлению ценностно-
иерархической структуры. В сфере мышления наиболее
универсальную и синтетическую позицию приобретают ка-
категории, в пространстве понимания некоторого текста ту
же функцию занимают ключевые слова или смысловые
узлы понятий. В организации же системы представлений
некоторого сообщества на вершине ценностно-смысловой
иерархии будут находиться те идеи, господство которых
будет удовлетворять ведущие организующие и властву-
властвующие силы этого сообщества.
Такого рода структурирование, ведущее к оформле-
оформлению монологического характера культуры, основано на
первоначальных коммуникативных схемах диалогического
плана, развитие которых необходимо для генезиса само-
самосознания этой культуры. Фигура Сократа как философа-
методолога рефлексивного ранга могла появиться лишь в
условиях максимального развития коммуникативных от-
отношений древнегреческой культуры. Правда, Сократ в
представлении, созданном диалогами Платона, все же в
конечном счете оказывается занимающим универсальную
монологическую позицию, то есть оказывается всезна-
всезнающим, и диалог развертывается в том пространстве рас-
рассуждения, которое задается рамками этого знания. Мож-
Можно полагать, что реальный прототип этого персонажа
диалогов Платона все же придерживался принципа «не
зная ничего стремится понять все, все точки зрения и по-
позиции, поскольку еще не известно, какая из них может
быть наиболее универсальной.
В том случае, если необходимо занять более универ-
универсальную позицию в сети коммуникативных отношений,,
каждый элемент которой в ситуации непрерывного «гово-
«говорения», важно встать в позицию «слушающего», воспри-
воспринимающего различные потоки «говорения», так что в кон-
конце концов через эту точку различные позиции могут быть
согласованы между собой. В системе коммуникативных
отношений архаических культур такого рода синтетиче-
синтетическую позицию обязан занимать поэт-демиург по отноше-
отношению к сфере жизни, в которой он улавливает важнейшие
«смысловые напряжения» и тенденции, которые затем сво-
сводит в универсальном поэтическом пространстве. Поэт тем,
ПО
самым приобретает функции творца мироздания, «немую-
до него Вселенную он сотворил в слове, собрав ее по час-
частям» [Топоров, 1982, с. 23]. В чем-то сходную функцию
поэтическое слово выполняет и для современной духовной
жизни: поэзия и литература заняты как раз более понима-
пониманием и осмыслением ведущих форм жизни, чем их точным
познаванием, то есть воссоздают жизнь в ее целостном
синтетическом статусе, оставляя конкретный и детальный
анализ науке.
Для функционирования научного сознания можно го-
говорить о сходных механизмах коммуникации и понимания,
которые, правда, максимально сориентированы на подлин-
подлинность, на то, как оно есть на самом деле, а не как это
можно понимать в контексте той или иной теоретической
концепции. Но было бы ошибкой отрицать такого рода
формы в реальной практике познания.
Можно по всей вероятности полагать, что изучение
функционирования научного мышления приводит к пред-
представлениям о рациональности в достаточно широком пла-
плане. Выделяются как минимум четыре типа рациональ-
рациональности, каждый из которых предполагает совершенно осо-
особые методологические основания и свою особую сферу
действия: 1) целерациональность, с помощью которой че-
человек рассчитывает свои действия и сферой применения
которой является в основном технологическое знание;
2) рациональность социально-коммуникативного плана,
основанная главным образом на введении отношений ус-
условного типа, знаковых систем и т. п. — никакое гумани-
гуманитарное знание невозможно без учета этого рода методо-
методологических схем; 3) те схемы рациональных рассуждений
и обоснований, которые сложились в рамках опытного,
экспериментального и теоретического естествознания и ко-
которые фактически стремятся абстрагироваться от целевых*
программных, а также коммуникативных отношений; 4) тип
рациональности, с которым в большей мере связано фило-
философское знание или с которым традиционно ассоциируется
понятие разума. В рамках этого последнего типа выраба-
вырабатываются схемы обоснования и понимания высшего, синте-
синтетического типа, которые § отношении всех других форм
знания выступают формами самосознания: методологиче-
методологические схемы, рационально обоснованные в рамках системы
мировоззрения, предлагают мышлению основные ориента-
ориентации, стратегии и каноны движения, а также способы опре-
определения истинности там, где прочие критерии оказываются
бессильными.
ill
§ 3. Коммуникативная модель
и структура индивидуальности
То, что мышление имеет коммуникативную природу, бы-
было известно давно. Ф. Шлегель писал в «Философии языка
и слова», что «даже когда мы наедине с собой или дума-
думаем, что мы наедине, мы все же неизменно мыслим как бы
вдвоем и обнаруживаем это в своем мышлении и должны
признать наше сокровенное глубочайшее бытие по суще-
существу своему драматическим» [Шлегель, 1983, с. 360].
Внутренний разговор образует естественную форму мыш-
мышления, так что, говорит далее мыслитель, даже отшель-
отшельники в полном уединении не могли иначе выразить свои
мысли, как в форме разговора с богом. Мышление тем са-
самым обнаруживает свою диалоговую структуру, которая
так или иначе выявляется при изучении мыслительных
процессов как в психологическом, так и в логико-гносео-
логико-гносеологическом плане.
Это связано с общественной сущностью человеческой
индивидуальности: «даже и тогда, когда я занимають на-
научной и т. п. деятельностью...— даже и тогда я занят об-
общественной деятельностью... мое собственное бытие есть
общественная деятельность» [Маркс, т. 42, с. 118]. Обще-
Общественная деятельность не совпадает с деятельностью обще-
общения, но ближайшим образом есть сама жизнь человека,
взятая в своих сущностных параметрах. Соответственно, та
система коммуникаций, в которой находится индивид в
процессе своей жизни, с одной стороны, есть продукт исто-
исторически сложившихся обстоятельств и условий, а с дру-
другой — определяется его собственным свободным творче-
творчеством, соотносящимся не столько с эмпирическими усло-
условиями непосредственной жизни, но прежде всего с уни-
универсально-всеобщей человеческой, или разумной, деятель-
деятельностью. В своем общении с внешним миром человек вы-
выступает прежде всего как общественное и обладающее
разумом существо.
Понимающий субъект относится к воспринимаемой в
процессе коммуникации реальности сообщения, информа-
информации несколько иначе, чем к предметам окружающей дей-
действительности (за исключением ситуаций, когда сами
вещи и явления осознаются в виде «знаков» чего-то сто-
стоящего за ними). Он относится к ним как к формам само-
самого себя, к формам организации своего сознания, ибо вся-
всякое новое сообщение и информация значимы для неко-
некоторой, пусть небольшой реорганизации сознания. Тогда
основное противоречие процесса понимания можно сфор-
112
мулировать так: понять можно только в формах общего
знания, то что понятно для всех, но точно так же верно
и обратное — понимать можно лишь в формах «своего»
опыта, «своей» модели осмысления реальности. Это мета-
метафизически фиксированное противоречие кажется нераз-
неразрешимым. Оно не учитывает аспекта развития, диалекти-
диалектики «своего» и «чужого», уникальных и универсальных
форм организации знания. Это действительно реально су-
существующее противоречие, которое постоянно возникает
в практике познания и освоения окружающего мира. Раз-
Разрешение противоречия, видимо, следует искать на путях
анализа коммуникативной структуры сознания, организо-
организованного как феномен универсального мира человеческой
культуры и практики.
Мир, в котором человек осознает себя хозяином поло-
положения, это мир культуры, который сотворен разумной де-
деятельностью человека, исторической практикой. Но это
не только сотворенный разумом мир, а также мир отре-
флектированного опыта, мир значений, которыми разум
наделяет природу. Чтобы познать ее, овладеть ею, необ-
необходимо найти адекватный код. Когда же встречаются вещи
непонятные, то подключается механизм интерпретацион-
интерпретационной активности — способность истолковывать поступа-
поступающие от мира вещей сигналы с достаточной степенью яс-
ясности и обоснованности. Причем интерпретация предпола-
предполагает известный опыт владения механизмами «переклю-
«переключения». Когда, скажем, принятое объяснение оказывается
несостоятельным, гадающий или толкователь мог обвинить
своего клиента в неверном толковании своего темного и
запутанного сообщения, не подвергая сомнению само ис-
истолкование. Впоследствии человек действительно находит
адекватные формы «спрашивания» у природы, формы по-
познания, и это требует развития языковых форм, свойствен-
свойственных науке.
Если мир вещей подвержен интерпретации, то мир са-
самого человека должен быть понят. Интерпретируются зна-
знаки или вещи с их значениями, но понять в строгом смысле
термина можно, как правило, только сообщение другого
человека, который построили выразил его в знаках. Отно-
Отношение к «другому», вошедшее в структуру личности, явля-
является фундаментом межличностной коммуникации, даже
если это другое «Я» осознается как иная природа вооб-
вообще. Относясь к «другому», личность оценивает себя и свои
возможности и удостоверяется в своей самостности [Шеро-
зия, 1979, с. 82]. Восприятие другой личности, неотделимое
от ее сообщений, возможно для моего «Я» лишь настоль-
8-6-624 ИЗ
ко, насколько организовано и развито мое личностное от-
отношение к другому. То, что выше моего понимания, пере-
переходит в сферу моих отношений с суперличностью, а то,
что представляется несущественным и отработанным, то
есть не нуждается в усилиях понимания,— к области отно-
отношений к самому себе. Таким образом, уровень коммуника-
коммуникации зависит от культурной организованности и развития
фундаментальных отношений самой личности, тогда как
степень этого развития во многом зависит от того, в каких
отношениях и в каких формах общения человек находится
в своем фактическом социально-культурном бытии.
В области межиндивидуального общения могут быть
обнаружены различные уровни осознания, понятности тек-
текста-сообщения. Если принять в качестве исходной предпо-
предпосылки положение о том, что действительным смыслом со-
сообщения есть заключенная в нем информация о мире, то
этой установке будет удовлетворять модель коммуникации,
построенная по достаточно внешней схеме отправитель —
сообщение — адресат, которая может быть усложнена ме-
механизмами кодировки сообщения, установления контакта,
контекстного оформления и т. п. [Напр.: Лайонз, 1977,
с. 36—37].
Эта модель может быть использована для анализа се-
семиотических отношений в их прагматическом аспекте,
как это делает Р. Якобсон в своих работах по поэтике,
выделяя основные коммуникативные функции языка в
организации и понимании поэтического текста [Якобсон^
1975, с. 197—203]. Однако Цв. Тодоров охарактеризовал
эту модель как «телеграфную>, полагая, что она не
вполне адекватно отражает сложность функционирования
форм и элементов дискурса: практически ни адресант, ни
адресат не существуют как таковые, вне речевого акта,
только сам дискурс связывает их между собой [Тодоров,
1981, с. 173]. Более адекватной ему представляется комму-
коммуникативная модель, предложенная М. М. Бахтиным. В ней
вводится понятие «интертекста» — универсальной взаимо-
взаимосвязанности текстов определенного рода, в которой автор,
текст и читатель существуют как необходимые элементы
и в рамках которой могут существовать и функциониро-
функционировать соответствующие модели понимания.
Используя эту последнюю модель коммуникации в от-
отношении к предложенной схеме коммуникативной ситуа-
ситуации, в которой находится индивидуальность, можно, види-
видимо, полагать, что если в соприкосновении с миром вещей
сознание схватывает значимость форм и структур в прак-
практическом контексте, познавая и осваивая, то в коммуни-
Г 114
кации человека с человеком нельзя оставаться на уровне
простой передачи сообщения, следует осознать эту комму-
коммуникацию как необходимый момент организации и развития
самой индивидуальности, вплетенной в реальный контекст
жизни и истории. В этом плане М. М. Бахтин стремился
выявить специфику общей методологической схемы позна-
познания личности: это познание оказывается возможным лишь
как диалог, вопрошание, ориентированное к другой инди-
индивидуальности [Бахтин, 1975, с. 204—205]. Однако в этой
области существует достаточно высокая степень неопреде-
неопределенности. Человек никогда не может полностью выразить
своё «Я» в речах или действиях, которые могут быть вос-
восприняты и оценены, поняты другими людьми, даже если
цикл его существования завершен. Личность оценивают
по тем формам, в которых она представляет себя другим,
пока не обнаружится некоторый более скрытый план его
экзистенциального бытия, углубляющий ее понимание.
Дальнейшее углубление понимания может быть предостав-
предоставлено суду истории.
Коммуникативные отношения третьего типа устанавли-
устанавливаются в рамках взаимосвязи уникально-личностного опы-
опыта и опыта исторически-универсального, но уже не с по-
позиций личности, а с позиций самой истории. В структуре
личности эти отношения представлены миром объективно
значимых явлений, стоящих над ней, и могут осознаваться
как та или иная форма суперличности (сверхъестествен-
(сверхъестественное, божество, господин и т. п.). Ориентационные структу-
структуры, ведущие «вверх», могут быть основой для порождения
текстов молитвенного характера, если они характеризу-
характеризуются высокой степенью зависимости от «высших начал>, а
также текстов, направленных на преодоление этой зависи-
зависимости («Звезды, я вам бросаю вызов!» у Шекспира). Одна-
Однако большей частью эта ориентация дает сознание непони-
непонимания. Всякое сообщение, которое осознается как идущее
сверху, необходимо еще правильно истолковать, найти аде-
адекватный код для его расшифровки. Поэтому сущность про-
процессов понимания в этой сети коммуникаций следует оха-
охарактеризовать как истолкование. Толкуется всегда текст,
а не тот, кто его высказал.
Если в общении с вещным миром интерпретатор рас-
расшифровывает знаки, факты, характеристики с помощью
достаточно надежного кода (поскольку весь этот мир на-
находится от него в явной и открытой зависимости), то в
случае с толкованием текста (сакрального или природы,
взятой как текст) возникает необходимость -варьировать
саму кодовую систему в поисках единственно адекват-
8* 115
ного, сообщение же менять невозможно в силу зависи-
зависимости толкователя. Ведь исследуя вещь, экспериментатор
посредством изменения заставляет ее «заговорить», то
есть выявить свои свойства. Схематика эксперимента вмес-
вместе с теоретическим обоснованием и составляет код, с по-
помощью которого расшифровывается скрытая сторона яв-
явления. Толкователь лишен этой возможности, в его распо-
распоряжении оказываются лишь средства абстрактно-смысло-
абстрактно-смыслового экспериментирования с элементами текстовой струк-
структуры. Но организация методологического сознания в древ-
древности и в средние века не давала иной возможности полу-
получить «подлинную» истину иначе, как со стороны сверхъес-
сверхъестественного.
В изучении конкретного функционирования модели ком-
коммуникативных отношений в текстах культуры необходимо
брать некоторый текст с фиксированными в нем представ-
представлениями данной эпохи о коммуникациях человека в мире.
Нашу задачу в значительной мере может облегчить иссле-
исследование модели коммуникации в новелле Геродота о Крезе
[Себеок, Брэди, 1979, с. 168—179]. По мнению авторов,
этот рассказ представляет собой понимание природы и
многозначности коммуникации человеческой, над-челове-
ческой и суб-человеческой. Образ царя Креза трактуется
как символ человеческого существования: человек «зава-
«завален» информацией, которую должен декодировать и ин-
интерпретировать, если хочет выжить; это — символ вопро-
шания о будущем для преодоления ограниченной ситуации
настоящего, символ вечных искажений подлинного знания.
Схема коммуникаций Креза связана с тем, что лидий-
лидийский царь вопрошает доступные ему источники информа-
информации и интерпретирует, согласно своему разумению, полу-
получаемые им сообщения. Выделяются основные коммуника-
коммуникативные ориентации: 1) человек — человек, когда Крез
вопрошает мудреца Солона о смысле человеческого
счастья; 2) тип автокоммуникации — сон Креза о судьбе
своего сына, то есть общение со своим бессознательным;
3) вопрошание оракула — общение с миром над-человече-
ским; 4) интерпретация знамений змей, существ мира суб-
субчеловеческого. В каждой из коммуникаций обнаруживается
противопоставление информационных потоков двух типов:
один связан с поучениями в рамках общеизвестного зна-
знания, здравого смысла, другой указывает на формы знания
более высокого порядка — мудрость, знание сверхъесте-
сверхъестественного, то есть выходящего за рамки обычного понима-
понимания. Каждый из них имеет различную интенсивность и
различную степень воздействия на события реальной исто-
116
рии (по тексту Геродота) в начале и конце мифа: перелом
совершается в кульминационной точке, характеризуемой
переходом с позиции здравого смысла на позиции муд-
мудрости.
Исходя из этих соображений, можно утверждать, что
коммуникации первого и второго типов относятся к миру
человеческому, поэтому здесь нет нужды расшифровывать
сообщение на языковом уровне, то есть искать адекватный
код для понимания. Однако в обоих типах обнаруживается
уровень, на котором выявляется ситуация непонимания,
ограничивающая коммуникацию. Царь Крез со своих пози-
позиций здравого смысла спрашивает мудреца Солона о че-
человеческом счастье и получает ответ, выходящий за рамки
обыденных представлений: счастье не в богатстве и могу-
могуществе, а в достойном завершении жизни, ибо земное сча-
счастье преходяще. Неприятие Крезом этой мудрости харак-
характеризует уровень его сознания, степень развитости его лич-
личностного отношения к «другому», которое не способно
сориентировать на адекватное восприятие чужой мудрости.
В конечном итоге коммуникация все же получает более
глубокое развитие, но только после того, как жизненные
события приводят к коренной перестройке ценностно-смыс-
ценностно-смысловых структур сознания Креза и тем самым углубляют
его отношение к «другому» и позволяют понять истины
Солона.
Подобным образом развивается сюжет, связанный с ав-
автокоммуникацией Креза со своим бессознательным, кото-
которое обозначено двумя его сыновьями: первый сын — Атис
манифестирует полюс избыточной информации, полноты
здравомыслия и рационального толкования, другой —
безымянный и немой — полюс отсутствия информации, по-
позицию молчащей мудрости. Первый гибнет и оправдывает
тем самым сон царя, который был истолкован Атисом с
позиций здравого смысла. Второй в нужный момент выхо-
выходит из ситуации молчания и спасает жизнь отцу, когда
того при взятии Сард хотел зарубить персидский солдат,
не ведающий, что это царь. Поток коммуникации восста-
восстанавливается опять-таки с помощью контекста экзистенци-
экзистенциальных событий: Крез переходит на позиции ранее молча-
молчащей мудрости и оказывается способным к более глубокому
пониманию как самого себя, так и происходящих вокруг
него событий. Этот тип коммуникации также не связан с
пониманием языка, но обнаруживает необходимость вну-
внутренней перекодировки самого сознания, перестройки его
ценностно-смысловых ориентации в отношении к себе и
окружающему миру. Два сына — это два полюса органи-
117
зации рефлекции: мудрости и здравого смысла. Царь по-
постоянно находится между ними, склоняясь то в одну, то
в другую сторону и только жизненные события принужда-
принуждают его окончательно утвердиться.
Оба последующих типа коммуникации, в которых нахо-
находится царь, связаны с пониманием знаковых форм. Стре-
Стремясь преодолеть свою ограниченность, познать будущее,
Крез обращается за информацией к высшим силам. Триж-
Трижды вопрошает Крез оракула о себе, своих деяниях и о
судьбе своей державы и получает, казалось бы, вполне
однозначные ответы, которые вполне укладываются в ра-
рациональные схемы здравого смысла. Тем не менее комму-
коммуникация оказывается нарушенной, поскольку каждый от-
ответ (кроме первого, имеющего функцию установления кон-
контакта) предполагает различное толкование, то есть еще
необходимо найти некоторый адекватный код для рас-
расшифровки сообщения, что доступно только человеку муд-
мудрому, а не здравомыслящему. Основываясь на своем тол-
толковании, Крез совершает действия, послужившие причиной
краха его самого, его действий и его державы. Сработал
цикл ложной коммуникации. Однако в контексте историче-
исторических событий восстанавливается подлинная коммуникация,
связанная со способностью Креза более глубоко понимать
мир после своего спасения. Специфика «общения» с миром
«над-человеческим» состоит в том, что оттуда поступают
сообщения, которые, как это заметил еще Гераклит Эфес-
ский, не раскрывают и не прячут истину, но указывают на
нее [Тодоров, 1980, с. 15].
Стержневым мотивом предания о Крезе является, надо
полагать, ситуация «спасения», неоднократно воспроизво-
воспроизводящаяся в разных мифологических контекстах (в этом
плане миф о Христе универсализирует ситуацию «спасе-
«спасения» всего человеческого рода). Однако нельзя не отме-
отметить вполне человеческий и разумный характер спасения
самого царя; несмотря на некоторые мистические элемен-
элементы, в целом жизненный путь Креза — это путь человека,
вначале заблуждавшегося и находившегося в плену ил-
иллюзий, но после перенесенных страданий, обретшего исти-
истину, человеческую и мудрую позицию, и в силу этого
«спасшегося» в некотором универсально-человеческом
смысле.
Последний тип коммуникации — общение с миром суб-
субчеловеческим — имеет скорее вспомогательную функцию.
Знамения мира природы разгадываются без особого труда
и только стечение обстоятельств мешает Крезу воспользо-
воспользоваться этим знанием. Знамение змей, предрекающее взя-
118
тие Сард персами, разгадывается точно, но сообщение не
приходит к царю в нужный момент. Легкость разгадыва-
разгадывания знаков этого мира обусловлена тем, что человек вообще
стоит на более высокой ступени иерархии, и его способ-
способность понимания допускает адекватную интерпретацию
всего, что стоит ниже. В отличие от коммуникации с ора-
оракулом, здесь, напротив, человек обладает тем универсаль-
универсальным кодом, который позволяет ему получать достаточно
надежное знание из мира природы: в отношении к этому
миру человек находится в позиции трансцендентального
субъекта, сама организация которого обеспечивает воз-
возможность адекватного познания.
В описанных ситуациях коммуникативные отношения
и отношения рефлексии переплетены между собой и вклю-
включены в контекст экзистенциального бытия, то есть изобра-
изображаемой Геродотом исторической реальности. Именно
последняя выступает инстанцией, на которой утверждает-
утверждается правота того или иного способа рассуждений и приня-
принятия решения. Тогда повествование выглядит как своего
рода доказательная система, с помощью которой автор
обосновывает некоторые истины, в частности, то положе-
положение, что в важнейших жизненных делах, сопоставимых с
определением смысла жизни, рациональные рассуждения
с позиций здравого смысла оказываются недостаточными,
и необходим переход на более высокий уровень рефлек-
рефлексии, уровень мудрости. В таком случае оказывается воз-
возможным восстановление основных жизненных коммуника-
коммуникаций, то есть самой жизни, но уже на более глубоком уров-
уровне понимания. Недостижение этого более глубокого уровня
оказывается равносильным смерти.
Таким образом, позиция личности в универсальной
системе ее коммуникаций определяется соотношением ком-
компонентов понимания и непонимания в данной экзистенци-
экзистенциальной ситуации: жизнь человека, его поведение и мышле-
мышление во многом определяются тем, что он способен понять
и что недоступно его пониманию; развитие системы лич-
личностных отношений связано с углублением понимания.
В культуре отмечают функционирование моделей ком-
коммуникации двух противоположных типов: один связан с
характеристиками «молчания», другой — с «избыточной
коммуникацией». Так, К. Леви-Стросс отмечает отсутствие
коммуникации в мифе о Персивале (при дворе Артура
господствует напряженность живого вопрошания, не полу-
получающая ответа, тогда как в замке Грааля — ожидание
вопроса, который никогда не задается), и избыточность
коммуникации в мифе об Эдипе (господство загадочное*
ти, бессвязности, взрывчатого заднего плана при множест-
множестве источников информации и отсутствии «шумов» в кана-
каналах коммуникации). Сходным образом П. П. Гайденко
описывает мир Хайдеггера как «монументальное молчание
египетских пирамид», «немое пребывание человека один
на один с бытием», «прислушивание» к бытию и т. п.,
тогда как мир Ясперса характеризуется как мир «комму-
«коммуникации», «живой, повседневной, непрекращающейся ком-
коммуникации людей, дискуссий, споров, развернутых столк-
столкновений мнений» и т. п. [Гайденко, 1978, с. 129]. Харак-
Характерно при этом, что модели первого типа могут быть
соотнесены со средневековыми формами языка и мышле-
мышления, с их установками на скрытый характер истины, мно-
многозначность толкования, тогда как для античной куль-
культуры отмечают максимальное развитие коммуникативной
сети на всех уровнях и в различных направлениях. Иначе
говоря, коммуникативные модели, связанные с «молча-
«молчанием», ориентированы на глубинные формы понимания
бытия, на истинное знание, взятое в его полноте и объек-
объективности, а значит, на мудрость как интенсивное само-
самоуглубление в подлинность как рефлексию. Этой форме
понимания противостоит более практическая коммуника-
коммуникация диалогового характера, связанная с множественностью
пониманий, мнений, точек зрения, которые и создают из-
избыточный фон смыслообразования для любого сообщения.
Модель коммуникативных отношений индивида имеет
под собой более глубокие основания — круг его обществен-
общественных отношений, сложившихся в сфере его деятельности,
в процессе жизни. В нашу задачу не входит анализ этих
оснований, поскольку она ограничена уровнем духовного
общения, то есть рассмотрением общих форм коммуника-
коммуникации, в которые может вступать индивид в своей духовной
деятельности. Между тем в историческом плане формы
коммуникации, конечно, не остаются неизменными: они
развиваются от ограниченных и извращенных к формам
подлинного общения вместе с развитием самого человече-
человеческого разума в контексте социально-экономического и
культурного прогресса цивилизации.
§ 4. Коммуникация и доказательный дискурс
Процесс аргументации относят к числу коммуникатив-
коммуникативных, так как это связано с передачей своего убеждения
другому человеку или аудитории. Аргументация — также
форма организации некоторого знания, то есть является
формой доказательства в логико-гносеологическом смысле,
120
поскольку идеалом убедительности выступает строго логи-
логическая и законченная цепь умозаключений. Наконец, мож-
можно полагать, что аргументация — это также средство про-
прояснения истины не в строго логической системе, а скорее
в контексте самой практики теоретических и иных рас-
рассуждений. Практически оказывается вполне достаточным,
чтобы положение было включено в некоторый принятый
ценностно-смысловой контекст неоспоримых очевидностей-
Необходимость в аргументации на этом уровне вытекает
из того, что не всегда истина может быть очевидной сама
по себе, и даже если она очевидна, не всегда способна
затронуть аудиторию в той степени, в какой это необхо-
необходимо. Тогда и возникает потребность в науке о слове —
риторике, в предмет которой входит не только изучение
механизмов передачи сообщения и его логической структу-
структуры, но также (в гораздо большей степени) изучение меха-
механизмов понимания. Именно в последних схемы мышления
и схемы коммуникации выглядят максимально идентичны-
идентичными, это как раз и делает их наиболее эффективными фор-
формами функционирования культуры.
Коммуникативно-логическая природа аргументации
обусловливает особые формы организации. Если логиче-
логическое доказательство предполагает связи между отдельны-
отдельными положениями и аргументами, по своему характеру
строго необходимыми и всеобщими, то для аргументации
этого не всегда достаточно, а требуется образование более
конкретного семантического контекста. «Логика становит-
становится аргументацией,— полагает Р. Оливер,— когда ей тре-
требуется уточнять те отношения, в которых нужно убеждать
конкретных слушателей» [Оливер, 1965, с. XII]. В процес-
процессе этого уточнения и создается сюжетно-композиционная
структура аргументации, функцией которой является обес-
обеспечение цельности и последовательности всего процесса.
Образование цельных повествовательных структур
со своими сюжетно-композиционными закономерностями
построения было важным достижением мышления на пер-
первых этапах его развития. В палеолитических памятниках
организующее начало сосредоточено во всей совокупности
изображений, следующих друг за другом, а не в рамках
некоторой цельности [Тойоров, 1982, с. 86]. Композиция
выводится как бы за рамки изображения и не составляет
его внутреннего семантического закона. Сами рамки еще
не выделены, что приводит к смешению изображения и
реальности. Но именно появление сюжетно-композицион-
ных форм, их введение в «семиотическую сферу искус-
искусства» обусловило возможность развития искусства как
121
особой сферы творчества. Поскольку длительный период
истории духовного развития человека реальное и фанта-
фантастическое были зачастую неразличимы, то выделение сю-
сюжета означало важный шаг к осознанию этого различия, а
значит, к сознательному, а не спонтанному конструирова-
конструированию возможных отношений. Можно полагать, что выделе-
выделение сферы искусства как области, где отрабатываются раз-
различные ситуации духовно-практического освоения реаль-
реальности и моделируются новые формы жизнедеятельности,
послужило в конечном счете некоторым фундаментом для
развития методологических форм теоретического уровня,
с которыми, в частности, связываются и процессы аргу-
аргументации.
Например, сфера ритуала не только имеет функции
поддержания «коммунитас» и системы общего взаимопо-
взаимопонимания, но является также некоторой основой для орга-
организации последовательного мышления. Согласно схеме
Тэрнера, ритуал можно расчленить на три основных эта-
этапа: разделение, переходный (лиминальный) период и вос-
восстановление. Если на первом этапе разрушается старое
состояние, то на втором ситуация становится семантиче-
семантически двойственной и неопределенной, тогда как на третьем
вовлеченный в ритуал субъект приобретает новый, обычно
более высокий в ценностно-смысловой структуре отноше-
отношений коллективного сознания статус [Тэрнер, 1983, с. 168—
169]. Эта простейшая сюжетная схема схватывает проти-
противоречивый характер самой жизни, перенося ее в план
сакрального движения, где острота конфликта затушевы-
затушевывается и в конечном итоге снимается. Тогда, можно пола-
полагать, первым фактором, с которым связывает себя орга-
организованное мышление в непредметной сфере, оказывается
собственно противоречие.
В дальнейшем, на уровне более развитого мифопоэти-
ческого сознания, которое творит развернутые тексты, се-
семантически связные сами по себе и в меньшей степени
апеллирующие к формам ритуала, складываются сюжет-
сюжетные схемы космологического типа. Их доказательное
содержание составляет противоборство двух враждебных
космических начал — начала организующего, конструктив-
конструктивного и начала дезорганизующего, порождающего хаос;
в контексте этого противоборства происходит решение не-
некоторой сверхзадачи, связанной с ответом на основной
вопрос существования [Топоров, 1973, с. 227—228].
Последнее обусловлено соответствующей организацией
сакрального пространства с максимальными семиотиче-
семиотическими характеристиками; в центре его сознание субъекта
122
начинает обладать всей полнотой понимания («вдруг стало
видимо далеко во все концы света»), и появляются слова,
претендующие на окончательное определение всего смыс-
смыслового континуума. В таком случае все этапы космическо-
космического противоборства оказываются заранее предрешенными
заданной ценностно-смысловой структурой модели мира.
В этих рамках движение мышления может продолжать-
продолжаться не бесконечно. Оно исходит из центральных для себя
позиций с максимальной семантической определенностью
(«базис несомненности» или то, что обладает статусом
абсолютной для этого мышления понятности) и вторгается
постоянно в области, для него периферийные, малозначи-
малозначимые, с максимальной непонятностью, но тем не менее обла-
обладающие притягательной новизной. Ясно, что процессы
обоснования и убеждения будут для такого мышления про-
происходить в рамках ценностно-акцентированного простран-
пространства, определяемого прежде всего оппозицией, схваченной
терминами «космос», «хаос». На этой основе впоследствии
формируются более утонченные и более детально артику-
артикулированные семантические схемы, представляющие собой
продукт чисто словесного творчества, и предметом дока-
доказательства здесь будут служить уже не определенные
фундаментальные положения о смысле бытия, но несколь-
несколько более частные утверждения. О. Фрейденберг описывает
ситуацию «словесного поединка», характерного для антич-
античной литературы, и отмечает здесь наличие определенной
симметрии в движении мышления ло свойственным ему
циклам, так что всякая обратимость представляется «мо-
«моментом борьбы двух противоположных начал» [Фрейден-
[Фрейденберг, 1936, с. 139]. Таким образом, освоение противоречия
происходит на различных уровнях словесно-теоретического
творчества и можно полагать, что обнаруженные здесь за-
закономерности вошли в арсенал творческого мышления не
только архаического или античного человека.
Когда мышление сталкивается с чем-то непонятным, оно
представляет его в виде хаотического нагромождения черт,
отрывочных и неполных характеристик, насколько это
представлено в его впечатлениях. Для освоения этого
хаоса подключаются структуры упорядоченных ранее
отношений, реальных или фантастических, но тем не ме-
менее понятных, которые тем самым получают значение фор-
формы, упорядочивающей некоторое содержание. В этом взаи-
взаимодействии выявляется не только семантический потенциал
самой формы (ее возможности к осмыслению реальности),
но также и способность хаотического мира явлений подчи-
подчиняться требованиям этой навязываемой ему логики, то есть
123
способность к упорядочению в формах культуры: ведь в
самой этой объективной реальности, независимой от чело-
человека и его сознания, существует своя объективная логика
движения, законы организации и функционирования, кото-
которые выглядят хаотическими и неупорядоченными лишь с
позиций человеческой субъективности. В ситуации кон-
конфликта, столкновения противоположных семантических
принципов осмысления реальности, когда все становится
неопределенным и неустойчивым, двойственным и притем-
притемненным, когда последнее слово еще не сказано и возможна
игра словами, «словесная перебранка», в этой ситуации
моделируется собственно исследовательская позиция, по-
позиция поиска истины и одновременно позиция ее доказа-
доказательного конструирования. При смешении различных се-
семантических начал, которые выполняют роль ориентирую-
ориентирующих установок для движения последовательной мысли, в
максимальной степени выявляются возможности системы
в целом.
Для нашего ракурса изучения процессов доказатель-
доказательства существенно то обстоятельство, что семантическое
пространство разворачивания обосновывающих рассужде-
рассуждений имеет свои законы построения, «есводимые к законам
действительности. Всякая аргументация имеет еще и неко-
некоторую логику, определяемую схемой коммуникативных
отношений, в которой она происходит. Отсюда специфиче-
специфическая организация «сюжета», которая, конечно, опирается
на события и факты, однако в целом строится исходя из
иных соображений, а именно из соображений достижения
определенной цели. В другом контексте и при других
обстоятельствах тот же эмпирически выведенный закон
или установленный факт может стать аргументом с боль-
большой убеждающей силой, но это будет совершенно иной
сюжет, ориентированный на иные цели и связанный с иной
ценностно-смысловой структурой.
Мышление, таким образом, функционирует практиче-
практически, имея перед собой некоторую цель и во многом под-
подчиняясь этой цели, а не только законам логической после-
последовательности и строго необходимых связей. Основанием
рассуждений служит большей частью исторический и куль-
культурный опыт по освоению реальности, преломленный в
системе ориентации конкретного субъекта. Отсюда синкре-
синкретический характер самого доказательства и обоснования
в сфере теоретического мышления вплоть до появления
науки Нового времени, когда этот синкретизм мышления
научного и художественно-повествовательного был окон-
окончательно разрушен. Так, «для Лукреция нет резкой грани
124
между доказательством объяснений, даваемых им явле-
явлениям природы и развертыванием их в системе наглядных
образцов» [Борковский, 1947, с. 205]. А полторы тысячи
лет спустя Леонардо да Винчи пользовался формой
теоретических рассуждений в виде драматического описа-
описания или эпического повествования [Ольшки, 1933, т. 1,
с. 247—248], что было характерно и для средневековых
схоластов, несмотря на их приверженность формальным
схемам. Разграничение этих способов мышления в более
поздний период диктовалось изменением ведущих устано-
установок научного познания, ориентированного уже не на поиск
аналогий и сходств в едином по своей природе мире, но на
исследование фактически обоснованных тождеств и разли-
различий, так что в конце концов этот старый синтетический
натурфилософский стиль доказательных рассуждений стал
восприниматься как род литературного фокуса.
Исторически изучение форм теоретических рассужде-
рассуждений, начиная с античности, проводилось главным образом
в рамках таких научных дисциплин, как риторика, поэтика
и диалектика. Каждая из них, обладая своими задачами
и методами, на свой лад исследовала формы организации
повествования, то есть текста, обнаруживая закономер-
закономерности упорядочения семантического материала, словесно-
логические конструкции и свойственные тому или иному
типу текста формы мышления. Риторика при этом ориен-
ориентировалась на изучение форм убеждения конкретной ауди-
аудитории, подчиняя все свои усилия достижению этой глав-
главной коммуникативной задачи и опираясь при этом скорее
на эффект выражения, нежели на логическую последова-
последовательность. В то же время для диалектического рассужде-
рассуждения функция убеждения оказывалась в зависимости от
логически корректной схемы, и если логическая цепь аргу-
аргументов и доказательств не была нарушена, то предпола-
предполагалось, что убеждение придет само собой в силу очевид-
очевидности этих построений. Критерий правильности высказыва-
высказываний Платон находил в логическом ходе рассуждений
о предмете, то есть «в таком способе изображения вещи,
который не может меняться по прихоти оратора» [Мил-
[Миллер, 1978, с. 60].
Наконец, исследователи форм поэтического построения
текста подходили к анализу с точки зрения того общего
эффекта, который достигался воздействием на внутреннее
состояние человеческой души и который они обозначали
термином «катарсис». Достижение этого состояния было
целью того же рода, что и убеждения для риторов, и
истина для диалектиков, то есть той целью, на которую
125
было ориентировано все построение текста. Поскольку же
существует такого рода определенная цель, то развитие
рассуждений и развертывание предметного содержания
получает необходимое внешнее ограничение, без которого
движение мысли было бы обречено на незаконченность и
спонтанную хаотичность. Ясно, что во всех типах текста
не последнюю роль играет сюжетно-композиционная струк-
структура, которая как бы связывает формы внешних ограни-
ограничений с внутренними формами и мотивами движения со-
содержания.
Формальные аспекты построения последовательной и
законченной научной, поэтической или политической речи,
которые были выявлены в античности, могли относиться
к самому движению содержания достаточно внешне, по-
поскольку были результатом вторичной рефлексии над твор-
творчеством и схватывали известную общность форм без осо-
особого углубления в индивидуальность. С этих позиций
даже гомеровские поэмы могли быть представлены как
форма доказательства со сходной композиционной струк-
структурой, как это, например, показывает И. В. Шталь, ана-
анализируя поэтический мир гомеровского эпоса с привлече-
привлечением возможностей собственной рефлексии эпохи. Оказы-
Оказывается возможным утверждать, что в такого рода
эпической поэзии доказательство и рассказ спаяны воеди-
воедино вплоть до того, что «композиционная структура «Илиа-
«Илиады» напоминает отчасти логическое доказательство на-
научного трактата» [Шталь, 1983, с. 211]. Эта аналогия
имеет корни в синкретическом характере эпического
мышления ранней античности с его установками на после-
последовательность, законченность и ясность,— все то, что
впоследствии составило характерные черты рационалисти-
рационалистического мышления.
Можно полагать, что только опираясь на выработан-
выработанную античной традицией мышления культуру, предваряю-
предваряющую позднейший рационализм в свойственных ей синкре-
синкретических формах, стало возможным позднее строить и
сознательно разрабатывать всеобщие логические формы
движения мысли. Но эта традиция могла претендовать
только на осознание лишь одной стороны изначального
синкретизма мысли, стороны, высшим выражением кото-
которой стала логика силлогистического типа, разработанная
Аристотелем. Мыслитель вполне понимал недостаточность ,
формально-логических схем аргументации и поэтому изу- i
чал также логические формы вероятностного типа, свя- :
занные с «топосами» конкретным смысловым содержа-
содержанием. Как предполагал впоследствии А. Ф. Лосев, ,.
-126
«в художественном произведении эта топологическая
логика.есть не что иное, как эстетика развертывания сю-
сюжета» [Лосев, 1975, с. 719].
Доказательство в античности было вплетено в реаль-
реальный коммуникативный процесс, поскольку всякий текст
немыслимо высказывать, обращаясь к абстрактному лицу,
воображаемому на другом конце коммуникативной цепи,
как это имеет место в коммуникативных отношениях
современной науки. Напротив, даже в случае весьма стро-
строгих и утонченных логических рассуждений, истинность
которых предполагалась очевидной сама по себе, все же
присутствует сознание обращенности к определенному
лицу или группе лиц, но не к безличной аудитории. Но
если диалектика предполагает коммуникацию типа «учи-
«учитель—ученики» и требует наличия обратной связи на
каждом этапе рассуждения (даже если эта связь сводится
к простому поддакиванию), то для оратора важно иметь
в поле своего зрения массовую аудиторию. Риторика
утверждалась как техника длительной и непрерывной ре-
речи перед большой аудиторией и, конечно же, этот тип речи
со всеми своими приемами оказывался несостоятельным
перед единственным слушателем [Перельман, 1969, с. 36].
Процессы рациональных рассуждений, можно сказать,
рациональны только в известных границах, за которыми
расплывается само понимание рациональности и усили-
усиливается потребность в таких механизмах организации и
упорядочения сознания, которые основаны на вере или
нуждаются в минимальном обосновании вероятностного
типа. Задачей одной из первых рационалистически ориен-
ориентированных методологий сократовской «майевтики» было
очистить души «знающих» от их веры, и «незнание» в этом
смысле фиксировало границы рациональности или область
сомнения. В определенных обстоятельствах уверенность в
своем «знании» становится излишней и даже опасной.
Антиподом Сократа в этом плане выступает царь Эдип,
который «все разумно рассудил — он не знал только, что
не знает самого себя» [Васильева, 1980, с. 287]. В траге-
трагедии Еврипида разум оказался вновь посрамлен и этим сти-
стимулировались все новые поиски в направлении к усилению
его могущества. Исходная позиция «незнания» — необхо-
необходимое условие и начало развертывания сюжета трагедии
и любого дискурсивного повествования. Но в конце концов
рассуждение приходит к анализу собственных предпосы-
предпосылок субъекта, его системы ценностей, форм означивания
и тем самым «самого себя». Попытаемся смоделировать
некоторую общую синтетическую картину этих отношений
127
на примере конкретной коммуникативной ситуации, вклю-
включающую отношения коммуникативного универсума.
Благодатным материалом с этой точки зрения может
служить та система образов и отношений означивания, ко-
которая воплощена в картине А. А. Иванова «Явление Хрис-
Христа народу». Здесь на языке образов христианского миро-
миросозерцания схватываются вместе с тем человеческие отно-
отношения универсального плана, те, которые возникают в
процессе пробуждения сознания к поискам истины и со-
социальной правды. Это было актуально для России эпохи
николаевской реакции, и не случайно в образе Иоанна
Предтечи революционеры-демократы склонны были видеть
пророка, глашатая правды, человека убеждающего и ар-
аргументирующего, который указывает народу путь к избав-
избавлению от угнетения, то есть к «спасению» и обновлению.
Для нас, впрочем, представляет интерес семантика кар-
картины. В плоскости коммуникации, задаваемой про-
пространством картины, выделяются три основных элемента
смысловой структуры: первый — фигура пророка, провоз-
провозглашающего или предвещающего истину, в которой он
несомненно убежден как в чем-то абсолютно непререкае-
непререкаемом и который эту свою веру пытается передать людям,
слушающим его. Их реагирование на слова оратора состав-
составляет второй смыслообразующий центр текстуры. Третий
элемент — сама истина, которая присутствует в виде фи-
фигуры приближающегося мессии и которая составляет
предмет, занимающий мысли как самого оратора, так и
его слушателей. Система коммуникативных отнбшений
выявляется через взгляды, положения, жесты, передаю-
передающие интенции каждого, направленные или на пророка,
или на других людей, или в пространство, в котором по-
появляется образ истины — все это вместе с тем представле-
представления различного понимания происходящего и различного
отношения к истине в наличной коммуникативной ситуа-
ситуации, которая в то же время есть также и общечеловеческий
коммуникативный универсум.
Для самого оратора истина настолько очевидна, что
он даже не считает нужным к ней присмотреться и вы-
выяснить, действительно ли это та истина, он лишь указы-
указывает на приближающуюся фигуру. Его интересует прежде
всего разноликая толпа, которую ему необходимо убедить
и которой нужно раскрыть глаза: ему важно не столько
рассказать об истине, сколько передать другим свое отно-
отношение к ней. В слушающей толпе лица и фигуры выра-
выражают различные оттенки понимания или непонимания,
готовность принять или отвергнуть, разные степени про-
128
никнутости истиной. Вместе с тем очевидно одно, что хотя
все персонажи картины, вовлеченные в систему комму-
коммуникации, тем или иным образом переживают «появление
мессии», парадоксально то, что ни один из них фактически
его не видит! Ни в одном лице, ни в одном взгляде не
отражено видение истины как таковой и ни один из пер-
персонажей не смотрит на приближающуюся фигуру.
Для пророка коммуникация однонаправленна: от его
знания и сознания к другим,— вряд ли он способен при-
прислушиваться к другим, семантика этого образа концент-
концентрирует мотив «говорения», высказывания «своей» истины,
которая может и не совпадать с истиной как таковой или
абсолютом, поэтому в ее сторону можно и не смотреть.
Но почему остальные, составляющие систему «слуша-
«слушания», не видят, а большей частью и не смотрят в ту сто-
сторону, откуда приближается «истина»? Относительно тех,
кто смотрит туда, создается впечатление, что они вгляды-
вглядываются в пустоту под воздействием речей пророка, туда,
куда тот указывает, но где они, несмотря на все свое горя-
горячее желание, не видят ничего, что их просветлило бы, а
видят то, что вызывает какой-то непонятный испуг и трепет
перед приближающейся неизвестностью. Иные же смотрят
в разные стороны и соотнесены скорее друг с другом по
реальным жизненным отношениям, чем рамками единства
того «коммунитас», членами которого они являются. Не-
Некоторые с порога отвергают возможность какой-то иной
истины, нежели та, которую «знают» они сами, и потому
не глядят в сторону, куда указывает пророк — ситуация
принципиально антикоммуникативной установки, когда
невозможно никакое понимание. Другие, однако же,
смотрят туда, поскольку уже убеждены словами пророка
и подобно ему самому верят в его «знание», возможно,
даже до конца его не понимая,— ситуация, когда единая
«коммунитас» делает возможным взаимопонимание с по-
полуслова и долго убеждать и доказывать не нужно, так же,
как не нужно и присматриваться к самой истине. Наконец,
третьи находятся в состоянии неопределенности, желают
смотреть и увидеть истину, которую им показывают, но
толком не знают, куда точно нужно всматриваться и гля-
глядят куда угодно, только не на приближающуюся фигуру —
ситуация неорганизованного понимания, когда нечеткость
коммуникативных ориентации создает сильные колебания
в когнитивном плане и неуверенность в возможности
вообще что-нибудь знать. Тем самым моделируются раз-
различные коммуникативные ориентации в единстве с фор-
формами переживания знания: различные степени приближе-
9-6-Б24
129
ния к истине и убежденности в ней, хотя вместе с тем
никто не делает ее предметом своего внимания и «не ви-
видит» ее приближающийся образ. А ведь именно «видение»
фигуры мессии оратор и выдвигает в качестве решающего
аргумента, призванного окончательно доказать его «исти-
«истину» и убедить маловерующих и сомневающихся.
Изучая процесс постижения истины в различных ком-
коммуникативных ситуациях, художник как бы помещает саму
истину в некоторое пространство, невидимое для персона-
персонажей в плоскости самой картины, но очевидное на оси ком-
коммуникации художника со зрителем, то есть в оценочно-
рефлексивном плане, а не в плоскости изображаемой
реальности. Вероятно, тем самым предлагается точка зре-
зрения, согласно которой истина не может быть дости-
достижима вне уже каким-либо образом оформленной цен-
ценностно-смысловой организации сознания. К истине как
абсолюту можно приближаться, но тем не менее не видеть
ее, более того, она сама может приблизиться, но вместе
с тем остаться незамеченной. Истина становится явствен-
явственной, когда в нее верят. Пожалуй, это то, что хотел дока-
доказать художник, но это также и то, что «доказывает»
пророк в системе своих коммуникаций с окружающим
миром, доказывает опять-таки на экзистенциальном уров-
уровне, а не путем рациональных рассуждений. Экзистенци-
Экзистенциальное в одной коммуникативной плоскости становится
рациональным в другой, в плоскости диалога художника
со зрителем, в которой формируется подлинное понимание.
Таким образом, механизм художественной доказатель-
доказательности предполагает введение стоящей вне изображения, но
в то же время включенной в нее особым образом некото-
некоторой рефлексивной структуры, проясняющей авторское ви-
видение реальности. В отношении к этому глубинному за-
замыслу само изображение некоторого условного мира собы-
событий и отношений выступает как язык, на котором
высказывается и на котором доказывается то, что считает-
считается истинным и подлинным и который тогда не просто
средство общения, но также способ организации и оформ-
оформления семантического материала, мира значимого в си-
ситуации поиска и обоснования. Истине никогда не свой-
свойственна непосредственная очевидность, но она всегда
выкристаллизовывается в процессе коммуникативного пла-
плана. В таком случае сам процесс обоснования и
поиска есть процесс, включающий в себя моменты и логи-
логической структуры и ценностно-смысловой, он образует сю-
жетно-композиционные формы развертывания в простран-
пространстве доказательного движения.
Глав а V
ПОНИМАНИЕ КАК ОБЩЕСОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
ПРОБЛЕМА
Общесоциологический взгляд на проблему пониманий
напоминает как бы аэрофотосъемку всего феномена пони-
понимания в его действительных, общественных масштабах,
выявление во множестве актов понимания их социальной
детерминации, которая связана не только с сознанием и
духовным производством, но и о разделением труда, с той
совместной жизнедеятельностью многих людей, которую*
им приходится так или иначе соорганизовывать. Такой
широкий охват требует рассматривать понимание как
социальное явление. Мы остановимся на тех аспектах, ко-
которые представляют интерес и для гносеологического ана-
анализа проблемы понимания.
Прежде всего необходимо определить, в контексте
какого социального процесса рассматривается понимание.
Это — общение, взятое как информационный механизм
социального взаимодействия, организации совместной де-
деятельности людей.
Общение, традиционно трактуемое как обмен сообще-
сообщениями, обычно рассматривается как разновидность обмена
информацией, присущая социальной форме движения ма-
материи, жизнедеятельности общества. На основании такой
подстановки выстраивают иерархию форм информацион-
информационного обмена в неживой, живой природе и обществе и обна-
обнаруживают, что общение является основным механизмом
взаимодействия индивидов, человеческих общностей, обслу-
обслуживающим их соорганизацию в социальных системах; на-
наконец, нащупывают и коммуникационные механизмы
(социального) управления, культуры, сфер общественного
сознания и пр., подходя, таким образом, вплотную к проб-
проблематике понимания.
Судя по литературе, перед многими исследователями,
идущими таким путем, проблематика понимания возни-
возникает скорее как неожиданное препятствие при изучении
9* 131
общения, чем как закономерное свойство самого общения.
Это во многом объясняется тем, что родословная трактов-
трактовки общения как особого механизма обмена информацией
идет от кибернетических разработок, где обмен информа-
информацией прямо или косвенно отождествляется со связью, с ее
надежностью, с поддержанием изоморфности сигнала в
процессе его продвижения от «передатчика» к «прием-
«приемнику» и т. д.
Упомянутая модель представляет собой фактически
проекцию кибернетической концепции связи на общество.
Недостаток ее проявился, как только сами кибернетики
попытались моделировать «искусственный интеллект» и
столкнулись с вопросом, откуда берется новая информа-
информация, новое знание? Модель связи идеально отражала пере-
перераспределение наличной информации, его влияние на пере-
перераспределение организационных потенциалов взаимодей-
взаимодействующих систем — новую же информацию она понимала
только как следствие экстенсивного разрастания взаимо-
взаимодействия. Экстраполированная на сферу общественной
жизни, концепция «общение—связь» более или менее удач-
удачно объясняла взаимозависимость различных ее проявле-
проявлений, но оставляла «за кадром» и проблематику творчества,
и детерминацию появления «социального нового». А само
развитие тех или иных сторон общества трактовала, кро-
кроме прочего в качестве следствия повышения эффектив-
эффективности и надежности общения как непрерывной линии
связи.
Но так ли уж непрерывна цепь информационного обме-
обмена при общении? А если она прерывна, то где искать эти
разрывы и каково их предназначение?
Преодолевать «барьер очевидности» здесь приходится
с опровержения самого распространенного определения
общения (коммуникации) как «обмена мыслями» [напр.:
Шерковин, 1967, с. 8]. При всей очевидности ситуации
(«мне пришла в голову мысль и я передал ее другому»)
следует все же отдавать себе отчет в том, что мы имеем
дело с определением не общения, а иллюзии общения.
Еще ни одному человеку не удалось извлечь свою мысль
и обменяться ею с другим человеком. В общении и возни-
возникает как раз иллюзия обмена мыслями.
Трактовка общения как обмена знаками была призвана
учесть эту прерывность общения, однако она в принципе
правомерна не более, чем предыдущая, и прежде всего
потому, что, допуская взаимопревращение мысли и знака,
она так или иначе исходит из их эквивалентности. Но
сколь фундаментальной ни казалась бы идея «знак—за-
132
менитель мысли», их действительная эквивалентность
весьма далека от тождества.
Концептуально и в том, и в другом случае идея отож-
отождествления общения и связи, хотя и в несколько изме-
измененном (ослабленном) виде, остается все же главной и
исходной, что и порождает весьма распространенное пред-
представление о понимании как (технике и искусстве) конвер-
конвертирования знака и мысли (смысла) — представление,
истинность которого весьма ограничена, а для общесоцио-
общесоциологического подхода просто недостаточна.
Полностью выявить весь объем проблематики понима-
понимания, всю его практическую трудность и теоретическую
сложность можно лишь при отказе от аналогии «обще-
«общение—связь». Тогда общение предстанет и как связность,
и как отсутствие связи, как ее прерывание. Причем число
участков «коммуникационной цепи», по которым осущест-
осуществляется такая связь (движение сообщений), должно рав-
равняться числу участков, где это движение прерывается.
Разрывность коммуникационной цепи является, видимо,
общим признаком информационного обмена (общения) в
живой природе и обществе. К примеру, нервная система
живого организма функционирует благодаря не только
аксонам, но и промежуткам, разделяющим их,— так назы-
называемым мембранным переходам, что позволяет дополнять
однозначный автоматизм связи вариативностью реакций
организма.
В общении людей подобная разрывность связана с
включенностью в коммуникацию множества индивидуаль-
индивидуальных сознаний, с непохожестью «жизненных миров» каж-
каждого из общающихся, с несовпадением потребностей и
интересов и пр. В таких условиях об эквивалентности зна-
знака и смысла можно говорить либо при предельно общей
оценке коммуникации, исходя из факта ненарушаемости
целостности всей общественной жизни, либо при анализе
нормативных зависимостей знака и смысла. Это — азбука
и учебники в процессе обучения, словари, правила орфо-
орфографии и орфоэпии, словом, все, что происходит в случае,
когда центральным оказывается ортосемантический аспект
взаимодействия (общения]Г и когда все отклонения, кото-
которые в семиотике описываются в терминах «ситуативного
понимания», а в лингвистике как контекст, подтекст, за-
текст, пресуппозиция понимания и прочее, преднамеренно
элиминированы.
Понимание, таким образом, предстает как особая, по-
пограничная (между общением и познанием) зона на пути
движения информации. С одной стороны, оно обеспечивает
*, л 133
(в рамках всей общественной системы общения) ту «мута-
«мутацию» сообщения, смысла, ту минимально необходимую
свободу перетолковаиий, комбинации смыслов, которой
обычно достаточно для рождения нового знания (новой
информации). С другой — делает возможным участие в
общении неограниченного множества людей, несмотря на
все их индивидуальные отличия, а также на различия,
привносимые их единением в общности разного масштаба
и характера.
Наконец, подобная «свобода» применения знака в
общении дает основания для утверждения о том, что не-
непременным условием общения людей является его инфор-
информационная избыточность.
Исторический материализм, разграничивая и опреде-
определенным образом соотнося материальное и духовное в
общественной жизни, вычленяет наряду с «духовным
общением» «общение материальное», отмечая наличие
внутри «коммуникационной инфраструктуры» общества
ряда взаимодополняющих систем общения. Так, в «Немец-
«Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс писали, что обще-
иие бывает «прямым» и «косвенным», «непосредственным»
и «опосредованным», «материальным» и «духовным»,
«действительным» и «иллюзорным», «ограниченным» и
«универсальным» и т. д. Важнейшим здесь выступает чле-
членение общения на «материальное» и «духовное», причем
первому соответствуют все разновидности информацион-
информационного обмена, когда он оказывается «включенным» в ткань
того или иного (неинформационного) социального процес-
процесса: труда, производства, функционирования и развития
культуры, в социализацию, этику поведения и т. д. В той же
работе К. Маркс и Ф. Энгельс указывают, что, кроме
«духовного» (вербального) общения, «формами общения»
являются «гражданское общество», государство, частная
собственность, страховые компании, денежное обращение
и торговля, организация материального производства в
единстве ее основных компонентов — производства самих
людей и производства средств их существования и многое
другое. Эта вещная связь «продукт индивидов... она —
исторический продукт»,— подчеркивает К. Маркс [Маркс,
т. 46, ч. 1, с. 105]. Поэтому предмет, являющийся непо-
непосредственным продуктом деятельности индивида, вместе
с тем «оказывается его собственным бытием для другого
человека, бытием этого другого человека и бытием послед-
последнего для первого» [там же, т. 42, с. 117].
Мы акцентируем внимание на роли «материального
общения», на факте обмена деятельностью через формы
134
предметных отношений, ибо диалогичность человеческого
бытия имеет в своей основе предметный характер, превра-
превращение общения из «междусубъектных» связей в «между-
«междуобъектные» — и далее, через распредмечивание, вновь в
«междусубъектные». Вся общественная практика высту-
выступает в конечном счете как «определитель связи предмета
с тем, что нужно человеку» [Ленин, т. 42, с. 290], или,
если удвоить эту связку сообразно цепочке общения, как
определитель связи человека с человеком посредством
предмета.
Как видим, с точки зрения исторического материализма
и общество и история «переполнены» общением, и это
вовсе не одно лишь идеальное (духовное) общение, о ко-
котором трактовал, к примеру, М. Штирнер и которое
К. Маркс и Ф. Энгельс иронично называли «салонным»
(и в рамках которого, добавим, проблема понимания обыч-
обычно утрачивает свой общесоциологический контекст). При
общесоциологическом подходе стал виден весь, так ска-
сказать, айсберг «коммуникационной инфраструктуры» обще-
общества — и видимая его часть (собственно общение, «духов-
«духовное общение», то есть особый социальный процесс, специа-
специализированный на обмене информацией), и та, которая
скрыта в других социальных процессах, в материальном
теле культуры, в «производстве самой материальной
жизни».
Учитывая такую трактовку процессов обмена информа-
информацией и их конкретно-историческую «инфраструктуру» в
обществе, можно понять, каким образом происходит то
многократное взаимное дублирование информационного
обмена при общении и «опосредованной коммуникации»,
которое обеспечивает преобладание взаимопонимания над
взаимонепониманием в обществе. Речь идет, как видим,
не только об общественной практике, ее целостности и
эффективности как итоговом критерии понимания, но и о
том, что саму практику можно рассмотреть через функцио-
функционирование различных частей «коммуникационной инфра-
инфраструктуры» общества. Социально и исторически опреде-
определенным образом пропорционированное взаимное дублиро-
дублирование обмена информацией в различных каналах общения
оказывается непосредственной гарантией эффективности
работы всей «коммуникационной инфраструктуры», бла-
благодаря которой допускается (не только как отклонение и
¦аномалия, но и как необходимая степень свободы перетол-
перетолкований смыслов сообщений) известный момент непонима-
непонимания в одних ее частях, который всегда компенсируется
целенаправленным поддержанием понимания в других
135
частях (на других уровнях, в других системах и каналах
информационного обмена).
Такой подход позволяет уточнить трактовку соотноше-
соотношения различных социальных процессов как различных про-
проявлений совместной (социальной) деятельности, будь то
общение или познание. Он также позволяет несколько
иначе поставить вопрос о соотношении общения и познания
в их действительном, «общеобщественном» масштабе, когда
они предстают как надындивидуальные, интерсубъектив-
интерсубъективные, социальные процессы. При крупномасштабном сопо-
сопоставлении труда, общения и познания все они выступают
не как совершенно различные процессы, а всего лишь как
различные стороны одного и того же, определенным обра-
образом согласованного, коллективного, массового (социаль-
(социального) действия людей. И как бы мы ни пытались их жест-
жестко разграничить (труд — взаимодействие с природой,
общение — взаимодействие человека с человеком, позна-
познание — когнитивное взаимодействие субъекта с миром),
однако при «общеобщественном» масштабе (и общесоцио-
общесоциологическом взгляде) сделать это бывает нелегко. И дело
здесь не только в том, что «все грани в природе и в общест-
обществе условны и подвижны» [Ленин, т. 30, с. 5], но и в том,
что неотличимость познания и общения позволяет предпо-
предположить, что упомянутая «пограничная зона» — понимание,
необходимость которой для общения была показана на
предыдущих страницах этой книги, в равной мере должна
присутствовать в любом социальном процессе, поскольку
все они в определенном аспекте выступают как обмен
информацией, как общение, ибо являются делом коллек-
коллективным, совместной деятельностью, взаимодействием
людей.
Поэтому имеет смысл проанализировать социальные
функции понимания. С точки зрения общесоциологической
теории, понимание — специфически человеческий (социаль-
(социальный) способ соразмерения, соорганизации общественной
жизни, совместного существования многих людей во всех
сферах жизнедеятельности человека и общества. И обще-
общение в его социальных масштабах представляет механизм
согласования (соорганизации) жизнедеятельности людей
(общества), осуществляемый в процессе их взаимодей-
взаимодействия посредством информационного обмена.
Есть основания рассматривать проблему понимания не
только как проблему неодинаковости «правил построения
и правил восприятия текста» [Нишанов, 1982, с. 51],
проблему различия между «социальным значением» и
«личностным смыслом» [Тульчинский, 1982, с. 57] или как
136
выражение нетождественности материального и идеаль-
идеального, объекта и субъекта, но и как проблему (социальных
условий) генерирования самого этого несовпадения.
Показательно, что в литературе доминирует взгляд на
упомянутое несовпадение как на некую помеху, так или
иначе препятствующую достижению какого-то идеального
состояния (полного взаимопонимания, абсолютного согла-
согласия, победы организованности над стихийностью и т. п.).
Видимо, в этом мы сталкиваемся все с тем же подспудным
отождествлением общения со связью. Идеальная связь —
это отсутствие «шума» в канале. Отсюда выводят, что
идеальное общение — это «адекватные» передача и прием
сообщения.
В таком случае и сам вопрос о роли понимания оказы-
оказывается вроде бы лишним, ибо тогда лучшее понимание—¦
это «адекватность» приема и передачи сообщения, отсут-
отсутствие каких бы то ни было несовпадений.
Правомерна постановка вопроса о необходимости и по-
полезности (до известного предела) этого несовпадения. Как
отмечалось, оно является одним из условий творческого
акта, ибо порождает или стимулирует мыслительную
деятельность индивида при каждом акте общения, не за-
задавая вместе с тем ее абсолютно жесткого алгоритма.
Тайна творчества — это тайна рекомбинации знания, точ-
точнее, сообщений, получаемых в процессе общения. Если же
рассматривать творчество не как отдельно взятый акт, а
как неотъемлемый компонент любого акта человеческой
жизнедеятельности (совместной деятельности), тогда и
факт несовпадения смыслов при общении представляется
необходимым условием продуцирования нового, предпо-
предпосылкой творчества. Соответственно и «тремор смыслов»,
порождаемый движением сообщения от одного человека
к другому, всей циркуляцией информации по «коммуника-
«коммуникационной инфраструктуре» общества, выступает проявле-
проявлением известной «нежесткости» организации совместной
деятельности людей, необходимой предпосылкой развития
общественного организма.
В таком случае перед нами возникает новый аспект
проблемы понимания — ею социальная организация, ко-
которая нацелена на поддержание определенного (сообраз-
(сообразно целям, нормативам, традициям жизни данного общест-
общества) уровня взаимопонимания между людьми, так или
:иначе устанавливаемой меры соответствия значения и
смысла, которая по-своему обеспечивает целостность (ста-
(стабильность) и возможность изменения, развития экономи-
экономической, политической, духовной жизни этого общества и
137
позволяет так или иначе ее иаправлять. Рассматривая
этот срез проблемы, можно понять, почему, скажем, в
истории существовали так называемые замкнутые, или
«локальные», культуры, присущие определенным социаль-
социально-историческим общностям и практически не поддавав-
поддававшиеся внешним воздействиям. Можно найти объяснение и
тому, что в «коммуникационной инфраструктуре» общест-
общества всегда циркулируют и такие сообщения, которые
являются скрытой или явной бессмыслицей, и то, что в
известных пределах и для определенных ситуаций она
•является полезной и необходимой (например, в сказке,
анекдоте, гротеске, где она способствует усвоению правил
совместной деятельности людей, ибо служит способом вы-
выявления отклонений от иих и оценки этого отклонения
и т. д.). Циркулирование бессмыслицы как неких «полу-
«полуфабрикатов» необходимо и для творческого акта не мень-
меньше, чем циркулирование сообщений, несущих знание,
имеющих «нормальное», рациональное осмысливаемое
-содержание. Это позволяет по-новому взглянуть на роль
ритуала в общении, понимании и познании, понять, по-
почему сообщения, явно бессмысленные с точки зрения на-
науки, рациональности здравого смысла (например, в сфере
религии), не исчезают из информационного обращения —
ведь даже осознавая их бессмысленность, те же верую-
верующие, к примеру, используют их как строительный материал
для формирования своего мировоззрения, для создания и
совершенствования морали своего жизнетворчества, этики
общежития и т. п.
Не менее интересным может оказаться и анализ роли
бессмыслицы в сфере формирования стереотипов массо-
массового сознания. Ведь, к примеру, технология буржуазного
«манипулирования» сознанием предполагает включение
иррационального, бессмыслицы в процесс обращения
информации в обществе и поддержание определенной про-
пропорции между бессмыслицей и осмысленным, рациональ-
рациональным, доказательным знаиием (причем функции первой
могут выполнять суеверия, слухи, просто дезинформация).
Очевидно, что здесь, как и в случае религии, роль бес-
бессмыслицы в организации взаимопонимания людей в
обществе превращается из позитивной в негативную.
Преднамеренное внесение бессмыслицы в определенные
ситуации и сферы общения может создавать иллюзию по-
понимания и совместной деятельности там, где фактически
создается ситуация квазипонимания и поддерживается
дезорганизация совместной деятельности людей, стихий-
стихийность общественной жизни.
138
Как видим, проблема социальной организации (взаи-
мо-) понимания касается не только «аккультурации» и
вовсе не исчерпывается исследованием архаичного общест-
общества, а именно по этой проблематике историками, этногра-
этнографами, лингвистами наработан наиболее обширный мате-
материал по изучению организации понимания. Есть еще и
современный, остро политический аспект проблемы пони-
понимания, непосредственно связанный с функционированием
систем общения в классовом обществе.
Таких систем в современном обществе две: межлич-
межличностная и массовая коммуникация, причем они соотноси-
соотносимы с внутри- и межгрупповым взаимодействием, внутри-
и межклассовыми отношениями. Это историческое при-
приобретение классового общества отражает его «вертикаль-
«вертикальную» (социальную) структуру. Формально эти системы
различают по типу связи — как аксиальную (направлен-
(направленную) и ретиальную (сетевую) связь.
В социальном же аспекте они различаются прежде
всего по типу «социальных субъектов» — а в этой роли
может выступать и индивид, и группа, и общественный
класс, взаимодействие которых «обслуживается» той или
иной системой социальной коммуникации. Система меж-
межличностной коммуникации «специализирована» как инфор-
информационный механизм социального взаимодействия индиви-
индивидов внутри социальной группы (здесь и далее имеется в
виду любая разновидность группы) и между группами.
Система же массовой коммуникации формируется и раз-
развивается как информационный механизм социального
взаимодействия между крупными человеческими общнос-
общностями и прежде всего социальными группами в рамках
общественного класса или между классами.
Подобное «вертикальное» разграничение информацион-
информационных потоков детерминировано в классовом обществе осо-
особенностями его социальной структуры, в частности, той
двойственностью, двухуровневостью социальной организа-
организации, которая выявляется и в механизме управления
обществом и в делении общественного сознания на теоре-
теоретическое и эмпирическое, на идеологию и социальную пси-
психологию, и, наконец, в структуре самих общественных
отношений, подразделяющихся иа собственно обществен-
общественные отношения, имеющие четко очерченную, стабильную
структуру, и более подвижные, гибкие и мобильные
общественные связи, отражающие ту громадную массу
непосредственных контактов между людьми, которая воз-
возникает в процессе их повседневной совместной деятель-
деятельности.
139
Если структура массовой коммуникации (общения
«всех со всеми») сознательно определяется отношениями
между классами, классовыми целями и интересами и слу-
служит механизмом классового контроля над процессом
общественного развития, то система межличностной ком-
коммуникации (общения «каждого с каждым»), будучи более
подверженной стихийным факторам общественного разви-
развития, служит целям социального управления как бы опосре-
опосредованно, через ее взаимодействие с массовой коммуника-
коммуникацией, причем сам способ «подчинения» межличностной
коммуникации массовой в каждом обществе имеет специ-
специфический, исторически и социально обусловленный харак-
характер — от противостояния и антагонизма в эксплуататор-
эксплуататорском обществе до позитивного взаимодополнения в общест-
обществе социалистическом. Иначе говоря, соотношение социаль-
социальных функций массового и межличностного общения, «ба-
«баланс социальной коммуникации» в целом (как и «баланс
социального управления») имеет строго характерные при-
признаки для различных формаций.
Обе системы общения по-разному участвуют в органи-
организации совместной деятельности людей, их взаимодействия,
что определяется как собственной спецификой этих систем,
производной от их социальной природы, так и особым ис-
использованием в каждой из них знака как правила обще-
общения. Чтобы учесть этот аспект проявления регулятивной
функции общения, рассмотрим роль понимания как осо-
особого способа согласования когнитивных усилий множества
людей. При таком взгляде общение окажется как бы на
втором плане, на первый же выступает социальное позна-
познание как совместная, определенным образом скоординиро-
скоординированная познавательная деятельность индивидов, человече-
человеческих общностей различного масштаба.
«Познание впервые было истолковано в марксизме как
социальное по своей сути явление, вплетенное в совокуп-
совокупный процесс материалистически понятой общественной
жизни... При этом дизъюнкция (или общество — или инди-
индивид) уступила место системе дифференцированных срезов,
в зависимости от которых изменяется и характер понятия
«субъект познания» [Козлова, 1972, с. 51, 52], причем на
каждом таком срезе открывается иное, своеобразное
соотношение социального и индивидуального, объекта и
субъекта. При рассмотрении познания как коллективной
деятельности более ярко проступает социальный подтекст
положения об интерсубъективности знака, знания, пони-
понимания. Знак при этом выглядит не столько свернутым, за-
законсервированным знанием, сколько поводом для форми-
140
рования смыслов, причем это стимулирующее действие
организовано так, что организованным оказывается и весь
процесс последующего «напластования смыслов», то есть
все те совокупные изменения в тезаурусах общающихся
(и познающих) людей, которые произведены этим знаком
в масштабах данной общности, социума, культуры. В свою
очередь, понимание предстает не только как пассивный
пограничный слой «на стыке» познания и общения, но
прежде всего как способ активного, целенаправленного
регулирования смыслообразования, поддерживающий опре-
определенное соотношение между знанием и информацией,
осмысленным и бессмыслицей, новым и неновым (извест-
(известным) , систематизированным и фрагментарным знанием —
причем это соотношение задается и поддерживается в пер-
первую очередь самим же знаком.
Способность знака не только индуцировать появление
определенных смыслов в данном диалоге, но так или иначе
предопределять сам ход дальнейших, будущих взаимодей-
взаимодействий людей, а также появление тех новых смыслов, кото-
которые будут порождены этим знаком в процессе его обра-
обращения в коммуникационной системе данного общества,
проявляется как его социально-регулятивная функция (в
других главах данной книги эта функция рассматривает-
рассматривается, например, как способность знака «аккумулировать»
смыслы).
Однако двойственный характер регулятивной природы
энака (он и сам в известной степени регулирует смысло-
образование и в то же время опосредует действие регуля-
тивов внесемиотического, социального характера) требует
выяснения тех правил, по которым строится собственное
регулятивное действие знака как правила общения.
Что же это за «метаправила»?
Это правила редактирования любого сообщения, цир-
циркулирующего в коммуникационной системе данного обще-
общества. Имеется в виду вовсе не одно лишь профессио-
профессиональное редактирование текста, составляющее лишь не-
незначительную, хотя и очевидную часть этого социального
феномена, но и те обязательные операции над любым
сообщением, которые обеспечивают правильность его пони-
понимания при его передаче и*^ приеме. Иными словами, под
редактированием в широком смысле (и реальном соци-
социальном масштабе) мы понимаем организацию коммуника-
коммуникатором предвидимого акта восприятия сообщения реципи-
реципиентом. Поэтому мы и заостряем внимание на проблеме
«редактирование — для чего?», а не, скажем, «редакти-
«редактирование — чего?» или «редактирование — как, какое?».
141
Ведь в данном случае все равно, что и как редактирует-
редактируется,— важно увидеть, как производство (знака, сообщения)
предопределяет потребление и в свою очередь (социально)
предопределяется им.
Таким образом, редактирование — это проблема не
только стиля, хотя стиль — предзаданность коммуника-
коммуникации. Это и контроль (первично) вкладываемого смысла,,
осуществляемый автором, и управление текущим смысло-
образоваиием в процессе потребления, и средство сочета-
сочетания, соотнесения, гармонизации общения, познания, взаи-
взаимодействия, и способ организации этих процессов на раз-
различных уровнях, и, иаконец, возможность рационального
или интуитивного предвидения будущего хода напластова-
напластования смыслов. Отсюда и формы (способы) редактирования,
разнообразие которых явно избыточно, если исходить толь-
только из лингвистических или литературных критериев, но
вместе с тем оправдано, если исходить из критериев со-
социальных. Тогда понятно, почему соотнесение зиака и
смысла «редактируется» не только автором (по правилам
грамматики, стиля, логики), но и потребителем информа-
информации в процессе ее понимания (по правилам, кроме того,,
его личной жизни, интересов, вкусов и т. п.), а между эти-
этими крайними позициями — еще и редактором, рецензентом,
критиком, цензором и др., каждый из которых соотносит
сообразно своей роли когнитивный компонент с социаль-
социальным (политическим, идеологическим, моральным и т. п.).
Редактируют информацию в процессе ее социальной цир-
циркуляции ученый и библиотекарь, архивариус и политиче-
политический деятель, проповедник и воспитатель, профессиона-
профессионалы и любители — и все это, заметим, социально, а не лите-
литературно детерминированное редактирование. Именно оно
обеспечивает необъяснимую на первый взгляд способность
знака к вариативности и в то же время к известной устой-
устойчивости в процессах смыслообразования, где он сам
выступает уже правилом общения, а также обеспечивает
его способность производить известное упорядочивание
смыслообразования в процессе (социального) познания,
оставляя в то же время потенциальную возможность для
творчества, для появления новых смыслов и т. д.
Такое широкое понимание редактирования нетрудно
конкретизировать, приложив его к тем особенностям
общения, которые оно обретает в различных его видах
(«материальное» и «духовное» общение) и системах (меж-
(межличностное и массовое общение). Тогда можно заметить,
что, к примеру, в материальном производстве определен-
определенным образом организуется будущий акт потребления его
142
продукта: в самой форме (дизайне) предмета оказывается
заложенной «опосредованная» информация не только о его
производстве, но и о способе (условиях) его потребления.
Излюбленная у фантастов проблема непонятности пред-
предметов внеземной цивилийации — это фактическая проблема
непонимания знаковости этих предметов, производная от
проблемы незнания правил редактирования заложенной в
них информации. К той же проблеме пробиваются архео-
археолог и историк — ведь понимания прошлой культуры можно
достичь только через восстановление правил редактирова-
редактирования языка культуры. Начиная с анализа особенностей ее
потребления, исследователь обычно стремится перейти от
этого, по сути, эмпирического описания «жизни знаков»
к анализу их функциональных особенностей. Это требует
угадывания или реконструкции тех правил соотнесения
знака и смыслов, которыми руководствовались люди в
рамках изучаемой культуры (эпохи, формации, общества)
и которые как раз и представляли действовавшие в те
времена правила редактирования. Можно сказать, что по-
понимать эти правила редактирования — значит, обладать
ключом к изучаемой культуре.
Мы подробно остановились на важности знания пра-
правил редактирования сообщения для организации понима-
понимания в процессе «духовного» общения потому, что, хотя эта
область более или менее изучена языковедами, стилиста-
стилистами, культурологами, однако не все аспекты учитываются
ими всегда. Мы имеем в виду социальные аспекты, обус-
обусловленные тем, что «духовное» общение всегда происходит
в системе либо межличностной, либо массовой коммуника-
коммуникации, то есть в контексте либо групповых, либо классовых
отношений. Это накладывает свою специфику на пра-
правила редактирования, а значит, и на смыслообразующий
(эвристический) потенциал знака как правила общения.
Так, для межличностного общения характерно преоб-
преобладание конвенциональных начал в редактировании
сообщения и соответственно более разнообразное (более
стихийное) напластование смыслов. В системе же мас-
массовой коммуникации преобладает кодексирование соотне-
соотнесения «знак — смысл» и меньшее разнообразие смыслов
при их напластовании. Обе системы общения (и оба
социальных регулятива понимания) пребывают в сложно
сбалансированном взаимодействии, способ организации
которого производен в конечном итоге от баланса классо-
классовых интересов в данном обществе, хотя детерминирован
множеством других факторов — от культурно-языковых
традиций до политических установок. Здесь очевиден вы-
143
ход проблематики понимания в сферу социального (поли-
(политического) управления. К примеру, мы сталкиваемся с та-
такими явлениями, как преднамеренное ограничение пони-
понимания, своего рода «реверсирование понимания», когда
при внешне нормальном течении процесса индуцирования
(напластования) смыслов одним и тем же знаком пред-
преднамеренно продуцируются взаимоисключающие смыслы,
сознательно формируется бессмыслица, причем в точно
известных субъекту управления пределах; когда иаряду
с ускорением и повышением эффективности понимания в
обществе предзадается и торможение, понижение его
эффективности и пр. Непосредственно связанными с
проблематикой понимания оказываются не только пози-
позитивные, созидательные акции, ио и деструктивные, под-
подрывные действия, разрушающие данное общественное
устройство. Примером тому являются, например, техноло-
технология буржуазного «манипулирования» массовым сознанием,
«PR-техника» («public relations technique»), «сублималь-
ная режиссура» и другие методы «канализирования» (ca-
(canalisation) массового сознания с помощью навязывания
стереотипов понимания, использования подсознания, про-
продуцирования слухов, пропаганды мистики и т. п.
Проблема понимания здесь выявится и как сторона
классовой, идеологической борьбы, причем традиции
использования понимания как инструмента или оружия в
такой борьбе многовековые, соразмерные разделению са-
самого общества иа классы (от теологической герменевтики
средних веков до империалистических идеологических
диверсий в наши дни). Наконец, здесь выявится весьма
продуктивная и перспективная взаимосвязь между сози-
созиданием нового общества и сознательной организацией про-
процесса понимания как одной из предпосылок производства
самой формы общения [Маркс, Энгельс, т. 3, с. 70] и того
«универсального общения», которое «не может быть под-
подчинено индивиду никаким иным путем, как только тем, что
оно будет подчинено всем им вместе» [там же, с. 68]. Это
требование уже сегодня во многом определяет методоло-
методологию и технологию организации (взаимо-) понимания
людей в условиях социалистического общества. К при-
примеру, повсеместная массово-политическая воспитательная
работа должна, кроме прочего, способствовать согласова-
согласованию конвенциональных начал, присущих пониманию в
процессе межличностного общения, с кодексированными,
которые более характерны для массовой коммуникации,
что будет, очевидно, способствовать уменьшению разли-
различий между общественной психологией и идеологией, обы-
144
денным и теоретическим сознанием, постепенному ослаб-
ослаблению действия стихийных факторов и усилению созна-
сознательной организации межличностного общения.
О том, что для реального социализма характерно стрем-
стремление к гармонизации понимания, свидетельствует пре-
преобладание в системе массового общения таких правил
редактирования, то есть такого управления смыслообра-
зованием, которое ставит во главу угла доказательность
и сводит к минимуму дезорганизующее влияние иррацио-
иррационального, бессмыслицы, не ограничивая в то же время
полезного «тремора смыслов» и гибкости правил редакти-
редактирования, которые необходимы для образования новых
смыслов в процессе общения (обращения знака), для пре-
превращения творчества в массовое явление. Преобладание
доказательности и ее организующее влияние на процессы
(взаимо-) понимания является своеобразным («герменевти-
(«герменевтическим») отражением эффективности действия научной
идеологии, научного мировоззрения, научно обоснованной
организации всей общественной жизни в условиях со-
социализма.
10-6-824
Часть вторая
ФОРМАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ ПОНИМАНИЯ
И ТЕОРИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
Глава VI
ПРОБЛЕМА СМЫСЛА В ФОРМАЛЬНОЙ ЛОГИКЕ
Проблема понимания в философии и логике тесно свя-
связана с проблемой смысла. В каждой логической системе
вместе с принятием языка, онтологии, теории истинности
явным или неявным образом принимается также соответ-
соответствующая концепция смысла. Эта концепция определяет
пути и способы формализации логическими средствами
смысловых отношений, выраженных в естественном языке.
Такая формализация порождает ряд проблем как техниче-
технического, так и общетеоретического характера.
Разработка логических средств теории смысла требует
уточнения с помощью логики понятия «смысл», исполь-
используемого в лингвистике, теории культуры, психологии и дру-
других областях. Между тем дискуссии в литературе по ло-
логике свидетельствуют о недостаточной ясности того, в чем
состоит специфика собственно логического подхода к
смыслу языковых выражений.
Подходы к логической теории смысла в виде разнооб-
разнообразных концепций смысла языковых выражений занимали
важное место в истории логики — в логике Аристотеля, в
логических учениях средневековья, в традиционной фор-
формальной логике Нового времени. В собственном значении
этого выражения логическая теория смысла впервые была
построена Г. Фреге и стала классической для современной
логики. Развитие теории смысла происходило в русле вы-
выдвинутой Фреге общей концепции логики, получившей на-
название логицизма.
§ 1. Логицистские теории смысла
(Фреге, Рассел)
Фреге стремился обосновать логику анализом смысло-
смысловой структуры не только языка математики, но и языка
вообще. «Первой задачей Фреге было... дать анализ струк-
146
туры предложений нашего языка, адекватной в конечном
итоге для таких предложений, которые включаются в ход
математического анализа» [Дамлшт, 1973, с. 2]. Он до-
допускал, что в естественном языке имеются и другие сто-
стороны, требующие дополнительного анализа, но его интере-
интересовал естественный язык лишь в той части, в которой он
проявлял общность с математическим.
Принимая кантовское деление суждений на априорные
и апостериорные, аналитические и синтетические, Фреге
считал, что арифметические суждения априорны, но не
синтетичны, а аналитичны. Суждение аналитически истин-
истинно в силу своего смысла. Однако истинность может быть
очевидной и неочевидной, устанавливаемой с трудом в ре-
результате посредствующих рассуждений. В первом случае
достаточно понять языковое выражение, чтобы увидеть,
истинно оно или ложно. Во втором случае понимание не
обеспечивает еще определения истинностного значения.
В «Исчислении понятий» Фреге формулирует проблему
на примере суждений тождества.
В выражении *а=а» не содержится сообщения, при-
приращения смысла; в выражении «а = Ь» такое приращение
содержится даже тогда, когда это выражение выводится
путем анализа. Рассуждением о равенстве Фреге иллюст-
иллюстрирует общелингвистическое положение: если смысл двух
выражений тождествен и некто знает смысл каждого, то
он признает и тождественность обоих. Синонимия упо-
уподобляется математическому тождеству. Это означает, что
процесс понимания чужой речи рассматривается по ана-
аналогии с математическим доказательством: если в обоих
случаях построение смысла воспринимающим совершается
только при опоре на языковые правила, без обращения
к фактам, то этот процесс является аналитическим и
одновременно ведет к конструированию нового смысла.
Анализ проблемы тождества ведет к формулировке поня-
понятия «интенсиональный контекст», формулирующего кри-
критерий синонимии. Если в некотором (непрямом) контексте
подстановка а вместо b невозможна, то а и b различны по
смыслу.
Теория смысла и значения, казалось бы, неявно заклю-
заключена в исходных положениях Фреге. М. Даммит отмечает:
если в ходе эволюции взглядов Рассела его идейные уста-
установки менялись кардинально, то эволюция взглядов Фреге
скорее напоминает совершенствование предзаданной систе-
системы [там же, с. 628]. Рассмотрим теорию смысла в ее ди-
динамике, чтобы обнаружить, какие трудности, возникавшие
в ней, Фреге пытался преодолеть.
10* 147
В «Основаниях арифметики» Фреге излагает содержа-
содержательные установки, реализованные чисто технически в его
«Исчислениях понятий». Во введении к «Основаниям
арифметики» он формулирует три основных принципа
своей логики:
1) всегда четко отделять психологическое от логиче-
логического, субъективное от объективного;
2) спрашивать о смысле слов только в контексте сужде-
суждения, а не изолированно;
3) всегда иметь в виду принципиальное различие меж-
между понятием и объектом.
Понятие «смысл» как будто не требует дополнительных
характеристик. А. Черч, например, характеризует смысл
как «то, что бывает усвоено, когда понято имя» [Черч,
1956, с. 18]; Б. В. Бирюков — как «выраженную в имени...
информацию о предмете, однозначно характеризующую
предмет» [Бирюков, 1960, с. 511J. Эти характеристики,
правильные по существу, нуждаются в некотором уточ-
уточнении.
Фреге проводил резкую грань между личным понима-
пониманием, субъективным образом предмета и смыслом, связан-
связанным с его именем. Для первого, психического состояния,
он употреблял термины «освещение», «окраска». Фреге
был убежден в том, что смысл не является чем-то сущест-
существующим в сознании субъекта. Он был уверен — сущест-
существует подлинный смысл научных понятий даже при усло-
условии неполного их понимания. В этом отношении он разде-
разделял взгляды Лейбница, Гегеля, Больцано; последний имен-
именно это имел в виду, когда говорил об «истинах в себе»,
существующих независимо от индивидов. Фреге считал,
что восстановил адекватный, подлинный смысл понятий
математики, воспринимавшихся неправильно даже их
творцами.
Тезис Фреге о том, что смысл слов проявляется только
в контексте суждения, имел для него принципиальное
значение, но порождал определенные трудности. Коренное
изменение точки зрения Фреге произошло в 1891—
1906 гг.— в наиболее продуктивный период его деятель-
деятельности. Чтобы оценить совершенный Фреге поворот, следует
обратиться к третьему принципу его логики.
Положение Фреге о различии между понятием и объек-
объектом было следствием принятия им определенной онтоло-
онтологии, вытекающей из принятой им логической системы.
Эмпиристская точка зрения явно или неявно основы-
основывается на допущении о существовании в мире единичных
объектов, которые получают собственные имена. С точки
148
зрения Фреге, выделение в мире «единичных вещей» с
особым статусом существования незаконно уже потому,
что «е может найти никаких логических оснований. Для
логики единственным критерием того, является ли некая
сущность объектом, может быть логическая позиция или
роль термина. Как имя «Готлоб Фреге» обозначает в точ-
точности один объект, так и имя «Рим» обозначает один
объект, хоть он и локализован в пространстве иначе, чем
Фреге. Ничем по статусу не отличается и имя «4», обозна-
обозначающее в точности один объект — число 4. Фреге подчер-
подчеркивает, что прилагательное иичем не отличается в этом
отношении от существительного. Так, слово «красный»
есть имя в точности одного объекта в предложении «крас-
«красный есть первый цвет» (имеется в виду в спектре) так же,
как «один есть первое число». Поэтому в предложении на
месте субъекта стоит собственное имя, по выражению Фре-
Фреге. Ему соответствует объект во внешнем (по отношению
к языку) мире, в том числе абстрактный объект.
Принципиальное значение для Фреге имеет различие
между тем, что названо собственным именем, и тем, что
названо логическим предикатом. Фреге не отождествлял
предикат с «вещью» или «классом» в объемном понимании.
Теория, к которой пришел Фреге в 90-х годах прош-
прошлого века, хорошо известна. В ней различаются уже не
объект и понятие, а объект и функция. Понятие оказы-
оказывается частным случаем функции; это — одноместная
функция, принимающая значение «истина» или «ложь».
Значение, или денотат, собственного имени есть некоторый
объект. В косвенной речи объектом становится смысл
имени. Смыслом суждения является выраженная в нем
мысль, денотатом — абстрактные объекты «истина» или
«ложь».
Эта теория по-прежнему исходит из того, что предикат
имеет в некотором роде незаконченное («ненасыщенное»)
значение. Но, как показал М. Даммит, прежняя позиция
Фреге изменилась: предложение не определяет отныне
смысл входящих в него слов, а наоборот, становится част-
частным случаем собственного имени: имени объекта «истина»
или «ложь». Исходной для определения смысла, таким
образом, становится категория не предложения, а соб-
собственного имени.
Есть и другое обстоятельство, противоречащее исход-
исходным установкам Фреге. Как отметил Даммит, в одной из
неопубликованных работ Фреге утверждает, что два слу-
случайных суждения совпадают по смыслу, если аналитично,
что они имеют одно истинностное значение [Даммит,
149
1981, с. 637]. Хейеноорт цитирует письмо Фреге Гуссерлю
от 9 декабря 1906 г.: «Мне кажется, что мы должны иметь
объективный критерий для распознания мысли в качестве
одной и той же мысли, так как без такого критерия логи-
логический анализ невозможен» [Хейеноорт, 1977, с. 105].
Средство, которое предлагает Фреге, сводится к установ-
установлению логической противоречивости допущения «Л и не
В» [подробнее об этом см.: Гриненко, 1981]. Таким обра-
образом, Фреге сам отмечает отсутствие критерия синонимии.
Его попытки ввести этот критерий приводят к понятию
логической эквивалентности.
Большое место в логике и философии занимает теория
смысла Рассела. Она исходит из иных проблем, чем теория
Фреге [Гич, 1978, с. 204—205]. Если для Фреге теория
смысла связана прежде всего с косвенной речью, то для
Рассела вопрос стоит иначе: как некоторая сущность,
будучи по логической природе предикатом, может, не на-
нарушая осмысленности, оказаться на месте субъекта пред-
предложения? Именно из нарушения каких-то логических пра-
правил, связанных с природой предиката, и возникают, по
Расселу, парадоксы.
В «Принципах математики» Рассел формулирует свое
понимание проблемы следующим образом: «Иметь смысл,
как мне кажется,— это понятие, в котором смешаны логи-
логические и психологические элементы. Слова все имеют
смысл, в том простом понимании этого выражения, что
они являются символами, которые представляют нечто
иное, чем есть они сами. Но предложение, если оно не ока-
окажется чисто лингвистическим, само не содержит слов: оно
содержит сущности, обозначенные словами. Таким обра-
образом, смысл в том понимании, в каком слова имеют смысл,
иррелевантен к логике. Но такие понятия, как человек,
имеют смысл в другом понимании: они, так сказать, сим-
воличны в их собственной логической природе, поскольку
имеют свойство, которое я называю обозначение (deno-
(denoting). Таким образом, понятия этого рода имеют смысл в
не-психологическом понимании этого слова» [Рассел,
1903, с. 43].
Эту позицию Рассел отстаивает и в работе «Исследо-
«Исследование о смысле и истине» [1940]. Он говорит, что в языке
наличествуют два аспекта, две стороны — объективная и
субъективная. Субъективная относится к психологии;
основная категория ее — вера. Объективная сторона отно-
относится к логике; основная ее категория — истина. Как и
Фреге, Рассел стремился элиминировать из логики все,
связанное с психологией, с верой. Существенное отличие
150
Рассела от Фреге заключается в том, что к области пси-
психологии он относит все проблемы, связанные с так назы-
называемыми эгоцентрическими словами («я», «ты», «он»,
«здесь», «теперь» и т. д.), вводящими в рассуждение лич-
личные «точки отсчета», а следовательно, со всеми непрямы-
непрямыми контекстами, для которых создавалась теория превра-
превращения смысла в денотат (Фреге) и которые являются
предметом современных интенсиональных логик.
В «Принципах математики» сформулирована теория,
существенно отличная от теории Фреге. Рассел не прини-
принимает положения Фреге о том, что предложение обозначает
объекты «истина? или «ложь». Предложение, по его мне-
мнению, есть такая же сущность, как и имя, ибо если мы ска-
скажем «предложение не есть сущность», то в данном случае
слово «предложение» будет обозначать логический субъект.
Аналогично Рассел рассуждает о предикатах. Лишь соб-
собственные имена могут занимать положение логического
субъекта, все остальное может быть как субъектом, так
и предикатом. Единственный способ избежать противоре-
противоречий — ввести типы, или уровни, переменных.
Дело здесь не только в избавлении от несуществующих
объектов благодаря введению дескрипции. Как подчерки-
подчеркивает Н. Кокьярелла, фундаментальный принцип, на кото-
котором основывается теория Рассела периода «Об обозначе-
обозначении» [1906], заключается в том, что в каждом предложе-
предложении отдельное слово или отдельный компонент фразы
часто может быть полностью лишен смысла, если он будет
отделен от контекста.
Для Рассела в период работы «Об обозначении» не
существует сущности, которая обозначается именем функ-
функции. Предикат, а следовательно, имя класса, есть непол-
неполный символ, который получает смысл лишь в контексте.
Отсюда задача контекстуального определения класса.
Важнейшим шагом, который делает Рассел в работе
«Principia Mathematica» [Рассел, Уайтхед, 1910], являет-
является отказ от рассмотрения предложения в качестве элемен-
элемента универсума. Рассел возвращается к рассмотрению
отдельных конституент предложения, рассматривая в ка-
качестве последних индивиды, свойства и отношения инди-
индивидов. Смысл выражений, соответствующих этим консти-
туентам, определяется по-разному. Имена индивидов
только «указывают на», обозначают. Все остальные выра-
выражения имеют собственный смысл (интенсию), который не
сводится к указанию на множество индивидов, удовлетво-
удовлетворяющих данным условиям. Рассел пытается построить ло-
логику не на объемном, а на содержательном, интенсиональ-
15!
ном принципе, по-прежнему отрицая психологические кон-
контексты.
По выражению Куайна [1963, с. 249], полученная сис-
система слишком слаба, чтобы породить парадоксы, но и не
в силах построить метаматематику. Для обоснования мета-
метаматематики Расселу приходится ввести аксиому сводимости.
Тем самым все тонкие логические построения, сохранявшие
понятие «смысл» и интенсиональный подход к свойствам
и отношениям, оказываются ненужными там, где Рассел
вводит понятие «класс» и таким образом переходит от
логики к математике. «Та часть «Principia Mathematica»
Уайтхеда и Рассела, которая содержит основания и насчи-
насчитывает всего две сотни начальных страниц, явно контрас-
контрастирует со всем главным корпусом этого труда» [там же,
с. 251]. Доктрина порядков заменяется доктриной типов,
упрощающей теорию, поскольку теперь ие принимается в
расчет интенсиональное различие между предикатами.
§ Ъ. Теория смысла в классической семантике
Семантика Куайна
Как отметил Хейеноорт [1977], не всегда принимается
во внимание важное отличие логицизма от логико-семан-
логико-семантического подхода. Для логицизма логика была последней
инстанцией разума: о логике говорить запрещалось, можно
было говорить с помощью логики. Логические структуры
разрешалось только выяснять и уточнять. Для логической
семантики, напротив, необходимо говорить о логике с по-
помощью более богатого метаязыка.
Логицизм разделял релевантное и иррелевантное для
логики понятие смысла. Для классической семантики
важно отличение формализованного и неформализованного
языка, так как только первый незамкнут, благодаря чет-
четкой отделенности метаязыкового уровня от объектного.
По словам Тарского, «в «естественных» языках в силу сме-
смешения уровней неизбежны противоречия» [Тарский, 1935,
с. 165]. Только построение формализованных языков мо-
может быть средством изучения свойств языковых выра-
выражений.
Теория смысла языковых выражений рассматривается
Карнапом как часть семантики — особой логической дис-
дисциплины, по возможности формализованной. Что касается
содержательных рассуждений, то они проводятся в мета-
метаязыке для семантики. Все философские концепции входят
в круг метаязыковых рассуждений. На основе семантиче-
семантических представлений Карнапом была построена теория,
152
Эксплицировавшая содержательные рассуждения Фреге
о смысле и значении. В семантике Карнапа проблема сво-
сводится к устранению двойственности понимания предика-
предиката — как_свойства_и как__кл_асса. Карнап ставит перед со-
собой цель устранить различие между классом и свойством,
сохранив различие между значением (обозначением) и
смыслом. Общетеоретической предпосылкой такого по-
построения является отказ от рассмотрения отношения име-
именования как исходного семантического отношения.
Сведение различия между значением и смыслом к раз-
различиям между эквивалентностью и L-эквивалентностью
выражений является основанием для того, чтобы свести
к нулю разницу между классом и свойством. Для этого
Карнап предлагает «нейтральный метаязык», в котором
слова «класс» и «свойство» неразличимы. Вопрос сводится
к тому, эквивалентны или L-эквивалентны соответствую-
соответствующие предикаты?
Уже в 1951 г. Бар-Хиллел и Куайн отметили сущест-
существенный недостаток теории интенсионала и экстенсионала.
F-эквивалентные предикаты в построенном Карнапом язы-
языке Si не являются независимыми, так как по определению
независимых предикатов должен существовать возможный
мир, в который входит один из них вместе с отрицанием
второго [Карнап, 1959]. Следовательно, перед нами один
и тот же предикат.
Карнап постулирует тождество выражений «класс» и
«свойство» в «нейтральном метаязыке» S\. Однако этот
язык недостаточен для того, чтобы построить метамате-
метаматематику. Вопрос же об элиминации выражений для клас-
классов, сведении их к выражениям, содержащим только имена
свойств, оказался достаточно сложным. Решение этого
вопроса означало бы реализацию идеалов номинализма в
метаматематике. Известно, что эта задача не решена.
Наконец, с точки зрения Карнапа, все L-истинные пред-
предложения имеют один и тот же интенсионал, или тождест-
тождественны по смыслу. Это соответствует неопозитивистской
установке рассматривать законы логики и математики как
тавтологии или предположению о том, что зная аксиомы
системы, например геометрии, мы тем самым знаем все
теоремы. Но это предположение далеко от реального по-
положения дел в науке и ведет при построении эпистеми-
ческих логик к так называемому парадоксу всезнания.
Карнап не останавливается «а формальном рассмотре-
рассмотрении функторов и их свойств, а стремится эксплицировать
содержательные представления о смысле языковых выра-
выражений. На уровне метаязыка он развивает и философские
153
концепции. Постулируя, что индивиды, свойства и отноше-
отношения, суждения суть нечто объективное, «имеющее экзем-
плификацию в реальности» [там же, с. 63], Карнап свя-
связывает теорию смысла с некоторой онтологией, причем в
этом проявилась его стихийно-материалистическая тенден-
тенденция [Яновская, 1959, с. 12].
Пытаясь избежать платонизма, Карнап развил такую
концепцию онтологии, диктуемой языком, которая проти-
противоречит его стихийно-материалистическим предпосылкам.
Обоснования «совместимости» материалистического и
субъективно-идеалистического «языков» иллюстрируют по-
позитивистское стремление «стать выше» борьбы партий в
философии. Тем самым лишаются оснований все его рас-
рассуждения относительно того, что свойство есть «нечто
объективное», суждение имеет «экземплификацию в дей-
действительности» и т. д.
Куайн возвращается к дуализму значения и смысла Фре-
ге, но возвращается в последовательно номиналистическом
стиле. По его мнению, теория значения распадается на две
самостоятельные сферы: теорию референции (именования,
денотации) и теорию смысла. Теория референции имеет
дело с терминами, стоящими в «указательной позиции» в
предложениях. Предложения, в которых те же термины
упоминаются, но не стоят в указательной позиции, не
могут стать объектом логического анализа. Таковы все
неэкстенсиональные контексты. Язык науки, чтобы быть
точным, не должен иметь ссылок на мнения, возможности.
Построенный Куайном метаматематический язык (в
последнем варианте в его книге «Теория множеств и ее
логика», 1963) является чисто экстенсиональным и удов-
удовлетворяет требованиям «референциальной прозрачности».
Однако критики Куайна не считают этот язык номиналис-
номиналистическим, так как его онтология все же содержит классы,
поскольку выражения «существует класс такой, что...» в
нем необходимы. Хотя Куайн и говорит об особом суще-
существовании классов виртуальных, критики считают это от-
отступлением от номиналистических идеалов.
Что касается теории смысла, то Куайн видит главную
ее задачу в формулировке условий осмысленности выра-
выражений и их синонимичности. Оставляя теорию смысла вне
сферы логики, Куайн тем не менее стремится отнестись
к ней как исследователь-эмпирик, что для него означает
применение методов «объективного наблюдения», или би-
бихевиористских методов. Куайн не отрицает того, что язык
и смысл соотнесены с объективным внешним миром, ско-
скорее он отказывается рассматривать смысл как некое иде-
154
альное психическое образование. Исходным предметом
анализа является бихевиористски истолковываемый «сти-
мульный смысл» (stimulus meaning). Основной проблемой
для Куайна является в этом случае перевод с одного язы-
языка на другой (термин «язык» он понимает расширительно,
рассматривая совокупно и язык культуры, и естественные
языки, содержащие, по Куайну, неявно «теорию здравого
смысла», и языки теорий) [Лекторский, 1980, с. 212 и да-
далее].
§ 3. Теория смысла в семантиках
для интенсиональных и модальных логик
Интенсиональные семантики решают проблемы логиче-
логического анализа таких контекстов, которые ранее считались
иррелевантными к логике. Эти семантики — как реляцион-
реляционные, так и окрестностные,— явно базируются на теорети-
теоретико-множественных и теоретико-модельных представлениях.
Другими словами, в метаязык логических семантик входят
существенные фрагменты математики. Тем самым логиче-
логическая семантика постепенно отходит от идеалов логицизма,
стремившегося свести анализ математики к анализу прос-
простых языковых (логических) структур.
Проблема экстенсионала и интенсионала приобретает
в реляционной семантике новую постановку, связанную с
построением теории квалификации для модальностей.
В рамках семантики типа Крипке—Хинтикка возможны
различные теории квантификации. В общем случае прием-
приемлема такая семантика. Пусть имеется некоторое свойство
Р, и пусть в некотором мире Я одна часть индивидов обла-
обладает, а другая не обладает этим свойством. Множество
индивидов в Я, обладающих данным свойством, называет-
называется экстенсионалом. Других характеристик свойство не
имеет. Так, свойство «зеленый» есть совокупность всех
предметов в данном мире Я, которые являются зелеными.
Предикат остается одним и тем же, но в разных мирах
ему соответствуют разные индивиды. Вопрос о различии
смыслов сводится, таким образом, к вопросу о том, мож-
можно ли вообще и как в частности отождествлять индивиды
в разных возможных мирах?
Хинтикка считает, что особая теория смысла не нужна,
поскольку все проблемы, вызвавшие к жизни разделение
на «смысл» и «значение», решаются в современной семан-
семантике на основе идеи референции. Создатели окрестност-
ных семаитик подчеркивали, что их теории эксплицируют
155
понятия «смысл» и «значение» Фреге, хотя и не во всем
с ним совпадают [Монтегю, 1970, с. 232; Скотт, 1970,
с. 294].
Идею определения интенсионала и экстенсионала у
Монтегю можно охарактеризовать следующим образом.
Экстенсионалом выражения является не объект, а функция
определенного рода. Это такая функция, которая для каж-
каждого выражения выбирает в некотором возможном мире
Н определенный объект. Экстенсионал выражения, таким
образом, зависит от двух переменных: от самого выраже-
выражения и от возможного мира [точное определение см.: Мон-
Монтегю, 1968, с. 261]. Экстенсионал терма есть функция, вы-
выбирающая в данном возможном мире из каждого мно-
множества последовательностей х, у, z, ... для каждой пере-
переменной, входящей в терм свободно, единственный сущест-
существующий в данном мире объект. Интенсионал есть функ-
функция, определенная на множестве всех возможных миров,
такая, что значением ее является экстенсионал. Интенсио-
Интенсионал предиката, следовательно, есть функция от этого пре-
предиката, которая в каждом возможном мире Я выбирает
функцию, которая в свою очередь выбирает в данном мире
соответствующие объекты.
Теория смысла в семантике «возможных миров» полу-
получает, таким образом, формальную теоретико-множествен-
теоретико-множественную трактовку и развивается в экстенсиональных терми-
терминах. У С. Крипке логико-семантическое содержание
вопроса сводится к проблеме «жестких десигнаторов».
Что же касается понятия осмысленности выражений язы-
языка, то Крипке обращается за аналогиями к теории речевых
актов, развиваемой «аналитической» философией [Крипке,
1979]. Один из ярких представителей «экстенсионалист-
ской идеологии» X. Патнэм полагает, что понятие смысла
(интенсионала) вообще излишне, так как надежные зна-
знания достигаются лишь путем референциально прозрачных
отношений. Поэтому в языке, согласно Патнэму, должны
оставаться лишь «термины естественного вида», имеющие
ясную референцию и не имеющие смысла. В этом отноше-
отношении они похожи на собственные имена, но отличаются от
них тем, что входят в квалифицированные контексты.
«Термины естественного вида» должны обладать устойчи-
устойчивостью и способностью к индивидуации. Однако ответ на
вопрос, какими средствами обеспечивается устойчивость и
индивидуация, остается нерешенным.
Слабость «экстенсионалистской идеологии» отмечает
Дж. Моравчик: «Однако принципы индивидуации и устой-
устойчивости есть часть того, что является знанием и понима-
156
нием языка. Далее, этот аспект понимания не может быть
отделен от существа референции, так как принципы инди-
видуации порождают область сущностей, к которым отно-
относятся. Таким образом, существо референции и понимания
должно быть связано» [Моравчик, 1981, с. 11].
Наиболее оживленно обсуждается проблема смысла в
связи с семантиками релевантных логик. В работах ряда
логиков реализованы общие идеи семантики возможных
миров применительно к релевантным логикам [Роутлей,
Мейер, 1973]. На иной теоретико-информационной основе
было построено семантическое обоснование релевантных
логик М. Данном. Данн исходил из представления о неко-
некотором универсуме рассуждения, в который входят «содер-
«содержания предложений» и «содержания отрицания этих пред-
предложений». Позже [Данн, 1976] он показал совместимость
развитых им семантических представлений с семантикой
«возможных миров» Роутлея—Мейера. На других основах,
апеллирующих к взглядам Канта и Фреге на смысл, строит
семантику для релевантных логик Г. Прист. Он возражает
против «идеологии экстенсионализма» и призывает «на-
«наброситься на анализ смысла» [Прист, 1980, с. 415]. Интуи-
Интуитивные представления о смысле он эксплицирует с по-
помощью понятия алгебры и топологии.
Итак, современная логика демонстрирует большое раз-
разнообразие подходов к проблеме смысла. В теоретико-мно-
теоретико-множественных семантиках понятие «смысл» либо элимини-
элиминируется, либо получает чисто экстенсиональные эксплика-
экспликации. Имеются попытки теоретико-информационной трак-
трактовки смысла. В некоторых случаях концепции смысла
относятся к околологической области, в других — они
эксплицируются и явно вводятся в состав логических
теорий.
§ 4. Логический смысл
Рассмотрим, каково отношение логической теории смыс-
смысла к общей теории смысла языковых выражений. Прежде
всего оговорим, что «теория» здесь понимается в расшири-
расширительном нестрогом значении^ «Теория смысла» — это содер-
содержательные концепции смысла (а в логике — и их формаль-
формальные экспликации).
Общие теории смысла языковых выражений относятся
к семиотике. В числе проблем, с которыми сталкивается и
семиотика, и, как показывает данный обзор, логика, содер-
содержатся философские проблемы. Эти проблемы относятся
к области, часто именуемой онтологической. Принятие
157
той или иной концепции смысла языковых выражений свя-
связано с необходимостью ответить на вопрос, что представ-
представляют собой соответствующие объекты. Полагаем, что
проблемы этого рода не находятся в компетенции логики,
и логическая теория смысла может от них абстрагиро-
абстрагироваться.
Другая группа проблем, которая обсуждалась в тео-
теориях смысла, связана с выделением дискретных элементов
смысла. В качестве таких элементов выделялись то пред-
предложения, то субъект и предикат. Отметим, что могут быть
выделены и более крупные элементы (текст как группа
предложений), и более мелкие.
Используя теоретико-множественные представления об
интенсионале языковых выражений, попытаемся опреде-
определить понятие «смысл», релевантное для логики,— «логиче-
«логический смысл». Будет опираться на теоретико-множественную
концепцию экстенсионала и интенсионала в духе семанти-
семантики Монтегю. В этом же направлении строится семантика
«возможных миров» для релевантных логик. Своеобразие
семантики для релевантных логик заключается в том, что
интенсионал выражения есть функция, не обязательно
определенная на всех возможных мирах. Особенности се-
семантики для релевантных систем заключаются в особых
правилах интерпретации, в определения «достижимости»
миров, что не затрагивает общего принципа определения
интенсионала.
В частности, интенсионал предложения, или суждения,
определяется таким образом, что суждение отождествляет-
отождествляется с множеством тех возможных миров, в которых оно
истинно. В семантике для релевантных логик явным обра-
образом используется эта теория суждений. «Чтобы не отстать
от моды, суждение можно строить как множество, а имен-
именно как множество всех миров, в которых суждение Истин-
Истинно» [Роутлей, Мейер, 1973, с. 403—404].
При уточнении понятия «логический смысл» будем
исходить из идеи Е. К. Войшвилло о «логическом содер-
содержании высказываний». «...В практике научного познания
следование понимается как связь между высказываниями
по содержанию, точнее, как связь между их логическими
содержаниями (содержаниями, которые представляют
логические формы высказываний). «Из А следует 5» при
таком понимании означает: «логическое содержание В
составляет часть логического содержания Л» [Войшвил-
[Войшвилло, 1980, с. 174].. Н. Белнап определяет логическое содер-
содержание смысла предложений следующим образом: «Пред-
«Предварительно можем сказать, что рассматриваем суждение
как (внелингвистическое) логическое содержание предло-
предложения, так что могут существовать невыраженные сужде-
суждения, и два предложения выражают одно и то же суждение,
если они играют одну и ту же роль в выводе» [Белнап,
1967, с. 336].
Попытаемся уточнить этот тезис, исходя из теоретико-
информационной семантики Е. К. Войшвилло. Информа-
Информация, содержащаяся в предложении Л, понимается как мера
ограничения некоторого исходного множества возможнос-
возможностей, обусловленная принятием этого предложения. Если
М — исходное множество возможностей, Ма — множество
возможностей из М, сохраняющееся с принятием Л, то
информация, содержащаяся в Л, может быть охарактери-
охарактеризована как отношение <.Ма, М>.
Пусть предложение А ограничивает М таким образом,
что принятие А сохраняет множество возможностей Ма;
пусть предложение В ограничивает М таким образом, что
принятие В сохраняет множество возможностей Мв. Тогда,
если Ма ограничивает исходное множество возможностей
М в большей степени, чем Мв, информация, содержащаяся
в В, является частью информации, содержащейся в А.
Если / (Л, М) и / (В, М) — информация, содержащаяся
соответственно в Л и В по отношению к М, то / (В, М)
есть часть / (А, М) тогда и только тогда, когда Ма^Мв.
Если речь идет о логической информации, то в качестве
М должно быть взято множество всех возможных в дан-
данном языке описаний состояния (множество всех возмож-
возможных миров). Ма и Мв тогда определяются как величины,
относительные по отношению к множеству всех возмож-
возможных миров.
Сформулируем теперь предложенное Е. К. Войшвилло
понимание следования в терминах теории интенсионала.
Множество возможностей, сохраняющихся с принятием
Л,— то же, что множество возможных миров, в каждый
из которых входит Л или в каждом из которых Л истинно.
Иными словами, Ма есть интенсионал предложения Л,
или суждение Л. Обозначим интенсионал Л как НА (мно-
(множество тех возможных миров, в которые входит Л).
Поскольку На рассматривается в отношении к некото-
некоторому множеству возможных миров М, то интенсионал Л
и есть информация, которая содержится в Л по отноше-
отношению к М.
Это позволяет уточнить, в чем заключается логический
смысл (логическое содержание) предложения. Логический
смысл предложения Л заключается в том, что принимается
множество возможных миров На, в каждом из которых А
159
истинно (имеет экстенсионал). Соответственно логический
смысл предложения А/\В заключается в том, что прини-
принимается множество На{\Нв (множество возможных миров,
в которых истинно А и истинно В). Логический смысл
предложения А\/В заключается в том, что принимается
множество возможных миров На\}Нв (объединение мно-
множеств, в которых истинно А, и множеств, в которых истин-
истинно В). Логический смысл предложения ~~\А заключается
в том, что принимается множество возможных миров, в
каждом из которых экстенсионал А пуст. Логический
смысл предложения А-+-В заключается в том, что На^Нв.
Охарактеризованное выше понятие логического смысла
предложения соответствует следующим различным интуи-
циям, так или иначе связанным с понятием «смысл».
1. Смысл предложения есть условия его истинности.
В качестве условий истинности можно рассматривать мно-
множество На возможных миров, в которых принимается
предложение А.
2. Смысл предложения есть информация, которая в
нем содержится. В качестве меры логической информации
рассматривается интенсионал На — множество, ограничи-
ограничивающее заданное множество исходных возможностей.
3. Смысл предложения есть вклад данного предложе-
предложения в вывод. Логический смысл А зависит от того, о вы-
выводе какого предложения идет речь. Если истинностное
значение предложения В неопределенно, то с ним связы-
связывается множество возможностей Мв. Если предложение А
имеет интенсионал На такой, что На ограничивает мно-
множество возможностей Мв, то в этом ограничении и заклю-
заключается вклад А в вывод В.
4. Смысл предложения проявляется в контексте речи.
Если множество возможных миров понимать как множест-
множество контекстов использования (или контекстов употребле-
употребления) А, то это соответствует релевантному для логики
понятию контекста. То же относится к тезису о «значении
как употреблении».
Таким образом, теория интенсионала может рассмат-
рассматриваться как экспликация различных концепций смысла,
нередко противопоставляемых друг другу: традиционной в
логике науки концепции смысла предложения как условий
его истинности, концепции смысла как информации и кон-
концепции «значения как употребления», если «употребление»
истолковывать как множество контекстов использования.
Важным оказывается не различие концепций, а то в содер-
содержании предложений, что может быть отнесено к логиче-
логическому их содержанию.
Глава VII
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ ПОНИМАНИЙ
И ФОРМАЛЬНАЯ ЛОГИКА
§ 1. Понимание и лингвистические модели:
исследовательский и конструктивный аспекты
В рамках разностороннего подхода к проблеме пони-
понимания несомненно актуален взгляд на понимание как на
процесс формирования смысла и адекватное оперирование
этим смыслом. Целью такой интерпретации понимания
является реконструкция инвариантных механизмов, выяв-
выявление общезначимых структур и процедур, обеспечиваю-
обеспечивающих те или иные эффекты понимания, построение дей-
действующих моделей, понимающих сообщение на естествен-
естественном языке, и др. Очевидно, что этот аспект понимания
находится в сфере компетенции лингвистики. В данном
контексте лингвистические модели имеют строго опреде-
определенное назначение — они репрезентируют функциональ-
функциональную сущность акта понимания, вскрывают в каком-то
смысле его механику. Инструментальная роль лингвисти-
лингвистических моделей понимания опирается на следующие пред-
предпосылки.
1. Языковые процессы объективируют феномен понима-
понимания, выступают в качестве средств его воплощения в си-
ситуациях, предполагающих обмен текстами, преобразование
текстов, реагирование на текст. Актуализируя объект и
результат понимания в языке как коммуникативном коде,
языковые процессы делают понимание доступным наблю-
наблюдению. Этот тезис лежит в основе герменевтической кон-
концепции, согласно которой любой объект понимания пред-
представим в виде текста, то есть в языковой форме, а пони-
понимание, соответственно, сводится к анализу языкового
объекта по правилам анализа языка как кодирующего
устройства. Очевидно, что отсюда отталкиваются диалоги-
диалогическая гипотеза понимания текста (М. М. Бахтин,
А. В. Гладкий) и некоторые идеи современной лингвисти-
лингвистики текста.
2. Лингвистические модели языковых процессов «ма-
11-6-Б24 161
териализуют» и фиксируют в некотором метаязыке про-
процедурную сторону и структуру объектов, участвующих в
понимании. Процессы понимания включают три типа опе-
операций: анализ языкового объекта, преобразование, необ-
необходимое для синтеза результата, формирование результата.
Лингвистические операции и структуры, заданные в виде
эмпирических конструкторов, являются наблюдаемыми
коррелятами языковых процессов понимания. Именно та-
такой смысл вкладывается в понятие «лингвистическая мо-
модель понимания».
3. Конструирование лингвистических моделей понима-
понимания создает, по сути, управляемую среду для реконструк-
реконструкции процесса понимания посредством формирования, испы-
испытания и варьирования различных имитационных моделей.
На материале экспериментальных моделей вырабатывают-
вырабатываются гипотезы о том, какие эффекты понимания поддаются
изучению на модели, как осуществляется теоретически
процесс понимания и каковы лингвистические методы его
воплощения. Определяющим обстоятельством здесь, как
правило, оказывается лингвистический аппарат, он управ-
управляет идеологией концептуального уровня понимания.
Наиболее точным прибором для изучения понимания на
модели является лингво-кибернетический эксперимент. Он
позволяет последовательно осуществить верификацию ги-
гипотезы от теоретического эскиза до «работающей» машин-
машинной программы.
В разработках моделей понимания следует различать
два аспекта — конструктивный и исследовательский. Пер-
Первый ориентирован на получение практического результата,
«не посягая» при этом на изучение глубинных уровней
процесса. Во втором случае внимание акцентируется на
теоретическом осмыслении возможных версий моделей и
механизмов понимания.
Приведенные аргументы и составляют обоснование
лингвистического и лингво-кибернетического подходов к
пониманию и позволяют изолированно рассматривать его
языковый аспект, несмотря на общепризнанную условность
такой исследовательской позиции [Попович, 1975]. По
аналогии с метафорой Л. С. Выготского «мысль совершает-
совершается в слове», допустимо считать, что понимание «совершает-
«совершается» в языке, однако не тождественно языку. Разумеется,
речь не идет об абсолютизации языкового понимания.
Автономное исследование его языкового уровня — это вы-
вынужденный прием, заведомо огрубляющий реальную кар-
картину и используемый, как правило, в тех случаях, когда
не видно возможности изучить ее по другому. «Неразличе-
162
нйё» языковых процессов й процессов языкового понима-
понимания на определенном уровне их проявления подтверждает-
подтверждается более общим наблюдением: для лингвистики и семиоти-
семиотики вообще характерна принципиальная однородность
объекта изучения с самими средствами изучения [Посто-
валова, 1980].
Углубляя представление о месте лингвистических моде-
моделей в проблематике понимания, обратимся к лингво-кибер-
нетическому аспекту.
Понимание в кибернетической модели представлено в
единстве трех аспектов: процесса, механизма и результа-
результатов адекватного преобразования входной информации.
С точки зрения моделирования процесса и механизмов
такая формулировка в буквальном смысле восходит
к «машинной» метафоре Н. Хомского и Д. Миллера, кото-
которые назвали «оператором понимания» само преобразова-
преобразование входной информации во внутреннее представление.
С точки зрения оценки результата модель апеллирует
к поведенческому критерию А. Тьюринга, в соответствии
с которым понимание представляется как адекватная ре-
реакция кибернетического устройства на входную информа-
информацию. Изобразим сказанное схемой, воспроизводящей не-
некий универсальный акт понимания.
Вход Преобразователь Выход
Текст! Оператор понимания Текст2
Очевидно, что понимание отождествляется здесь с актом
переработки информации в коммуникативной ситуации.
Циркуляция текстов может осуществляться с произволь-
произвольным временным интервалом: синхронно, последовательно,
дистанцированно.
Сведение понимания к акту переработки информации
(обратное не всегда верно) позволяет считать моделями
понимания не только экспериментальные специализирован-
специализированные кибернетические аналоги, называемые «системами по-
понимания естественного языка», например, вопросно-ответ-
вопросно-ответные диалоги пользователя с ЭВМ [Вейценбаум, 1982],
речевое управление объектами для оснащения рецептора-
рецепторами понимания интегральных роботов, например, модель
Т. Винограда [Виноград, 1976], применительно к которым
была сформулирована проблема машинного понимания
языка. Статус моделей понимания приобрели и другие
предшествовавшие им модели языковой деятельности,
осуществляющие идентификацию, преобразование и интер-
интерпретацию текстов, где понимание не всегда осознавалось
И*
163
разработчиками tc&K принципиальный или органически
сопутствующий процесс. Таковы, например, машинный пе-
перевод, информационный поиск научной литературы, авто-
автоматическое реферирование, индексирование, синонимиче-
синонимическое трансформирование языковых конструкций.
В современной картине развития лингво-кибернетиче-
ских моделей все многообразие лингвистических моделей
понимания и их фрагментов оказывается в сфере «искус-
«искусственного интеллекта». Основные задачи этого исследова-
исследовательского направления — моделирование процессов пони-
понимания и принятия решений; понимание рассматривается
как основное проявление интеллектуальной деятельности.
С проблематикой и моделями интеллектуальной деятель-
деятельности здесь ассоциируется довольно широкий класс линг-
лингвистических задач и результатов, включая теоретические
модели и теоретические описания (например, из области
прагматики текста, референциальной семантики и др.).
В перспективных исследованиях в области «искусственного
интеллекта» существенную роль играют проекты интеллек-
интеллектуальных систем с лингвистической доминантой. Круг соб-
собственно лингвистических задач достаточно широк. На-
Наряду с названными глобальными моделями с богатыми
лингвистическими процессорами разрабатываются и фраг-
фрагментарные модели локального характера.
Независимо от проблемной среды, в которой осущест-
осуществляется понимание, и от спецификации задачи («в чем
заключается понимание») структура и функционирование
лингвистических моделей понимания восходят к следую-
следующим представлениям.
С семиотической точки зрения они воплощают некото-
некоторую ситуацию и процесс в семиозисе, который формирует
реакцию интерпретатора на знак — языковое сообщение
посредством семантических и синтаксических операций
над ним. В общем виде понимание включает следующие
четыре этапа: 1) вскрытие языковой упаковки сообщения
с целью вычленения смыслосодержащих единиц; 2) кон-
конструирование смысла сообщения (в метаязыковом пред-
представлении); 3) интерпретация построенного смысла; 4) де-
демонстрация понимания — экспонирование внутреннего
представления, формирование ответного смысла в метаязы-
метаязыковом коде и его текстовое воплощение, экспонирование
интерпретаций извлеченного или ответного смысла (упо-
(употребление терминов «смысл», «семантика», «смысловой
инвариант» носит здесь сугубо рабочий характер и будет
сопровождаться пояснениями и конкретизироваться кон-
контекстом).
164
С содержательной точки зрения основными процедура-
процедурами понимания являются толкование — перевод в смысл,
формирование смысла сообщения и реагирование — аде-
адекватное оперирование со смыслом. В некоторых моделях
они совпадают, конечным продуктом, заключительным
актом понимания оказывается толкование [напр.: Цоро~
феев, Мартемьянов, 1969; 1983]. Толкование обеспечивает-
обеспечивается языковой компетенцией и знаниями о предметной
области, которые задают требуемые единицы понимания.
Реагирование, как будет показано, заключается в выра-
выработке некоторых решений исходя из результатов толкова-
толкования и в их выдаче заранее предусмотренными способами
демонстрации понимания.
По способу выражения понимания, составу языковой
компетенции и знаний и их соотношению в моделях разли-
различаются три типа понимания: 1) языковое, или слабое, осно-
основанное на знании языка, то есть понимание за счет языко-
языковой компетенции; 2) сильное, основанное на знании «кар-
«картины мира», предметной области, к которой относится
текстовое сообщение; 3) фатическое, основанное на зна-
знании правил ритуального языкового взаимодействия. Эта
классификация может быть детализирована по параметрам
«глубина» и «способ выражения» понимания. Здесь выде-
выделяются следующие подтипы: 1) поверхностно-семантиче-
поверхностно-семантический — семантическое кодирование ситуации, непосред-
непосредственно описываемой данным текстом; 2) глубинно-семан-
глубинно-семантический — указание для нее некоторой обобщающей
ситуации, задание связей между данной и другими ситуа-
ситуациями действительности [Машинный перевод..., 1964];
3) логический вывод \Перцова, 1976].
Обратимся к анализу типов понимания, реализуемых
лингвистическими моделями. При этом под смыслом будем
подразумевать результат отображения текста на языко-
языковую компетенцию (и энциклопедические знания) и пред-
представление этого результата в терминах единиц знаний
обоих типов. Смысловым инвариантом будем считать стан-
стандартное соответствие входного текста или его смысла на-
набору ответных операций (преобразований), не обязатель-
обязательно лингвистической природы.
Переход к смыслу в моделях слабого понимания озна-
означает реконструкцию языковой ситуации, стоящей за ана-
анализируемым выражением. Смысл здесь представляет собой
выражение, эксплицирующее лингвистическую структуру
текстового объекта. Языковое понимание нашло наибо-
наиболее полное воплощение в многоуровневой модели «Смысл—
Текст», ориентированной на автоматизацию перевода.
165
Понимание в этой модели осуществляется в объеме,
задаваемым лингвистическими знаниями грамматики и
словаря, где лексические значения толкуются как единицы
наивной физики мира, запечатленные в сознании «обыч-
«обычного» носителя языка. С «семантической» точки зрения
модель реализует поверхностно-семантический уровень по-
понимания, то есть отражает некоторый «буквальный» смысл,
интегрирующий толкование лексических и грамматических
единиц текста. Семантическими средствами этого уровня
являются правила толкования значений языковых единиц
и их взаимодействия. Смысловой инвариант, «управляю-
«управляющий» пониманием, таким образом, представляет собой
механизм внутреннего перекодирования, умеющий отож-
отождествлять синонимические выражения, различать омони-
омонимичные конструкции и распознавать грамматически не-
неправильные структуры.
Модели сильного понимания реконструируют внеязы-
ковую ситуацию, отраженную в анализируемом отрезке
текста или ассоциированную с ним. Смысл представляет
собой экспликат понятийной структуры объектов и логики
ситуации, стоящей за текстом. Классическим образцом
модели сильного понимания является модель Ю. С. Мар-
темьянова [Дорофеев, Мартемьянов, 1969], по замыслу
автора предназначавшаяся для описания композиционной
связности текста сказки. Модель осуществляла осмысле-
осмысление сюжета и объясняла логику целесообразного поведе-
поведения персонажей сквозь призму каждого участника ситуа-
ситуации и в действительности.
Тот же аппарат, осознанный в качестве модели понима-
понимания, был использован спустя некоторое время [Мартемья-
[Мартемьянов, Дорофеев, 1983] для реконструкции фрагмента внут-
внутреннего мира автора по текстам его произведений.
В рамках проблемы «искусственный интеллект» кон-
концепция сильного понимания оформилась как логический
вывод по тексту. Достаточно выразительно она была
иллюстрирована в инвентаре умозаключений Р. Шенка и
Ч. Ригера, содержащем 12 шаблонов для представления
логической структуры языковых выражений.
К более элементарным, неспецифическим проявлениям
сильного понимания можно отнести информационный по-
поиск, включающий семантическое толкование текстов
запросов и документов с помощью информационных
языков и тезаурусов и выдачу документов по текстовым
запросам.
Отождествление текстов относительно предметной об-
области и его интерпретация в терминах знаний о предметной
166
области лежит в основе некоторых других видов сильного
понимания, например в задачах констатации известной
информации и диагностирования новой информации в
тексте [Штерн, 1980]. Практическая потребность в реше-
решении такой задачи возникает в связи с созданием автома-
автоматизированных баз знаний, содержащих документально-
информационные массивы и отраслевые энциклопедиче-
энциклопедические словари.
Имитация понимания в диалоге является одной из пред-
предтеч «искусственного интеллекта» и, пожалуй, наиболее
специфической лингвистической задачей в этой области
[Вейценбаум, 1982].
Диалоговые системы сильного типа реализуют понима-
понимание реплик человека [Попов, 1982] на основе взаимодей-
взаимодействия нескольких моделей: участников общения (собствен-
(собственно языковая компетенция); среды (знания о предметной
области); текста (аппарат анализа входного сообщения
с помощью двух предшествующих моделей); диалоговой
стратегии. Модель диалоговой стратегии задает соответ-
соответствие между смыслом входных сообщений и набором воз-
возможных стратегий формирования ответов, а также преду-
предусматривает процедуру выбора оптимальной стратегии.
Это и будет смысловым инвариантом преобразования:
«Текст1—Смысл—Выбор стратегии—Текстг». Ясно, что
смысловой инвариант фактически эквивалентен стратегии
принятия решения и формирования адекватных реакций.
В отличие от семантического фатический диалог реали-
реализует понимание без явной семантической экспликации
входного сообщения. Данная процедура заменяется извле-
извлечением из входного текста «смыслосодержащих» единиц,
то есть слов и словосочетаний, которые служат ключами,
как это обусловлено заранее, для перехода на уровень
диалоговой стратегии. По ключам осуществляется «по-
«попадание» реплики в нужную область ответов. Дискурс в
диалоге строится по ассоциативной схеме. Ответы системы
не синтезируются, они задаются списком. Это стандартные
реплики либо фрагменты клишированных выражений, ко-
которые по несложным правилам будут вмонтированы в
шаблонную схему ответа..
Парадокс фатического диалога человека с ЭВМ заклю-
заключается в том, что он создает эффект осмысленного обще-
общения, будучи асемантичным по существу (в традиционном
понимании семантики), исключительно за счет коммуника-
коммуникативных приемов.
Рассмотрение трех типов понимания дает общее пред-
представление о возможностях лингвистических средств.
167
Сильное понимание является венцом триады. В этом
русле ведется большинство работ по оснащению «искус-
«искусственного интеллекта» способностью понимать есте-
естественный язык \Ыйм, 1979; Брябрин, 1977; и др.]. Сильное
понимание прибегает к различным семантическим описа-
описаниям в рамках некоторого «лингвистического максимума»,
включающего словари, морфологический и синтаксический
процессоры, логико-семантический процессор, оперирую-
оперирующий лингвистическими и энциклопедическими данными
[Апресян, 1980; Леонтьева, 1982; и др.]. Очевидно, что
соответствующая лингвистическая проблематика охваты-
охватывает все уровни анализа языковых выражений, в то же
время затрагивая компетенцию информатики — структури-
структурирование энциклопедических знаний, их использование в ка-
качестве инструмента анализа текстов и др. Поскольку та
или иная версия понимания, его облик, создаваемый мо-
моделью, определяются в значительной мере возможностями
лингвистического аппарата, а последний в свою очередь
строится на достижениях лингвистики, остановимся вкратце
на тех идеях и методах, которые у нее заимствовали мо-
модели понимания. Огромную роль сыграли многоуровневые
лингвистические модели разных типов, в частности
«Смысл—Текст» и генеративные модели с трансформаци-
трансформационным компонентом и интерпретирующей семантикой
[Принципы..., 1976, с. 314—353]. Они дали представление
об уровнях, единицах и механизмах последовательного
анализа языковых выражений, которые и были спроеци-
спроецированы в модели понимания с соответствующей эксплика-
экспликацией глубины понимания — глубинного и поверхностного
уровней сильного и слабого типов.
Принципиальной для моделирования толкования ока-
оказалась идея предикатного представления языковых объек-
объектов всех уровней (текст, фраза, синтагма, слово) как
некоторой «ситуации»: ситуация выражается предикатно-
актантной структурой, где предикату сопоставлены семан-
семантические роли (валентности) актантов, фактически или
потенциально связанных с ним. Как известно, рассмотре-
рассмотрение синтаксически связанных объектов как свертки преди-
предиката (или скрытого предиката) восходит еще к структур-
структурному синтаксису Теньера, который затем воплотился в син-
синтаксических графах зависимости.
Этот же пропозициональный принцип используется в
конструировании метаязыков для представления содержа-
содержательных связей между текстовыми объектами в моделях
слабого и сильного понимания. Сюда относятся следую-
следующие широко известные языки: падежи Ч. Филлмора, с?»
168
мантическая сеть, семантический граф модели «Смысл—
Текст», семантический квазиграф в исчислении концепту-
концептуальных зависимостей Р. Шенка, семантические формулы
И. Уилкса и др. Важно подчеркнуть, что актантно-преди-
катная схема анализа также оказалась оптимальной
формой процедурного представления знаний [Минский,
1979; Шенк, 1980] в виде фреймовых структур. Отожде-
Отождествление текстовых ситуации с помощью фреймов выгля-
выглядит следующим образом. Фрейм представляет собой набор
актантов, заданных семантико-ситуационными ролями и
способами реализации в тексте. Таким образом, лексемы
текста сравниваются с актантами, и в случае совпадения
признаков попадают в область данного фрейма. Имя
фрейма, которое присваивается актантам, соответствует
имени ситуации.
Рассмотренные методы обеспечили возможность деком-
декомпозиции и структуризации языковых выражений, которые
наряду с методами семантического представления обусло-
обусловили жизнеспособность экспериментальных моделей пони-
понимания в последние полтора десятилетия. Нынешний этап
характеризуется последовательным углублением представ-
представлений о природе и сущности понимания, его механизмах и
устремленностью к моделированию понимания целого
текста (а не изолированных фраз вне контекста) во всей
его коммуникативной полноте (как объекта речевого акта).
Первая задача предполагает прежде всего ответ на
следующие вопросы. Что такое смысл целого текста? Как
осуществляется переход от текста к смыслу у носителей
языка (гипотезы о процессе)? Как соотносятся смысл
текста с исходными смыслами составляющих его понятий
или с их денотатами? Какие этапы перехода от смысла
к тексту поддаются формализации и др.
Смысл целого текста, так же, как и смысл предложе-
предложения,— понятие многозначное. В общем виде — это система,
совокупность отношений текста к языковой или внеязы-
ковой реальности. Опираясь на предложенное выше
рабочее определение смысла, можно показать разнообра-
разнообразие типов смысла: 1) синтаксический смысл текста — его
композиционная связность^ 2) сильный смысл — логика
ситуации, стоящей за текстом, с указанием возможных
следствий из ситуации или же прогностической струк-
структуры ситуации; 3) коммуникативный смысл — разъясне-
разъяснения авторских намерений, его исходных посылок; 4) эле-
элементарный смысл — пересказ текста в терминах более
«простых» в семантическом отношении языковых выраже-
выражений; 5) энциклопедический смысл — толкование текста в
№
терминах специальных знаний о составляющих его поня-
понятиях и связях между ними; 6) логический смысл — иссле-
исследование и установление истинностного значения текста
(Р. Монтегю); 7) экстрактный смысл — реферат, аннота-
аннотация; 8) синонимический смысл — перифраз, сделанный в
иной стилистической тональности, и др.
Несмотря на очевидные различия, в прикладных моде-
моделях, одноименных с вышеназванными смыслами, преду-
предусматривается одна и та же процедура перехода от смысло-
содержащих слов (от текста), к смыслу. Конструирование
этой процедуры в машинно-ориентированных моделях
диктуется установкой на полную формализацию модели-
моделируемого процесса и вынужденными допущениями о смыс-
смысле, которые формулируются примерно следующим образом
[Штерн, 1980]: 1) в тексте можно зафиксировать такой
уровень членения, компоненты которого суть смысловые
кванты, то есть имеют некоторый первичный смысл;
2) смысл текста есть производное от этих смыслов, он
«вычисляется» по определенным правилам преобразования
смысловых квантов и др.; 3) смысл формируется непосред-
непосредственно в знаковой ситуации. Между тем теоретические
исследования решительно опровергают эти посылки. Так,
в теории речевой коммуникации констатируется, что в
акте коммуникации содержание языковых знаков — это
образы и представления, не передаваемые, а возбуждае-
возбуждаемые в мозгу носителей языка при восприятии речи; и да-
далее — понимание речи — «е извлечение некоторых сведе-
сведений, а напротив, вложение в нее [Тарасов, 1977]. Пред-
Представление о том, как совершается переход к смыслу и на-
насколько формализуема эта процедура, дают, в частности,
гипотезы Н. И. Жинкина и Г. П. Мельникова.
По Н. И. Жинкину [Жинкин, 1982; Новиков, 1983;
Лингвистические вопросы..., 1983], смысл образуется при
переходе от языковых знаков к их конкретному предмет-
предметному содержанию. Содержание речи составляют денотаты,
динамические единицы, возникающие в мышлении. Дено-
Денотаты не заданы заранее как лексические значения слова.
Они формируются в процессе декодирования языкового
выражения. Процесс понимания текста эквивалентен про-
процессу понимания нового сообщения. Новое сообщение
требует каждый раз нового сочетания слов для своего
выражения. Отсутствие жесткой зависимости между сло-
словом и его значением делает декодирование творческим,
эвристическим процессом, так как появление денотата не
следует автоматически за появлением самого языкового
выражения. Поэтому переход к денотату происходит не
170
непосредственно, а через догадку об обозначаемой в речи
ситуации. В соответствии с этой догадкой происходит кон-
конкретизация слов и переход их к конкретным предметным
значениям. На основе опыта, приобретенного в речевой
коммуникации, формируются знания о поведении элемен-
элементов языковой системы. При декодировании нового соче-
сочетания языковых элементов происходит поиск неизвестного
через известное. Такой неизвестной искомой величиной
является незаданное отношение между значениями соче-
сочетающихся слов, которое позволяет соединить их таким
образом, чтобы сочетание осознавалось как целое. Именно
целостность восприятия языкового выражения делает воз-
возможным поиск его денотата. Эта задача аналогична
задаче решения проблемной ситуации, завершающейся
«инсайтом» — внезапным нахождением ответа. Денотат
целого является ключом для осмысления сочетаний, вхо-
входящих в это целое [Новиков, 1983].
Таким образом, смысл — не аддитивная конструкция.
Ситуация анализа целого текста [Леонтьева, Гиндин,
1978] — это типичный случай герменевтического круга
(взаимообусловленность значений целого и его частей).
Концепция коммуникативного акта Г. П. Мельникова
[Мельников, 1978] учитывает дихотомии: часть/целое, фор-
мализуемые/неформализуемые звенья коммуникации; по-
постулирует наличие процедур преобразования информации
в предзнаковой ситуации. Применительно к порождению
и пониманию языковых объектов эта концепция может
быть изложена следующим образом. Сложный объект,
объект системы, рассматривается как целое, структура
которого определяет свойства составляющих его элементов
(например, свойства текста определяют свойства слов,
фраз и др.). Наряду со структурными свойствами элемент
является носителем и другого рода свойств — субстанцио-
субстанциональных, отражающих его предысторию. Это обстоятель-
обстоятельство заставляет включать в семиотическую модель комму-
коммуникации и предзнаковую ситуацию (формирование эталон-
эталонных единиц в сознании человека). Знаковая и дознаковая
ситуации имеют структуру, отличную от семиотической
структуры, рассмотренной-- Ч. Пирсом. Эта структура
определяет процедуры переработки проекций внешнего
мира в сознании, взаимодействие между значением и смыс-
смыслом. Именно эти процедуры и обеспечивают процессы ком-
коммуникации и отождествления. В самих же процессах вы-
вычленены формализуемые и неформализуемые звенья ком-
коммуникации. В частности, к неформализуемым относится
процедура «намекания: значение — смысл», которая.
171
является замыкающим звеном в коммуникативной дуге. Ма-
Машинное понимание естественного языка осуществимо лишь
в ситуациях, обходящихся без процедуры «намекания>.
Теоретические положения такого рода представляют
собой правомерный выход за рамки машинной парадигмы
в лингвистическом моделировании понимания. Однако и в
рамках формального описания смыслообразования достиг-
достигнуты серьезные результаты, преодолевающие принципи-
принципиальную ограниченность аналитического подхода. Так, в
модели «Смысл—Текст» (Ю. Д. Апресян) разработаны
правила взаимодействия значений, в частности наращи-
наращивание, замена, зачеркивание смысла и др., интерпрети-
интерпретирующие смысл как амальгамированное образование, а не
как механическую сумму смыслов составляющих его эле-
элементов.
Стремление к полному охвату проблемы образования
смысла как механизма понимания предполагает обяза-
обязательное обращение к референциальным аспектам семан-
семантики. Здесь открываются новые аспекты «сильной»
семантики (сильного понимания), в частности дифферен-
дифференциация соответствий текстовых объектов объектам и си-
ситуациям действительности [Падучева, 1981]. Если «обык-
«обыкновенная», привычная для лингвиста семантика связана
с экстенсионалом общего имени и сводится практически
к описанию его значения, то референциальная семантика
изучает актуализацию в речевом акте, описывает референ-
референцию актуализированного высказывания. Е. В. Падучева
вводит понятие денотативного статуса — вида соотнесен-
соотнесенности языкового выражения с действительностью, пред-
представленной в виде экстенсионала и референта. Денотатив-
Денотативный статус необходимо отражать в семантическом пред-
представлении текста [там же].
Лингвистические модели «стандартной структуры», по
определению, изолируют языковые процессы от других
факторов, существенных для моделирования понимания.
С одной стороны, отсутствует второй план, то есть неко-
торый параллельный уровень понимания, скажем, образ-
образный, где выверялись бы решения, принятые на языковом
уровне. Это приводит к ситуации, аналогичной известной
из результата К. Гёделя,— невозможности полного и не-
непротиворечивого описания процедур понимания языка
средствами языка же. С другой стороны, в моделях пони-
понимания не уделялось достаточного внимания экспликации
коммуникативных аспектов в собственно речевом акте.
В прикладной сфере включение моделей речевого обще-
общения в общий коммуникативный контекст является как бы
178
предвестников перехода к лингвистическим моделям еле-1
дующего поколения. Таковы, например, модель речевого
взаимодействия, фиксирующая в механизмах иллокутив-
иллокутивных актов социальные и психологические факторы, и мо-
модель речевого акта, управляемого целым спектром компо-
компонентов сознания говорящего.
Анализ роли лингвистического метода в изучении по-
понимания естественно завершить оценкой его адекватности.
Лингвистические модели эксплицируют функциональ-
функциональную сущность понимания, его механику. Полнота иссле-
исследования языковых процессов понимания определяется
современными представлениями о прототипе, уровнем при-
привносимых лингвистических знаний, а в прикладных моделях
регламентируется принципиальными упрощениями (изо-
(изоляция языкового уровня, фикция буквального извлечения
смысла или его выводимости из текста и др.) и границами
формализуемости языковых процедур. Состоятельность
прикладной модели — это ее соответствие поставленной
задаче демонстрации конкретного эффекта понимания по
критерию результата: модель адекватна, если она верно
воссоздает картину понимания и тем более адекватна, чем
больше проявлений понимания она воспроизводит, то есть
чем больше объектов способна понять. Однако было бы
неправомерно рассматривать модель понимания как мо-
модель деятельности человеческого мозга. Вопросы экстра-
экстраполяции лингвистических механизмов на реальность языка
относятся к компетенции обоснования лингвистического
знания вообще и были бы корректны при наличии у моде-
моделируемых процессов субстанциональных прототипов, на-
например, в биологической и нейрофизиологической сфере
или субстанционального аналога в рамках некоторого
архетипа (назовем этот критерий архетипическим).
Абстрагируясь от текстовой природы объекта понима-
понимания, можно использовать выработанные гипотезы в иссле-
исследовании однотипных процессов, связанных с пониманием
информации в не-текстовом виде (например, фатический
диалог — ритуализированное поведение, сильное понима-
понимание— логика деятельности, теории и др.).
§ 2. Релевантность и логическое
следование в естественном языке
Для понимания выражений естественного языка нужно,
во-первых, обладать экстралингвистическим знанием и,
во-вторых, уметь соотносить информацию, представленную
173
Ё естественном языке, с этим зйанием. Здесь не
дается, чем может помочь логика при моделировании.
Здесь утверждается лишь то, что второе условие входит
частично в сферу компетенции логики.
Рассмотрим одно из фундаментальных понятий в линг-
лингвистике — понятие релевантности. Введем это понятие
неформально. Пусть А и В — два произвольных осмыслен-
осмысленных выражения естественного языка, а >)< — произвольное
отношение между А и В, выражаемое обычно союзами,
некоторыми глаголами; или. даже невербализированное
отношение, детерминированное контекстом. Будем гово-
говорить, что А релевантно В относительно $z, если А* В
есть также осмысленное выражение.
Смысловая связанность выражений естественного язы-
языка (релевантность) не устанавливается на уровне поверх-
поверхностной структуры языка. Наличие союза между предло-
предложениями, например, неравнозначно наличию соответствую-
соответствующей смысловой связи. Союз лишь указывает на то, какого
рода связь по смыслу следует ожидать. Семантическая
природа отношения релевантности становится совершенно
прозрачной, когда мы обращаемся к связности на макро-
макроструктурах— текстах и частях текстов. Внутритекстовая
связанность чаще всего не выражается с помощью специ-
специальных синтаксических средств. Чтобы представить такие
связи, необходимы искусственные языки для представле-
представления смысла. Некоторые лингвисты тем не менее придер-
придерживаются противоположной точки зрения, полагая, что
связь по смыслу слишком ненадежное понятие и что син-
синтаксических характеристик языковых выражений вполне
достаточно для установления связанности (например,, в
тексте). Б. А. Маслов утверждает: «...смысловое единство
не может быть характерным признаком сверхфразового
единства, так как оно признак такой лингвистической еди-
единицы, как предложение. Понятие «смысловое единство»
является очень зыбким, неустойчивым, во многом субъек-
субъективным; поэтому оно не может быть положено в основу
выделения сверхфразового единства» [Маслов, 1975].
Вряд ли Б. А. Маслов считает в принципе невозможным
достаточно определенное и объективное выявление и пред-
представление смыслового единства в тексте. Нас могут не
устраивать существующие способы представления смыслов
выражений естественного языка и отношений между
этими смыслами; однако это не аргумент в пользу того,
что смысловое единство не может служить основанием
для выделения и описания сверхфразового единства. За-
Замечателен тот факт, что предлагаемые сторонниками син-
174.
таксического подхода методы являются неявным образом
семантическими. Так, для установления связанности ме-
методом перекрытий (выявление структуры повторов слов в
предложениях) применяется предварительная препарация
текста — разбиение сложных предложений на элементар-
элементарные составляющие — возможные, как это хорошо видно
из примеров, приводимых в книге Б. А. Маслова, только
при условии учета имеющихся смысловых зависимостей
в сверхфразовом единстве.
Таким образом, понятия смысла и, следовательно,
экстралингвистической компетенции неустранимы при
обсуждении таких вопросов, как связанность, между пред-
предложениями в составе сложного предложения или в тексте.
Проблема релевантности состоит в выработке эффек-
эффективных процедур различения взаимно релевантных (свя-
(связанных) и взаимно нерелевантных (несвязанных) кон-
конструкций. Вряд ли эта проблема может быть решена в
смысле выработки соответствующего алгоритма с универ-
универсальной областью применения. Однако в той степени, в
какой можно рассчитывать на продвижение в решении
этой проблемы, наряду с собственно лингвистической ра-
работой, представляется целесообразным использование
идей и средств логики. «Именно при анализе и понимании
связных текстов и порождении текстов такого типа ста-
становится абсолютно ясным, что логический аспект (пони-
(понимаемый в значительно более широком смысле, чем это
принято в классических логических исследованиях) пред-
представления знаний о внешнем мире перемещается в центр
и становится основной проблемой...» [Микулич, Поспелов,
1978]. Следует уточнить, что «логический аспект», несом-
несомненно, является центральным, когда мы ставим вопрос
о связи наших знаний о мире с информацией, содержащей-
содержащейся в том или ином языковом сообщении.
Будем опираться на интуитивное представление об
отношении следования. Предполагается, что каждый носи-
носитель языка понимает в каждом конкретном случае для
двух произвольных предложений, имеет место отношение
следования между ними или нет. Во всяком случае, если
А и В — предложения естественного языка, то мы пони-
понимаем, что значит «из А следует Б» или «А влечет В», или
«если А, то В». Предположим, что мы располагаем искус-
искусственным языком, пригодным для представлений наших
знаний о мире, включающих информацию не только о фак-
фактах, но и о законах, законосообразных связях и отноше-
отношениях. Этот язык устроен так, что вопрос о том, находятся
ли два предложения, записанные на этом языке, в отно-
175
шении следования йлй нет, решается путем обращения
лишь к форме этих предложений. Пусть Г — совокупность
наших знаний о мире. Тогда А связано с В по смыслу в
данном языке, если и только если Г, А -*- В либо Г, В -*-
-*-А, то есть если только существует вывод — синтакси-
синтаксический аналог семантического понятия следования — одно-
одного предложения из другого с учетом имеющейся «картины
мира». Тип связи по смыслу («а»-связь или <ш»-связь)
определяется тем, каким образом осуществляется желае-
желаемый вывод. Для иллюстрации используем предложение
«Идет дождь, а солнце светит». Пусть символ -*¦ представ-
представляет отношение следования, "] представляет отрицание и
читается как «не имеет места». Один из типов связей,
детерминированных союзом «а» в конструкции «Л, а В»,
может быть представлен посредством следующего «сюже-
«сюжета» со -* и j: A-*~BviA-*-~] В фактически. Это,
очевидно, релевантное относительно данного типа «а»-свя-
зи предложение. В самом деле, в соответствии со стандарт-
стандартным представлением о мире, наличие дождя влечет па-
пасмурность, то есть «солнце светит» обычно не имеет места
в случае, если «идет дождь». Таким образом, шаблонно
ожидаемым следствием предложения А было бы отрица-
отрицание В, но фактически следствием А является утвержде-
утверждение В. Отсюда получаем релевантное относительно «а»-свя-
зи предложение. Рассмотрим следующий пример с «или»-
отношением. «Петр живет в Киеве или он живет в
Москве», «Петр живет в Киеве или он живет долго».
В естественном языке «или» функционирует обычно в
функции строгой дизъюнкции, то есть вновь используя
представление с помощью «стрелки» и отрицания, имеем:
А «или» B=of A~*"~] В или В->~~~1 А. Если в нашей
модели мира нет законов, связывающих долголетие
с проживанием в Киеве, то предложение второе не-
нерелевантно относительно «или»-связи, а предложение
первое релевантно, поскольку в любой нормальной
модели мира нельзя проживать сразу в двух городах.
У нас нет оснований утверждать, что все союзы есте-
естественного языка выразимы посредством «-»-» и «~\»,
но можно предположить, что в большинстве случаев
проблема установления релевантности предложений, вхо-
входящих в сложносочиненное предложение, может быть све-
сведена к проблеме установления отношения следования (вы-
(выводимости). В рамках логики возможны и другие подходы
к решению проблемы релевантности относительно союзов,
например, через логическую реконструкцию отношения
пресуппозиции. Мы не считаем следование и пресуппози-
176
цию альтернативами, хотя имеются и противоположные
точки зрения. Здесь в качестве понятий — экспликатов
используется понятие следования и его еинтаксический
аналог —¦ понятие выводимости.
Связь между отношением релевантности и логическим
следованием особенно ясно обнаруживается при анализе
целостного текста. Пожалуй, первая и наиболее интерес-
интересная попытка анализа связанности в тексте с явным исполь-
использованием средств логики была сделана в работе Л. В. До-
Дорофеева и Ю. С. Мартемьянова [1969]. Авторы выделяют
два типа текстов: констатирующие и объясняющие.
Объясняющие тексты в явном виде содержат все указа-
указания на логические связи между предложениями; в конста-
констатирующих текстах такие связи опущены. Понимание текста
обеспечивается тем, что ему сопоставляется объясняющий
текст, то есть восстанавливаются все опущенные логиче-
логические связи. Используется простой язык для представления
смыслов. Смыслы элементарных предложений представ-
представляются первопорядковым языком с определенными де-
дескрипциями и модальными рестрикторами. Например,
предложение «Лиса и Журавль подружились», переве-
переведенное на искусственный язык представления смыслов,
примет вид: после некоторого момента времени t сущест-
существует период Т. Лиса и Журавль дружат в Т.
Принимается множество базисных понятий и отноше-
отношений на них, имитирующие модель мира. Например, поня-
понятие «обладать знанием» выражается следующим образом:
А знает а—А считает а/\а истинно. Законы и законосо-
законосообразные связи и отношения представляются посредством
набора «шаблонов». Например: у приятно для А-+у не-
неприятно для А. Имеются правила вывода, которые можно
разделить на логические и нелогические. Отметим логи-
_ ..п А, А-.А-+В
ческие правила. Это МР —; 5 и транзитивность:
А^В В-+С „
^—-~ . После того как текст переведен с естествен-
ного языка на язык «представления смысла», правила
вывода позволяют установить наличие отношения следо-
следования между предложениями в тексте на основании прос-
простого критерия: преобразуются ли данные предложения
одно в другое посредством правил вывода (логических и
нелогических) и имеющихся шаблонов (то есть известных
закономерных связей и отношений в мире). Установленным
отношениям следования соответствует структура внутри-
внутритекстовой связанности (релевантности). Например, (Л)
12-6-524 177
Лиса размазала кашу по тарелке, (В) Журавль стучит
клювом по тарелке, (С) Журавлю в клюв ничего не попа-
попадает. Имеют место выводимости: Г, (A) f- (С) и Г (В) \~
(С), то есть определенным образом установлено отноше-
отношение следования между предложениями. Теперь нетрудно
убедиться: вывод Г, (В) \~ (С) свидетельствует о том,
что предложения (В) и (С) взаимно релевантны отно-
относительно «а»-связи, определенной в терминах следования
(выводимости) выше. В самом деле, в соответствии с
шаблоном и текстом имеем:
j-й шаг вывода текст Журавль пытается есть кашу способом:
Журавль стучит клювом по тарелке
»+1-й шаг вывода вы- Стук клювом по тарелке ведет к:
вод по шаблону Журавль ест кашу
i + 2-й шаг вывода вы-
вывод по шаблону Журавлю удается поесть каши
»+3-й шаг вывода оп-
опровержение по тексту Журавлю не удается: Журавль ест кашу
В силу определения «а»-связи имеем структуру отноше-
отношения следования на тексте: А -*¦ В (шаблон, то есть в
соответствии с ожидаемым положением дел) и А-> 1 S
фактически, по тексту. Отсюда: Журавль стучит клювом
по тарелке, а в рот ему ничего не попадает.
Мы проиллюстрировали тот факт, что взаимная реле-
релевантность предложений, определяемая ожидаемым типом
связи и контекстом, может быть, по крайней мере в не-
некоторых важных случаях, выражена через отношение
логического следования (выводимости) при условии,
разумеется, что выбран достаточно хороший язык для
представления смыслов.
Мы описали проблему релевантности не только для
предложений, но и для текстов (частей текстов), то есть
определенным образом организованных последователь-
последовательностей предложений. Это имеет смысл, поскольку сущест-
существуют такие тексты, в которых не все предложения свя-
связаны друг с другом, но сами тексты обладают свойством
целостности и несокращаемы без потери смысла. Чтобы
проблему релевантности более строго сформулировать
для текстов (частей текстов), введем, по Дейку, понятие
темы. Пусть А\... Ап — последовательность предложе-
предложений, образующая текст. Тогда предложение В есть тема
А\ ... Ап, если А\ ... Ап -*¦ В. При этом предложение В
должно быть следствием из всех А\ ... Ап, то есть пред-
предложение В должно выводиться из А\ ... Ап при существен-
существенном использовании в выводе всех предложений, входящих
17»
в последовательность. Пусть Т\ и Т2 — тексты, a Pi и
Р2 — соответственно их темы. Тогда если * есть ожидае-
ожидаемый тип связи текстов (частей текстов), то Rel(T^T2)
тогда и только тогда, когда Rel(Pi*P2). Что же касается
установления Rel(P\*P2), то принцип решения задач
такого рода усматривается в общем и целом из метода
установления связи по смыслу между предложениями в
тексте, который демонстрировался выше.
Таким образом, чтобы установить взаимную реле-
релевантность двух выражений естественного языка, необхо-
необходимо установить отношение следования между этими вы-
выражениями. Сложнее обстоит дело, когда необходимо
убедиться в том, что какие-то выражения нерелевантны
относительно какого-то типа связи по смыслу. Для этого,
в соответствии с принятой концепцией, нужно убедиться
в несуществовании процедуры вывода одного выражения
из другого. Сделать это в большинстве случаев принци-
принципиально сложнее, чем построить существующий вывод.
Тем более что нельзя исключить ситуацию, когда при
принятии одного языка представления смыслов отноше-
отношение следования (выводимость) между представлениями
выражений естественного языка не будет иметь места,
а при принятии другого — не обязательно более мощного —
будет. На практике, однако, такая трудность обходится
сравнительно просто. После определенного числа шагов
поиска вывода, после некоторого числа попыток найти
подходящий язык для представления смыслов мы отказы-
отказываемся от дальнейших попыток и объявляем нечто лишен-
лишенным для нас смысла — нерелевантным.
Итак, мы выдвигаем следующие предложения: связан-
связанность по смыслу выражений естественного языка опреде-
определима в терминах логического следования; при фиксиро-
фиксированном языке представления смыслов задача установле-
установления релевантности сводится к поиску логического вывода.
§ 3. Выражение релевантности и иррелевантности
средствами логики высказываний
До сих пор понятие следования между выражениями
естественного языка употреблялось как интуитивно
ясное. Это и на самом деле, видимо, так. Любой носитель
языка умеет распознавать, имеется отношение следования
в каждом конкретном случае или нет (иногда, разумеется,
при этом ошибаясь). В то же время уточнение интуиции
путем построения формальных теорий следования пока-
показывает, что сами интуиции различны и эти различия
12* 179
существенны. Между тем некоторые лингвисты по не
совсем понятным причинам отождествляют понятие следо-
следования с его классическим пониманием, то есть с класси-
классической логикой высказываний, формализующей это пони-
понимание [напр., Разлогова, 1983J. Е. Э. Разлогова приводит
«примеры, где связь по смыслу вполне очевидна, при том,
что нет логического следования». Предложение «Петр бо-
болен» безусловно связано по смыслу с предложением «Иван
считает, что Петр болен», но при этом первое не следует,
считает автор, из второго. Два возражения можно при-
привести, не подвергая пример Е. Э. Разлоговой специаль-
специальному разбору. Первое: пусть в первом предложении речь
идет о Петре Сидорове, а во втором о Петре Федорове.
Совершенно ясно, что в этом случае приведенная пара
предложений никак не связана по смыслу. Напомним, что
связанность по смыслу устанавливается с учетом инфор-
информации, не заключающейся в рассматриваемых выражениях
естественного языка, то есть еще и с учетом тех сведений
о мире, которыми мы располагаем. В самом деле, надо
согласиться, что первое предложение не следует из вто-
второго, если добавить одно уточнение: не следует аналити-
аналитически. А с учетом информации о мире, в котором нахо-
находятся Иван и Петр, следует, если связь по смыслу есть.
В системе представления смыслов Ю. С. Мартемьянова,
если второе предложение говорит о знании Ивана,— а это
ясно из контекста,— то представлением его смысла будет:
«Иван считает «Петр болен»» Л ««Петр болен» истинно».
Ясно, что при таком представлении смыслов отношение
следования между предложениями «Иван считает, что
«Петр болен»» и «Петр болен» становится аналитическим
(так как контекст — информация о мире — учтена при
представлении смысла предложений).
Итак, если не связывать понятие следования с какой-то
одной определенной его формализацией при принятии
определенных переводных соответствий между естествен-
естественным языком, с одной стороны, языком представления смыс-
смыслов и языком логики — с другой, то отношение следования
представляется адекватным задаче установления связан-
связанности по смыслу или отыскания смыслового компонента.
Но, как уже говорилось выше, теорий следования, пре-
претендующих на роль адекватной экспликации отношения
следования в естественном языке, очень много. Мы далеки
от того, чтобы считать, что существует какая-то абсолют-
абсолютно адекватная теория следования, а все другие хороши
настолько, насколько идейно и формально близки к ней.
Мы придерживаемся точки зрения, в соответствии с кото-
180
рой понятие следования для того или иного фрагмента
естественного языка зависит от допущений, которые делает
субъект — носитель языка, относительно способа фикса-
фиксации и передачи в языке экстр а лингвистической информа-
информации, то есть признаем множественность допустимых теорий
следования. Обоснование такой позиции — вопрос слож-
сложный, требующий специального исследования. Здесь мы
ограничимся цитатой из авторитетного источника: «...интел-
«...интеллектуально развитый» компьютер должен обладать спо-
способностью выбора той логики, рассуждения в которой
были бы адекватны воспринимаемой компьютером инфор-
информации в данный момент» [Смирнов, Финн, 1981, с. 280].
Теперь возможно поставить вопрос: какое представле-
представление о следовании соответствует сформулированной выше
задаче установления связанности по смыслу — релевант-
релевантности — между предложениями естественного языка неза-
независимо от выбора языка представления смысла?
Есть основания полагать, что системы с материальной
и строгой импликацией для этой цели не годятся. Семан-
Семантики, оправдывающие эти системы, не допускают ситуа-
ситуаций, когда в контекст проникают бессмысленные в каком-
то отношении высказывания.
Нам представляется справедливой точка зрения
Д. А. Бочвара, согласно которой «бессмысленность» есть
«истинностный провал». Это означает, что бессмысленному
высказыванию в принципе невозможно дать истинностную
оценку не только из множества {1,0}, но и из интервала
между 0 и 1. Оценку из интервала [0,1] естественно интер-
интерпретировать как «степень истинности», степень «неопреде-
«неопределенности» и т. д. [Финн, 1976]. Дело, конечно, не в том,
как мы обозначаем значения, приписываемые формулам.
Значение «бессмысленно» можно обозначить '/г, но не это
важно, а то, как «ведут себя» значения относительно про-
пропозициональных функций. Если мы вводим в логическую
семантику третье значение «бессмысленно» для того, что-
чтобы сделать выразимым отношения релевантности и нере-
левантшсти между выражениями естественного языка, то
«бессмысленность» должна обладать следующими свой-
свойствами.
1. Значение «бессмысленно» приписывается не всем
пропозициональным переменным, а только тем, которые
входят в область действия некоторых выделенных опера-
операторов, относительно которых вопрос о релевантности и
ставится. Это требование восходит к бочваровскому раз-
различению пропозициональных и сентенциональных пере-
переменных. В нашем случае это требование оправдывается
181
тем, что выражение естественного языка, если оно грам-
грамматически правильно, является бессмысленным лишь в
каком-то строго определенном отношении. Заметим, что
построить абсолютно бессмысленное выражение очень
трудно, а может быть, и вовсе нельзя. Даже классическое
предложение Н. Хомского «Зеленые идеи яростно спят»
при изрядной изобретательности можно рассматривать
как тонкий поэтический образ.
2. В нашем случае таким выделенным оператором
будет ->-, который мы будем, понимать интуитивно как
«_следует_» или «_влечет_». Тогда мы потребуем, чтобы
бессмысленность антицедента или (строго или) консек-
вента делала бессмысленной всю импликативную формулу;
при приписывании же переменным значений из множества
{0,1} импликация принимает значения, как в классике.
Именно так определяется импликация в системе В3
Д. А. Бочвара, с той только разницей, что в семантике для
/?з бессмысленность «съедает» любую оценку, включая и
оценку «бессмысленно», делая бессмысленной всю импли-
импликативную формулу. Мы полагаем, что здесь «бессмыслен-
«бессмысленность» влечет любую «бессмысленность», поскольку мы не
беремся пока различать типы бессмысленных выражений.
Это детерминирует следующие истинностные таблицы для
импликации и отрицания (для простоты мы ограничимся
рассмотрением импликативно-негативного фрагмента),
1 — выделенное значение.
-*¦ I 0 п -\
I
0
п
I
I
п
0
0
п
п
п
п
1
0
п
0
I
п
Легко убедиться, что в данной трехзначной логике не
проходят парадоксы материальной и строгой импликации,
а также формула А-у (А-у А), которая проходит в R+
Дана. Проходят: modus ponens, транзитивность, рефлек-
рефлексивность, контрапозиция, снятие и введение двойного отри-
отрицания. Наряду с «парадоксами» материальной импликации
проваливаются также самодистрибутивность импликации,
перестановка, сокращение.
Явное введение в семантику оценки «бессмысленно»
детерминирует в данном случае релевантную логику (в
смысле свободы ее от известных парадоксов материальной
и строгой импликации). Интуиции, определившие выбор
семантических постулатов, опирались, однако, на- доволь-
довольно грубое допущение: мы не различали типов бессмыслен-
182
ности выражения, которые могут иметь место в естествен-
естественном языке. Однако различение типов бессмысленных вы-
выражений представляется важным и интересным даже при
проводимом здесь довольно-таки абстрактном подходе
к делу. По-видимому, имеются два фундаментальных типа
бессмысленности.
Рассмотрим в качестве примера следующие предложе-
предложения: 1. «Круглый квадрат смеется». 2. «Оно ухнуло и за-
засеменило в полушарие». В первом предложении бессмыс-
бессмысленность обусловливается несовместимостью семантиче-
семантических падежей. Во втором — бессмысленность вызвана не-
неполнотой информации относительно членов предложения и
контекста произнесения. Первый случай можно выразить
приписыванием противоречивой оценки, то есть 1 и 0 одно-
одновременно, второй — приписыванием «пустой» оценки 0 —
«воздержание от оценки». Логику, семантика которой осно-
основывается на четырех оценках — Truth, False, Both, None,
интуитивные предпосылки которой близки изложенным
здесь, построил Н. Белнап. Система оказалась дедуктивно
эквивалентной первопорядковому фрагменту релевантной
логики Е.
Неверно было бы думать, что различие между, скажем,
классической и релевантными теориями следования состоит
в том, что первая — это двузначная логика, а вторые —
суть многозначные логики «бессмысленностного типа» — в
терминологии Д. А. Бочвара. В самом деле, система В3
Д. А. Бочвара, будучи трехзначной со значением «бес-
«бессмысленно», не является релевантной. Но имеются спо-
способы перейти к релевантности, сохранив двузначность в
семантике. Один из оригинальных способов сделать это
состоит в том, чтобы одно и то же значение не приписы-
приписывалось графически равным подформулам, находящимся
в области действия импликации, независимо от их позиции
в формуле. Тем самым вводится различение связанных и
несвязанных моделей. Такой принцип используется в реля-
реляционной семантике Роутли—Мейера. Е. А. Сидоренко до-
добивается релевантности относительно оператора следова-
следования за счет требования А-^-В есть ^-валидный принцип
тогда и только тогда, когХа истинность А есть достаточное
условие для истинности В и ложность В есть необходимое
условие для ложности А [Сидоренко, 1983]. Здесь явным
образом вводится принцип зависимости оценок в утверж-
утверждениях о следовании.
Как видим, существуют разные способы прийти к ре-
релевантным логикам. Этот факт демонстрирует не столько
изобретательность логиков, сколько наличие единого осно-
183
вания у внешне различных подходов. Выражать семанти-
семантически различение осмысленных и бессмысленных выраже-
выражений можно по-разному: явным образом вводя значение
«бессмысленно» или его «расщеплений», или же вводя
связанность на приписывание оценок подформулам в фор-
формуле. В обоих случаях это приводит, как мы видели,
к пропозициональным логикам, свободным от «парадок-
«парадоксов» материальной импликации, то есть к так называемым
релевантным логикам. Вот почему мы предлагаем, что
релевантные логики «релевантны» задаче установления
связанности по смыслу между выражениями естественного
языка. Но для ответа на вопросы, что это за логики,
какими свойствами они должны обладать, нужно брать
определенный язык для представления смыслов, пригод-
пригодный для машинной реализации/— такую работу предпола*
гается выполнить в дальнейшем.
Глава VIII
РЕЧЬ, ИСТИННОСТЬ И ПАРАДОКС ЛЖЕЦА
Хорошо известно, какое значение имел анализ парадок-
парадокса лжеца для развития современной логики. Парадокс
лжеца и близкие к нему логические проблемы могут полу-
получить новое освещение, если к ним подойти с некоторых
общих позиций, которые можно охарактеризовать как
«десубстанциализацию речи». По мнению автора настоя-
настоящей главы, над сознанием науки тяготеет мощная аристо-
аристотелевская традиция, связанная с понятием «субстанция».
В главе будет показана особенность понимания субстан-
субстанции Аристотелем и проявление «субстанционализма» в
общих представлениях о языке, а также в общих чертах
проведены параллели с общеметодологическими установ-
установками, имеющими прямое отношение к герменевтике. Рас-
Рассмотрим также феномен речевой ситуации в его взаимо-
взаимоотношении с логическими структурами.
§ 1. Понятия «субстанция»
и «предмет науки» у Аристотеля
Вопрос о том, что такое сущее, Аристотель сводит
к вопросу, что есть сущность. Прежде всего таковой счи-
считается субстрат. «А как такой субстрат в одном смысле
обозначается материя, в другом — форма и в третьем —
то, что из них состоит» [Аристотель, М, 1029а 3—5]. Таким
образом, субстанция имеет" структуру «форма+материя».
Поскольку «части бывают и у формы..., и у целого, состав-
составленного из формы и материи, и у самой материи» [там же,
1035в 33—34], то, структурно анализируя части материи
(например, для меди это четыре первоэлемента), мы при-
приходим к последнему субстрату,— первоматерии, лишенной
всех определений, которая поэтому «сама по себе не
познается» [там же, 1036а 7].
185
«Формой,— говорит Аристотель,— я называю суть бы-
бытия веши» ]там же, 1035в 33], то есть то, что есть вещь
сяма по себе. Пои этом суть бытия веши будет сущностью
без материи [там же, 1032в 12—131. И так как «сути бы-
бытия нет у того, что не есть вид рода, а имеется только
у видов» [там же, 1030а 13—14], то расчленение формы
оканчивается общим родом, к которому принадлежит дан-
данная субстанция.
О сущем говорится также в смысле возможности и дей-
действительности. Способностью или возможностью есть «на-
«начало изменения вещи, находящейся в ином или в ней са-
самой, поскольку она иное» [там же, 1020а 5—8]. Например,
врачебное искусство, будучи способностью, может на-
находиться в том, кто лечится, но не постольку он есть
тот, кто лечится [там же, 1018а 15—18]. Что касается
способности действовать и претерпевать, то это, собствен-
собственно, одна способность, «ибо нечто способно и потому, что
оно само имеет способность претерпевать, и потому, что
другое способно претерпевать от него [там же, 1046а
20—25].
«Действительность — это существование вещи не в том
смысле, в каком мы говорим о сущем в возможности...,
а в смысле осуществления» [там же, 1048а 30—35]. Под
осуществлением понимается действительность, которая
есть полное осуществление некой цели (как строящее отно-
относится к способному строить, как бодрствующее — к спя-
спящему, как выделенное из материи — к этой материи,
как обработанное — к необработанному [там же,
1048в 1—5]).
В терминах возможности и действительности Аристо-
Аристотель анализирует движение. «Движение есть осуществле-
осуществление возможного как такового» [там же, 1065в 30—35].
Таким образом, движение имеет структуру «возможность-f-
+действительность (действующая причина)».
Итак, Аристотель выделяет два основных рода сущего:
субстанцию (анализируемую в терминах «материя», «фор-
«форма») и движение (анализируемое в терминах «возмож-
«возможность», «действительность»). Возникает вопрос, в каком
смысле действительны субстанция и движение? «Не обо
всем говорится в одинаковом смысле, что оно есть в дей-
действительности, разве только в смысле соответствия одного
другому, а именно: как это находится в этом или отно-
относится к этому, так то находится в том или относится
к тому, ибо одни относятся друг к другу, как движение
относится к способности, другие — как сущность к какой-
нибудь материи» [там же, 1048в 5—10]. То есть имеется
186
соответствие движение : способность (возможность) = суб-
субстанция : материя.
В связи с этим Аристотелем проводятся отождествле-
отождествления: 1) материя есть возможность; 2) форма есть действи-
действительность (действующая причина).
В таком случае соединение формы как движущей при-
причины и материи как возможности должно дать субстанцию
как движение. Действительно, у Аристотеля в качестве
такой формы выступает ум: «как рука есть ооудие орудий,
так ум — форма форм» [Аристотель, Д, 432а]. Ум есть на-
начало, «сущность которого — деятельность» [Аристотель,
М, 1071b 20].
Чем же отличается, по Аристотелю, действие от просто-
простого движения? «...Если в движении заключена цель, то оно
есть действие» [там же, 1048в 20]. Так, человек видит и
тем самым увидел, размышляет и тем самым размыслил,
думает и тем самым подумал (но иельзя сказать, что он
учится и тем самым научился, лечится и тем самым вы-
вылечился). «Так вот, такое действие я называю осуществ-
осуществлением, а то — движением» [там же, 1048в 25—33]. Дру-
Другими словами, в действии (деятельности) утрачивается
разница между совершённым и несовершенным модусом
бытия сущего.
Отсюда следует, что ум — это деятельность (движе-
(движение), взятая в качестве чистой субстанции, и наоборот,
это — субстанция, взятая в качестве деятельности (пласти-
(пластическое движение).
Во всех подобных конструкциях мы сталкиваемся
с фундаментальным свойством аристотелевской метафизи-
метафизики — субстанциализацией движения. В дальнейшем, го-
говоря о субстанциализации, мы будем предполагать, во-
первых, соответствующие понятия трактата «Метафизики»,
а во-вторых, указанное свойство этой метафизики.
§ 2. Речь и истина
Концепция де Соссюра. В целом она хорошо известна.
Поэтому обратим внимание на частности, которые свиде-
свидетельствуют о том, что формирование основополагающей
для концепции абстракции — абстракции языка — сопро-
сопровождалось параллельным процессом субстанциализации
речи (parole), речевой деятельности (langage). «Естест-
«Естественной для человека является не речевая деятельность
как говорение (langage parle), а способность создавать
язык, то есть систему дифференцированных знаков,
187
соответствующих дифференцированным понятиям...; спо-
способность (безразлично, естественная она или нет) артику-
артикулировать слова осуществляется лишь с помощью орудия,
созданного и предоставляемого коллективом...», «...един-
«...единство в речевую деятельность вносит язык» [Соссюр, 1977,
с. 49].
Итак, мы получаем: речевая деятельность=способ-
ность человека (=возможность) -f-орудие (= принцип един-
единства =действительность).
Согласно де Соссюру, мысль и звук (то есть мышление
и фонация, которые очевидным образом относятся к спо-
способностям человека) выступают в качестве материи, под-
подлежащей оформлению в языке: «Без помощи знаков мы
не могли бы с достаточной ясностью и постоянством отли-
отличать одно понятие от другого. Взятое само по себе мышле-
мышление похоже на туманность, где ничего четко не разграни-
разграничено. Предустановленных понятий нет, равным образом
как нет никаких различений до появления языка... Звуко-
Звуковая субстанция является ни более определенной, ни более
устоявшейся, нежели мышление» [там же, с. 144].
Таким образом, получаем: речь (речевая деятель-
деятельность) = мышление и звук(=материя)+язык( = форма).
Субстанциализировать речь можно было бы и другим
способом, например как оформленное, расчлененное поня-
понятием звучание, однако де Соссюр настаивает: «лингвист
работает в пограничной области, где сочетаются элементы
обоего рода (понятие и звук), это сочетание создает фор-
форму, а не субстанцию» [там же, с. 145]. То есть язык есть
форма связи мышления и звука, их сочетание как таковое,
и поэтому язык как принцип единства постоянно противо-
противостоит фонетическим изменениям («хаосу» материи, «могу-
«могущей быть иначе, чем она бывает большей частью» [Аристо-
[Аристотель, М, 1027а 15].
Из сказанного выше можно заключить, что, во-первых,
речь (речевая деятельность) есть субстанция, рассматри-
рассматриваемая в качестве действия, во-вторых, чувственно воспри-
воспринимаемая субстанция. Такие же субстанции в рамках «Ме-
«Метафизики» обладают двумя свойствами: 1) совпадением
совершенного и несовершенного модуса бытия; 2) науч-
научному исследованию в них поддается лишь форма. Но это
оказывается справедливым для речи (речевой деятель-
деятельности): «В любой момент речевая деятельность есть одно-
одновременно и действующее установление (institution actuel-
1е), и продукт прошлого» [Соссюр, 1977, с. 47], «единствен-
«единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рас-
рассматриваемый в самом себе и для себя» [там же, с. 268].
188
Выше были приведены аргументы, позволяющие клас»
сифицировать речь (речевую деятельность) в концепции
де Соссюра в качестве субстанции. Но есть высказывания,
свидетельствующие о том, что концепция де Соссюра не
укладывается в прокрустово ложе аристотелевской мета-
метафизики [там же, с. 57, 109]. Однако несомненна его ори-
ориентированность на аристотелевскую онтологию и мето-
методологию.
Ниже для сравнения нам понадобится анализ речевого
акта де Соссюром, поэтому кратко приведем тот набросок
теории речевого акта, который у него имеется [там же,
с. 49—53]. В речевом акте выделяются следующие части:
внешняя часть (звуковые колебания, идущие к ушам)
и внутренняя, включающая все прочее;
психическая часть и непсихическая, из коих вторая
включает происходящие в органах речи физиологические
явления;
активная часть и пассивная: активно все то, что идет
от ассоциирующего центра одного из говорящих к ушам
другого, а пассивно все то, что идет от ушей этого послед-
последнего к ассоциирующему центру.
Очевидна натуралистичность этого описания, что в фо-
фонологии приводит к проблеме реконструкции артикулиро-
артикулированной речи, исходя из непосредственно данного речевого
потока, то есть к проблеме феноменологического описания.
Концепция Остина. В ней речь рассматривается не как
субстанция, а как модус бытия человека. Остин пытается
выявить и прояснить «целостный» (total) речевой акт в
целостной речевой ситуации» [Фурберг, 1963, с. 41]. Для
этого необходимо принимать во внимание не только
употребление слов, но и ситуации, в которых они употреб-
употребляются. В отличие от Витгенштейна Остин считает, что
философский анализ не сводится только к анализу поня-
понятий: мы употребляем наши слова и говорим так, как мы
говорим, лишь постольку, поскольку представляем мир
определенным образом. Поэтому в центре его внимания
находится отношение, которое имеет место между выска-
высказыванием (utterance) и миром, если высказывание «де-
«делает» свою обычную работу.
Каким же представляется Остину речевой акт? Прежде
всего в нем выделяются фонетический акт произнесения
звуков и фатический акт произнесения звуков как слов
(в определенном языке с определенной грамматикой, инто-
интонацией и т. п.). Результат этого акта — фема — то, что
мы произносим (единица языка). Далее, употребляя фему
в определенном смысле и в определенном соотнесении
с действительностью, мы получаем ретический акт, резуль-
результатом которого является рема — единица речи. Акт
совместного выполнения фонетического, фатического и ре-
тического актов есть локуционный акт (ЛА). Результат
его — локуция — целостная единица речи.
Следующим моментом речевого акта является иллоку-
ционный акт (ИЛА). Суть этого акта состоит в том, что
он является действием, которое совершается с помощью
языка. Образцом таких актов являются перформативы,
которые противопоставлены констатирующим актам. Ког-
Когда, к примеру, я говорю «На дворе дождь», то я просто
описываю или констатирую состояние дел за окном.
Когда же я говорю «Я прошу Вас сделать то-то и то-то»,
то я не описываю или констатирую свое действие проше-
прошения, а прошу. «Если я перед регистратором или алтарем
говорю «Да», то я не свидетельствую о женитьбе, а же-
женюсь» [там же, с. 94]. Нетрудно видеть, что класс перфор-
мативов довольно велик: сюда относятся просьба, пригла-
приглашение, приказ, пожелание, утверждение и т. п.
Важным элементом речевой ситуации является иллоку-
ционная сила (ИЛС). Если я говорю «Я приду завтра»,
то собеседником это высказывание может быть расценено
как просьба, угроза, предсказание, констатация, насмешка
и т. п. То, что устраняет подобную неопределенность, и
будет упомянутой силой. То есть Остин структурирует
речевую ситуацию в терминах намерений и действий че-
человека.
В речевой ситуации также выделяются предпосылки
речевого акта (discourse implications). К примеру, речевой
акт «приглашение» предполагает, что приглашенный мо-
может следовать в нужном направлении, что ему это приятно
и т. п. Если эти предпосылки нарушены, то приглашение
превращается в приказ, издевательство и т. п.
И наконец, последний элемент речевого акта — перло-
куционный акт (ПЛА), то есть речевой акт, рассмотренный
как причина определенных воздействий на чувства, мысли
и действия человека. Пример Остина: если кто-то говорит
мне «Застрели его» и в результате я делаю это, то струк-
структура этого речевого акта будет следующей:
ЛА: Он говорит мне «Застрели его» (понимая под «за-
«застрели» застрели и указывая словом «его» на него).
ИЛА: Он предлагает, приказывает и т. п. застре-
застрелить его.
ПЛА: Он заставил меня застрелить его.
В этом анализе, в отличие от анализа де Соссюра, проб-
проблема феноменалистического описания не возникает.
190
Концепция Стросона. Речевая ситуация и для Стро-
сона — исходная точка анализа. Но перед ним встает
вопрос: какова основополагающая структура мышления у
существа, модусом бытия которого является речь?
Поскольку речевая ситуация охватывает слушающего
и говорящего, то проблема, которая стоит перед говоря-
говорящим,— дать понять слушающему, о чем он говорит,
то есть каким-то образом идентифицировать для него пред-
предмет разговора. При этом прежде всего необходимо отож-
отождествить для слушающего частные вещи (res particulars).
Как это сделать?
Обычно мы употребляем один род вещей для иденти-
идентификации вещей другого рода (например, участок земли
отождествляется по межевым камням). Основополагающи-
Основополагающими вещами в этом смысле являются, согласно Стросону,
материальные тела. Поэтому ядро нашей концептуальной
схемы — идея «единой пространственно-временной системы
материальных тел» [Стросон, 1959 с. 35J, каждый элемент
которой связан пространственно и во времени с каждым
другим элементом. В науке эта идея приобретает форму
систем координат, карт, календарей и т. п. Именно с по-
помощью этой системы говорящий и слушающий решают
проблему отождествления.
Отсюда несложно также получить ответ на вопрос: по-
почему в логике мы выделяем в суждении субъект и преди-
предикат? Потому что такова структура речевой ситуации: сна-
сначала говорящему и слушающему необходимо идентифици-
идентифицировать предмет разговора, а после — его классифициро-
классифицировать. По этой же причине грамматики говорят о теме и
комментации в предложении. Другими словами, логика
и грамматика основными своими структурами представ-
представляют реальные ситуации.
Рассмотрим теперь лингвистическую реализацию идей,
подобных приведенным выше.
Падежная грамматика [Филлмор, 1968], референци-
ально-ролевая грамматика [ван Валин, Фоли, 1980]. «Зна-
«Значения обусловливаются ситуациями». Таков исходный
принцип Ч. Филлмора [1968, с. 517]. Здесь имеется в виду
то, что «когда мы выбираем и понимаем языковые выра-
выражения, мы имеем или актуализируем в нашем мышлении
сцены, или образы, или воспоминания, в контексте которых
данное слово или выражение выполняет номинативную,
описательную или классифицирующую функцию» [там же,
с. 520J. Сами же сцены структурируются в терминах
ролей («глубинных падежей»), например, «агенс», «па-
циенс», «инструмент» и т. п., и соответствующих отноше-
191
ний между участниками сцен. Сама по себе сцена до-
допускает множество семантических представлений в зави-
зависимости от слов, которые выбираются для этого. Выбор
того или иного глагола (или другого слова предикативного
типа) налагает определенную перспективу на сцену в
целом, тем самым выделяя элементы, включенные в пер-
перспективу (то есть выступающие в виде субъектов и прямых
объектов).
Детальнее эта процедура выглядит следующим обра-
образом. С базисным синтаксическим представлением простого
предложения V, NPi, NP2, —, NPn связывается падежная
рамка (frame), которая приписывает семантические роли
конкретным участникам ситуации, представляемой в пред-
предложении. Далее, на ситуацию накладывается перспектива,
то есть решается вопрос о (глубинных) субъекте и прямом
объекте (с помощью принципа «выбора субъекта»). После
этого полученное синтаксическое представление ситуации
с помощью обычных НС-трансформаций приводится к по-,
верхностному уровню, то есть предложению.
Референциально-ролевая грамматика (РРГ) еще в
большей мере ориентирована на речевую ситуацию. В ней
«синтаксическая структура высказывания рассматривается
как результат взаимодействия между намерениями гово-
говорящего сообщить пропозиционально формулируемую
информацию, с одной стороны, и лингвистическим кон-
контекстом, в котором осуществляется высказывание,— с дру-
другой» [там же, с. 378].
Относительно элементарного предложения РРГ разли-
различает семантическую ролевую структуру и прагматическую.
Первая связывается с представлением самих ситуаций, их
участников и исполняемых ими ролей. Участники связы-
связываются с именными группами (ИГ), значимой характе-
характеристикой которых по отношению к речевой структуре
является «внутреннее лексическое содержание» (лицо,
число, одушевленность, конкретность). Лингвистическое
средство представления ролей — падежные роли, осново-
основополагающие из которых — автор и претерпевающий.
Прагматическая структура — это не что иное, как орга-
организация предложения в терминах дискурсивных ролей
отдельных его составляющих, что определяется прагма-
прагматической значимостью последних. Прагматическая значи-
значимость ИГ определяется, с одной стороны, выделенностью
в дискурсе соответствующего референта (то есть его опре-
определенностью, конкретностью и данностью), а с другой —
«фокусом интереса говорящего». В него попадает участ-
участник, которого говорящий считает наиболее значимым в
199
рассматриваемой ситуации, Прагматически наиболее зна*
чимая ИГ в простом предложении называется прагмати-
прагматическим пиком (ср. с процедурой выдвижения субъекта у
Филлмора).
Таковы вкратце основные идеи, лежащие в основе
РРГ. По замыслу авторов она строится, во-первых, как
универсальная теория, «в терминах которой могут быть
успешно описаны различные типы языков» [гаде же, с. 376],
и, во-вторых, как открытая теория, которая давала бы
результаты, «непосредственно пригодные для исполь-
использования социолингвистами и антропологолингвистами»
[гаде же, с. 382], так как «теории, ограничивающиеся
изучением грамматической концепции идеального говоря-
говорящего — слушающего в абсолютно однородном с лингвисти-
лингвистической точки зрения обществе, мало что могут им предло-
предложить» [гаде же].
Выше был прослежен тот сдвиг в лингвистике, который
можно характеризовать как процесс десубстанциализации
речи. Он радикально расширил горизонт лингвистических
исследований, сделав лингвистику открытой для других
наук. Отказ от аристотелевской онтологии и методологии
сопровождался выдвижением на первый план речевой си-
ситуации, структурированной в терминах намерений, целей
и действий ее участников. При этом язык (языковая
структура) как онтологически, так и методологически,
выступает в качестве производной от этой ситуации.
Истина как субстанция. В основании методологии Но-
Нового времени лежит предпосылка, которую можно изобра-
изобразить формулой истина= (предмет, разум) + метод. «Спо-
«Способность правильно рассуждать и отличать истину от
заблуждения,— говорит Декарт,— что, собственно, и
составляет, как принято выражаться, здравомыслие, или
разум,— от природы одинаковы у всех людей» [Декарт,
1637, с. 10]. Разум, по Декарту,— это общечеловеческая
способность к истине. Однако разум часто находится в
заблуждении. Поэтому его необходимо очистить «для
того, чтобы он был способен к истине» [гаде же, с. 93]. Но
этим возможность истины еще не установлена. «Необхо-
«Необходимо приготовить для разума подходящий материал»,—
говорит Бэкон [Бэкон, 1620, с. 95]. Но и теперь «разума
все еще недостаточно, чтобы он сам по себе и по памяти
подвизался в этом материале* [гаде же, с. 168]. «Недоста-
«Недостаточно только иметь хороший разум, но главное — это хо-
хорошо применять его» [гаде же, с. 1-0]. И это недостающее
орудие или идея «хорошего применения разума» есть ме-
метод, благодаря которому истина из возможности — мате-
13-6-524 193
риала (предмет, разум) Становится действительностью.
Нетрудно, однако, видеть, что истина в этом случае струк-
структурируется как субстанция.
Еще более отчетливо субстанциализация истины про-
проявляется при попытке методологически разграничить есте-
естественные и общественные науки. Для иллюстрации рас-
рассмотрим вкратце концепцию Т. Риккерта.
В ней исходная онтология задается принципом непре-
непрерывности: действительность являет собой разнородную не-
непрерывность. Однако научное познание оперирует дискрет-
дискретными понятиями. Поэтому «науки нуждаются в a priori
или в предпосылках, на которых они смогли бы основы-
основываться при превращении разнородной действительности в
прерывность» [Риккерт, 1911, с. 70]. Отсюда следует, что
«задачей учения о методе будет явно вскрыть, с их фор-
формальной стороны, эти руководящие при образовании
существа вещей точки зрения» [там же, с. 71]. Так как
исходный материал истории и естествознания — слова, ко-
которыми пользуется наука, то по этой линии указанные
науки не могут быть разграничены. Основание разграни-
разграничения мы получим, если обратимся к способу образования
понятий в них. Естествознание образует сферу, в которой
понятия строятся при ориентации на общее. В истории
понятия образуются соотнесением действительности с куль-
культурными ценностями при концентрации внимания на инди-
индивидуальном. В результате этого в первом случае действи-
действительность предстает как природа (и соответствующие
понятия раскрывают истину о ней в форме законов, теорий
и т. п.), а во втором — как культура (и роль понятий, ко-
которыми оперирует история, состоит в том, чтобы раскрыть
истину о мире культуры). Метод же есть формальный
принцип соотнесенности действительности и элементов по-
понятия.
Сравнивая понятие «метод» у Риккерта и понятие
«язык» у де Соссюра, нетрудно убедиться в их сходстве:
метод, аналогично языку, параллельно членит континуум
действительности и материал, составленный из элементов
понятия.
Дальнейшее развитие подобных идей в XX в. есть тот
путь, которым гуманитарные науки приходят к альтерна-
альтернативе понимание—объяснение.
На путях десубстанциализации истины (Коллингвуд и
Гадамер). Субстанционализация истины обусловливает си-
ситуацию, которую можно описать как «победу научного
метода над наукой». Эти слова Ницше следует отнести
прежде всего к истории, которая с середины XIX в. пред-
194
ставлялась образцом гуманитарной науки. Суть этой
ситуации состоит в том, что метод «заменяет ему (исто-
(историку) действительную работу, он усваивает сноровку и
важный тон, манеру своего учителя; совершенно изолиро-
изолированный отрывок прошлого отдан на жертву его остроумию
и усвоенному им методу» [Ницше, 1909, с. 144J.
Для Коллингвуда именно эта ситуация (победа есте-
естественнонаучного и критического методов над наукой исто-
историей) должна быть преодолена с помощью идеи истории,
тем более что непосредственным следствием подобной
ситуации является сужение рамок научного исследования:
историческая наука, оказывающаяся в подобной ситуации,
«предохраняет себя от понимания истинной ценности соб-
собственных методов тем, что тщательно* выбирает предметы
своего исследования. Они должны быть, так сказать, «под-
«поддающимися» [Коллингвуд, 1980, с. 266]. То есть «объекта-
«объектами исторического исследования должны быть такие пред-
предметы, о которых говорит доступное количество историче-
исторических свидетельств — не слишком малое, но и не слишком
большое. Они не должны быть настолько однообразны,
чтобы историку ничего не оставалось делать, и настолько
разнообразны, чтобы все попытки справиться с ними ока-
оказались тщетными [там же]. Примером могут служить
исследования Ранке с их переходом от политической исто-
истории к дипломатической.
Коллингвудовская идея истории «антисубстанциалис-
тична» по сути, то есть несовместима с идеей «человеческой
природы»: то, что называется человеческой природой,—
не более чем функция исторического процесса. «Считать
позитивную науку о духе ... чем-то поднимающимся над
областью исторического и устанавливающим вечные и не-
неизменные законы человеческой природы, возможно ... толь-
только для человека, который ошибочно принимает некоторые
приходящие условия определенной исторической эпохи за
вечные условия человеческой жизни» [там же, с. 213].
Встает вопрос: благодаря чему «история—поток, в ко-
который нельзя вступить дважды»? [там же, с. 236]. Благо-
Благодаря методу. Дело в том^что история, согласно Коллинг-
ВУДУ, в конечном счете есть история мысли: «для истори-
исторического знания ... имеется только один подобающий для
него предмет — мысль, не объекты, а сам акт мышления*
[там же, с. 292].
Основополагающей структурой исторической мысли яв-
является рефлексия. Именно критическое мышление делает
возможным историческое знание и познание, так как «там,
где мысль исследует деятельность самого мышления, она
13* 195
в равной мере в состояний исследовать прошлые акты
мышления и сравнивать их с настоящим актом* [там же,
с. 27У]. В конечном итоге, «историческое знание — это тот
особый случай памяти, когда объектом мысли настоящего
оказывается мысль прошлого, а пропасть между настоя-
настоящим и прошлым заполняется не только способностью мыс-
мысли настоящего думать о прошлом, но и способностью мыс-
мысли прошлого возрождаться в настоящем* [там же, с. 280].
Но, собственно говоря, мыслить — значит рассуждать,
делать некий вывод. Следовательно, историку необходимо
воспроизводить рассуждения, имевшие место в прошлом
в связи с некоторым событием. Эти рассуждения образуют
некую априорную картину рассматриваемого события.
А поскольку историческое мышление отлично от литера-
литературного воображения, его необходимо соотнести со свиде-
свидетельствами. Здесь мы сталкиваемся со следующей дилем-
дилеммой: если свидетельства независимы от указанной карти-
картины, то тем самым они внеисторичны, и требование согла-
согласованности с ними ставит в зависимость от них сам про-
процесс существования исторического мышления, то есть
делает его спорадическим, но тогда история — не «поток»;
но если мышление — «поток», то оно — не история, а ско-
скорее литература.
Решение дилеммы Коллингвудом состоит в следующем:
процесс мышления есть речевая ситуация, по словам Пла-
Платона, «диалог души с самой собою*. Но тогда любая вещь,
используемая в этом диалоге в качестве свидетельства,
приобретает значение такового. «В истории ножниц и клея,
где за основания логического вывода... принимают исто-
исторические свидетельства, существуют основания потенци-
потенциальные и действительные ... Потенциальными основаниями
являются все имеющиеся высказывания о предмете. Дей-
Действительными же — те из них, которые мы принимаем за
истинные. Но в научной истории сама идея потенциаль-
потенциального основания исчезает; выражая ту же мысль другими
словами, можно сказать, что в научной истории любая
вещь в мире является потенциальным основанием для
суждения по любому вопросу... (у научного историка) есть
не определенная идея о потенциальном основании, а не-
неопределенная идея о действительном основании* [там же,
с. 267]. Если теперь свидетельство нарушает «этику» диа-
диалога (то есть созданную историком картину), то сами эти
отклонения от нее становятся исходными точками новых
умозаключений, включая, таким образом, свидетельство в
общую картину и тем самым делая его историчным. От-
Отсюда следует также, что рассуждение есть комплекс, со-
196
стоящий из вопросов и ответов. Поэтому историческое
мышление имеет форму «вопрос — ответ», или, что то же
самое, мыслить исторически — значит мыслить методом
«вопрос — ответ», сохраняющим абсолютную непрерыв-
непрерывность истории.
Итак, историческое мышление — автономное мышление,
и поэтому историческое знание может расти только из
исторического знания. Более того, историческое мышле-
мышление составляет основание всякого другого мышления.
Но наряду с научным мышлением существует случай-
случайное, неисторическое мышление. И поскольку, как неодно-
неоднократно подчеркивает Коллингвуд, автономно мыслит сам
историк, то возникает вопрос, откуда берутся историки?
«С помощью исторического мышления дух, чьим самопо-
самопознанием и является история, не только раскрывает в себе
те способности, о наличии которых свидетельствует исто-
историческая мысль, но и действительно развивает эти спо-
способности, переводит их из скрытого состояния в явное,
приводит их в действие» \там же, с. 216]. Иными слова-
словами, историками становятся, то есть материалом и возмож-
возможностью научного мышления является неисторическое, слу-
случайное мышление, которое с помощью метода перераба-
перерабатывается в нужную форму. Тем самым мы приходим к
следующей структуре: исторический процесс (истина) =
ненаучное мышление+метод, то есть к структуре субстан-
субстанции. И это приводит сразу к сужению горизонта: научным
мышлением оказывается лишь то мышление, которое «де-
«делается» соответствующим методом.
Гадамер утверждает: «история не принадлежит нам, но
мы принадлежим ей» [Гадамер, 1981, с. 245]. Таким об-
образом, исторический процесс становится основанием и де-
детерминантом исторического мышления. Но тогда возникает
вопрос, как прошлое, которого уже нет, может выступать
в качестве основания настоящего. Для ответа на него Га-
Гадамер использует идею «действующей истории», которая
восходит к Гегелю.
Согласно Гегелю, природа исторического духа состоит
не в реанимации прошлого, а в содержательном опосредо-
опосредовании с жизнью настоящего. Поэтому прошлое, согласно
Гадамеру, не мертво, оно^ живет в настоящем как тради-
традиция. Традиция и является процессом, где происходит слия-
слияние (fussion) прошлого и настоящего. И именно наличие
традиции делает возможным историческое познание, кото-
которое, по существу, есть диалог прошлого и настоящего.
Для Коллингвуда прошлое — также «живое прошлое»,
но это ментальное прошлое, «жизнь которого сохраняется
Щ
в самом акте исторического мышления» [Коллингвуд, 1980,
с 215]. Отсюда становится очевидной суть шага, предпри-
предпринятого Гадамером в связи с проблемой исторического по-
познания: он переводит эту проблему в онтологическую
плоскость. Теперь в центре внимания оказывается герме-
герменевтическая (речевая) ситуация, «в которой мы находим
себя относительно традиции, которую мы пытаемся по-
понять» [Гадамер, 1981, с. 269]. Понимание при этом не есть
действие чьей-либо субъективности, но есть помещение
себя в процесс традиции.
Действующая история — это история, действующая в
самом процессе понимания, то есть в процессе помещения
себя в традицию (где «поместить себя в традицию» зна-
значит «сформировать исторический горизонт»). Но поскольку
человек живет также в настоящем, он имеет определен-
определенный жизненный горизонт. И этот горизонт не может быть
сформирован без прошлого. В конечном итоге понимание —
это слияние указанных горизонтов. Но традиция — не
только предпосылка исторического исследования. Мы сами
ее создаем в той степени, в какой ее поняли, то есть сами
участвуем в ее эволюции.
В приведенном анализе речевой ситуации «общения»
прошлого и настоящего процесс традиции лишен призна-
признаков субстанции (в этом главное отличие работы Гадамера),
он есть способ бытия истины. Становится очевидным, что
цель подобного анализа в выяснении и прояснении усло-
условий, при которых понимание (общение) имеет место. Но
«эти условия не есть метод, они должны быть даны»
[там же, с. 263].
В таком случае метод трансформируется в структуру
исторического сознания. Эффективное историческое созна-
сознание действует в акте понимания как выбор правильного
вопроса, где «вопрос» — это логическая структура откры-
открытости подобного рода сознания. Опыт же его есть разговор
(то есть вопросы и ответы, заданные и услышанные от
традиции). Становится понятным, что, во-первых, истина
существует как традиция, вне зависимости от историче-
исторического сознания; во-вторых, историческое сознание познает
истину, а не создает ее. Поэтому Гадамер считает, что
«герменевтический феномен в основаниях своих не есть
проблема метода вообще. Проблему здесь составляет не
метод понимания, но знание и истина» [там же, с. IX].
Как отмечалось, для нормального общения говорящий
и слушающий должны иметь общую систему указания, где
были бы представлены те объекты, о которых они говорят.
Такого рода сиетемы, являющиеся необходимым элемен-
№
том речевой ситуации, назовем представляющими система-
системами. Концептуальная схема, в частности, является таковой
(термин «представляющая система» введен Р. Смальяном).
Из сказанного следует, что эти системы фундаментально
интерсубъективны (то, что обычно называют представле-
представлением, имеет также интерсубъективную природу). Допу-
Допустим теперь, что в процессе разговора возникает вопрос:
«Ты говоришь правду?»
§ 3. Парадокс лжеца
и представляющие системы
Парадокс лжеца. Итак, слушающий задает говоряще-
говорящему вопрос: «Ты говоришь правду?» Что это значит?
Во-первых, то что он ставит под сомнение все, о чем
ему поведал говорящий: если бы целью слушающего было
усомниться лишь в том, что ему говорится, он мог бы
употребить и другие выражения (например, «Ты точно это
помнишь?» и т. п.). Задавая подобный вопрос, слушающий
действует более радикально: он ставит под сомнение пред-
представляющую систему в целом, вместе с ситуацией, в кото-
которой она существует. В этом случае говорящий не может
отделаться шуткой или неопределенным ответом, ибо все
это будет нерелевантно вопросу, который требует ответа
«или — или».
Во-вторых, сам вопрос «Это правда?» может иметь
различную степень радикальности. Он может относиться
к ситуации, в которой находится говорящий и слушающий,
но которая в свою очередь является составной частью бо-
более охватывающей ситуации. Постановкой этого вопроса
слушающий пытается «вписать» данную ситуацию в более
широкий и значимый для него контекст. При этом, по-
поскольку он был инициатором вопроса, то это свидетель-
свидетельствует о том, что он готов продолжить диалог, поскольку
он в целом доверяет говорящему.
Если последует ответ: «Да, это правда», то слушаю-
слушающий будет обязан продолжить диалог в рамках исходных
начальных условий даже если после этого ответа он понял,
что сказанное говорящим — ложь. В последнем случае он
обязан заставить (с помощью менее радикальных вопро-
вопросов) говорящего перейти к новым «начальным условиям»,
то есть явно представить ложь в диалоге, поскольку сама
постановка им вопроса предполагает доверие к говоря-
говорящему. Если же он сам попытается изменить ситуацию
или же оставит невыявленной ложь, то ответственность
за разрыв исходного диалога будет лежать на нем. Но
199
это бы значило, что его высказывание — только по форме
вопрос. I
Если же последовал ответ: «Нет, я лгу», то слушаю-
слушающий, получив разрешение на изменение ситуации, должен
с помощью более детальных вопросов заставить говоря-
говорящего не только дать правильное представление ситуации,
но и объяснить, почему он лжет, то есть и в этом случае
ответ говорящего должен быть введен в представляющую
еиетему. Если он этого не сделает, то тогда это будет
значить, что ему известны основания лжи, следовательно,
он не имеет права задавать вопрос. Таким образом, он
не имеет права (в рамках «этики» диалога) лишать гово-
говорящего доверия, прежде чем он попытается сделать
явным, то есть ввести в представляющую систему ситуа-
ситуации, основания такого поведения говорящего. В против-
противном случае ответственность за разрыв диалога будет ле-
лежать на нем.
Однако рассматриваемый вопрос может ставиться не
только относительно частной ситуации, но и относительно
целостной ситуации существования человека, вне которой
уже не существует других ситуаций. В этом случае мы
имеем уже не вопрос, а утверждение с элементом вопро-
сительности (например, «И это есть истина, да?», что
эквивалентно: «Все, что ты говоришь — ложь»). При этом
необходимо учесть, что акцент делается на слове «ложь»,
то есть в предложении это слово имеет максимальную
«область действия»: слушающий не ставит акцент ни на
слове «все», будто бы он хотел отыскать нечто истинное
в утверждениях говорящего, ни на слове «ты», будто бы
он хочет найти другого, кто бы решил его затруднение:
за счет выбора максимальной области действия слова
«ложь» он ставит под сомнение ситуацию в целом.
В случае такой фундаментальной атаки целостной си-
ситуации (куда включены говорящий и слушающий) и ее
представляющей системы у говорящего, по существу, оста-
остается лишь один способ продолжить диалог: он должен
сказать: «Да, я лгу». Если он скажет: «Нет, это — истина»,
то в данной ситуации это равнозначно контратаке, то есть
это утверждение просто не будет услышано, так как оно
будет воспринято как ложное.
Итак, следует ответ «Да, я лгу». Этим ответом гово-
говорящий, во-первых, передает инициативу на сторону слу-
слушающего, во-вторых, сам встраивает свой ответ в пред-
представляющую систему ситуации, и в-третьих, своим согла-
согласием он открывает основания своего поведения: он лжет не
потому, что он лжет, а потому, что он находится в ситуа-
200
\ции, которая (per se) лжет, то есть представляет себя
как ложную.
\ Но в каком положении оказывается слушающий? По-
Поскольку его полуутверждение включено в ситуацию диало-
диалога, то значит какая-то связь с говорящим предполагается.
При этом слушающий не знает, в какой фундаментальной
ситуации они находятся, ибо если бы он это знал, то он
не адресовал бы своего утверждения без предварительного
вопроса. Иными словами, его утверждение, по существу,
есть вопрос (то есть атака), но не ответ. Теперь же он
лишен всяких рациональных оснований действия: ведь если
ситуация в действительности ложна, то, поскольку она
представляет себя как ложную, она в действительности
истинна; но если ситуация в действительности истинна, то,
поскольку она представляет себя как ложную, она ложна.
Таким образом, слушающий оказывается в ситуации
парадокса лжеца. Но так как вопрос остался открытым,
он обязан продолжить диалог уже в менее радикальной
манере, например: «Хорошо, давай разберемся», а это зна-
значит, что как представляющая система в целом, так и си-
ситуация выведены из-под удара и диалог продолжается.
Следовательно, парадокс лжеца есть защитный механизм
речи (диалога, фундаментальной представляющей систе-
системы), предохраняющий ее непрерывность.
Отметим в ситуации парадокса лжеца те ее свойства,
которые приводят к парадоксу. Во-первых, это свойство,
которое схематически сформулируем как «ложность лож-
ложности есть истинность», во-вторых, это такое свойство
употребления терминов «истина», «ложь» как «истинность
ложности есть ложность», и в-третьих, это свойство си-
ситуации «представлять себя как ложную».
Запишем это символически:
A) ЛЛр = Ир; B) ИЛр = Лр; C) Лр ч- р,
где р — ситуация; отношение -f- «иметь одно и то же зна«
чение»; отношение=является отношением эквивалентно-
эквивалентности. Этих условий достаточно для получения парадокса
(в скобках указаны основания от одного шага вывода к
другому).
а) Ир а') Лр
б)ИЛр(З) 60 ЛЛр C)
в)ЛрA) в') Ир B)
Здесь воспроизводится структура приведенного выше
рассуждения. Однако можно было бы рассуждать и так:
пусть представляющая система действительно дает лож-/
ное представление ситуации; поскольку ситуация пред*
ставляет себя как ложную, то в действительности будет
иметься представление о ложности ложности этого пред-
представления, то есть в действительности представляющая
система будет давать истинное представление ситуации.
Пусть представляющая система дает действительное (ис-
(истинное) представление ситуации; тогда, так как ситуация
представляет себя как ложную, это и будет действитель-
действительным, то есть ложным представлением.
Этим можно сказать только следующее: ситуация пара-
парадокса лжеца фиксирует «реальное» употребление таких
слов, например, как «истина», «ложь», «действительность»
в речи, когда они обслуживают указанную критическую
ситуацию безотносительно любых дефиниций и эксплика-
экспликаций этих понятий. Если провести все нужные различия,
то сама ситуация исчезнет.
Два вида самоприменимости. Существование парадок-
парадоксов того типа, к которому принадлежит парадокс лжеца
(по Рамсею, логико-семантических), обычно связывается
с присущим их формулировке свойством самоприменимо-
самоприменимости. Для выделения двух видов самоприменимости удобно
обратиться к естественному языку.
Имеется в виду конструкция «существительное Х+род,
пад., ед. (мн.) ч. существительного Y» (несогласованное
определение). Например, бытие человека, отец мальчика,
имя отца, число планет. Если теперь в этой конструкции
положить Х= Y, то есть сделать ее рефлексивной, полу-
получим: бытие бытия, отец отца, имя имени, число чисел,
то есть вполне осмысленные конструкции. Очевидно, что
не все существительные обладают таким свойством. Такого
рода самоприменимость будем называть операторной (по-
(поскольку результат применения слова к самому себе вы-
выступает как исходный пункт нового применения).
Прежде чем перейти ко второму типу самоприменимо-
самоприменимости, рассмотрим понятие номинализации. Под номинали-
зацией будем понимать «превращаемость» в языке основ-
основных частей речи в существительные (бежать — бегущий —
бег и т. п.). Становясь на платонистическую точку зрения,
будем предполагать, что номинализация не только грам-
грамматическое явление, но и онтологическое (то есть сущ-
сущность бег более номинализирована, чем сущность бежать).
При этом крайней степенью номинализации сущности есть
ее именование.
Теперь в качестве основных рассмотрим конструкции
простого предложения: «существительное+глагол», «суще-
202
ствительное+есть-^прилагательное». Если в этих конструк-
конструкциях заменить подлежащее номинализацией сказуемого,
то мы получим следующий вид самоприменимости >— пре-
предикатный (например, бытие есть, небытия нет).
Понятие множества является операторно самопримени-
самоприменимым, что приводит к такой сущности, как «множество
(всех) множеств». Грамматическая своеобразность этой
конструкции (по сравнению, например, с конструкцией
«множество подмножеств») состоит в том, что она не тре-
требует определения (говоря же о множестве всех подмно-
подмножеств, мы спрашиваем: «Подмножеств чего?»).
Характеризовать множество всех множеств (М) как
множество, содержащее все множества,— значит давать
аналитическую характеристику (ex vi terminorum). Однако
М допускает характеристику иного рода: нетрудно видеть,
что М обладает свойством «быть устойчивым относитель-
относительно любых операций» (k(M)^M, где k — любая операция
над множествами). В частности, если k — операция мно-
множества степени, то получаем 2М^М, |2M|^fM|, но по
теореме Кантора |2M|>|M|, то есть мы приходим к па-
парадоксу Кантора.
В парадоксе Рассела М также занимает центральное
место: когда мы для получения парадокса определяем
«множество всех множеств, не являющихся собственными
элементами», то мы в действительности определяем не
сущность, а оператор: «множество всех тех множеств, не
являющихся собственными элементами, которые выбира-
выбираются из...», то есть это не что иное, как операция диаго-
нализации. Сама по себе она безвредна, но если ее приме-
применить к М, то мы приходим к антиномии. В этом смысле идея
множества множеств — теоретико-множественная идея,
тогда как идея диагонализации скорее логическая (к при-
примеру антидиагонализационный принцип исчисления преди-
предикатов *\3.xVy(R(x, y)*a~]R{y,y))).
Какова же судьба идеи множества множеств в аксио-
аксиоматических теориях? В теории ZF множество множеств
трактуется как оператор, тождественно действующий на
данное множество, в NBG это понятие естественно соот-
соотнести с предикатом «быть множеством», благодаря чему
здесь имеется такая сущность, как «класс всех множеств».
В рамках теории типов М остается сущностью, но членит-
членится на уровни. Наиболее похожим на М является универ-
универсум системы NF, так как он устойчив (в смысле мощно-
мощности) относительно операции множества степени. Парадокс
Кантора здесь не возникает, так как в системе запрещено
применять к универсуму диагонализационную процедуру.
Таким образом, для устранения парадоксов теории мно-
множеств (в рамках классической логики) необходимо либо
не рассматривать М как сущность, либо лишить ее опе-
раторно-рефлексивной структуры.
Что касается предикатной самоприменимости (само-
(самоприменимости посредством номинализапии), то ее наличие
в семантических парадоксах очевидно. Однако в таких ан-
антиномиях, как антиномии Ришара и Греллинга, использу-
используется крайняя степень номинализации (то есть слова). Но
парадоксы возникают и при более слабых степенях номи-
номинализации. Например, некоторые свойства присущи сущ-
сущностям, которые являются номинализацией этих свойств
(бытие есть существующее), а некоторые — нет (бег не
есть бегущий). Только та номинализация, которая не обла-
обладает свойством, что соответствует прообразу номинализа-
номинализации, является не обладающей свойством, что соответствует
прообразу номинализации.
Рассмотрим номинализацию подчеркнутого свойства,
то есть необладание свойством, что соответствует праоб-
разу номинализации. Тогда, если необладание свойством,
что соответствует праобразу номинализации, является не-
обладающим свойством, что соответствует праобразу но-
номинализации, тогда оно не обладает свойством, что соот-
соответствует праобразу номинализации, иными словами, не
является необладающим свойством, что соответствует пра-
праобразу номинализации, и наоборот. Следовательно, логи-
логические парадоксы связаны с операторной, а семантиче-
семантические — с предикатной самоприменимостью.
Среди антиномий парадокс лжеца занимает особое
место, во-первых, потому, что понятие истины обладает как
операторной (истина истины), так и предикатной (истина
является истинной, предложение, где выражена истина,
истинно и т. п.). Во-вторых, когда мы говорим о пара-
парадоксальности какого-либо рассуждения, мы так или иначе
ориентируемся на некоторый образ противоречивости, ко-
который, естественно, связан с понятием истинности. Однако
в ситуации парадокса лжеца мы лишены и этого, посколь-
поскольку само понятие истины оказывается антиномичным.
Формальные представляющие системы. Ниже будет
определено понятие формальной представляющей системы,
в рамках которой мы и попытаемся представить парадокс
лжеца. При этом, учитывая вышесказанное, это понятие
должно быть введено независимым от логических понятий
образом.
Пусть имеется некоторое множество К, пусть S — не-
некоторое множество функций m К в К, то едть §^КК
204
(можно Считать, что К —универсум, a /eS—процесс в
нем). Естественный язык располагает средствами для
представления как сущностей, так и процессов мира. Но
представить процесс — значит соотнести его с какой-либо
постоянной сущностью. Пусть | — взаимно-однозначное
отображение К' на S, то есть |: /C'-*->S, где /('?/(. Тогда
будем говорить, что napa©=(S, §) есть представляющая
система над /С. ©уже можно использовать как для пред-
представления сущностей, так и для процессов. Но в силу
этого в © появляются сущности, обладающие операторно-
рефлексивной структурой (аналогичные множеству мно*
жеств) fa(а), где fa обозначает §(а).
Будем говорить, что © есть рефлексивная представля'
ющая система, если в S имеется такая функция /V (будем
называть ее универсальной для S), то fv(a)=fa(a), a,
Ке/С'. Другими словами, © — рефлексивная система, если
в ней самой имеются средства представления рефлексив-
рефлексивных сущностей (я полагаю, что мы пользуемся подобной
представляющей системой). Очевидно, что степень рефлек-
рефлексивности системы зависит от того, насколько полно она
«представляет» то, что с ней «делается».
Типы рефлексивности представляющих систем (RI).
Этот тип задается условием Ма)=а (нечто вроде «мно-
«множество множеств есть множество»). Системы, ориентиро-
ориентированные на представление для себя таких сущностей, обла-
обладают тождественной универсальной функцией (/V(a)=a).
(#2). Этот тип связан с представлением внутри ©различ-
©различных функционалов над S (то есть отображений S-*~K).
(А) Прежде всего фля функционала |, задающего ©, три-
тривиальным представлением будет тождественная функция
fi^S, менее тривиальным условием есть требование опре-
определимости // в S (в смысле суперпозиции функций) или
если | представлен неким элементом ae/C': fi{a)=i, ie/С'.
(Б) Поскольку каждый элемент из К' можно представить
как функционал над S (определенный как %a(U)=fi(ci),
ie/C), то можно потребовать, чтобы он представлялся со-
соответствующей функцией fa (то есть для нее будет иметь
место условие М0=/«(а))- (^3)-
В © естественным образом можно ввести две структуры
рефлексивности: A) fja и B) ff (a). Благодаря этому двояко
структурируется операторная самоприменимость. К примеру,
можно сказать «множество в качестве множества множеств»
(ff (a) (a)) и «множество множества множеств» (fja (a)) (отме-
(отметим, что предикатная самоприменимость, если ввести оператор
номинализации fN, может быть выражена как fN (a) = a).
205
будем Говорить, что" система <ё> сильно рефлексивнй, если
упомянутые выше структуры в ней неразличимы, то есть
fafa — // (а)- Для удобства наряду с операцией композиции
введем операцию fa # fb = ffa{b) .
Ограничительные метаматематические теоремы и пред-
представляющие системы. Рассмотрим, насколько понятие пред-
представляющей системы плодотворно в области метаматема-
метаматематики, где обычно используется понятие представления в
связи с ограничительными теоремами, то есть насколько
оно «ухватывает» суть этих теорем. В этом плане оно
является упрощением аналогичного понятия, введенного
Смальяном [1981].
Теорема Тарского. Теорема эта гласит, что не суще-
существует в языке формальной арифметики (РА) предиката
Т с одной свободной переменной такого, что имело бы ме-
место \-Т(р)==р для всех предложений р, где р — геделев
номер р. Отметим, что эта теорема трактует о непредста-
непредставимости в РА функционала, который каждому предложе-
предложению в РА ставит в соответствие некое число, то есть о не-
непредставимости геделевской нумерации. И только об этом
идет речь в теореме, что видно также из аналогичного ре-
результата для термов (в некотором консервативном расши-
расширении РА, содержащем оператор дескрипции [Гильберт,
Бернайс, 1982, с. 329]): не существует терма е(х) с единст-
единственной переменной х, обладающего тем свойством, что
если п является номером терма t, не содержащего свобод-
свободных переменных, то имеет место e(n)=t.
Будем рассматривать представляющую систему (над
множеством цифр) @, где S — множество одноместных
предикатов Pi (предикат можно рассматривать как функ-
функцию, принимающую два значения), a g — соответствую-
соответствующая геделевская нумерация, причем равенство будем тол-
толковать как логическую эквивалентность. Прежде всего
установим, что ©не есть рефлексивная система. Действи-
Действительно, пусть имеется предикат Pk такой, что выполняет-
выполняется условие Pk(i)=Pi(i). Тогда определим предикат
P(i) = ~]Pk(i). Пусть его номер будет пг, то есть Pm(i).
Но тогда из условия рефлексивности системы получим
Pk(tri)=Pm(tn) = '~lPk{m), что в предположении непроти-
непротиворечивости РА приводит к противоречию.
Теперь допустим, что имеется предикат Т (х) с указанным
выше свойством. В силу этого свойства имеем Т (PjJT)) =
= Pi(i), где i—геделев номер Pt. Теперь воспользуемся тем
фактом, что в РА представима функция подстановки п(х,у)
такая, что п(Р(x)~k) = P(k). Учитывая это, имеем Т{Рх(р^ =
206
= f(n(t,i))=f(i), дли которого имеет место f (i) = Pt (t),
что противоречит нерефлексивности системы © (отметим,
что нигде в этом доказательстве мы явно не пользовались
геделевым предложением). Представляется, что доказа-
доказательство, использующее идею представляющей системы,
выигрывает в прозрачности по сравнению с доказатель-
доказательствами, которые приводятся обычно.
Первая теорема Геделя о неполноте. Итак, предположим,
что наша теория ©-непротиворечива, то есть что множество
утверждений ([~^xF(x), \~^F(o),.... \~~~\ F(n),...) несов-
несовместимо. Известно, что в РА имеется разрешимый двухмест-
двухместный предикат Рг(т,п) (то есть для которого выполняется
\-Рг(т, п) либо \-~\Рг{т, п) для всех т,п), представляю-
представляющий понятие «формула с геделевым номером т имеет до-
доказательство с геделевым номером п». Теперь допустим,
что \~А, тогда для п, которое является номером доказа-
доказательства А, будем иметь j- Pr(A,n), _а значит, и
|-Э;сР/-(Л, я) (обозначим_эту формулу Р(А)). Наоборот,
пусть имеет место (-Р(Л). В силу ю-непротиворечивости
нашей теории для некоторого п формула ~]Рг(А, п) не-
недоказуема. В силу же ее разрешимости получаем
\-Рг(А, п). Но это значит, что А имеет доказательство
в РА, то есть j- Л. Итак, мы получаем следующее: су-
существует предикат Р(х) с единственной свободной пере-
переменной х, такой, что для всякой формулы Л имеет место
\
Как и прежде, рассмотрим представляющую систему
© с той лишь разницей, что теперь равенство будем трак-
трактовать как дедуктивную эквивалентность (то есть X=Y,
значит, |-Х-е=*-|-У). Зададимся вопросом о рефлексивно-
рефлексивности ©: существует ли такой предикат P(i), для которого
бы выполнялось P(i)=Pi(i) для всех t?
Имеем Pi @ = Р {Pt @) (в силу свойства Р(х)). Однако
учитывая представимость в РА функции подстановки п (х, у)
получим Р (Pt @) = Р {ti(i, i)) = P (i). Но это значит, что © —
рефлексивная система. Отсюда, в частности, следует, что для
предиката Ph(x), определенного как Pk (x) s= "~\ P (х) (пусть,
его геделев номер Щ, имеет место P(k) = Pk(k), то есть
Рк = П Р (k). А это значит, что имеется формула, дедуктив-
дедуктивно эквивалентная своему отрицанию. Поэтому, если РА
непротиворечива, то ни эта формула, ни ее отрицание не
будут доказуемы в РА.
207
Это Доказательство также явно не использует геделево
предложение. При этом доказательство в достаточной сте-
степени прозрачно (например, для человека, не знающего
теории рекурсивных функций). Но это свидетельствует о
том, что понятие представляющей системы «ухватывает»
•суть ограничительных теорем.
Рефлексивные представляющие системы. Как мы виде-
видели выше, метаматематика обладает представляющими си-
системами, которые принципиально нерефлексивны. Рассмот-
Рассмотрим прямо противоположные системы.
Двухэлементные системы. Система ©lt у которой мно-
множество К состоит из одного элемента,— тривиальным об-
образом абсолютно замкнута: для нее выполняются все
условия рефлексивности RI—3.
Рассмотрим систему ©а с двухэлементным множеством
/С = @,1). Обозначим функции над К'- /; — тождественная
функция; fN—отрицание; /0 — константа 0; fx—константа /.
Нетрудно проверить, что всего существует 8 рефлексивных
систем над К, которые суть ©> = (/,, /J, ©f = (/,, /;), <Щ =
= if* /i). Ч = (/i. U Щ = if,, /о). Щ = (/о. //). Ц = (/о.
0'©! = (^/о). _
Если теперь обозначить ft(j) для каждой ©" (п =1,8)
как Ф(й[) и исходя из ©? определить Фп, то мы получим
не что иное, как следующие логические связки [названия
приведены по: Черч, 1956, е. 40—41]: дизъюнкция, импли-
импликация, обратная импликация, антиконъюнкция, обратная
антиимпликация, конъюнкция, антиимпликация, антидизъ-
антидизъюнкция. Таким образом, указанные связки есть разновид-
разновидность рефлексивных представляющих систем. Причем все
@", кроме конъюнкции и дизъюнкции (так как К содержит
константу 0), являются функционально-полными набора-
наборами связок.
Представление парадокса лжеца. Выше были приведе-
приведены три свойства употребления терминов «истина», «ложь»,
которые приводят к парадоксу. Представим свойство «ис-
«истина ложности есть ложность» условием /и-/л = /л. От-
Отсюда, в частности, следует, что /и — тождественная функ-
функция. Далее, представим ситуацию р, являющую себя лож-
ложной, как /и (р)—Р- Но этого уже достаточно для получе-
получения парадокса
Ул ДО = /л (Р) = Р = /и (Р) = Ал/л О").
то есть мы приходим к тому, что истинность р имеет ме-
место в точности тогда, когда имеет место ложность р.
208
Если согласиться с [таким представлением парадокса, то
минимальными системами, представляющими его, будут ©2
(импликация) и ©1" (конъюнкция). Такое представление назо-
назовем слабым. Сильным назовем представление, которое исполь-
использует не операцию суперпозиции (/а/ь), а операцию /аф(:/ь.
В таком случае /и — тождественная функция относительно
#, то есть fH#fi = ft, и /л удовлетворяет условию /л #
# /л = / («ложность ложности есть истина»). Легко прове-
проверить, что в этом случае лишь ©2 будет представлять пара-
парадокс.
©| и классическая логика. В ©2 сама истина представ-
представляется как ситуация, которая являет себя ложной. Другими
словами, истина здесь выступает как инвариант всех преобра-
преобразований относительно ©i Поэтому, если уже нечто приобре-
приобрело статус истины (относительно ©г), то оно не может стать
ложью. Соответственно ложь является тем источником (на-
(наряду с самой истиной), из которого проистекает истина. Кро-
Кроме того, в ©I ложь рассматривается как сущность, которая
зеркально превращает как операции в ©1 (в смысле /г ф): 0 =
— /i_,)> так и сама превращается под воздействием операций
(МО) =1-0.
Для пояснения сказанного выше построим визуальную
модель для Щ, то есть некоторую ситуацию, которая пред-
представляется в этой системе.
В качестве исходной рассмотрим статическую перцеп-
перцептивную ситуацию (Со): мы находимся на равнине в сол-
солнечную погоду. Элементами Со являются поле зрения (в —
видимый мир) и горизонт (г). Выделим две операции пер-
перцепции: виденье (В) и невиденье (Н). Охарактеризуем
ситуацию такими соглашениями:
A) Результатом видения видимого мира является ви-
видимый мир, или В(в)=в.
B) Результатом видения горизонта является горизонт,
или В(г)=г.
C) Горизонт есть предел, в котором сходятся видимое
с невидимым; будем считать его результатом невидения
видимого, или Н(в)=г.
D) Видение горизонта есть, по сути, невидение, или
В(г)=Н(г).
1 расформировать Со, чтобы увеличить поле зрения,
можно двумя путями: A) при практически не изменяю-
изменяющемся горизонте (отступая пару шагов назад, увеличить
ближайшее поле зрения)—ситуация Q; B) практиче-
14-6-524 209
ски не увеличивая обзора позади, отодвинув горизонт
(поднявшись над плоскостью) — ситуация С2. В Q со-
соглашение C) заменяется соглашением C'): Н(г)=в.
Иными словами, сохраняется условие невидения горизон-
горизонта, но в результате увеличивается поле зрения. В ситуа-
ситуации С2 горизонт превращается в видимый мир, или D')
Н(в)=в.
Сочетание Ci и С2 назовем восхождением (С3). Изо-
Изоморфизм Сз и системы ©| устанавливается с помощью
отождествлений: истина — видимый мир, ложь — горизонт,
fi — виденье, fi — невиденье.
Обратная перспектива характеризуется изменением A)
и B): В(г) = в, В(в)=г. Структуру восприятия этой си-
ситуации представляет система Щ (антиконьюнкция, или
штрих Шеффера).
В терминах примитивного перцептуального языка ра-
рациональностью можно назвать согласованность в конкрет-
конкретной ситуации виденья и невиденья по единой структуре,
которую можно назвать разумом (ratio). Достаточным
условием рациональности движения будет совпадение
Н(г) = В(в), то есть в процессе движения назад рациональ-
рационально наблюдать мир, а не горизонт. Разумному восприятию
ситуации Сз соответствует система ©|. Однако по сравне-
сравнению с предыдущим здесь имеется следующее отличие:
указанное восприятие ситуации С3 не только разумно, в
нем представлена разумность как самоприменимость, так
как в процессе восприятия невиденье и самоприменимость
совпадают (в этом смысле невиденье здесь разумно).
Итак, система ©| представляет ситуацию рациональ-
рационального восхождения, а структура Щ изоморфна структуре
разумного восприятия этой ситуации, а значит, и ситуации
парадокса лжеца. Обозначим структуру ©| как fi(k) =
= r(i, k, re{0,/}), где будем называть ft способом вос-
восприятия, k предметом восприятия, г результатом восприя-
восприятия. Восприятие с такой структурой можно именовать не-
непосредственным.
Теперь предположим, что наше восприятие Сд (или ее
части) опосредовано другими восприятиями с аналогичной
структурой, то есть предмет k есть результат восприятия
некой ситуации восхождения (k = fh (&J), аналогично и спо-
способ восприятия (i = f(' (&})), или, говоря более общо, k есть
результат восприятия (полного или частичного) п ситуаций
восхождения (k = W(/^ (^),..., fin (&„))), равно и i (i = Ф X
X [fit [ki), — , fin (&„)))> гДе некоторые i, k могут быть конс-
210
тантами. Естественно возникает вопрос; при каких усло-
условиях на W, Ф можно говорить о рациональном восхожде-
восхождении в условиях опосредованного восприятия? Очевидно,
что таким условием является доказуемость в классической
логике O(x)z2x?{x), где Ф{х), 4?{х) результат замены всех
свободных переменных в Ф, W на х. В этом смысле клас-
классическая логика определяет структурные условия разум-
разумности опосредованного восприятия.
Таким образом, выше было показано, как исходя из
ситуации парадокса лжеца, понятия рефлексивной пред-
представляющей системы и понятия рациональности можно
прийти к классической логике.
Теперь, возвращаясь к ситуации парадокса лжеца, но
уже пользуясь метафорой «восхождения», можно сказать,
что сам парадокс был «симптомом» расширяющегося «по-
«поля зрения» слушающего, в процессе «восхождения» к но-
новому уровню диалога.
Решетки и взаимодействие рефлексивных представля-
представляющих систем. Рассмотрим пример взаимодействия рефлек-
рефлексивных представляющих систем над произвольным множе-
множеством К (в дальнейшем мы будем называть их субъекта-
субъектами, так как представляется, что они могут служить фор-
формальными моделями того, что обычно называется субъ-
субъектом).
Будем исходить из абсолютно замкнутого субъекта S,
то есть системы, удовлетворяющей следующим условиям
рефлексивности.
(R1) Универсальная для 5 функция (обозначим ее /v)
есть тождественная функция, то есть fv{x) = fx(x) = х.
(R2) Каждая функция в 5 — самосопряженная, то есть
(R3) Система 5 — сильно рефлексивна, то есть fjy =>
— Ьм •
Рассмотрим теперь субъект со следующей структурой
рефлексивности, зависящей от S:
(Я4) (/, {У)У = ГД. то есть JfxW = ГД -
Пусть /' (х) — универсальная функция для этого субъекта
S*) (гносеологическим образом S, S* могут служить теория
и эксперимент соответственно).
Опишем поведение субъектов 5 и 5*. Пусть имеется не-
некая исходная точка Од^К и некая заключительная точка
Н* 211
bo?K- Задача субъектов: скоординировать свои действия так,
чтобы исходя из а0 попасть в Ьо, действуя поочередно (то
есть ход первого fXi(a0) = av ход второго f*yi(a1)=a2 и т. д.,
где fxi€S> /*.€•$*)• При этом предполагается паритет
субъектов в смысле следующего согласования их действий:
в точках a, fl {у).
Рассмотрим, что это значит. Пусть процесс привел
субъектов в точку ап и пусть первый субъект ходит
fx(an)=an+i. Второй субъект E*) всегда может наложить
veto, предлагая альтернативный ход Гх(ап)=ап+1- Уело-
вие С\ дает ему такую возможность, и наоборот, 5 может
наложить аналогичное veto на ап+1 в пользу ап+\. Други-
ми словами, в этой ситуации S и S* должны договориться.
Пусть они договорились относительно an+i. И пусть хо-
дит 5*: /* (an+i) = ап+2- Тогда, согласно С2, 5 может опро-
опротестовать этот ход и вернуться в ап+ь Если же была дого-
воренность относительно an+1 и ход 5 был / (an+1) = an+o»
то S* не имеет возможности наложить veto на этот ход.
Итак, согласно Cl, C2, 5 может не только предлагать
альтернативы и их защищать, но и накладывать запрет
на любой ход S*. В свою очередь, 5* может лишь пред-
предлагать альтернативы и их отстаивать (описанное поведе-
поведение характеризует теорию, понятую холлистически или в
качестве парадигмы: в этом случае теория может игно-
игнорировать некоторые эксперименты, а эксперимент perse
не может фальсифицировать, то есть наложить veto на
теорию).
Теперь мы рассмотрим, как описанное выше поведение
V V
S и S* индуцирует на К нижнюю полуструктуру с отно-
относительным псевдодополнением, то есть некую протологику.
Итак, пусть 5 и S* — субъекты, определенные выше.
Нетрудно ¦ установить следующие их свойства: A) f\ = fa,
¦B) Г; = /I, C) fafb = hfa, D) ГЛ = /;/;• Действительно, из
(R3) получаем f'2a = ff{a), но так как /a(a) = а (по RI), то
получаем A); учитывая (#4), аналогично получаем B). Из
(R3) и (R2) получаем C) и, учитывая (#4), получаем D).
212
Пусть G — полугруппа, порожденная 5 и 5*, и пусть.
Gs — максимальная связка в G (таковая не является три-
V V
виальной, так как уже {5} и {5*} связки, где {S} — по-
полугруппа, порожденная S). Естественным образом в Gs
определяются два отношения квазипорядка (то есть реф-
рефлексивные и транзитивные):
h = g, g, h 6 Ga;
g = h, g, /i6Gs.
Определим отношение частичного порядка как g ^ h +¦ g
h <$ h^g. Очевидно, если Gc коммутативная подполу-
+
группа в Gs, ю ограничение на ней отношения (~t) совпада-
ет с ограничением отношения (^ч и с отношением (^). Так
как {5} — коммутативная связка, то, учитывая сказанное,
рассмотрим уравнение fjx^fb (*). где /;?S. Имеет место
утверждение 1. Функция ff*(b) есть решение уравнения (*).
Действительно,
faff\b)^fbf>fJf\b)fb = faff\b)>
a Df a a
но ЦГаФ) = (в силу R3) = /^.(Ь) = (в силу Cl) = fUb).
Но в силу свойства C) и вышесказанного, /а/.*(Ь)/ь=
= fbfW = ffa(b) = (в СИЛУ «3).
Теперь докажем утверждение 2. /,„(Ь) есть максимальным
элементом, удовлетворяющим уравнению (*), то есть если
/а7*</ь» то fx<ffHby Действительно, пусть fjx^fb&
OfafJb = U х- Н° ТЭК KaK fafb = ffa(b) = (в СИЛУ С1) =
= ^а/*(Ь) = ^ СИЛУ ^3^ = М%ЬУ ЗНЭЧИТ fafxff\b) = /"/*•
Умножим обе части уравнения на /* слева и, учитывая С1,
получим
Ixljx —
fx&fx
Df
(Ь) ""
пХ Df п
fx И Так
как
F.,(b). Но так как
a
~^. квазипорядок,
(C2), то
получим
213
fx (#) ~Z- ff*(b) (x) (**)• Однако /*. ff*(b) 6 S значит (**) эквива-
эквивалентно fx (x) < /f.(M (л;), то есть fx < ff.(b).
Теперь на /С следующим образом определима нижняя по-
полуструктура с относительным псевдодополнением:
Д2.
ДЗ. в =>&„
При этом отметим, что {/'(у), х,#6{Л> V}} изоморфно
представляющей системе ©*. то есть в 5* представим пара-
парадокс лжеца. К примеру, покажем, что f*v(/\)= Л- Действи-
Действиff* есть решение f
v)
тельно, так как ff* есть решение fwfx^fA и так как
fjx = fx (по определению /у), то /;. (д) < /д. Но так как
(
/Л одно из решений этого уравнения, а /,¦ максимальное
решение, то / ^ /,. . Откуда получаем /Л = /.• , то
л 'у(Л) А 'v(A)
есть Д =/*у(Л)-
Мы рассмотрели феномен речевой ситуации, причем
ситуация парадокса лжеца оказалась не чем иным, как
способом «самозащиты» речи (диалога, дискурса и т. п.)
от нарушения своей целостности (непрерывности и т. п.).
И в этом смысле феномен fallo (я лгу) .является для
логики тем же, чем феномен cogito (я мыслю) для фило-
философии. Далее было введено понятие формальной представ-
представляющей системы для более строгого представления этой
ситуации. ©| оказалась минимальной рефлексивной пред-
представляющей системой, пригодной для этих целей. В свою
очередь, это позволило выявить связь классической про-
пропозициональной логики с идеей рациональности (в этом
смысле классическая логика есть логика не пропозиций,
а определенного рода ситуаций). Затем был приведен при-
пример взаимодействия рефлексивных представляющих систем,
в результате чего, при довольно естественных ограниче-
ограничениях на свойства последних, мы получили некую прото-
логику (нижнюю полуструктуру с относительным псевдо-
псевдодополнением). Была продемонстрирована плодотворность^
этого понятия в связи с доказательством основных ограни-
ограничительных теорем метаматематики. Все это говорит о том,
что речевую ситуацию можно рассматривать в качестве
основания логических структур.
214
Речевая ситуация является онтологически исходной и
для науки, поскольку наука в принципе является представ-
представляющей системой в ситуации, структурированной целями,
действиями и намерениями человека. Здесь, однако, мо-
может возникнуть вопрос (в связи с тезисом неопределенно-
неопределенности радикального перевода [Куайн, I960]) о статусе аль-
альтернативных теорий, концептуальных схем, языков и т. п.
Представляется, что ситуация радикального перевода есть
«бихевиористский эрзац» [там же] реальной ситуации, ко-
которая должна быть рассмотрена как ситуация радикаль-
радикального диалога (то есть в рамках которой концептуальная
схема служит не разъединению, а объединению говоряще-
говорящего и слушающего) и где присутствует то, что может быть
названо интерсубъективной объективностью. Очевидно, что
в этом случае речь, понятая достаточно широко, есть мо-
модус бытия истины, где сопрягаются противоположные точки
зрения. Поэтому рациональность радикального диалога не
в меньшей степени значима для науки, чем рациональ-
рациональность, связанная с методом.
Глава IX
ПОНИМАНИЕ, РАЦИОНАЛЬНОСТЬ И ФОРМАЛИЗАЦИЯ
Понимание в этом разделе рассматривается как специ-
специфический познавательный процесс, в котором в качестве
объекта познания субъекту противостоит результат дея-
деятельности другого субъекта, названный выражением. По-
Понимание трактуется как познание смысла выражения, а
точнее, как «воспроизведение субъектом смысла выраже-
выражения» [Понимание..., 1982, с. 250]. В процессе понимания
субъекты интерпретируют выражения, порожденные интен-
интенциями выразить определенные смыслы. Таким образом,
деятельность, связанная с процессами понимания, харак-
характеризуется прежде всего как интерпретационная и интен-
циональная. Предполагается, что всякое выражение есть
результат стремления выразить, «материализовать» опре-
определенную смысловую структуру; интенция — то, что «свя-
«связывает» выражение и смысл, «внутренняя причина» суще-
существования выражения, пресуппозиция понимания. Де-
Детализация структуры интенций, в терминах которой
воспринимается, интерпретируется выражение, характе-
характеризует «глубину» понимания. Структура интенций опре-
определяет «внутреннюю рациональность» системы событий,
оцениваемых как выражения, а не как «явления природы»
с присущей им «внешней рациональностью», всеобщей
закономерностью. Рациональность как характеристика по-
понимания в самом широком смысле является синонимом
осмысленности. Рационально то, что считается предметом
понимания, то есть то, что может быть интерпретировано
как выражение некоторой структуры интенций.
Описанные представления о процессе понимания мож-
можно пояснить с помощью следующей схемы «диалога».
Субъект I Кг Kz Ks Kt...
^1 ^2 ^3 ^4 •••
Реальность К Bt B2 B3 Bt ...
С, С2 С3 С4...
Субъект II /С,' К'2 К'3 К\ ...
216
В некотором общем контексте К, который субъект I ин-
интерпретирует как К\, а субъект II— как К\', смысл С\
реализуется в виде В\. Субъекп II интерпретирует В\ как
С\, одновременно корректируя интерпретацию общего кон-
контекста как Кг'; затем он порождает В2, а субъект I интер-
интерпретирует и корректирует. Реальности (Вь В2,...) оба
субъекта «навязывают» свои «схемы рациональности», ис-
исходя из своей интерпретации контекста. Для правильного
понимания этой реальности наблюдатель (субъект III)
должен иметь определенные представления об этих схе-
схемах, структурах инте.нций субъектов. Расследуя, напри-
например, убийство, следователь может реконструировать внеш-
внешнюю картину преступления («вынул нож, замахнулся»),
анализируя систему фактов только с точки зрения «внеш-
«внешней рациональности» — физической возможности осуществ-
осуществления действия. Но чтобы понять убийство, он вынужден
апеллировать к интенциальным структурам убийпы и
жертвы и обосновывать событие, исходя уже из «внутрен-
«внутренней рациональности».
Формально-логический анализ понимания с рассматри-
рассматриваемой точки зрения возможен в той степени, в какой воз-
возможна формализация «внутренней рациональности», пред-
представленной структурами интенций. Главная задача даль-
дальнейшего изложения — показать, что подобная формализа-
формализация возможна на пути использования игровых моделей.
§ 1. Игровое моделирование
Конкретизируя ситуацию взаимодействия субъектов в
соответствии с рассмотренной схемой «диалога», мы при-
принимаем трактовку общения в некотором универсально-аб-
универсально-абстрактном смысле как взаимную координацию решений
по преобразованию реальности в соответствии с «внутрен-
«внутренними» структурами, другими словами, любая совместная
деятельность может быть типизирована в терминах опре-
определенных игровых схем и полагаться результатом их реа-
реализации. Схему «диалога» можно интерпретировать в
«игровых» терминах следующим образом. Конструируемая
реальность К, Ви ..., Вп,... есть партия некоторой игры,
где К — начальная позиций игры, и процессы интерпре-
интерпретации и переинтерпретации каждого «хода» нацелены на
поиск общей для «игроков» схемы, в терминах которой
координируются (подтверждаются) взаимные ожидания и
предположения о «внутренних фоновых структурах». Дея-
Деятельность становится взаимнопонятной, как только обна-
обнаруживается эта схема; с этого момента типизация и кор-
217
рекция как контекста деятельности (игрового простран-
пространства), так и выражаемых деятельностью смысловых струк-
структур происходит непосредственно в ее терминах. Непонима-
Непонимание вновь может возникнуть, когда очередной «ход» невоз-
невозможно интерпретировать и «игрок» вынужден возобновить
поиски релевантной игровой схемы.
Особое значение игровым моделям как схемам интер-
интерпретационной деятельности придавали представители так
называемой понимающей социологии. По их мнению, рас-
рассмотрение взаимодействия субъектов по аналогии с игрой
позволяет «выявить, во-первых, совокупность основных
правил, которые считают правилами нормального взаимо-
взаимодействия (те, кто стремится подчиняться правилам), и, во-
вторых, способы осмысливания участниками конкретных
социальных ситуаций с помощью этих правил» [Новые на-
поавления..., 1978, с. 131]. Игровой модели в целом дается
следующая оценка: «в отличие от моделей функционалист-
ской теории систем игровая модель ставит своей целью
не конструирование социального мира при помощи «объ-
«объективных» понятий, а раскрытие процессов, благодаря ко-
которым он конструируется самими членами общества как
объективный для них самих социальный мир» [там же,
с. 134].
Пример своеобразного использования конкретной игро-
игровой модели (деловой игры) дает теория понимания языка
Р. Шенка. Базируясь (с нашей точки зрения) на принци-
принципах «интерпретационное™» и «интенциональности», она
предназначалась для построения программы ЭВМ, моде-
моделирующей процесс понимания языка [Шенк, 1980, с. 96]).
Фундаментальным для своей теории Р. Шенк считает пред-
предположение, «что мысли есть нечто другое, нежели предло-
предложения (языка), что идеи строятся из понятий и отношений
между понятиями, независимых от языка... Общение есть
преобразование одним человеком мысли в высказывание
и обратное преобразование в нечто похожее на исходную
мысль другим человеком» [там же, с. 98].
Излагая историю создания программы, понимающей
язык, Р. Шенк выделяет как особый этап отбор элементов
концептуальных (смысловых) структур («пополнение сло-
словаря анализатора»). Материалом для всей работы, свя-
связанной с этим отбором, являлись «предложения, взятые
во время реальных игр в «дипломатию» между игроками-
людьми» [там же, с. 86]. Выбор именно этой игры моти-
мотивируется тем, что в ней успех зависит во многом от уме-
умения воздействовать на других людей, «чтобы заставить их
делать то, что вам нужно, и в то же время определять,
218
как и почему кто-нибудь другой пытается использовать
вас. Следовательно, здесь имеется много точек соприкос-
соприкосновения с человеческим восприятием и поведением людей
при общении друг с другом» [там же, с. 85].
Игровые модели широко используют в социальных на-
науках как особый инструмент исследования. «В имитацион-
имитационно-игровой подход естественно вписываются как гумани-
гуманитарные «традиционные» подходы, так и кибернетическое
моделирование. Имитационные модели служат новым важ-
важным инструментом социальных исследований и построения
социальных теорий. Это — новая емкая форма воплощения
социальных теорий, дающая новую техническую возмож-
возможность избегать крайностей теоретической абстрактности и
эмпирической разрозненности многих традиционных ис-
исследований» [Попов, 1977, с. 58—59]. Примером имита-
имитационной игры может служить детально разработанная игра
«личные планы молодежи» [Алферов, Бородкин, 1977].
«Эта игра представляет собой высокоформализованную мо-
модель информационной среды, в которой приходится в ре-
реальной жизни планировать жизнь. Игра наполнена огра-
ограничениями, взятыми из реальной статистики и из резуль-
результатов многочисленных эмпирических исследований» [там
же, с. 17].
Большинство методологов, пытающихся построить тео-
теорию имитационных игр, весьма скептически относятся к
математической теории игр, к ее возможности служить
базисом при построении подобной теории, обычно связы-
связывая это с ее переформализованностью. Действительно, на-
наиболее развитые разделы теории Неймана—Моргенштер-
на наиболее бесполезны в данном отношении, однако из
этого вовсе не следует бесполезность теории в целом. Хотя
теория игр и была предназначена для анализа только
стратегических игр (имитационные игры в то время не
имели широкого распространения), однако ее понятийный
аппарат достаточно универсален для того, чтобы с его
помощью можно было развить теорию более широкого
класса игр. Возможность подобного обобщения мы видим
в «логизации» классической теории игр, способной компен-
компенсировать ее «переформализованность».
Основные понятия классической теории игр мы рас-
рассмотрим в связи с проблемой формализации (математи-
(математизации) принципов «рационального поведения».
219
§ 2. Игровые схемы рациональности
В 1944 г. Дж. фон Нейман и О. Моргенштерн создают
теорию игр и обосновывают возможность ее использова-
использования при анализе некоторых ситуаций, возникающих в эко-
экономической деятельности [Нейман, Моргенштерн, 1970].
Авторы поставили перед собой следующую задачу: «мы
хотим найти математически полные принципы, которые
определяют «рациональное поведение» для участников эко-
экономики общественного обмена, и вывести из них общие
характеристики такого поведения» [там же, с. 57]. Об-
Обсуждая трудности математизации экономики, авторы опре-
определяют свою позицию в отношении возможности матема-
математизации гуманитарной области исследования в целом. «Де-
«Дело отнюдь не в том, что существуют какие-то кардиналь-
кардинальные причины, по которым математику нельзя использовать
в экономике. Часто аргументация против применения ма-
математики состоит из ссылок на субъективные элементы,
психологические факторы и т. п., а также на то, что для
многих факторов до сих пор нет способов количествен-
количественного измерения. Эту аргументацию следует отбросить, как
совершенно ошибочную» [там же, с. 29]. Авторы обра-
обращают внимание на то, что эти же возражения приводились
несколько столетий тому назад по поводу наук, где сейчас
математика является основным средством анализа. Кри-
Критикуя существовавшие в то время способы применения
математического аппарата к экономике, которое, по их
мнению, в большинстве случаев «сводится к простому пе-
переводу с литературного языка на язык математических
символов без последующего математического анализа»
[там же, с. 30], и анализируя причины успеха математи-
математизации механики, авторы делают вывод, который служит
им основным методологическим принципом: «Подлинный
прогресс в любой науке наступал тогда, когда в ходе изу-
изучения задачи, которые были скромными по сравнению с
окончательными целями, развивались методы, которые
можно было обобщать все дальше и дальше» [там же,
с. 32]. Они указывают на такое простое физическое яв-
явление, как свободное падение, исследование которого вы-
вызвало к жизни механику. «Правильный подход состоит
в том, чтобы добиться сначала наибольшей возможности
точности и совершенства в некоторой ограниченной обла-
области, затем перейти к другой, несколько более широкой
области, и т. д.» [там же].
Исследование проблемы рационального поведения в
контексте взаимодействия индивидов в условиях эконо-
220
мической деятельности авторов приводит к такому Выво-
Выводу: «Для экономических и социальных проблем игры вы-
выполняют или должны выполнять ту же роль, которую
различные геометрические и математические модели с
успехом осуществляют в физических науках» [там же,
с. 58].
Для проверки этого тезиса времени прошло вполне до-
достаточно. Оценить его как истинный дает право один толь-
только список областей приложений. Теория игр стала состав-
составной частью теоретической кибернетики, вызвала к жизни
теорию выбора и принятия решений, а также исследования
операций, нашла применение (помимо прогнозируемых ав-
авторами приложений) в области политики, права, военного
дела, этики, психологии, медицины, экологии и др. Инте-
Интересно отметить, что в отличие от других математических
методов, которые как бы нейтральны по отношению к воз-
возможному их использованию в естественных или гумани-
гуманитарных науках, теория игр имеет свои приложения только
в гуманитарной сфере, то есть не имеет ни одного прило-
приложения (!) в области естественных наук, точнее, наук о
неживом (в случае применения теории игр в технике рас-
рассматривается «игра» конструктора с природой в ситуации
проектирования некоторого технического устройства). Этот
факт еще в большей степени подчеркивает специфику тео-
теории игр как математического моделирования и обратил
внимание на себя почти всех исследователей теории игр
[Льюс, Райфа, 1961; Воробьев, 1972J.
Основной причиной скептического отношения к успеху
математизации гуманитарной области человеческого зна-
знания было мнение о том, что невозможно формализовать
«психический фактор», который рассматривался как эле-
элемент случайности, субъективности, привносимый активны-
активными «наделенными свободной воли» существами, которые
мешают объективному исследованию явлений, вносят иска-
искажения в стройную картину причинно-следственной цепи
явлений. Теория игр явилась серьезной попыткой форма-
формализовать этот «психологический фактор» и подтвердить
тем самым противоположное мнение о том, что «возможно
математическое описание -и изучение человеческих дей-
действий, в которых основной акцент лежит в психологиче-
психологической области» [Нейман, Моргенштерн, 1970, с. 102J. По-
Поскольку такая возможность открылась благодаря форма-
формализации игры, последняя становится центром особой
области исследования, к ней возрастает интерес как к
феномену, реализующему какие-то существенные принципы
человеческого поведения.
221
Для того чтобы рассматривать некоторую деятельность
как игру, нужно фиксировать группу участников этой сов-
совместной деятельности (игроков), определить их цели в этой
деятельности (функции выигрыша), а также их возмож-
возможные способы действия (правила игры). Основной предпо-
предпосылкой возможности теоретического изучения деятельно-
деятельности как игры является допущение принципа рациональ-
рационального выбора: из возможных способов действия игрок
выбирает наиболее предпочтительный. Например, тот, ко-
который, по его мнению, приводит к намеченной цели лучшим
образом. Другими словами, каждый игрок стремится мак-
максимизировать свою функцию выигрыша. «Из двух альтер-
альтернатив, обусловливающих исходы, игрок выберет ту, кото-
которая дает предпочтительный исход, или, иначе говоря, он
будет стремиться к максимуму средней полезности» [Льюс,
Райфа, 1961, с. 80].
Рациональный выбор субъектом делается на основании
определенной информации прежде всего о том, что он
хочет и что он может. Но чтобы рассматривать взаимо-
взаимоотношения целеустремленных рационально действующих
субъектов как игру, этого недостаточно. Необходимо вы-
выполнение требования полной информативности: каждый
игрок должен знать, что хочет и может любой игрок, уча-
участвующий в данной игре, то есть каждому известны пра-
правила игры и все функции выигрыша. В действительности
требование полной информативности выполняется редко,
и с точки зрения теории игр чаще разыгрываются «оши-
«ошибочные игры» с искаженными представлениями «игроков»
о целях и возможностях своих партнеров. Исследование
«ошибочных игр» тоже возможно математическими мето-
методами [там же, с 80], однако для этого необходима более
широкая трактовка принципа рационального выбора, а
точнее, его субъективная трактовка: игрок должен дей-
действовать согласно принципу на основании имеющейся в
данный момент субъективной информации. Тот факт, что
один из игроков поступает в противоречии с принципом
рационального выбора (с точки зрения другого игрока),
означает только то, что он играет «ошибочную игру», от-
относительно которой нерациональный (в глазах других)
поступок он считает рациональным. Таким образом, из
принципа рационального выбора следует относительность
характеристики каждого действия как рационального, на-
наподобие относительности механического движения: посту-
поступок игрока-субъекта рационален только относительно не-
некоторой фиксированной игры, а движение объекта реаль-
реально только относительно другого объекта. Эту аналогию
222
можно было бы продолжить: нерациональность объясняет-
объясняется сменой игры, а криволинейность — воздействием внеш-
внешней силы. В отличие от математических средств модели-
моделирования объектно-пассивных связей типа причина — след-
следствие теория игр является средством моделирования субъ-
субъективно-активных связей типа средство — цель. Именно
этим объясняется широкое использование теоретико-игро-
теоретико-игрового моделирования в сфере живого и неиспользование в
сфере неживого.
Теоретико-игровое видение деятельности «телеологич-
но» в том смысле, что действие объясняется благодаря
«вписыванию» его в структуру игры (с определенными
целевыми функциями), относительно которого это дей-
действие должно считаться рациональным. Понять поступок —
значит объяснить его как рациональный относительно не-
некоторой игры. Поведение, в принципе, предсказуемо, если
известен его «игровой контекст», то есть цели, правила и
игроки. Можно представить некоего «телеологического де-
детерминиста», который, синтезируя мысленно все многооб-
многообразие активного поведения в некоторую универсальную
игру и глубоко веруя в принцип рационального выбора,
заявил бы, подобно Лапласу. «Опишите мне целевые функ-
функции всех игроков этой универсальной игры и я вычислю,
что будет делать в любой ее момент любой ее участник».
Это утопично не столько в силу каких-то иррациональных
моментов поведения, сколько в силу того, что человек,
практически, «играет» одновременно множество различных
«игр», другими словами, имеет несколько целевых функ-
функций, которые подчас являются несовместимыми и создают
«эффект иррациональности».
Приведенные выше аналогии должны давать представ-
представление о возможных формах развертывания концептуально-
концептуального анализа как в плане обоснования, так и в плане эври-
эвристического поиска.
Дж. фон Нейман и О. Моргенштерн семантическому
анализу игры посвятили целиком вторую главу своей мо-
монографии. Основные понятия игры обсуждаются с привле-
привлечением описаний конкретных игр и элементарных понятий
теории множеств. Результатом анализа является аксиома-
аксиоматическое описание игры в развернутой форме, представля-
представляющей собой модель широкого класса игр. Развернутая
форма игры упрощается затем к нормальной форме, ко-
которая и является новым математическим объектом, подоб-
подобно абстрактным группам, пространствам и пр. «В своей
абсолютной чистоте эти понятия могут теперь стать пред-
предметом точного математического исследования» [там же,
223
с. 100]. Такую оценку результатам анализа в плане ма*
тематизации дали сами авторы исследования, и сходную
оценку в плане приложений спустя 20 лет дал специалист
по теории игр и ее приложениям в области политики
М. Шубик: «Вероятно, наиболее важным вкладом в тео-
теорию игр было создание языка для описания игры, что
способствовало изучению принятия решений. Как это ни
парадоксально, роль такого языка столь велика, что по-
позволяет выделить подобные разработки в науках о пове-
поведении и точно определить некоторые слабости в теории
игр и в других экономических теориях, описывающих раз-
различное поведение» [Шубик, 1973J.
Избегая излишне формальной детализации, рассмотрим
основные понятия теории игр. Игру мы опишем полуфор-
полуформально на теоретико-множественном языке как абстракт-
абстрактный объект, обладающий определенным минимумом
свойств. Тем самым игре как понятию (концептуальной
модели) будет соответствовать целый класс конкрет-
конкретных игр. ^
Игра реализуется в виде партии как последовательно-
последовательности ходов, сделанных игроками. Игровым пространством
является множество всех партий, которые можно сыграть
и которые состоят из всех допустимых позиций. Пусть
Р— множество всех допустимых позиций игры. Правилом
игры называется отображение множества Р на множе-
множество-степень множества Р, то есть F: Р-+2Р. Правило игры
для каждой позиции указывает множество допустимых
альтернативных позиций, из которых игрок может сделать
выбор (сделать ход). Пара <.Р, /•"> представляет собой
структуру игры (игровое пространство), которую можно
изобразить в виде графа. Игровое пространство должно
быть разбито на зоны активности каждого игрока. Пусть
N — множество игроков, N={1,2,... ,п} в игре с п участ-
участниками. Тогда Pk — зона активности игрока k. При этом
Р= U Ph и Pk[\Pb=0 для любых k, l^N. Если позиция
, то в этой позиции ход должен делать игрок k, и его
ход представляет собой выбор элемента из множества Ь'х.
В конкретной игре обычно фиксируется одна начальная
позиция и множество конечных позиций Ро, которое можно
выразить, используя правило игры так: Р0={х: Fx=0}.
На множестве Ро определяются выигрыши игроков [В&}&<=
еЛ/, обычно это числовые функции. Б общем случае вы-
выигрышные функции можно определять на всем множестве
Р. 1еперь можно дать формальное определение игры (без
использования, правда, логической символики).
224
Объект (N, F, {Ph}, {Bh}} является игрой, если вы-
выполнены следующие условия: 1) Pk[\Pi=0 для любых
k, le=N; 2) F : Р-+2", где Р= U Рк\ 3) Bk : P-+D, где D _
множество действительных чисел.
Итак, в абстрактной форме игры зафиксированы субъ-
субъекты деятельности N, их возможности преобразования ре-
реальности F, зоны возможного воздействия на реальность
{Pk}, а также их цели деятельности в виде целевых функ-
функций {Bk}.
Важнейшим понятием теории игр является понятие
стратегии. Ее можно определить как личное правило (не
правило игры!) игрока делать определенный выбор в лю-
любой ситуации, то есть это есть функция выбора, заданная
на зоне активности игрока, значение которой ограничива-
ограничивается правилом игры, Ck : Рц-*-Р, где Ck(x)^Fx.
Если правило игры воплощает в себе реальные воз-
возможности действий, физические законы, то стратегия мо-
может рассматриваться как абсолютно свободный закон вы-
выбора, диктуемый самим субъектом, чья свобода выбора
ограничена только рамками реальных законов. Но свой
свободный выбор субъект делает (должен стремиться де-
делать), следуя принципу рационального выбора, полагая,
что этому принципу следуют и остальные игроки. Но даже
если не все следуют этому принципу, теория игр позво-
позволяет и в этих условиях принять рациональное решение.
Набор стратегий каждого из игроков С] Сп детер-
детерминирует протекание определенной партии игры( как по-
последовательности конкретных выборов согласно стратеги-
стратегиям), а следовательно, и выигрыши игроков в этой партии.
Полагая, что функции выигрыша определены непосред-
непосредственно на множестве таких стратегий, можно привести
игру к нормальной форме.
Игрой в нормальной форме является (N, {Ck}, {Bk}),
если Ck : С,ХС2Х ... XCnr+D, N= {1,..., л}.
В этой форме игра более удобна для математического
исследования и важнейшие результаты игр получены с
использованием именно нормальной формы игры, поэтому
именно ее следует считать результатом математизацта!, а
игру в развернутой форме"— результатом логизации. Сле-
Следует в связи с этим отметить, что нормальная форма игры
закрывает путь для дальнейшего логического анализа
игры в смысле семантико-дедуктивного исследования ее
структуры, поскольку таковая редуцируется введением
стратегий в определение игры. Данная возможность оста-
остается только в случае «прямой» формализации игры, то есть
в развернутой форме, когда важнейшие содержательные
15-6-524 225
понятия игры зафиксированы и возможно исследование
на уровне конкретизации (структуры игры).
Анализу математическому, ориентированному в основ-
основном на количественные методы, можно противопоставить
логический анализ игры со своей особой проблематикой,
которая была намечена самими создателями теории игр.
Однако развитие теории пошло не по «логическому», а по
«математическому» пути. Помимо традиционных вопросов
непротиворечивости, полноты и т. п. относительно аксио-
аксиоматического представления игры, важной логико-семанти-
логико-семантической проблемой является проблема формальной вырази-
выразимости, которая может быть решена только логическими
средствами. Например, можно исследовать, какие формаль-
формальные экспликаты содержательных терминов гуманитарных
наук (психологии, социологии) можно выразить с помо-
помощью исходных терминов, описывающих структурные свой-
свойства игр. Логические средства можно использовать для
выражения качественных критериев антагонистичности
игры, исследовать множество целевых функций на сов-
совместную выполнимость относительно определенного клас-
класса игр. Логический анализ игр должен оформиться в на-
направление, вливающееся в общий поток исследований,
связанных с анализом практических рассуждений (логика
норм, оценок, действия, деонтическая логика, императив-
императивная логика, логика решений).
Особенности логической формализации игры (с исполь-
использованием языка теории множеств) мы рассмотрим деталь-
детально на примере игровой модели, в которой «имитируется»
возможность нарушения норм, то есть определенных пра-
правил игры.
§ 3. Игровая модель
взаимодействия субъектов
Описываемая ниже СМ-модель является конкретиза-
конкретизацией общих теоретико-игровых понятий, рассмотренных вы-
выше; ее определениями задается класс игр, моделирующих
некоторые конкретные черты человеческого взаимодей-
взаимодействия. СМ-модель создавалась как формализация следу-
следующих принципов. Согласно некоторому (более или менее
определенному) проекту субъект создает нечто свое (а не
разрушает чужое, как в большинстве игр). Свой проект
он должен реализовать, необходимо взаимодействуя с дру-
другими, реализующими свои проекты. При взаимодействии
субъекты свободны в проявлении как взаимопомощи, так
и взаимной агрессивности; могут жертвовать своим или
226
паразитировать ни чужом; координировать свои действия,
образуя коалиции. Помимо «абсолютных», ненарушаемых
никем законов, существуют нормы, регулирующие взаимо-
взаимодействие, «нормы справедливости», которые могут нару-
нарушаться. К нарушителю «справедливости» могут приме-
применяться санкции; выбор — применить санкцию или нет —
каждый субъект делает сам, независимо от других.
Партия любой игры, определяемой СМ-моделью, вы-
выглядит следующим образом. У каждого игрока имеется
неограниченный запас фишек «своего» цвета (будем на-
называть их бланками), которые по очереди выставляются
на игровую поверхность с уже записанными на них сим-
символами — буквами, знаками, цифрами и т. п. В ходе игры
выставленные бланки можно перемещать, составляя паке-
пакеты— стопки фишек. Цель игры—собрать пакет с опре-
определенными символами, чтобы из них можно было соста-
составить композицию: текст на заданную тему, общую для всех
играющих. Если игрок считает, что он собрал нужный
пакет, он может изъять его и тем самым выйти из игры.
Остальные продолжают играть, пока не останется один
играющий.
Формальное описание СМ-модели. Объект (И, П, Г, {Bft}>
является СМ-игрой, если И < 2, ПФ0, ГсПхП, Bft:
Ylr+D. Множества П, Г, и {Bft} определяются с помощью
параметров. Алфавит А: множество символов, которые до-
допускается записывать на бланк. Выражения В: последо-
последовательности символов, которые игроки согласились счи-
считать осмысленными, ВсА*. А* — полугруппа слов в ал-
алфавите А. Темы игры Т: выражения, которые всеми игро-
игроками оцениваются как подходящие реализации проектов
каждого: Тс В. Игровое пространство: ИПсА/2 представ-
представляет собой координатную сетку, где (^)еИП координа-
координаты, натуральные числа (N — множество натуральных чи-
чисел). С помощью параметров определяются все остальные
игровые понятия.
Бланки (с записанными символами): Б=ИхА*. Если
(ш)еБ, то i есть номер игрока, цвет бланка и о содер-
содержание бланка, некоторая последовательность символов,
не обязательно выражение. Пакеты бланков: ПБ=Б*; мно-
множество пакетов составляет полугруппу «слов» в «алфа-
«алфавите» Б, причем имеется «пустой» пакет. Позиции: П=
= ПБиП; позиция есть множество пакетов, размещенных
в игровом пространстве, отображение множества коорди-
координат игрового пространства на множество пакетов. Для
упрощения записей дальнейших определений будем ис-
использовать некоторые сокращения.
15* 227
Пусть w = ({ia), gv,..t qn) пакет. Бланк {ia) буДем назы-
называть верхним и считать цветом пакета цвет верхнего бланка)
обозначая его w. Содержанием пакета условно будем считать
содержание верхнего _бланка, обозначая его w. Итак, в Дан-
Данном случае w—i и w = а. Если w и w' пакеты, то wow' —
= ww' такой пакет, что wow' = w и wow' = w. В игровом
пространстве смежность двух точек х и у будем выражать
предикатом Сху.
Правила преобразования позиций Г определяются с
использованием введенных понятий. Начальная позиция
игры задается отображением Ро:ИП->{0}, то есть в на-
начале на игровом пространстве нет ни одного пакета. Пер-
Первое возможное преобразование — введение первым по оче-
очередности игроком своего бланка с произвольным содержа-
содержанием в «центр» игрового пространства.
Возможности преобразования произвольной позиции
определяются следующей группой правил.
Введение:
а' (Р) = {Р*иа) | Рх = 0, а 6 A*, zx'Cxx'}.
Присвоение:
Р1' (Р) = {Р^-1 Рх = I, Cxx', w' = PxoPx', w = 0}.
Изъятие: _
у1 (Р) = {Р? | дщ,' (РХ = wow'), Px=i}.
Объяснение правил имеется ниже в неформальном Описа-
Описании игры. Pw — результат замены некоторого пакета, находя-
находящегося в точке х, на пакет w в позиции Р; точнее, Р^ от-
отличается от отображения Р только значением в х, которое
равно w. Г = U г(аг U Рг U уд- Эти правила структурируют
«онтологию» деятельности, то, что не нарушаемо в силу
невозможности это нарушить. Для формального определе-
определения «нормы справедливости», которая может нарушаться,
введем несколько вспомогательных понятий.
Последовательность смежных точек игрового пространства
будет называться путем
W(*! хп) о (yt <л) (С(xt,xt+i) Ахгфxt+i).
Фрагмент позиции w-ixv...,wnxn такой, что xv...,xn
путь и uv... ,un выражение будет называть композицией:
К («Л ипхп)« W(xt *„) Д «1 "й„€В.
228
Композицию составляют те смежные пакеты в позиции,
с верхних бланков которых «считывается» выражение.
Любые два пакета, входящие в композицию, считаются
связанными:
СК(их, и'х') «. (н«Л,..., Я«А)К («Л, •.., unkn) Д Я*> /
(их-=щхх Л u'x' = U]X/\i^.j). Возможно, что /=/. СК(их,их)
имеет место также тогда, когда К (их), то есть и?В. С по-
помощью отношения связности определяется степень влияния
игрока на пакет в позиции [ых]г = | {и'х' |СК (их, и'х'), u'x' = i}\.
Она равна числу своих пакетов, связанных с данным пакетом.
Это число используется при формулировании нормы (запрета
при нарушении «справедливости») НЗ (/, /, их) «. [ux]t ^ [их]].
Общий смысл этого предиката — при равном или большем
влиянии на пакет игрок может запретить другому его
использование. Точный смысл выявится при формулирова-
формулировании правил очередности (зон активности игроков).
Правила очередности, задаваемые в общем случае раз-
разбиением множеств позиций, характеризуют в какой-то сте-
степени динамику игры; чем «динамичней» игра, тем сложнее
выразить эти правила в виде разбиения. Мы определим
понятие партии игры, а затем с его помощью и правила
очередности. Партия игры есть отображение h : N-vYl, где
N— множество натуральных чисел (моменты игры). Это
отображение должно обладать следующими свойствами:
A) ho=Po и B) А(*+1)б=г'(Л(О). где r'=a'UPW-
Очередность в партии h есть функция Th : N-*-Vl, где
N— момент игры, И — имена игроков. Th(t)—игрок, ко-
который должен ходить в момент t в партии Л. Th обладает
следующими свойствами:
h (t + 1) е a1 (h (t)) -> ТА (* + 1) = S (ГА (t)),
v/(Qf+'> = 1) Д h (t + 1) <E рг(h (t))^Th (t + 1) - Th(t),
3/ {Qf+» = o)Ah(t+i)e p' (A @) -> Th (t + i) = s (Th (t)),
Здесь S : И->-И функция «следующий за». Предпола-
Предполагается, что очередность циклическая, то есть за я-м игро-
игроком ходит 1-й игрок. Циклы в процессе игры могут ме-
меняться: уменьшаться при выходе игрока и увеличиваться
при подключении нового.
Формально это можно выразить следующим образом.
Циклом будем называть такую пару <MS:>, что S:M~+
г*~ 229
-+M, S\X) = x, где Sn означает итерацию S n раз. Если z
цикл, то цикл без с определяем z — c=<M'S'>, M' =
= М — {с}, хф8с~+8'х = 8х, x = Sc-*S'x = Sc. Цикле
новым с определяем га + с = < M'S' >, М' = М (] {с}, х ф
ф а Д х ф с •-> S'x = Sx, S'a = с, S'c = Sa.
Правило подключения нового игрока можно выразить
с помощью функции Ih: N-+Z и условия согласия
C(t, с, z, h) «большинство из z разрешают с играть в
партии h в момент /»:
С (U с, I, h) -> Ih (t) = Ih (t - I)™-» + с
Правило выхода из игры: h (t) g Yhtt-T)'* .-> Ih (t) = Ih Ц —
— l)~Th(t—l).
Правила завершения партии:
hh(t) = 0~+h(t) = Po;
hh (t) = Щ Л P*(Л@) = 0*+h(t) = Po.
Фигурирующие в условиях правил очередности выражения
6^°=0 и в?(<)= 1 означают соответственно «игрок i запрещает по-
позицию в момент t в партии Л» и «игрок i разрешает позицию
в момент t в партии h». Запрет и разрешение определяются
следующими условиями:
3;3х нз (i, j, h (t) (x)) ~> e," = 1 v e?' = о;
~ зщхнз (i, j, h (t) (x)) -> e?' = l.
Функции выигрыша в данном случае рассматриваются
как общепринятые критерии успешности деятельности
субъектов. В СМ-игре можно принимать во внимание при
оценке игровой деятельности различные показатели, но,
очевидно, главные из них скорость и качество реализации
проекта. Один из вариантов определения функции вы-
выигрыша.
Знак е в данном контексте следует читать «входит в».
Обозначим А — момент вхождения игрока i в партию
игры h:
Выигрыш игрока i в партии h в момент t подсчитывается
по формуле Вы = ^~г- + -г + г~Ц ) . где ш — число иг-
\ л « Р ~ Чм
равших вместе с i: т = | {/ 6 Th (f): tln < t' < t) |, n — число
выигравших до i: n = | {/: a'' I WlM- ?T /\ tch<t'<t}\, p —
число своих и присвоенных бланков: p = \{b(iw\w=if\w(:
€Л@}|.
230
Изъятый пакет: w[t = 1 и (gag* (h (t — 1) = wouf\ h (t)=
Здесь / — число бланков изъятого пакета: l=\{b:b?
k — число знаков в изъятом пакете: k =
Функцию выигрыша можно рассматривать как компо-
компонент некоторой роли и определять каждую функцию инди-
индивидуально, исходя непосредственно из целей моделирова-
моделирования соответствующих структур. Так, можно «стимулиро-
«стимулировать» агрессивность, введя еще одно слагаемое q/l, где
q — число «захваченных» бланков в изъятом пакете; на-
наоборот, слагаемое l/q вынудит игрока сдерживать агрес-
агрессивность. Аналогично можно смоделировать роли «лжец»,
«справедливый», «альтруист» и т. п.
Приведенное описание СМ-модели иллюстрирует воз-
возможности теоретико-множественного языка при выраже-
выражении системы содержательных понятий, связанных с чело-
человеческим общением и зафиксированных в виде игровой
структуры; ее неформальное описание для сравнения с
формальным помещаем ниже.
Игроки выставляют по очереди цветные шестигранные
бланки, предварительно записывая на них символы — бук-
буквы, знаки, цифры. Можно перемещать бланки, составляя
пакеты — стопки бланков. Цель игры — собрать пакет с
определенными символами.
Запись. На бланк можно записать любую строку сим-
символов.
Введение. Можно вводить бланк только своего цвета.
Самым первым ходом бланк выставляется на пустую по-
поверхность. Всякий другой бланк можно ставить на пустое
место рядом (сторона к стороне) с каким-нибудь пакетом
(выставленный бланк тоже пакет, минимальный).
Замечание. Грани бланков нужны для точной стыковки
и бескоординатной записи партии; можно играть и круг-
круглыми бланками.
Присвоение. Можно перенести свой пакет (пакет со
своим верхним бланком) на любой соседний. Пакет пере-
переносится обязательно целиком. Верхний бланк переносимо-
переносимого пакета остается верхним на новом месте.
Чтение. Каждый бланк должен читаться однозначно.
Композиция ¦— путь от соседнего пакета к соседнему (без
повторений), на котором с верхних бланков считывается
осмысленное выражение — слово, фраза, предложение.
О том, что считать осмысленным, у игроков должна быть
общая договоренность. Пакеты связаны, если они входят
231
в некоторую композицию. Влияние игрока на пакет равно
числу связанных с ним его пакетов.
Запрет. Можно запретить другому игроку присвоить
пакет, если на этот пакет твое влияние не меньше его
влияния.
Уточнение. Пакет связан с самим собой, если только
он связан с каким-нибудь другим пакетом или сам явля-
является композицией, то есть его верхний бланк содержит
осмысленное выражение.
Подключение к игре. С разрешения большинства уча-
участвующих на любом этапе к игре могут подключаться
новые игроки.
Очередность. Начинающие игру устанавливают очеред-
очередность жребием. Очередность нового игрока устанавлива-
устанавливается по согласию большинства играющих. В порядке своей
очередности можно сделать (если никто не запрещает)
целую серию присвоений, завершив ее введением. Если
ход запрещен, то он «берется назад»: восстанавливается
позиция, в которой ходит уже следующий. Удобно пред-
предварять ход его объявлением, чтобы лишний раз не менять
позицию при запрете.
Выход из игры. Во время своей серии ходов игрок мо-
может изъять пакет (или часть пакета) из-под любого своего
верхнего бланка и тем самым выйти из игры. Можно
воздержаться от очередного хода или даже нескольких,
но это не означает выхода из игры, пока не изъят пакет.
Партия считается законченной, когда все выйдут из игры.
Последний оставшийся может сделать серию присвоений,
затем либо изъять пакет и выйти из игры, либо пригла-
пригласить кого-нибудь продолжить с ним игру.
Выигрыш. Если из бланков изъятого пакета игрок со-
составил композицию на тему (определенную перед началом
партии), то он выигрыл и его выигрышный балл подсчи-
тывается по формуле (А—Б): А+В : Г-f-B : (Д—1), где
А — общее число играющих, а Б — число выигравших с мо-
момента вхождения его в игру до момента его выхода; В —
число бланков созданной композиции, а Г — число ее сим-
символов; Д — число бланков всех своих пакетов (включая
и изъятый) в момент выхода. Тема игры очерчивает об-
область выигрышных выражений и зависит от интересов
игроков. Простейшей темой, например, может быть «имя
знаменитости».
Для записи партии нужно выставлять бланки, ориен-
ориентируя грани относительно определенного направления.
Каждый ход нумеруется; на каждом вводимом бланке про-
проставляется номер хода, цвет бланка, содержание выстав-
232
ляемого бланка и номер грани, к которой он примыкает;
в случае присвоения записывается номер присваиваемого
бланка. В случае запрета перед номером хода пишется
минус. При изъятии композиции ставится плюс.
§ 4. Логическая теория игровых моделей
Ранее рассмотренное теоретико-множественное пред-
представление позиционной игры с полной информацией, ина-
иначе называемой игрой на графе [Берж, 1961], будет слу-
служить исходным пунктом построения логической (а не ма-
математической) теории игровых моделей. Подобный анализ
впервые был проведен В. В. Розеном [1971], а также
О. В. Шимельфенигом [1971]. Формально-семантическую
теорию деловых игр развивает А. К- Попов [1977].
Выразив понятие игры на языке логики бинарных от-
отношений, мы укажем пути обобщения этого понятия для
того, чтобы появилась возможность применять его при
формальном моделировании более широкого класса игр,
включая ролевые, деловые и пр.
Рассмотрим игру G = («, F, {р{}^п, {gi}t^n); « — число
игроков; F:P~+2P, где Р = Рг [} ... U Рп', если »#/> то
Р; П Р] = 0", gi — отношения предпочтения на множестве
позиций; g{c:P х Р.
Впервые игру с отношениями предпочтения вместо чис-
числовых функций рассматривал К. Берж [Бержу 1961].
В. В. Розен исследовал соотношение минимакса для игр
с отношениями предпочтения [1971]. Обычно принимает-
принимается, что отношения предпочтения являются отношениями
частичного порядка; минимальным свойством, которым
должно обладать рациональное предпочтение, считается
транзитивность. В определении игры G фигурируют разно-
разнородные объекты: число («), многозначное отображение
(F), множество множеств ({Л-}) и множество отношений
({gi}). Чтобы выразить G на языке логики отношений,
сделаем следующее.
Рассмотрим объект G' = («, {гг}^„, {?,-},•<;„), где rt =
= {(ХУ)\x?Pi f\y?F(*)}• Ясно, что G' — всего лишь иная
форма представления игры G. Вместо одного общего пра-
правила игры определяются « персональных правил на том
же множестве позиций. Таким образом, игра может быть
определена как 2«-последовательность п,..., г„, q\,.-,gn,
где Г[, qi бинарные отношения. Члены последовательности
П, •••, гп должны удовлетворять условию «разбиения», а
каждый gi — условию «рациональности предпочтения».
Для выражения этих условий на языке логики отношений
233
нужно воспользоваться следующими операциями на от-
отношениях:
R={(xy)\(yx)eR},
R-Q= {(ху) | HZ({xz)€/? Л D0 €Q)}.
R П Q = {<*#> I <*jr> € Я Л (ху) е Q},
R U Q = {<*#> I <*</> 6 Я V <*#> 6 Q}.
Я - Q = {(ху) | (ху) е Я Л
Условие разбиения: YtVj (t Ф- / *^" ^ri П ^О = 0)-
Условие рациональности предпочтений:
V* (grgi с ft Д /ft U 2gi c= ft Д ft U J- ft с= /дсх U -
... и /*„).
Естественный прием обобщения полученного понятия
игры — это ослабить ограничения, накладываемые на по-
последовательность гпс\п. Наиболее радикальный шаг ¦— от-
отбросить эти ограничения вообще. Мы так и поступим, од-
одновременно несколько иначе интерпретируя элементы этой
последовательности. Каждое г,- может рассматриваться
независимо от остальных г/, вне контекста игры, как лич-
личная способность субъекта преобразования реальности, его
структура потенций. С этой точки зрения «условие раз-
разбиения» носит нормативный, а не онтологический харак-
характер, и в «реальной» игре в качестве «правила очередно-
очередности» часто нарушается. Одним из серьезных аргументов
в пользу целесообразности рассмотрения игры без «усло-
«условия разбиения» является представление о конфликте как
о ситуации, которая характеризуется тем, что субъекты
в этой ситуации не только стремятся к разным целям, но
и способны (в данной ситуации) различным образом из-
изменить ее. Таким образом, «конфликтны» именно те пози-
позиции, которые запрещены «условием разбиения».
Оправдывает «нетранзитивность», а главное, значитель-
значительно расширяет формально-выразительные возможности
«игрового» языка интерпретация ?,- как структуры интен-
интенций; то есть выражение «д: находится в отношении gi к у»
означает «в позиции х* стремится к позиции ут>. Пред-
Представляется, что структура интенций «фундаментальней»
структуры предпочтений хотя бы потому, что предпочте-
234
ния естественней задавать на структуре интенций, напри-
например как ценности или «силы стремлений» альтернативных
интенций. Скажем, в концертном зале предпочтительней
слушать музыку, а не бежать и кричать, но в случае по-
пожара предпочтения меняются. «Относительностью» пред-
предпочтений обычно и объясняется их «иррациональность»,
нетранзитивность. Структуру интенций (в формальном
смысле) будем называть интенциалом, структуру потенций
(в том же смысле) потенциалом. В отличие от теоретико-
игровых определений интенциал не обязательно задается
на потенциале (как отношение предпочтения) и это обсто-
обстоятельство так же расширяет выразительные возможности
формального языка («мечтатель» при ограниченном по-
потенциале имеет «мощный» интенциал). Понятие цели, так
же, как и понятие предпочтения, уже понятия интенциала.
Цель в структуре интенций представляет собой такую по-
позицию, что субъект стремится к ней из любой другой по-
позиции интенциала.
В психологическом смысле интенциал можно считать
универсальной структурой установок и акт принятия ре-
решения представлять как совместную актуализацию неко-
некоторых фрагментов интенциала и потенциала, релевантных
ситуации выбора возможных планов поведения; на основе
этих фрагментов формируется отношение предпочтения,
которое и служит основанием принятия решения. При
«борьбе мотивов», когда отношение предпочтения не фор-
формируется, актуализация начинает охватывать все большие
области интенциала и потенциала (или, напротив, реду-
редуцируется к меньшей области), «рационализируя» допусти-
допустимый критерий выбора. С этой точки зрения выбор всегда
рационален (нейропсихические механизмы нормального
организма обеспечивают эту «рациональность»), «нерацио-
«нерациональным» выбор представляется субъекту в ином потен-
циально-интенциальном контексте, не актуализированном
в момент выбора (у Р. Акоффа и Ф. Эмери «субъект на-
находится в этом (целеустремленном.—Л. И.) состоянии,
если он чего-то хочет, причем у него есть несколько аль-
альтернативных путей с разной эффективностью, которыми он
может попытаться добиться своего» [Акофф, Эмери, 1974,
с. 48]). Полагая столь важное значение потенциала и ин-
интенциала в акте принятия решения, пару потенциал — ин-
интенциал </4g{> будем называть акциомой (субъекта i), а в
некоторых случаях отождествлять эту пару с самим субъ-
субъектом. Игру г\ rn, g\ gn можно теперь рассматри-
рассматривать как множество акциом {Л,}, где Л*=<г,^>, то есть
как некоторое отношение высшего типа. Игру без всяких
235
ограничений будем называть свободной реальной или про-
просто игрой, а игру с «условием разбиения» — нормальной
игрой. Свободную игру можно рассматривать как группу
взаимодействующих субъектов с индивидуальными жела-
желаниями и возможностями, а нормальную игру (с исключен-
исключенными «конфликтными» позициями)—как систему норм,
которым должны следовать субъекты. Пусть G= {<*,-!/,>}
свободная игра, a #=={<z,m,>} некоторая нормальная игра.
Каждому «субъекту» {xiyi} поставим в соответствие нор-
норму, роль <2,м,>; парой <{<.*/#/>}, {<г,-И/>}> зафиксируем
ролевое отношение субъекта i из G и роли i из Я. Мно-
Множеством {({(х{уг}}, {(Ziiii)}}} задается ролевая игра, по-
порожденная свободной игрой G и нормальной игрой Я.
Решениями (в теоретико-игровом смысле) игры G явля-
являются те решения нормальной игры Я, которые реализуемы
в G. Очевидно, что динамические характеристики ролевой
игры во многом зависят от соотношения игр G и Я (ко-
(координации «естественных» стремлений и «искусственных»
норм). Обобщая, далее мы рассматриваем пару множеств
акциом как элемент интенциально-потенциальной модели
социальной структуры и называем этот элемент группой,
а множество групп (отношение третьего уровня) — социо-
мой. Каждая социома представляет собой модель ролевой
игры. Логическая теория игровых моделей будет строить-
строиться в трехуровневом языке с тремя сортами переменных,
на которых можно будет выражать как свойства самих
ролевых игр, так и свойство любого структурного элемен-
элемента игры.
Представим трехуровневую структуру понятий логиче-
логической теории игровых моделей.
СОЦИОМА (РОЛЕВАЯ ИГРА):
I {ГРУППА ... ГРУППА ... ГРУППА;...},
(ИГРА —ИГРА);
II {АКЦИОМА... АКЦИОМА... АКЦИОМА,...},
(ПОТЕНЦИАЛ — ИНТЕНЦИАЛ);
III {(позиция — позиция),...}.
Описание логической теории LR3. Алфавит LR3, помимо
логических констант ~ \J Д гэ =, кванторов уд, содержит
константу «пусто» 0, операцию «относительное произведение»
• , операцию «редукция» 1, а также три сорта переменных
Vv V2> ^з- Класс термов Т определяется как объединение
трех классов Tlf Т„ Г3: A) 0?Th; B) Vh^Th; C) если и,
236
w?Th, то (u-w)?Th; D) если u?Th; то 1 u^tk+\. В пунк-
пунктах A) — C) k = 1,2,3; в пункте D) k = 1, 2. Определение
класса формул Ф обычное: A) если /, w термы, то (t = w)
формула; B) — F) если А, В формулы и х, у переменные
одинакового сорта, то ~ А, (А У В), (А Д В), (А^>В),
ухАх, ^хАх формулы. Определения основных предикатов и
операций:
D2. tczw+*yuyz(u-t-z^O^)i
D3. E(t)**yu(uczt^>tczu) Д
D4. B(t)»E(t) f\t = t-t.
D5. teu»E(t) /\tczu.
D6. CGxA)+>zy(yz(A(z)=z=t)/\Cy).
D7. {x\A} = <-> uyz(z?u = A).
D8. t U w = {x\xet\/ x?w).
D9. t [)w = {x\x?t/\ x?w).
DW. —t = {x\~(xet)}.
Dll. tow= гuypyq{p-u-qфО = 3sgr(p-t-s =?0 /\r-w x
D12. lt = iu{u-t = t).
D13. ±t = iu(t-u = lf).
D14. 2t=l±t.
Здесь t, u, w, z — термы одинакового типа; А, С —
формулы.
Помимо обычных аксиом исчисления предикатов пер-
первого порядка с равенством (элементарной теории ра-
равенства) система LR3 содержит следующие аксиомы:
Al. a-(b-c) = (a-b}*c.
А2. а-0 = 0.
A3. 0-а = 0.
А4. у~0 = 0.
А5. а-Ь = 0 = ус(а-с = 0 U с-b = 0).
237
A6.
A7.
A8.
a = 6 = \?
Ba /\Bbz
Ba f\Bbz
>cyd\
э(а-
э(а-
[с-а
Ьф
c-b
• d = 0 =
:O = a =
= О = у
ic-b'd
b).
'a-yc
= 0).
¦уь =
0).
a, 6, ceK,-.
Правило подстановки и правило обобщения формули-
формулируются в соответствии с правилом построения термов: если
x<=Vi t<=Tt и \-А, то \-Af, если х, y<=Vi и \- А, то|- УхЛ*.
Остальные синтаксические определения обычные. В се-
семантических определениях, помимо обычных теоретико-
множественных операций, используются следующие:
2. MoN = {{ху} | -gz-gt ((xz) 6M /\(ty)eN)}.
3.
4.
5.
6.
7.
8. Vm
9. М х N =
10. ТМ = М и М2 U М3 U ...
Основные свойства этих операций:
MoN = Р\М х РЖ РгМ = Р\ J_ M,
М, М-N a MoN.
Последовательность Rlt..., Rn будем называть иерархией
бинарных отношений глубины п, если для Rn существует та-
такое множество D, что Rn = Р (D x D) и Rt = P (Rt+i x Rt+i)
для любого t<«. Оценка термов элементами из Rv..., Rn
задается следующим ^бразом: A) 0 :T{-^-i?,-; B) 0 (u-w) =
= 0(м)-0(ш); C) в(Уи) = ув(и). Оценка 0 расширяется на
класс формул обычным образом, то есть 0(/ = w) — 1 4Ф 0@ =
= 0 (w); 0 (~ А) = 1 +* 0 (Л) = 0 и т.д. Определения выполни-
выполнимости и общезначимости стандартные. Наша логическая
теория LRs полна относительно класса иерархий бинар-
238
ных отношений (глубины 3). Мы не будем приводить пол-
полное доказательство полноты, а укажем только на некото-
некоторые специфические моменты. Непротиворечивость системы
проверяется непосредственно с использованием свойств со-
соответствующих теоретико-множественных операций.
Для доказательства полноты по максимально непротиворе-
непротиворечивому множеству формул F и полуоценке Vf : Ф -*¦ {О, 1}
такой, что для всякой формулы A Vf (А) == 1 <? А ? F, опре-
определяется отношение между термами и множествами, сконст-
сконструированными из индивидных переменных: ДеТ|Х /'. По-
Последовательность множеств I1,..., /" определяется так: /"=
= P(VL xVj), Il~x =*P(IC X /'), 0< i<« + 1. Индекс «л» фи-
фигурирует вместо «3», потому что полнота доказывается сначала
относительно вспомогательной системы LR% с теми же аксио-
аксиомами, что и у LRS, но только с одним сортом переменных
Vx и исходной операцией у (вместо 1); очевидно, что LR%
погружается в LRZ. Класс термов Т" строится аналогично;
допускается итерация не более п — 1 операций у. Введем
сокращения: Y~ic = V Vx, Vx = х; xc~l = {(*', л^)}, x"+l= x.
Ясно, что х1?1'. Определение отношения Д: щАгь ** уху у
(VF (Вх Л By Д Vx-urVy Ф 0) = 1 - <*'+1 yc+l) 6 rt).
Последовательность /?f,..., Rn определяем R? = {r ?/'| g«Ar}.
Оценку QF определяем QF(Xi) = xl, где t тип переменной л:.
Индукцией по построению терма можно показать, что для
любого терма t при оценке QF имеет место t&QF (t). Pac-
смогрим для примера случай, когда t имеет вид У^и. По ин-
индуктивному предположению uAQF (и) и тогда верно V*V#
i—1
(v (Vx ¦ и • V~y Ф 0) = 1 ** (xl+lyl+l) 6 6 (м). Предположим, что
для некоторых а,Ьу(у"а-Уи-УЬфО) = 1, тогда по усло-
вию полуоценки vp: ]/а-Vu-угЬфЬ?F, a это равносильно
а-и-ЬфО^Р (аксиома А8). ^Используя индуктивное предпо-
предположение, имеем (a'+V^N0(M). Используя свойство ^д:'+1 х
X у1+1)?М**{х1ус)?УМ, получаем {acbl)б]/0(м) и по усло-
условию оценки (а1Ь1)?в(Уи)-
Чтобы доказать QF (А) = 1 **vF(A) = 1, нужно использо-
использовать А6. Для доказательства того, что RF,..., RF является
иерархией бинарных отношений, нужно воспользоваться опе-
239
рациями (J i О. Всякое множество Ma R{ можно предста-
вить как N\J{<xly')}, где мощность N меньше мощности М,
и определить операцию 0-1:/'->Тг, обратную 6, следующим
образом:
е-1 @) = 0; е-1 (Ntи {(х'у1)} = Q-\Nt)и(V'xoVy).
Итак, любому элементу из Г соответствует некоторый терм
из Тг. Из определений Rf и того, что м<0(м), следует, что
для любого i, Rf = Г, а следовательно, Rf = Р (Rf+i x Rf+i)-
Пусть А не теорема. Тогда для максимально непротиворечи-
непротиворечивого F такого, что ~ A?F, VF (A) =0, а следовательно,
QF (А) = 0, то есть относительно R[,..., /?? формула А не-
невыполнима.
Выразительные возможности языка LR3 проиллюстриру-
проиллюстрируем на примере основных понятий классической теории игр,
а также некоторых социологических понятий. Используем
терминологию теории графов, считая отношение множе-
множеством ребер графа. Введем вспомогательный предикат «у
является максимально возможным путем в графе х с на-
началом пути a» (L (а, у, х)) а, х, г/е V3:
L(a,y, х)»(у — а)-а = 0 Д а?(х[\у) Д
Д V2V"B6«/ Л и?х [\г-ифЪ-=>и?у),
а также предикат юс—стратегия игры g»: S(x, g)*+xcz
<=¦ lg Д -Lx-xc2x/\ lx= .Llg.
Стратегия — однозначное и всюдуопределенное (на гра-
графе-потенциале игры) отображение. Стратегия игрока яв-
является частью (подмножеством) общей стратегии игры,
но определяется она на потенциале игрока (как игры с
одним игроком) независимо от всякой игры. Если для двух
игроков не выполняется «условие разбиения», то объеди-
объединение их стратегий не всегда является однозначным ото-
отображением; таким образом, «условие разбиения» необхо-
необходимо для исключения «конфликтующих» стратегий.
Предикат «у партия игры g с началом а и стратегией
х»: Р(а, у,х, g)-^>-S(x, g) /\L(a, y,x). Партия игры пред-
представляет собой начинающийся с некоторой позиции (ребра
графа-потенциала игры) путь в графе-стратегии игры.
Партия игры существует, если существует стратегия игры,
а последняя существует, если существуют «неконфликту-
ющие» стратегии игроков.
Отношение предпочтения на партиях игры может быть
240
Задано несколькими способами. Наиболее универсальным
будет определение, при котором учитываются все прой-
пройденные позиции в партии (не только конечные или целе-
целевые) ; даже в случае допущения транзитивности предпоч-
предпочтений на позициях решение проблемы определения не
однозначно. При использовании интенциала в определении
предпочтений будем исходить из следующего. Партия х
предпочтительней партии у относительно интенциала г:
если из любой позиции интенциала z нет интенций в лю-
любую позицию партии х, то из этой же позиции также
нет интенций в любую позицию партии у (стремлений к у
не больше, чем стремлений к х)
К(х, у, г) ** уы(и6 г Д (и U JL и)-г-(х \] JLх) =
= 0d(uU J-u)-z-(y U Л.у) = О).
«Игрок р предпочитает партию х игры g с началом
а партии у»:
Q(p, a, g, х, y)*+zqP(a, x, q, g) Д %гР(а, у, г, g) Д
/\К(х, у,
Решением (в бескоалиционной игре) считается такая
стратегия игры, что изменяя свою стратегию в одиночку
(при неизмененных стратегиях других игроков) любой
игрок этим изменением ничего не улучшает, то есть не по-
получает более предпочтительной партии, «х решение в игре
g с началом а»:
D(a, х, g) ** ywypytyf (P (а, t, x, g)/\P(a, f, w, g)zD
=>Q{p, a, g, t, t')).
Ha языке LR3 можно определять отношения типа пред-
предпочтения не только на партиях игр, но и на самих играх.
Игрок может, например, предпочитать одних партнеров
другим, желая взаимодействовать с одними и не желая
с другими. Игроки могут, придерживаясь одной нормы,
нарушать другую и, наконец, предпочитать одно распре-
распределение ролей (социому) другому. При определении пред-
предпочтений на множестве игр будем исходить из того, что на-
назначение игры как нормы — предотвращение конфликтов
(в нашем случае нормальной игрой исключаются «кон-
«конфликты» стратегий); игра-норма тем лучше относительно
некоторой свободной игры, чем меньше она запрещает;
решением игры является такая игра-норма, что, нарушив
16-6-524 241
ее, игрок ничего не улучшает. Стабильней та норма, ко-
которая «ближе к идеалу» — решению.
«Игра h предпочтительней игры Л'»: если х и х' соот-
соответственно решения игр h и h' и х реализуемо в свободной
игре g, то х также реализуема в g:
PG(a, g, h, h')*+yxyx'(D(a, x, h) Д/?(а, x\ h') Д
/\X' <=. \gZDXd\g.
Таким образом, относительно игры g множество игр-
норм можно упорядочить; эта упорядоченность и характе-
характеризует степень устойчивости нормы (вероятнее нарушение
менее устойчивой нормы). Поэтому выражение PG(a,g,
h, h') можно читать также «Л устойчивей W относительно
игры g с началом а». В некоторых случаях идеальной нор-
нормой является игра сама для себя, это следует из предпо-
предположения, что норма необходима только для предотвраще-
предотвращения конфликтов.
Подобным образом можно определить отношение пред-
предпочтения на социомах, в которые входит свободная игра.
Для этого уточним понятие «Л является нормой для g в
социоме s». Исходим из следующего. Чтобы h считалась
нормой для g, необходимо, чтобы для каждого игрока из
g определялась некоторая роль из Л:
N(h, g, s)**
= 1м Д h = 2м) Д
Отношения устойчивости, определенные выше в стиле
классической теории игр, можно ввести иначе с использо-
использованием специфических свойств интенциалов. Мы наметим
один из возможных подходов, использующий понятие за-
зависимости. Определим структуру «реализуемых желаний»
акциомы, используя уже введенные операции, а также
операцию транзитивного замыкания:
r*>ferH«i.»'H«n(«i€* Л ... Aunex^±z-u1- ...
... -ип.±гф0)\/гех}.
Идея определения структуры состоит в следующем.
Пусть ае и ас — элементы интенциала акциомы р, a ab,
be, bd — элементы ее потенциала. Тогда р «хочет и может»
в позиции а только с и «хочет и не может» в той же по-
позиции е, так как существует путь преобразования а в с и
не существует пути преобразования а в е (рис.).
242
\
\
Если х интенциал, а у потенциал су<эъекта-акциомы,
то *Л~П/ структура реализуемых стремлений, а х—ТУ
структура нереализуемых.
Пусть теперь z потенциал некоторого другого субъекта q.
Структуру зависимости р от q можно выразить формулой
(л; — ТУ) Л TZ- В эту структуру входят интенции нереализуе-
нереализуемых желаний р, которые может реализо- . а
вать q. Точное определение на языке LRa\
[p/q] = Bр — Tip) П Т 1<7. где р, q 6 V2. A
Сравните это определение со следую- е
щим: «Будем говорить, что система Si
зависит от системы S2, если необходи-
необходимость по крайней мере в одном виде а~ с
деятельности этой системы отлична от Рисунок
возможности его реализации, определяе-
определяемой системой S2» [Харват, Кучера, 1977, с. 180]. Авторы
этого определения разработали стохастическую теорию
зависимости, намереваясь использовать ее при построении
формальной теории политической власти.
Игрок р абсолютно независим, если 2р—т!р—0. и
независим от другого игрока q, если [p/q]=O. В страте-
стратегической игре взаимозависимость игроков обязательна,
она является «пружиной» игры. Более независимы игроки
в игре типа соревнования, где зависимость может выра-
выражаться только в сравнительной оценке результатов дея-
деятельности, а сама деятельность может протекать вообще
без всякого взаимодействия. В ролевых играх взаимоза-
взаимозависимость выражается координацией ролевых предписа-
предписаний. Устойчивость реальной группы (в смысле длитель-
длительного взаимодействия) зависит от структуры взаимозависи-
взаимозависимостей ее членов, определяющей структуру сплоченности.
Система социального контроля (наказаний и поощрений)
также возможна только благодаря взаимозависимости.
«История человечества является на самом деле историей
зависимостей между людьми» [там же, с. 191].
Чтобы реализовать невыполнимое (в одиночку) жела-
желание, субъект ищет взаимодействия с группой, имеющей
соответствующую структуру зависимостей. Предпочтитель-
Предпочтительней для него та группа-игра, решение которой содержит
больше элементов структуры его нереализуемых желаний.
Итак, модификация формального представления тео-
теории игр в «логическом направлении» достаточна для ана-
анализа широкого класса игровых моделей, включая и такие,
которые используются в интерпретационной деятельности
взаимодействующих субъектов, то есть процессах пони-
понимания.
16*
Глава %
ПРОБЛЕМА ЕДИНОГО ПОНИМАНИЯ
ЛОГИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ РЕКОНСТРУКЦИЙ
НАУЧНЫХ ТЕОРИЙ
§ 1. Модель научной теории
как ядро методологического сознания науки
Ядром любой методологической программы является
предлагаемая ею реконструкция понятия научной теории.
Выбор той или иной реконструкции теории в значительной
степени детерминирует характер и содержание методоло-
методологического сознания науки, задает вполне определенное по-
понимание задач и целей науки, способов их разрешения
и достижения.
«Если бы не было теорий, то не было бы проблемы
теоретических сущностей или термов, проблемы подтверж-
подтверждения (confirmation), проблемы познавательного значения.
Модели используются в науке либо как виды теорий, либо
как средства развития теорий. Объяснение существенным
образом предполагает установление соответствия явлений
и теорий. При отсутствии проверяемых или применяемых
теорий эксперимент оказывается бессмысленным. Законы
и контрфактические предложения (counterfactuals) функ-
функционируют в науке как теории или компоненты теорий»
[Саппе, 1974, с. 3]. Хотя теория характеризуется здесь
преимущественно со стороны тех проблем, которые поро-
порождает ее реконструкция в так называемом стандартном
подходе, можно согласиться с тем, что «если бы анализ
(то есть фактически определенная методологическая ре-
реконструкция.— М. Б., В. К.) теорий оказался неадекват-
неадекватным, то это имело бы место и при рассмотрении всех
остальных аспектов научной деятельности» [там же\.
По сути дела, речь идет об адекватности методологи-
методологической реконструкции понятия научной теории самой на-
научной теории. Исследование этой адекватности предпола-
предполагает доведение той или иной методологической реконструк-
реконструкции до получения в ней утверждений о теориях, которые
могут быть оценены на основании имеющейся информации
о них как истинные или ложные. Очевидно, что, во-первых,
получение утверждений такого рода требует определенной
244
формализации методологических реконструкций с помо-
помощью тех или иных технических средств (прежде всего
логических), и, во-вторых, эти утверждения должны
быть достаточно нетривиальными, чтобы их истинность
могла трактоваться как один из решающих аргумен-
аргументов в пользу адекватности соответствующей рекон-
реконструкции.
До начала 60-х годов в качестве стандартного боль-
большинством методологов рассматривался подход, связанный
с именами К. Геделя, А. Тарского, Р. Карнапа, Г. Рейхен-
баха, Э. Нагеля и др. Осознание его ограниченности при
решении ряда методологических проблем статики и дина-
динамики научного знания привело к выдвижению различных
альтернатив. С ретроспективной точки зрения оказалось,
что стандартный подход наиболее эффективен при реше-
решении только некоторого, вполне определенного круга мето-
методологических проблем (полнота, непротиворечивость си-
систем знания и т. д.), которыми отнюдь не исчерпываются
все разумные вопросы логики и методологии науки (зако-
(закономерности развития систем знания, их взаимоотношение,
роль математики, способы получения информации о внеш-
внешнем мире с помощью научных теорий, роль теорий в по-
постановке и разрешении познавательных задач и т. д.).
Исторически альтернативы стандартному подходу форми-
формировались в русле попыток дать решения тех проблем, ко-
которые отвергались или упускались из виду этим подходом.
Классифицируя на рубеже 60—70-х годов имевшиеся
к тому времени альтернативы, Ф. Саппе счел возможным
выделить в качестве основных следующие подходы. Это,
во-первых, подход, развиваемый С. Тулменом, Н. Хэнсо-
ном, Т. Куном, П. Фейерабендом, К- Поппером, Д. Бомом
и др., и, во-вторых, семантический подход, ассоциируемый
с Дж. фон Нейманом, П. Суппесом, Э. Бетом, Б. ван Фра-
асеном, К. Хукером и др. [там же].
Последнее десятилетие прошло под знаком интенсив-
интенсивного развития именно семантического подхода, который
также претерпел дифференциацию на различные направле-
направления. Согласно И. Ниинилуото, если в основу положить
отношение этих направлений к проблеме взаимосвязи тео-
теории и истины, а также учесть их философские основания,
то можно выделить, по крайней мере, пять направлений,
вытекающих зачастую из синтеза старых философских и
методологических традиций [Ниинилуото, 1983].
Несмотря на то, что к приведенным классификациям
могут быть предъявлены серьезные философско-методоло-
гические претензии, они отражают, хотя и не совсем в
245
верной форме, реальное существование довольно обшир-
обширного спектра методологических направлений реконструк-
реконструкции научного знания. Диалектико-материалистический ана-
анализ этих направлений происходит с учетом в них двух
компонентов: философско-методологического и специально-
методологического. Первый состоит из философских осно-
оснований и сопровождающего их возникновение и развитие
социально-культурного фона. Следует учитывать, что де-
декларируемые западными методологами философские по-
позиции не всегда совпадают с реальными философскими и
методологическими основаниями разрабатываемых ими
подходов. Несмотря на это нередко определенные успехи,
обусловленные развитием содержательных идей с помо-
помощью формальных методов и средств, этими методологами
приписываются исповедуемым им философским воззре-
воззрениям.
Вторым компонентом являются исходные предпосылки,
объективное содержание и реальные возможности различ-
различных подходов при методологическом анализе научного зна-
знания. Необходимость такого разделения на компоненты хо-
хорошо видна на примере стандартного подхода. Известно,
что его определенные достижения, основанные на исполь-
использовании логических и лингвистических средств и идей,
связывались наиболее активными его сторонниками с фи-
философскими воззрениями позитивистского толка.
Несомненной заслугой философов-марксистов явилось
то, что они, решительно отсекая ассоциированные с этим
подходом неверные философские взгляды, сумели вскрыть
его рациональное содержание и значительно раньше, чем
на Западе, определить его действительные границы и воз-
возможности (И. С. Нарский, В. С. Швырев, М. В. Попович,
Е. Е. Ледников, Ю. А. Петров, В. С. Степин, А. И. Раки-
тов, Л. Б. Баженов, Г. И. Рузавин, И. Д. Андреев и др.).
Аналогичная задача начинает решаться и при диалектико-
материалистическом анализе различных альтернатив стан-
стандартному подходу (А. В. Панин, Л. Э. Венцковский,
В. Н. Садовский, А. Д. Никифоров и др.).
Вместе с тем значительно меньше внимания уделяется
критическому рассмотрению тех конкретных абстракций и
представлений о научном знании, которые положены в
основу как стандартного подхода, так и его различных
альтернатив. Точнее говоря, справедливая критика фило-
философско-методологического компонента этих подходов не
сопровождается разработкой техническими средствами со-
содержащихся в них положительных сторон. Более того,
ограничение рамками стандартного подхода зачастую не
24$
позволяет осознать, что такая разработка фактически вы-
выводит за его границы.
Стандартный подход с самого начала связал себя с
использованием определенных логических, метаматемати-
метаматематических и лингвистических структур, которые наиболее и,
можно сказать, почти автоматически подходили для раз-
развертывания определенной концепции научного знания, от-
отражавшей присущие этому подходу представления о функ-
функциях теории, ее строении, способах выражения и проверки
утверждении теории о внешнем мире. В этом нет ничего
особенного, так как любая реконструкция вынуждена опи-
опираться на систему тех или иных идеализации своего объ-
объекта и использовать подходящие для нее средства. По-
Построение реконструкции, полностью совпадающей со сво-
своим объектом, означало бы создание нового, тождествен-
тождественного исходному, объекта. В этом смысле стандартный, как
и любой другой подход, не может претендовать на все-
всестороннее воспроизведение систем знания в их статике и
динамике.
Но на те вопросы, на которые стандартный подход не
в состоянии ответить, решения следует искать в рамках
иных концепций, исходящих из иных содержательных пред-
представлений о задачах, структуре и функциях научных тео-
теорий и поэтому требующих привлечения новых технических
средств.
Естественно, что и технические средства должны раз-
развиваться и совершенствоваться так, чтобы отвечать по-
потребностям научной области, в которой они используются.
Очевидно также и то, что их развитие и совершенствова-
совершенствование происходит под несомненным влиянием возникающих
запросов. Но сама по себе задача развития этих средств
не относится к компетенции так называемой эмпирической
науки и ее методологии: она решается математической
логикой и математикой в широком смысле этого слова.
С возникновением множества реконструкций научных
теорий в методологии складывается ситуация, аналогичная
существованию в науке нескольких истинных теорий (ино-
(иногда даже взаимно противоречивых), которые достаточно
адекватно описывают одну и ту же область явлений [Бро-
[Броди, 1981]. Поэтому при оценке положения в современной
логике и методологии науки имеет смысл учесть опыт са-
самой науки по оперированию несколькими теориями.
Если одна и та же область явлений описывается не-
несколькими, не взаимозаменяемыми совместимыми теория-
теориями, то это свидетельствует о том, что такие теории отра-
отражают данную область с разных сторон. В случае несов-
247
местимых или взаимозаменяемых теорий возникает задача
их оценки и отбора. Идеалом же современного научного
познания является построение единой теории, из которой
различные частные теории, относящиеся к одной и той же
области явлений, получались бы с помощью специали-
специализации.
Как теории в науке, так и методологические рекон-
реконструкции теорий следует оценивать по внутренним и внеш-
внешним критериям. Первые характеризуют теории или их
реконструкции со стороны непротиворечивости, простоты,
совершенства и т. д. Значение внутренних критериев в
наиболее развитых областях естествознания (математике,
теоретической физике и т. д.) велико, но в настоящее время
еще не разработаны пути их использования для отбора
существующих методологических реконструкций. Сама по
себе их красота и логическая общность еще не являются
гарантией получения в их рамках нетривиальных истин-
истинных утверждений о научном знании.
Более важную роль играют внешние критерии, оцени-
оценивающие успешность функционирования методологических
реконструкций теорий как в объяснении явлений и про-
процессов в рассматриваемых предметных областях, так и в
получении о них нового знания. Для логики и методологии
науки в качестве такой предметной области фигурирует
научное знание, условия и способы его получения, особен-
особенности его структуры и развития, специфика установления
истинностных значений познавательных результатов, роль
и функции теории и т. д. При этом значительную часть
«эмпирического» материала для проверки утверждений,
вытекающих из методологических реконструкций, предо-
предоставляют история и социология науки.
В общем можно утверждать, что в той мере, в какой
логика и методология науки являются, наукой — особой
частью науки о научном знании — они должны удовлет-
удовлетворять тем же стандартам, которые они выработали для
оценки науки: стандартам рациональности, эвристичности,
объективности содержания, проверяемости делаемых ут-
утверждений и т. д. Множественность методологических
реконструкций научной теории актуализирует проблему их
понимания.
В принципе, понимание может рассматриваться либо
как некий результат духовно-практической деятельности,
либо как особая процедура в рамках этой деятельности.
Естественно, что это разделение условно, поскольку ре-
результат предполагает некоторую процедуру его получения,
а процедура обычно имеет целью получение результата.
Аналогичное различение зафиксировано при анализе гно-
гносеологических феноменов, когда различают знание как ре-
результат познавательной деятельности, получивший истин-
истинную оценку, и познание — как деятельность по получению
знания [Крымский, 1974].
Если подходить к пониманию как к результату, то
можно согласиться с тем, что «прогресс в понимании на-
наступает, с одной стороны, с осознанием того, что некоторая
частная структура дает иллюстрацию более общего явле-
явления, а с другой,— с осознанием того, что несколько паз-
личных структур имеют нечто общее» ]Голдблатт, 1983,
с. 38]. В соответствии с этим под пониманием логико-ма-
логико-математических реконструкций научных теорий подпазуме-
вается синтетический результат исследования, призванно-
призванного ответить на определенную совокупность вопросов о
существующих реконструкциях. В их числе следующие
вопросы: 1) каковы содержательные предпосылки анали-
анализируемых реконструкций; 2) каковы используемые ими
технические средства и насколько они преуспели в экспли-
экспликации этих предпосылок; 3) каковы их реальные достиже-
достижения и предметные области применения; 4) каковы воз-
возможные перспективы их развития и обобщения; 5) каково,
наконец, соотношение между этими реконструкциями.
Преобладающим в настоящее время подходом к реше-
решению этой проблемы понимания является анализ одной ре-
реконструкции с точки зрения другой, которая по ряду при-
причин рассматривается в качестве своеобразного базиса
несомненности. Обычно этим базисом выступает стандарт-
стандартная реконструкция. Однако следует учесть, что имеющиеся
реконструкции исходят из различных содержательных
представлений одних и тех же аспектов научного познания.
Поэтому более перспективный путь заключается в созда-
создании единой системы с достаточно развитым аппаратом и
гибкими техническими средствами, которая включала бы
конкурирующие подходы и которая позволила бы их сов-
совместно анализировать. До сих пор если такие попытки
и предпринимались, то они в основном осуществлялись на
описательном (неформализованном) уровне [Туомела,
1978; Афтович-Белецкий, W83]. В настоящей работе на
основе теории именованных множеств [Бургин, Калужнин,
1982] строится система, в которой представляются не
только различные методологические реконструкции науч-
научной теории, но и взаимосвязи между ними.
§ 2. Основные элементы стандартной
и структуралистской реконструкций научных теорий
Из всех существующих методологических реконструк-
реконструкций ограничимся в дальнейшем рассмотрением стандарт-
стандартного и так называемого структуралистского подхода [Куз-
[Кузнецов, Садовский, 1983]. Этот выбор обусловлен тем, что
стандартный подход, кроме своего исторического значения
как первой реконструкции научных теорий с помощью ма-
математических средств, выступает в качестве своеобразной
точки отсчета (как в положительном, так и в отрицатель-
отрицательном смысле) любых альтернативных ему подходов. Обра-
Обращение к структуралистскому подходу мотивируется тем,
что он в 70-е годы развивался наиболее интенсивно по
сравнению с другими направлениями.
Не менее важно и то, что структуралистской рекон-
реконструкции подвергается все большее число конкретных тео-
теорий не только физико-математического цикла: классиче-
классическая механика, классическая термодинамика, специальная
теория относительности, арифметика, евклидова геометрия
[Снид, 1971; Мулинес, 1975; Бальцер, 1979; и др.], но
и экономические, психологические, лингвистические, ли-
литературоведческие и иные теории [Бальцер, 1982; Ди-
дерих, 1981]. В этом отношении структуралистский
подход выгодно отличается как от других альтернатив
стандартному подходу, развитых в настоящее время для
анализа теорий определенного типа, так и от самого
стандартного подхода, выступающего в качестве програм-
программы исследований на уровне общей методологии науки, но
за редкими исключениями не реализовавшегося при ре-
реконструкции «полнокровных» научных теорий.
Обращает на себя внимание и наличие в современной
литературе зачастую противоположных точек зрения на
соотношение именно этих двух подходов: от отрицания
эвристической ценности и плодотворности структуралист-
структуралистского подхода до сведения стандартного к его моменту.
Соответственно неоднозначны и позиции исследователей
по вопросу о месте структуралистского подхода в совре-
современной методологической ситуации. Ряд авторов видят в
нем лишь экспликацию некоторых, хотя и ключевых, идей
культурно-исторической школы, представителями которой
являются Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и др. Другие
исследователи полагают, что этот подход предоставляет
«базис (a frame of reference), на котором возможен осмыс-
осмысленный диалог логиков и историков (логиков и историков
науки.— М. ?„ J5, К.)» [Кокельманс, 1976, с. 297].
250
Эти и другие факторы актуализируют проблему пони-
понимания (в указанном выше смысле) стандартной и струк-
структуралистской реконструкций научных теории.
Рассмотрим кратко основные идеи стандартного и
структуралистского подходов. При этом ограничимся до-
достаточно зрелыми их формами и не будем затрагивать
историко-методологических условий и мотивов их возник-
возникновения и развития. Будем исходить из обобщенных харак-
характеристик стандартного подхода в работе Ф. Саппе [1974]
и структуралистского в работах Дж. Д. Снида [1971] и
В. Штегмюллера [1976].
Основанием как стандартной, так и структуралистской
реконструкций научных теорий служит понятийный аппа-
аппарат современной математики. Для стандартной рекон-
реконструкции основными являются разработанные в матема-
математической логике понятия логико-математического языка,
формальной аксиоматической теории (исчисления, фор-
формальной или дедуктивной системы), модели, интерпрета-
интерпретации и т. д. Структуралистская реконструкция пользуется
в основном понятиями множества, отношения принадлеж-
принадлежности, теоретико-множественного предиката, отображения,
отношения на множествах, подмножества и т. д. Учитывая
различие в используемых технических средствах, в даль-
дальнейшем стандартный подход будет также именоваться ло-
логико-лингвистическим, а структуралистский — теоретико-
множественным.
С ретроспективной точки зрения рассматриваемые ре-
реконструкции различаются по способу использования об-
общих для них понятий. Способ же использования опреде-
определялся представлениями, во-первых, об исходных «клеточ-
«клеточках» научного знания, и, во-вторых, спектром задач, кото-
которые должна была разрешить данная реконструкция.
Одним из главных мотивов, которые привели к стан-
стандартной реконструкции, было стремление к формализации
научного знания. При этом провозглашалась цель дости-
достижения точности, строгости и ясности, которые уже якобы
были присущи математическим теориям. В самой мате-
математике после кризиса оснований в начале XX в. задачи
формализации теорий решались методами и средства-
средствами математической логики. Вполне естественно, что и
основатели стандартного подхода пошли по этому же
пути.
Крупнейшим достижением математической мысли кон-
конца XIX — начала XX в. было выдвижение и реализация
вполне определенной программы аксиоматизации матема-
математических теорий. В ее рамках многие «реальные» матема-
251
тические теории превращались в формальные системы или
формальные аксиоматические теории. При отсутствии иных
программ не удивительно, что то же превращение основа-
основатели стандартного подхода попытались осуществить и для
естественнонаучных теорий. При этом имелось в виду вос-
воссоздание наряду с реальной научной теорией ее более
совершенной в логическом отношении модели.
Известно, что формальная система рассматривается
как некоторое подмножество множества выражений (пред-
(предложений) логико-математического языка, для которых
определены правила дедукции. Соответственно и рекон-
реконструируемая с ее помощью научная теория представала
как определенная система предложений. В этом смысле
стандартный подход характеризуется некоторыми автора-
авторами как микрологический, поскольку он ориентируется на
реконструкцию отношении между предложениями, система
которых отождествляется с теорией.
Напротив, исходной «клеточкой» для структуралистско-
структуралистского подхода является не предложение внутри теории, а рас-
рассмотрение теории как единого целого — некоторой систе-
системы. В этом смысле структуралистский подход может быть
охарактеризован как макрологический.
Если при микрологическом подходе в центре находятся
отношения между отдельными элементами теорий, то при
макрологическом — отношения между самими теориями и
их системами (например, сетями теорий) [Бальцер, Снид,
1977, 1978].
Хотя логико-лингвистический подход и принято назы-
называть стандартным, в его рамках существуют несколько
вариантов реконструкций научных теорий. Всех их объе-
объединяет общая установка на представление научной теории
в виде формальной аксиоматической теории. «Эмпириче-
«Эмпирическим» основанием для этого является следующий бесспор-
бесспорный факт: научные теории при их изложении в статьях,
монографиях, учебниках, лекциях действительно предста-
предстают в виде системы предложений. Исходя из этого факта,
стандартная реконструкция ставит своей целью эксплика-
экспликацию с помощью понятий логико-математического языка и
дедуктивной системы: 1) каждого отдельного предложения
научной теории; 2) отношений между предложениями;
3) интерпретации предложений и теории в целом, то есть
связи теории и действительности.
Вводимые с этой целью спецификации фактически не
затрагивают понятия логико-математического языка и фор-
формальной аксиоматической теории, а модифицируют прежде
всего общие для них понятия алфавита и правил построе?
252
ния языка из алфавита. Действительно, в математической
логике понятие дедуктивной системы К определено лишь
при задании определенного логико-математического языка
к. Это же предполагается справедливым для стандартной
реконструкции. Поэтому специфика естественнонаучных
теорий по сравнению с математическими должна быть уч-
учтена на уровне языка до построения формальной теории,
аксиоматизирующей реконструируемую научную теорию.
Считается, что такая возможность предоставляется специ-
специфической для стандартного подхода дихотомией «теорети-
«теоретическое — наблюдаемое» [Карнап, 1959]. Согласно ей, сим-
символы алфавита А разбиваются на символы описания на-
наблюдений Ае, включающие ряд простейших математиче-
математических символов типа =, ^, ^ и символы простейших ло-
логических связок V» Л» 1 (или их словесные эквиваленты
типа «равно», «или», «и» и т. п.) и теоретические символы
Аи Символы, не являющиеся теоретическими, относятся к
числу символов описания наблюдений, и наоборот.
В свою очередь, теоретические символы разбиваются
на математические Ат и символы конкретных научных об-
областей As. К числу последних относятся, например, сим-
символы химических элементов, названия элементарных час-
частиц или их символы (п, р, е, п, 2° и т. п.), символы,
обозначающие энергию (Е), массу (т) и т. д. В действи-
действительности разные части алфавита А могут пересекаться.
Например, в химических теориях знак «+» используется
и как символ языка химии для описания химических ре-
реакций, и как математический символ сложения чисел.
Однако так как обычно из контекста ясно, как использу-
используются эти общие знаки, то для простоты изложения будем
считать такие символы различными (подобно омонимам
естественного языка) и предполагать, что подмножества
разбиения алфавита А не пересекаются. В Ат включаются
те математические и логические символы, которые не вхо-
входят в Ае (например, кванторы, модальные операторы
и т. д.).
Кроме алфавита для построения языка необходимо ука-
указать правила образования выражений (предложений) язы-
языка. В множестве этих правил CR также можно выделить
определенные подмножества соответственно различиям в
правилах образования математических, теоретических, ло-
логических и других выражений.
Это правила построения теоретических выражений CRt
и правила построения CRe эмпирических выражений (то
есть всех выражений языка ??, включающих только сим-
символы описания наблюдения). Среди правил CRtt также
253
можно выделить два подмножества ORm и С& — правили
построения математических выражении, то есть всех вы-
выражений языка, содержащих только символы из Ат, и
правила построения выражений конкретной научной об-
области, то есть всех выражений языка, содержащих только
символы из As. Наряду с этими подмножествами множе-
множества правил построения выражений языка, учитывая ре-
реальную практику науки, необходимо выделить и правила
построения «смешанных» выражений, то есть выра-
выражений, содержащих математические и конкретно-научные
(CRms), математические и эмпирические (CRme), конкрет-
конкретно-научные и эмпирические (CRse) символы и, наконец,
правила образования CRmse выражений, содержащих все
три типа «основных» символов.
О необходимости выделения всех этих подмножеств
множества правил построения выражений языка свиде-
свидетельствует нетривиальность, скажем, таких обычных с
современной точки зрения выражений, как «перемещение
макротела описывается дважды дифференцируемой непре-
непрерывной функцией» (CRms), «измеряемые значения образу-
образуют эллипс» (CRme), «масса измеряется с помощью рычаж-
рычажных весов» (CRse), «экспериментально измеренный заряд
тела равен 10 зарядам электрона» (CRmse) и т. д.
Как известно, язык получается применением правил из
CR к алфавиту А. Так как алфавит разбит на три непересе-
непересекающиеся множества А = Аы [} Аа [) Ав ив правилах пост-
построения выделен также набор непересекающихся множеств,
то тем самым заданы подъязыки языка ??. В принципе мож-
можно выделять следующие подъязыки: i?m, (?t, &в, {?ms, &?me,
^ee> t?,mse- Стандартная реконструкция ограничивается обыч-
обычно рассмотрением только трех подъязыков: языка наблюде-
наблюдений (?в, получаемого применением правил из CRe к элемен-
элементам из Ае; &тв, получаемого применением правил из CRme
к элементам из Ав [} Ат и служащего для построения рас-
расширенного языка наблюдений ?me = ?m (J <?в Ц *?тв, где
язык (?т получается применением правил из CRm к алфавиту
Ат; теоретического языка (?,и получаемого применением пра-
правил из CRt к элементам из At.
Фактически в любой научной теории можно выделить
гораздо большее число подъязыков. Во-первых, это связа-
связано с тем, что в любом языке можно выделить по крайней
мере два уровня: объектного языка и метаязыка. Во-вто-
Во-вторых, это объясняется использованием данной теорией по-
понятий и представлений других теорий, у каждой из кото-
которых есть свой язык. Примерами таких различных мате-
математических теорий могут служить математическая логика,
254
которая в явном или неявном виде используется пр&кШ-
чески во всех теориях, или теория групп, используемая
в физических теориях (теория гравитации, квантовая ме-
механика, теория элементарных частиц и т. д.). Примерами
конкретных научных теорий, используемых почти во всех
современных физических теориях, могут служить специ-
специальная теория относительности и квантовая механика. Для
исключения неоднозначности математические и специаль-
специальные теоретические символы должны быть помечены, чтобы
зафиксировать их принадлежность к определенным мате-
математическим и естественнонаучным теориям. Но для просто-
простоты изложения ограничимся выделением подъязыков по
основным указанным выше признакам.
Как следует из основных посылок стандартной рекон-
реконструкции, главной частью научной теории считается исчис-
исчисление К в языке {?. Обычно при этом понимается логиче-
логическое исчисление (формальная аксиоматическая теория, де-
дедуктивная система) [Саппе, 1974, с. 50]. Это означает,
что в языке выделена определенная система аксиом Р
(законов как данной научной области, так и используемых
в ней), то есть некоторое множество выражений язы-
языка ??, и правила получения одних выражений из других
(в логике обычно используются modus ponens и подста-
подстановка). В то же время в конкретных научных теориях
(например, физических) используются и другие правила
получения утверждений данной теории. Эти правила име-
имеют индуктивный характер и хотя в логике они не явля-
являются общепринятыми, тем не менее предложены матема-
математические конструкции, позволяющие их формализовать
[Блум, Блум, 1975; Голд, 1967; Бургин, 1983].
Кроме того, для задания исчисления К необходимо
определить частичную функцию истинности tr, то есть
частичное отображение из ^ в двухэлементное множе*
ство {истина, ложь} или {1, 0}. Иногда рассматривается
множество значений истинности с большим числом значе-
значений (квантовая логика, паранепротиворечивые логики
и т. д.). При этом естественно предполагать, что все вы-
выражения исчисления К являются истинными. Более де-
детальный анализ логических4 исчислений осуществлен в ра-
работе В. А. Смирнова [1972].
Важнейшей частью любой научной теории являются ее
интерпретации, то есть частичные функции, отображаю-
отображающие языки научной теории в области интерпретации. Выше
было выделено множество подъязыков языка ??. Именно
для этих языков и необходимо задавать функции интер-
интерпретации. В стандартной реконструкции это делается сле-
255
дующим образом. Для языка наблюдения &л интерпрета-
интерпретация проводится с помощью указания на наблюдаемые кон-
конкретные события, объекты и т. д. Сами конкретные собы-
события и объекты не могут входить в теорию — им должна
быть сопоставлена некоторая абстрактная конструкция. На
ранних этапах развития естествознания такая конструкция
носила преимущественно описательный характер, в настоя-
настоящее время все большее распространение получает ее ма-
математическая формализация. В результате для построения
интерпретации подъязыков ??ви <?те реальным наблюдае-
наблюдаемым событиям, объектам и явлениям сопоставляется не-
некоторое множество D, элементам которого соответствуют
наблюдаемые, точнее говоря, измеряемые величины. Меж-
Между этими величинами могут иметь место различного рода
зависимости и связи, представляемые отношениями
Р\,..., рн на множестве D.
Обычно при стандартной реконструкции область ин-
интерпретации языка {?.е никак не конкретизируется •— она
только называется, и ей не сопоставляется никакая мате-
математическая конструкция или объект. В результате того,
что одна из задач данной работы — произвести строгий
анализ имеющихся реконструкций, то становится необхо-
необходимым сопоставлять области интерпретации языка i?e не-
некоторую точно определенную математическую конструк-
конструкцию.
В качестве этой конструкции будет рассматриваться
система 6= <?>, рх рк>, являющаяся моделью в обыч-
обычном логическом смысле. При этом рассматривается не од-
одна, а ряд различных интерпретаций с различными мно-
множествами D и различными функциями интерпретации.
Здесь приводится общая форма интерпретаций. В случае
необходимости она детализируется.
Интерпретация ie сопоставляет некоторым элементам язы-
языка ^в элементы множества D и связи между ними, описы-
описываемые отношениями pv ..., pk (ie : t?e ->6).
Интерпретация tme сопоставляет некоторым элементам
языка ??те элементы множества D и связи между ними,
описываемые отношениями pv ..., pk (ime : ^me ^ 9)- Отме"
тим, что при стандартной реконструкции построение интер-
интерпретаций ie и ime, как правило, не анализируется и рас-
рассматривается весьма приблизительно на неформальном
уровне. Более того, проблема построения интерпретации
ime нередко не осознается. _
Для интерпретации it языка t?t используется язык Я1те,
с помощью которого строится область интерпретации. Имен-
256
НО такой областью Является множество &(??„„,) бсех под-
множеств выражений языка &тв. При этом отображение it
строится с помощью так называемых правил соответствия.
Одной из важнейших проблем, порожденных стандарт-
стандартной реконструкцией научных теорий, является так назы-
называемая элиминация теоретических терминов без изменения
эмпирического содержания теории.
С точки зрения проведенного анализа возможность эли-
элиминации равносильна тому, что отображение it задано на
всем языке ??,, а множеством значений будут только одно-
одноэлементные подмножества из &№тв), то есть выражения
языка ?тв [Майер, 1983].
В результате стандартная реконструкция научной теории
представляется в следующем виде:
A=Am{jAa\jAe;
CR = {CRt = CRm U CRS U СЯтв, CRme, CRe, CtfM, Ctfm4e};
й=й.ий.ийти^ийт.ийм.иймж;ам.=ймий.ий«.;
K = &,P), /г:?->{1, 0};
6 = {D, pt р^);
(в случае элиминации теоретических терминов it: ??t -> ??me)
Здесь следует отметить, что множество постулатов Р
(законов теории) разбивается на множество математиче-
математических законов Рт и множество законов данной научной
области Ps. На начальных этапах развития теории в ней
могут быть и эмпирические законы Ре.
Не случайно наиболее интенсивная критика стандарт-
стандартной реконструкции началась при сопоставлении вытекаю-
вытекающих из нее взглядов на природу и закономерности разви-
развития науки с данными истории науки о становлении и раз-
развитии реальных научных теорий (допущение нейтрального
и единого для всей науки языка наблюдений; кумуляти-
вистская модель развития научного знания и т. д.). Оста-
Остановимся только на тех моментах критики, которые важны
для понимания причин возникновения и основных идей
структуралистской реконструкции научных теорий.
Так, критики зафиксировали отсутствие достаточно
мощных логико-математических языков, способных выра-
выразить специфику математических средств реальных, зрелых
научных теорий (фактически в стандартном подходе ис-
использовался только логический язык исчисления предика-
предикатов первого порядка). В силу того что, с одной стороны,
17 - 6-524 257
подавляющее большинство вариантов стандартной рекон-,
струкции полагало беспроблемным существование таких
языков, а, с другой стороны, не было осуществлено их
реальное построение, не удивительно, что стандартному
анализу подвергались лишь весьма узкие фрагменты на-
научных теорий. Именно, те фрагменты, которые не связаны
с нетривиальным использованием сложных математических
средств: дифференциального и интегрального исчисления,
функционального анализа, теории гильбертовых про-
пространств и т. д.
В качестве альтернативы формализации с помощью по-
построения аксиоматической теории была предложена кон-
концепция формализации через введение теоретико-множест-
теоретико-множественного предиката. Она восходит к работам Дж. фон Ней-
Неймана по основаниям квантовой механики и к его модели-
моделированию с помощью теории игр экономического поведения.
Одним из ее активных пропагандистов в сфере логики и
методологии науки является П. Суппес.
Содержательно суть этой концепции заключается в вы-
выражении на языке теории множеств некоторого предиката,
в определение которого входят законы рассматриваемой
теории. Так, взяв основные аксиомы теории групп, можно
определить теоретико-множественный предикат «быть
группой». Тогда в качестве элементов области истинности
этого предиката выступают те и только те сущности, на
которых он оказывается истинным, то есть группы.
Аналогично этому можно ввести теоретико-множествен-
теоретико-множественный предикат «быть моделью классической механики», в
определение которого входят законы Ньютона и исполь-
используемые для их выражения математические средства. Ис-
Истинным этот предикат будет для тех и только тех объек-
объектов, применение к которым утверждений классической ме-
механики приводит к их экспериментальному подтверждению.
При этом открывается возможность учитывать и физиче-
физические условия, в которых находятся эти фрагменты, и сте-
степень точности измерения их характеристик.
При теоретико-множественной формализации научных
теорий существенно меняется и представление о форме
утверждений теории о мире: они имеют вид не отдельного
предложения теории, содержащего термины языка наблю-
наблюдения, а будут предложениями, содержащими некоторым
образом всю теорию.
С естественнонаучной точки зрения под характеристи-
характеристиками моделей теоретико-множественного предиката науч-
научной теории подразумеваются описания фрагментов мате-
материального мира, заданные на них те или иные функции
258
или отношения и их значения, измеренные в процессе экс-
экспериментального исследования этих фрагментов. Напри-
Например, трактуя электрон при его движении вокруг ядра как
модель нерелятивистской квантовой механики, ему сопо-
сопоставляют функции массы, заряда, спина, положения и им-
импульса, а также вполне определенные значения некоторых
из них: величины массы, заряда, спина. В свою очередь,
функции положения и импульса связаны известным соот-
соотношением неопределенностей и т. д.
Отношение перечисленных функций к квантовой меха-
механике не одинаково в следующем смысле. Некоторые из
них — функция массы и функция заряда — были измерены
до возникновения квантовой механики, тогда как функция
спина и ее значение были определены и измерены лишь-
на достаточно высоком уровне развития этой теории. Учет
подобного рода фактов позволяет ввести представление
о различных типах моделей теоретико-множественного пре-
предиката, формализующего реконструируемую теорию. Это
введение ассоциировано с пересмотром обычного понима-
понимания дихотомии «теоретическое — наблюдаемое».
С этим пересмотром также связана критика стандарт-
стандартного подхода. Исследователями было отмечено, что дихо-
дихотомия «теоретическое — наблюдаемое», столь важная для
стандартной реконструкции научных теорий, является, по
сути, дихотомией «ненаблюдаемое — наблюдаемое». При
отсутствии положительной характеристики «теоретическо-
«теоретического» граница между теоретическими терминами и термина-
терминами наблюдения делалась зыбкой и изменчивой в процессе
развития науки. В сферу наблюдаемого «переходило» с
развитием теории все больше теоретических терминов.
Однако, как следует из стандартной реконструкции, рас-
рассмотрение теоретического термина как «ненаблюдаемого»
не вытекает из его роли в теории. Дело в том, что исход-
исходная дихотомия задается на уровне языка — до построения
в нем теории.
Обращало на себя критическое внимание и то, что по-
понимание «наблюдаемого» никак не связано с принципиаль-
принципиальной ролью процедур измерения. Они оказываются важны-
важными как для возникновения новых теорий и их дальнейшего
применения, так и для оценки на истинность их утвер-
утверждений о тех или иных материальных фрагментах. Так,
возникновение квантовой теории немыслимо без прогресса
измерительной техники в области спектроскопии и термо-
термодинамики. Вряд ли было оправданным, заменяя «наблю-
«наблюдаемое» «измеримым», характеризовать «теоретическое»
как «неизмеримое».
17* 259
Нетривиальная пбпытка связать понятия «измеримое»
и «теоретическое» была предпринята Дж. Снидом [1971].
Основой предложенной им модели является множество D
материальных объектов или фрагментов материального
мира и набор функций на этом множестве. Согласно вы-
выдвинутому им критерию «теоретического», функция явля-
является Г-теоретической по отношению к некоторой естест-
естественнонаучной теории Т, если измерение ее значений пред-
предполагает истинность некоторого применения данной теории.
Например, в ньютоновской классической механике в
качестве ее примитивных функций выступают положение,
масса и сила. При ее теоретико-множественной реконструк-
реконструкции две последние функции оказываются Г-теоретически-
ми по отношению к классической механике. Любое изме-
измерение их значений предполагает, что измерительные при-
приборы являются моделями теоретико-множественного пре-
предиката, формализующего эту теорию. Измерение массы
осуществляется с помощью рычажных весов, машины Ат-
вуда, пружинных весов, силы с помощью динамометра и
т. д. Положение является Г-нетеоретической функцией по
отношению к классической механике, так как существуют
измерительные процедуры, не предполагающие при своей
реализации истинности классической механики (измерение
положения тел с помощью оптических методов и гео-
геометрии).
Введение нового понимания теоретического повлекло
разбиение множества функций, характеризующих с точки
зрения данной теории Т некоторую материальную систему,
на два подмножества. Это разбиение подобно разбиению
алфавита символов на множество теоретических символов
и символов наблюдения. В результате описание модели
теории путем введения теоретико-множественного предика-
предиката приобретает вид ф, пи ..., nm, tu ..., tk>, где D — не-
непустое множество материальных объектов, П\,..., пт — со-
совокупность Г-нетеоретических функций, a h,...,tk — сово-
совокупность Г-теоретических функций.
Если совокупность всех функций, как Г-теоретических,
так и Г-нетеоретических, удовлетворяет аксиомам теории
Т, то говорят о ее моделях (от) и рассматривают их мно-
множество М. Если выполнимость аксиом данной теории на-
находится под вопросом, то вводится понятие потенциальной
модели отр и множества потенциальных моделей Мр. Оче-
Очевидно, что -MsAfp. Совокупность наборов вида (D,
flu..., fim), то есть описаний материальных систем вместе
с Г-нетеоретическими функциями, образует множество ча-
частичных потенциальных моделей Мрр. Каждый его элемент
260
несет информацию, получение которой не предполагает
наличия или применения теории Т. Так, для небесной ме-
механики в роли частичных потенциальных моделей высту-
выступают планеты вместе с известными из многовековых астро-
астрономических измерений функциями их положения на не-
небесной сфере. Потенциальными моделями оказываются те
же планеты вместе с функциями положения и с функция-
функциями массы и силы. Моделями же небесной механики ока-
оказываются такие потенциальные модели, Г-теоретические
и Г-нетеоретические функции которых удовлетворяют ее
известным законам и допущениям (центральный характер
сил, законы Кеплера и т. д.).
Переход от Мрр к Мр связан с так называемым отобра-
отображением теоретизации, то есть с добавлением к совокуп-
совокупности Г-нетеоретических функций совокупности Г-теорети-
ческих функций. Переход от Мр к М осуществляется с по-
помощью выбора таких потенциальных моделей, которые
удовлетворяют аксиомам теории или теоретико-множест-
теоретико-множественному предикату.
Кроме введения представления о трех типах моделей
теоретико-множественного предиката, важным следствием
нового понятия теоретического является введение еще од-
одного вида утверждений теории о мире. А именно фикси-
фиксируется то, что множество предполагаемых моделей теории
Т является элементом некоторого выделенного подмноже-
подмножества С множества всех подмножеств множества Мрр. Это
подмножество С определяется такой совокупностью час-
частичных потенциальных моделей, которая может быть пре-
превращена посредством добавления Г-теоретических функций
в подмножество множества моделей М.
Иначе говоря, данный вид эмпирических утверждений
теории Т выражает то, что некоторые материальные си-
системы с Г-нетеоретическими функциями могут быть пре-
превращены путем приписывания им Г-теоретических функций
в модели теории Т. При этом истинность эмпирического
утверждения зависит от того, позволяет ли найденная экс-
экспериментальным путем информация об этих функциях,
связях между ними и их значениях превращение частич*
ных возможных моделей в модели.
Например, если силы в механической системе носят
центральный характер (то есть направлены по соединяю^
щей два тела прямой), обратно пропорциональны квадрату
расстояния между ними и прямо пропорциональны произ-^
ведению их масс, то в качестве моделей механики цен-г
тральных сил могут выступать движения планет вокруг
центрального светила, Цо при принятых допущениях дви-
061
жение человека по комнате не может быть превращено
в модель такой механики — здесь существенную роль игра-
играют силы трения, которые не являются центральными. Хотя
перемещение человека по комнате и является частичной
возможной моделью данной формы механики в том смыс-
смысле, что ему может быть сопоставлена определенная функ-
функция перемещения, утверждение о том, что эта частичная
возможная модель может быть превращена в модель ме-
механики центральных сил, является ложным. Ложным оно
оказывается на основе информации, полученной из реаль-
реальных измерений функции перемещения человека по комна-
комнате. В этом смысле истинность эмпирического утверждения
теории о том, что некоторый материальный фрагмент мо-
может рассматриваться как модель данной теории, зависит
от экспериментальной информации о его реальном пове-
поведении. Возвращаясь к примеру с перемещением человека
по комнате, можно сказать, что отвечающая ему частич-
частичная возможная модель не является элементом вышеупо-
вышеупомянутого выделенного множества С для механики цен-
центральных сил.
Эти содержательные представления об особенностях
научной теории и ее применении получают в структура-
структуралистском подходе следующее формальное представление
[Бальцер, Снид, 1977, 1978].
Определение 1. X является т + k матрицей, если
и только если X состоит из элементов х, имеющих вид
(D, пх пт, tx tk), где D — некоторое множество, щ :
D-+Rt, tj-.D-^-Rj — соответственно Т-нетеоретические и
Т-теоретические функции из D в множества Rt, R,, 1 ^ г^
</я, !</<*.
Определение 2. Ж является ядром теории, если и
только если существуют Мр, Мрр, М и С такие, что 1) Ж =
= (Мр,МрР, М, С); 2) Мр является m+k матрицей; 3) Мрр=-
= {(D, пх пт) | a*i th ((D, пх пт, tt /ft> еМр)};
4) Мс=Мр; 5) Сс=<Р(Мр), Сф0,0 ?С,ухеМр^{х}еС.
Мр, Мрр, М и С называются соответственно множества-
множествами возможных моделей, частичных возможных моделей,
моделей и ограничений (constraints). Содержательно с по-
помощью ограничений выражается взаимозависимость мо-
моделей, то есть требования типа равенства массы матери-
материального объекта независимо от того, физической частью
каких материальных систем, являющихся моделями меха-
механики, он является.
Пусть U — некоторое множество и ф A1) — множество всех
его подмножеств. Тогда, по определению имеем ^г (U) =*
= 9(U) и ЧРп (U) = 9 (#>"-' Щ для всех п = 2,3,...,
Для ядра Ж = (МР, Мрр, М, О определяются индуктив-
индуктивным образом функции г1: Ф1 (Мр) ->¦ Ф (Мрр) следующим пу-
путем: r°((D, пг пт, tlt..., *ft» = <D, пг пт) и для X 6
? 9l+l (Mp) гж (X) = {rc (Y) | У ? X}; а также рассматривается
множество А (Ж) = г1 ^ (М) П Q-
Функции гп являются проекциями ^"(Мр) на ^(Мрр),
«обрезающими» теоретические функции tlt..., tk. А (Ж) выра-
выражает эмпирическое содержание теории с ядром Ж. Это мно-
множество А (л) выделяет множество частичных возможных мо-
моделей, которые могут быть превращены в множество мо-
моделей М таким образом, чтобы они одновременно удов-
удовлетворяли и ограничению С. Например, в эмпирическое
содержание механики центральных сил входят планеты
при их движении вокруг центрального светила, падения
тел в поле тяготения, но в него не входят движения чело-
человека по комнате. Здесь следует учесть, что, скажем, Земле
приписывается одно и то же значение массы, независимо
от того, исследуется ли поведение системы «Земля—Солн-
«Земля—Солнце» или системы «Земля—Луна».
Определение 3. Т является теоретическим элемен-
элементом только и если только существуют Ж и \ такие, что
1) Т = EГ, 1>; 2) Ж является ядром; 3) Ig=^(Mpp).
I называется областью предполагаемых применений
теоретического элемента Т. В нее, как отмечалось в при-
примере с механикой центральных сил, могут входить и такие
частичные возможные модели и их совокупности, которые
не могут быть превращены на основе известной о них ин-
информации в модели теории.
Определение 4. Если Т—(Ж, 1> является теоре-
теоретическим элементом, то тогда предложение вида \'=А(Ж)
является формой эмпирического утверждения теории Т.
Определение истинностного значения полученного ут-
утверждения «\^А(Ж)» предполагает использование экспе-
экспериментальной информации об области предполагаемых
применений в отмеченном выше смысле.
Приведенные определения не являются наиболее со-
совершенными и допускают дальнейшее развитие. Однако
они хорошо выражают сущность структуралистского под-
подхода и поэтому являются достаточными для решения той
задачи, которая поставлена в настоящей работе, а именно
задачи сопоставления двух основных на сегодняшний день
подходов к реконструкции научных теорий.
В принципе, и стандартная и структуралистская рекон-
реконструкции обладают достоинствами. Так, если обратиться
к первой, то видно, что действительно любая научная тео-
263
рия в естествознании формулируется на некотором логико-
математическом языке, в ней выделяются исходные поло-
положения и основные законы, правила рассуждений исполь-
используют правила математической логики. В стандартном под-
подходе также проводится определенная экспликация соотно-
соотношения теории и действительности в форме соотношения
теоретического языка и языка наблюдений. Это свиде-
свидетельствует о том, что он адекватно отражает ряд важных
особенностей научной теории.
Однако каждой научной теории сопоставляется неко-
некоторое множество ее применений, теоретические описания
которых не являются независимыми. Истинность утвер-
утверждений естественнонаучных теорий не является чисто ло-
логической функцией, а должна оцениваться на основе эмпи-
эмпирической информации. Следовательно, и структуралистский
подход отражает существенные особенности научных
теорий.
Вместе с тем можно отметить и ряд недостатков как
стандартной, так и структуралистской реконструкции. На-
Например, в первой явно не выражается соотношение мате-
математического языка &т и языка конкретной научной об-
области ??„. Вся математика, по сути, сводится к логике,
в то время как без использования многих развитых мате-
математических концепций нельзя получать нетривиальные
утверждения о мире. Хотя сведение математики к логике
и возможно, но практически, оно не реализовано и может
настолько усложнить и затемнить суть дела, что работать
в таком контексте будет практически невозможно.
Математика играет роль не только инструмента сжа-
сжатия экспериментальной информации. В современных усло-
условиях она является незаменимым методом познания дей-
действительности. «И она вполне достигает этого, причем
многие ученые нашей эпохи считают, что истинное пони-
понимание действительности может иметь место лишь тогда,
когда для всей совокупности рассматриваемых явлений
построена строгая и последовательная математическая мо-
модель. Великие современные физические теории развива-
развиваются и достигают своей кульминации путем использова-
использования и создания таких моделей, а для обеспечения этого
они либо обращаются за помощью к уже достаточно раз-
разработанным областям математики, либо энергично стиму-
стимулируют развитие новых математических структур» [Лих-
нерович, 1982, с. 129].
Кроме того, понимание стандартным подходом теоре-
теоретического может рассматриваться лишь как первое при-
приближение — теоретическое истолковывается как ненаблю?
Щ
даемое и тем самым мало связано с реальными функция-
функциями научных теорий. В свою очередь, свойственное стан-
стандартному подходу понимание наблюдаемого приводит к
фактическому исключению из реконструкции анализа про-
процедур измерения, которые важны для развития теории и
необходимы для проверки истинности их утверждений о
мире. Нечетко отражена связь между функциями интер-
интерпретаций и функцией истинности.
Не лишен недостатков и структуралистский подход.
В нем явно не представлен тот очевидный факт, что любая
научная теория формулируется на некотором языке (или
даже на множестве языков). Внутри теорий и между ними
имеются различные дедуктивные связи, отражаемые этим
подходом в слабой степени. Так же, как и в стандартном
подходе, определение многих конструкций страдает нечет-
нечеткостью. Например, не определен явно статус носителей
моделей из множеств Мрр, Мр и М, не ясно, являются они
концептуальными системами или же фрагментами матери-
материального мира.
Все это настоятельно требует не только воспроизведе-
воспроизведения этих реконструкций в рамках единой системы, но и
построения в ней такой реконструкции, которая позволи-
позволила бы объединить достоинства стандартного и структура-
структуралистского подходов.
Из числа работ в этом -направлении отметим серию
публикаций В. Ранталы и Дж. Пирса, которые в своих
работах также описали некоторые недостатки каждого из
двух основных подходов и сформулировали задачу объеди-
объединения их положительных сторон в единой модели. Ими
построена математическая модель научной теории, назы-
называемая теоретико-модельной, в определенной степени объ-
объединяющая существенные стороны логико-лингвистической
и теоретико-множественной реконструкций.
Теория определяется как набор Т = (т, N, М, Я), где
т — некоторая многосортная сигнатура; К — класс моделей
сигнатуры т; itgjV; $— совокупность отношений вида R=
= {(МХ Мп; h),...} (л>0), где Мх Мп?Л, А =
= (hv..., hh) (fe>0) и А,,..., А,, — отношения между эле-
элементами моделей Mv ..., М„. При этом делается дополнитель-
дополнительное предположение, что классы М, Я, Я определяются на
языке теории множеств, а М и К замкнуты относительно не-
некоторых классов морфизмов. Кроме самой теории Т, рассмат-
рассматривается некоторая логика L сигнатуры т, в которой содер-
содержатся в качестве компонентов класс высказываний Sent^r),
класс StrL(T) моделей этой же сигнатуры и отношение истин-
нрсти |=?, с помрщью которого определяется истинность вы-
265
сказываний из Sent^t) в моделях из StrL(T): если М ? StrL(T)
и 9 6SentL(T), toM\=l<p означает, что высказывание q> истин-
истинно в модели М. Логика L, связанная с теорией Т, должна
быть адекватной для Т в следующем смысле: классы М и N
определимы в L, то есть существуют классы Sent M, Sent yVs
s SentL (т), такие, что М 6 М О УФ 6 Sent М {M \=L4>) и М 6
?./V'«=>V(p6Sent./V(M|=i(p). Можно предполагать, что и Л
должно быть определимо в L, хотя у авторов это явно
не сказано, а говорится только, что Л определимо на язы-
языке теории множеств. Все эти' конструкции позволяют по-
построить достаточно строгую математическую модель на-
научных теорий и получать с ее помощью интересные резуль-
результаты об отношениях между теориями.
Вместе с тем, как отмечают сами авторы, используемые
ими технические средства, а именно обычные логические
исчисления, позволяют выразить только часть содержа-
содержательных идей теоретико-множественного подхода. Так, из-
известно, что реальные физические теории, не говоря уже о
других менее математизированных областях науки, не яв-
являются полностью аксиоматизированными дедуктивными
системами [Броди, 1981]. Поэтому возникает необходи-
необходимость в разработке математической модели научных тео-
теорий, не ограниченной рамками традиционных логических
средств и включающей в себя все предшествующие ре-
реконструкции.
Внимательный анализ «феноменологии» естественнона-
естественнонаучного мышления позволяет обнаружить в нем целую
иерархию языков посредников [Манин, 1979а]. Среди них
важное место занимает естественный язык, который ис-
используется в процессе открытия, обсуждения и хранения
научного знания, но который плохо приспособлен для точ-
точной передачи и обработки содержания знания. Для реше-
решения этих задач был разработан язык математики, осуще-
осуществляющий в современной науке роль универсального язы-
языка посредника. Его основой в настоящее время служит
теория множеств. Однако сами множества оказываются
частным случаем более общей конструкции, называемой
именованными множествами. По самому своему строению
как раз именованные множества позволяют создать более
адекватный аппарат анализа естественнонаучного мыш-
мышления, чем это позволяет теория «обычных» множеств.
§ 3. Некоторые понятия
и методы теории
именованных множеств
Зафиксируем три семейства Ens, Set и Col множеств (или
классов) и их морфизмов. Совокупности всех объектов (то
есть множеств (и) или классов) из этих семейств будут обоз-
обозначаться ObEns, ObSet и ObCol соответственно. Совокупности
всех морфизмов (то есть отображений множеств (классов) или
отношений между ними) из этих семейств будут обозначать-
обозначаться MorEns, MorSet и MorCol соответственно. При этом пред-
предполагается выполнение следующих условий:
1) ObEns, ObSet = ObCol;
2) MorEns, MorSet e MorCol;
3) совокупность MorCol замкнута относительно произве-
произведений, то есть если отображения а: А ->?, ($: В -*-С (отно-
(отношения асДхВ, рейх С) принадлежат MorCol, где А,
Б, С 6 ObCol, той их произведение оф принадлежит MorCol.
Примерами таких семейств могут служить:
1. Совокупность Ens = Set = Col всех множеств и их
отображений в аксиоматике Цермело — Френкеля [Френкель,
Бар-Хиллел, 1966].
2. Совокупность Ens = Set = Col всех классов и их отоб-
отображений в аксиоматике Бернайса — Геделя [там же].
3. Совокупность Ens = Set = Col всех множеств и отно-
отношений между ними в аксиоматике Цермело — Френкеля
[там же].
4. Совокупность Ens = Set = Col всех множеств и их
отображений в аксиоматике Бернайса — Геделя [там же].
5. Совокупность Ens = Set = Col всех конструктивных
множеств (множеств слов) и конструктивных отображений
между ними [Марков, 1954],
6. ObEns — множество всех (конечных или бесконечных)
высказываний некоторого языка ?6, ObSet состоит из одного
объекта {0,1}, морфизмами в Ens будут вложения множеств
высказываний, а в Set есть только тождественное отображе-
отображение. ObCol = ObEns U ObSet, MorCol = MorEns U MorSet (J ^r,
где ^"г является совокупностью отображений (функций истин-
истинности) из множеств высказываний в множество {0,1}.
В Мог Col выделен некоторый подкласс MsMorCol. Это
выделение может проводиться произвольно, что позволяет
при помощи различных условий на класс М определять
конструкции, нужные в каждом конкретном случае. Так,
когда Ens = Set = Col состоит из всех множеств и их ото-
отображений (и отношений между ними), то в качестве М
чаще всего берется класс всех отображений (соответствен-
367
но, класс всех отношений). В то же время для конструк-
конструктивных множеств, рассмотренных в пятом примере, в ка-
качестве М более естественно взять либо все вычислимые
отображения, либо все частично вычислимые отображения,
то есть частичные отображения, задаваемые рекурсивны-
рекурсивными алгоритмами (типа машин Тьюринга или частично ре-
рекурсивных функций), либо все индуктивно вычислимые
отображения, т. е. частичные отображения, задаваемые
некоторым классом суперрекурсивных алгоритмов индук-
индуктивного типа, например, индуктивными машинами Тьюрин-
Тьюринга [Бургин, 1983].
Определение 5. Именованным (поклассу Мs MorCol)
множеством (или N-множеством) называется тройка X —
= (Х,а,1), где XgObEns, IgObSet: о:Хи-1(«сХх1) и
ccgM. В случае, когда а — многозначное отображение, име-
именованное множество X будет также называться мультииме-
нованным.
Определение б. Именованное множество X называ-
называется нормализованным, если а отображает X на все I,
то есть если а является сюръекцией (сюръективным отно-
отношением).
Отметим, что отношение а^АхВ называется сюръек-
сюръективным, если рг2а = {Ь ? В |д а 6 А ((а, Ь) ? а)} = В. Для отоб-
отображений сюръективность означает, что множество А отобра-
отображается на все множество В.
Рассмотренные ранее примеры совокупностей Ens, Set
и Col, если к ним применить описанную конструкцию, дают
различные примеры именованных множеств.
1. Совокупность всех именованных множеств (классов)
в аксиоматике Цермело — Френкеля (М= MorCol состоит
из всех отображений классов).
2. Совокупность всех именованных множеств в аксио-
аксиоматике Бернайса — Геделя (М= MorCol состоит из всех
отображений классов).
3. Совокупность всех мультиименованных множеств в
аксиоматике Цермело — Френкеля (М= MorCol).
4. Совокупность всех именованных множеств в аксио-
аксиоматике Бернайса — Геделя (М= MorCol).
5. Совокупность конструктивных в смысле А. А. Мар-
Маркова именованных множеств (М= MorCol).
6. В этом случае М состоит из всех функций истинно-
истинности и каждое именованное множество является некоторой
совокупностью высказываний с заданной на этой совокуп-
совокупности функцией истинности. Пусть множество высказы-
высказываний Ф& на языке ?f разбито на элементарные и состав-
составные, получающиеся из элементарных с помощью обычных
269
Логических связок *| , V й Д. Тогда в качестве М есте-
естественно взять такие функции истинности, которые произ-
произвольны только на элементарных высказываниях, а на
составных определяются по правилам классической
логики.
В этом случае именованные множества будут представ-
представлять собой полные и частичные исчисления высказываний
(алгебры высказываний), в которых элементарные выска-
высказывания будут играть роль констант.
Если в языке ^ имеются еще кванторы, переменные,
функциональные переменные и предикатные символы, то
именованные множества будут системами предикатов с за-
заданными на них функциями истинности. Для получения
исчислений предикатов (с двухзначной семантикой {исти-
{истина, ложь}) необходимо расширить совокупность MorCol
морфизмов систем предикатов. Для этого следует морфиз-
мом считать любое отношение выводимости одной системы
предикатов ni из другой системы яг, а не только отноше-
отношения включения jiiSjt2-
7. Еще один пример именованных множеств был фак-
фактически рассмотрен при описании логико-лингвистической
реконструкции научной теории.
В этом примере терминам {т} научных теорий соответст-
соответствуют их имена С А — символы констант из алфавита А язы-
языка {?., которые образуют множество СЛсгЛ. Благодаря это-
этому вводится именованное множество ©Л = ({т}, ?, С А), где
? — отображение именования. При этом в именованном мно-
множестве ©Л выделяются три именованных подмножества: ©Лт=
= ({lib U. CAJ, ©4 = ({а}, ?., СА.), ©Л8 = ({е}, С САе), где
{ja}, {а} и {е} — множества математических терминов, терми-
терминов конкретной научной области и терминов описания наб-
наблюдения соответственно.
Непосредственно из определений 5 и б вытекает
Лемма 1. Все именованные (по Щ множества будут
нормализованными тогда и только тогда, когда М содер-
содержит только сюръекции.
Определение 7. 1) множество X называется но-
носителем N-множества X и обозначается S(X); 2) I назы-
называется множеством имен, ^-множества X и обозначается
N(X); 3) отображение (отношение) а называется отобра-
отображением (отношением) именования ^-множества X и обо-
обозначается п(Х); 4) элемент a(x)el (для однозначного
отображения а) и множество a(x) = {a^l\((x, a)ea)}sl
(для отношения asXXI) называется полным именем эле-
элемента хеХ; элемент aea(jf) называется частным именем
элемента х.
269
Ё случае, когда а — отображение, будем говорить про-
просто об имени а (л:) элемента х. Можно показать, что при
выполнении некоторых естественных условий на совокупно-
совокупности Ens, Set и Col при построении именованных множеств
можно ограничиться рассмотрением только однозначных
отображений.
Естественной средой «обитания» именованных множеств
являются конструкции современной теоретической физики.
Рассмотрим в сжатом виде некоторые из них.
1. Ens является категорией, объектами которой будут
конечные системы материальных тел, подчиняющихся за-
законам классической механики, а морфизмами — тождест-
тождественные отображения таких систем и вложения одних си-
систем в другие в качестве подсистем. Set будет категорией
координатных систем статики, то есть объектами Set бу-
будут различные экземпляры трехмерного евклидового про-
пространства Е3, а морфизмами — трансляции этого простран-
пространства, которые позволяют перейти от одной системы коор-
координат к другой.
В качестве морфизмов из М берутся такие отображения
тел из систем SeObEns в точки пространства ?3е ObSet,
для которых выполняются некоторые естественные с фи-
физической точки зрения условия, обычно не формулируемые
в явном виде как «аксиомы». Например, положение о том,
что разным телам не может соответствовать одна и та же
точка в одной координатной системе. В этом случае име-
именованные множества имеют вид (S, /, Е3), а их морфизмы
выделяют такие отображения систем материальных тел,
при которых сами системы являются статическими (непод-
(неподвижными), а каждое материальное тело сопоставлено са-
самому себе, но уже в другой системе координат.
2. Категория Ens такая же, как и в предыдущем при-
примере. Set — категория инерциальных координатных систем
отсчета классической динамики, объекты которой облада-
обладают структурой четырехмерного евклидового пространства,
а морфизмами являются преобразования Галилея этих
систем.
Морфизмы из М сопоставляют телам из систем 5е
b кривые (траектории этих тел) в пространствах
ObSet, отображая, таким образом, S в ^(?4). При
этом для отображений из М выполняется ряд дополни-
дополнительных условий: 1) все траектории непрерывны; 2) каж-
каждая траектория имеет с любым сечением по времени в
точности одну общую точку; 3) траектории, сопоставлен-
сопоставленные разным телам, не имеют общих точек и т. д. Содер-
Содержательно первое условие выражает требование себетож-
270
дественности тел при их движениях, второе — нёвбзмож-
ность обратного движения во времени, третье — невозмож-
невозможность нахождения в одной точке двух тел.
В этом примере именованные множества имеют вид (S,/,
^(?4))/6М и /:S->^(?4). Иначе говоря, каждое именован-
именованное множество — это некоторая система материальных тел
классической механики (динамики), представленная в
определенной инерциальной системе координат. Морфизм
одного такого именованного множества в другое означает
переход к другой инерциальной системе координат для
некоторой системы материальных тел, и, возможно, рас-
рассмотрение ее в качестве подсистемы некоторой большей
системы материальных тел.
Таким образом, получается категория систем ки-
кинематики. Для категории классической динамики вместо
пространств ?4, в которых первые три координаты про-
пространственные, а четвертая — временная, нужно рассмат-
рассматривать пространства ?4ХЯ4, где /?4 — четырехмерное век-
векторное пространство над полем R действительных чисел,
в котором первые три координаты соответствуют векторам
сил, действующих на материальные тела, а четвертая <—
массам этих сил.
3. Аналогичным образом можно построить категорию
систем релятивистской механики. Для этого нужно: 1) в
качестве объектов из Ens брать системы материальных
тел, подчиняющихся законам релятивистской механики;
2) в качестве Set рассмотреть категорию инерциальных
координатных систем отсчета релятивистской механики,
морфизмами в которой являются преобразования Лорен-
Лоренца; 3) к условиям на класс М добавить требование, чтобы
все траектории принадлежали световому конусу (выраже-
(выражение релятивистского принципа причинности).
Отметим, что в качестве категории Ens можно взять
произвольные (конечные) системы материальных тел и их
тождественные отображения. Используя категорию имено-
именованных множеств, можно выделить те системы, которые
подчиняются законам релятивистской (классической) ме-
механики. Для этого берем в качестве морфизмов категории
Set преобразования Лоренда (преобразования Галилея),
а в качестве класса М — произвольные отображения вида
f: S-v?4. Тогда система S подчиняется законам (класси-
(классической) релятивистской механики, если а) по крайней ме-
мере, для одного именованного множества (S, f, № (?4))
выполняются условия на f, сформулированные для отобра-
отображений из М в примерах 3 и 4 (только в примере 3), и
б) для любых именованных множеств вида (S, f, 5s (?4))
271
и E, |f, Ф (Е*)) существует единственный морфизм йЗ
первого во второе.
Эти условия равносильны обычным постулатам реляти-
релятивистской (классической) механики. Так, первое из условий
выражает, в частности, постулат о том, что максимально
возможной скоростью в природе является скорость света.
Второе условие говорит, что переход от одной инерциаль-
ной системы координат к другой для систем материаль-
материальных тел происходит с помощью преобразований Лоренца
в релятивистской механике и преобразований Галилея в
классической.
Иааоиятл [Цаленко, Шульгейфер, 1974], что если дана неко-
некоторая совокупность Ж объектов и морфизмов (например, кате-
категория в математическом смысле этого понятия), то объект А
называется прямым произведением (в Ж) объектов At(i?l), ког-
когда задана система морфизмов, которые называются естествен-
естественными проекциями, яг: Л-*-Лг и для любого набора морфиз-
морфизмов аг: В -*• At существует единственный морфизм а: В -> А,
для которого при всех i?l выполняются равенства аяг = аг.
Морфизмы аг называются проекциями морфизма а и они од-
однозначно определяют а.
Прямое произведение обозначается как А = р|Лг(для ко-
нечного числа объектов как А = Ах х. .. х Ап). В категории
всех множеств и их отображений прямое произведение являет-
является множеством, состоящим из всех наборов, каждый из ко-
которых содержит в точности по одному элементу из каждого
множества At. Если для всех tD объекты At совпадают с
некоторым объектом С из Ж, то их прямое произведение [~[Лг
называется прямой степенью объекта С и обозначается С1.
Будем предполагать, что для множеств из Col обычным
образом определено понятие мощности [Бурбаки, 1965].
При этом мощность множества X 6 ObCol обозначается
CardCol X или |Х|. Каждая мощность называется карди-
кардинальным числом, а все кардинальные числа (мощности
множеств из Col) образуют совокупность CardCol.
Отметим, что отношение RsAxB называется частично
функциональным или квазифункциональным {Риге, 1963], если
для него выполнено условие уа 6 А уб 6 В {{а, Ь) 6 R /\ (а, с) 6
ЯЬ)
Лемма 2. Если a^XxI.X, I^ObCol, то a=|Jaa, все
отношения aasXxI частично функциональны и \ А| <| 111
272
Доказательство. Положим А = {а?11а* 6 X((х,
аN«)} и а„= {(х,а)\х?Х}. Тогда |А|<|1|, так как AgI
[Бурбаки, 1У65]. По построению каждое отношение аа час-
частично функционально и « «¦ (J аа.
Замечание. Из ае MorCol не обязательно следует
aas MorCol. Однако это будет выполняться во многих важ-
важных случаях, из которых укажем на следующие:
1. MorCol содержит все частичные отображения множеств.
2. MorCol состоит из всех рекурсивно перечислимых отно-
отношений.
Заметим, что a|(YJ) обозначает ограничение морфизма a
на множества Y и J, то есть если asXxI, то aLj)"
=afl (YxJ), а если a — отображение, то а|(у, j) отображает
Y в J и совпадает с а на множестве Y.
Если a:I->J и HsI, то а|н является ограничением
морфизма а на H.jto есть а|н = а|(Н л).
Определение 8. N-множество У =(Y, fJ, J) называется
N-под множеством N-множества X = (X, а, I), если Y s X,
Jsl и P = a|(YJ). Такое отношение между N-множествами
называется включением и обозначается У <=Х-
Из этого и предыдущих определений непосредственно вы-
вытекает
Лемма 3. Если У ^ X и в X отношение именования а
является частично функциональным (частично кофункциональ-
ным, функциональным), то тем же свойством обладает и
отношение именования Р в У.
Отношение R s A x В называется частично кофункциональ *
ным, если для него выполняется условие уб 6 В у a, d 6 A ((a, b) ?
(iR/\(d,b)(iR=>a — d; функциональным, если оно частично
функционально и для него выполняется еще и условие
Va6Aa^6B((a,6NR) (функциональные отношения —э го в
точности однозначные отображения); кофункциональным, ес-
если оно частично кофункционально и для него выполняется
еще и условие yb ? Вда 6 A ((a, b)?R).
Заметим, что из кофункциональности отношения а не вы-
вытекает такое же свойство для отношения р. Это видно из
следующего примера: X = {1,^}, I = {a, b}—i, a(l) = a=fi(l),
aBj = 6, Y = {1).
Нормализованное М-подмножество любого ^-множества од-
однозначно определяется своим носителем. А именно справед-
справедлива
Лемма 4.Если %,У^Х и N-множества % и У норма-
нормализованные, тоУ=% тогда и только тогда, когда S(y)—S{%).
18-6-524 273
Определение 9. Морфизмом N-множества Х = (Х,
а, I) в N-множество У = (Y, p, J) называется пара Ф = (q^,
ф2, где фх — морфизм (s Ens) из X в Y, ф2—морфизм (в Set)
из I в J и в Col выполняется равенство сир2=(р1р, то есть /сам-
мутативна следующая диаграмма
A A
a
Если Ф = (ф1) ф2) :#?->- 2/.; и ? =A15!, ij>2): 2/ -> % — мор-
физмы N-множеств, jo . произведение определяется обычным
образом: Ф? = (ф^, qp2ij>2): #?„-*• %.
Непосредственно из вышеприведенных определений вы-
вытекают
Лемма 5. Если классы MorEns, MorSet и MorCol
замкнуты относительно произведения морфизмов, у кото*
рых конец первого совпадает с началом второго, то тем же
свойством обладает и совокупность MoiWSet всех мор-
морфизмов N-множеств.
При этом если а морфизм из А в В, то А называется
началом а, а В — концом а.
Лемма 6. Если в MorEns для каждого объекта из
ObEns, а в MorSet для каждого объекта из ObSet со-
содержится тождественный морфизм, то для любого N-мно-
жества существует тождественное отображение в себя.
В совокупности MorNSet можно определить отношение
« следующим образом. Ф« ?, если выполняются условия:
1) ф = (ф1, ф2): Х-+ У, V = D>lt ij>2): X м-3/; 2) для любо-
любого элемента х из X=S(X) выполняется равенство ф1'Р(л:) =
=\-Р(х).
Отсюда вытекают
Лемма 7. Отношение « является эквивалентностью.
Лемма 8. Если Ф = (ф, ф2): X-+У « ^ = (ф, $2) '¦
Х~*~У> то Ф » Y. Подкатегория & категории Ж называет-
называется квазирефлективной, если каждому объекту А из J сопос-
сопоставлен объект & (Л) из ^ и морфизм % : А ~+ ? (А) таким
образом, что для любого морфизма а:Л^-В, где В???
существует морфизм р : ?? (А) -> 5, для которого выполняется
^Р«а при заданном отношении эквивалентности «.
Предположим, что в Set выполняется некоторый слабый
вариант аксиомы выбора.
Теорема 1. Л. Если Ens, Set и Col категории, то и
совокупность NSet, состоящая из всех N-множеств и их
морфизмов, является категорией;
274
В. Совокупность NNSet, состоящая из всех нормализо-
нормализованных N-множеств и их морфизмов, является квазиреф-
квазирефлективной подкатегорией категории NSet, если рассматри-
рассматривать N-множества с непустым носителем.
Доказательство. Первая часть теоремы непосред-
непосредственно вытекает из лемм 5 и 6 так же, как и то, что
NNSet будет полной подкатегорией в iVSet, так как в силу
леммы 1 совокупность NNSet образована тем же путем,
что и совокупность NSet (только, возможно, с другим
классом М),
Покажем рефлективность подкатегории NNSet в катего-
категории NSet. С этой целью для каждого именованного множест-
множества #?=(Х, а. I) из NSet, имеющего непустой носитель, ра-
разобьем его множество имен I на два подмножества: мно-
множество реальных имен \т — {а?\\а является именем (воз-
(возможно, частным) некоторого элемента х из X} и множество
идеальных имен \ы = 1\1Г. Положим а0 = а | (х> ir) и Хо =
= (X, а0, 1Г). По построению, Хо ? Ob NN Set. Выберем в 1Г
некоторый элемент а0 и зададим отображение ф0: I ~> 1Г,
положив ф0(а) = а для любого элемента а 6 1Г и ф0(Ь) = а0
для любого элемента Ь ? lid. Так как I = Ir U lid, то ф0 яв-
является отображением, определенным на всем множестве I.
Непосредственная проверка условий определения 9 показы-
показывает, что пара Фо = (lxt ф0) будет морфизмом из X в Хо-
Пусть задан некоторый морфизм Ф = (ф1( ф2):Д?->2/ и
ЛЛмножество У = (Y, |3, J) является нормализованным. Так
как S(X)=? 0, то и SB/)=#=0, где 0 — пустое множест-
множество. Положим iJj2 = ф2 [ir и покажем, что пара Фх = (фх, я|52)
будет морфизмом ЛЛмножества Хо в W-множество У.
Действительно, для произвольного элемента х из X имеем
«PiP (х) = р (ф1 (х)) = ф2 (а (х)) = ij52 (а (х)) = аг|з2 (х), так как
а (х) ? 1Г. Элемент х выбирается в X произвольным образом,
поэтому имеет место равенство фх|3 = аг|з2, т. е. по опреде-
определению 9 Фх является морфизмом .^-множеств.
Далее, Ф0Ф1 = Aх(р1, ф0ф2)=(ф1, ф0ф2). Поэтому Ф0Фг«
« Ф. Значит, в силу того, что Л^-множество X произвольно,
подкатегория NNSet является квазирефлективной в катего-
категории NSet. Это завершает доказательство теоремы.
Рассмотрим совокупности Ens0, Set0 и Col0, в которых
объекты те же, что и в совокупностях Ens, Set и Col, a
морфизмами являются только однозначные отображения из
MorEns, MorSet и MorCol соответственно. Будем предпо-
предполагать, что Set=:Se^,, Ens=Ens0 и для любого множества
IeObSet выполняются следующие условия: 1) в Set су-
существует прямая степень 1А при всех Asl, которая будет
прямой степенью и в Со10; 2) {IJeObSet; 3) Г=111{1}е
18* 275
eObSet. Все эти условия выполняются, например, если
Setj, является категорией всех конечных множеств и их
отображений. ^
Пусть Ж и & две пары совокупностей объектов (Ob Ж и
ОЬ?е) и морфизмов (Мог Ж и Мог^:). Пару такого вида
(Ob Ж и Мог Ж) будем называть предкатегорией, если каж-
каждой паре объектов А, В из ОЬЖ сопоставлено множество
НХ{А, В) из Мог Ж и для некоторых пар морфизмов опре-
определено их произведение, являющееся морфизмом. Функтор-
ным отображением из Ж в X называется отображение F из
Ob Ж в Ob ?? и из Мог Ж в Мог X, такое, что если а ?
6Я* (А В), то f{a)?He(F(A), F{B)), a если для двух
морфизмов из Ж существует их произведение, то оно отоб-
отображается F в произведение образов этих морфизмов в it. При
этом если всегда F (оф) = F (a) F ф), то F называется кова-
риантным, а если F (оф) = /' (р) F (а), то контравариангным
отображением. Вполне функторное отображение в дополне-
дополнение к этому удовлетворяет условию: для любого объекта А
из Ж имеет место F[lA) = lF<A), где \А — единичный мор?
физм, т. е. морфизм, являющийся нейтральным элементом
относительно умножения. Вполне функторное отображение
категорий является функтором [Цаленко, Шульгейфер, 1974].
Теорема 2. Для любого класса М отношений из
Мог Col существует класс отображений Мо из Мог Со10
такой, что существует ковариантное функторное вложение
всех N-множеств и их морфизмов, опреОеленных с помощью
М, в совокупность N-множеств и их морфизмов, опреОелен-
опреОеленных с помощью Мо.
Доказательство. Построим сначала класс Mq, а так-
также два отображения е: М -»• 1% и Ео, которое сопоставляет
одним iV-множествам другие. Если в N -множестве X =
= (X, а, I), где а ? М, а — это однозначное отображение, то
полагаем е (а) = а и Е0(Х) =Х* гдеоР = (X, а, Г) и а |(Х>ц =
= а. Если отношение а не будет функциональным, то по
лемме 2 имеем а = U аа, где А ? I. Так как все отношения
а€А
аа частично функциональны, то есть являются частичными
отображениями из X в 1, то их можно сделать всюду опре-
определенными отображениями а°:Х->-1 = 1 U {!}, положив
а°(а) —а и аЦр) = {!), если Ъфа. По условию в Со10 су-
существует прямая степень 1А. По определению прямой степени
существует единственное отображение а:Х->- 1А, которое для
каждой естественной проекции яа:1А-*1 на прямой сомно-
276
житель с индексом а дает в произведении равенство еспа =
= а„. Положим е(а)="а иЯ0Ш=^ = (Х,а,1А).
Отображения е и Е„ инъективны, т. е. они разные эле-
элементы (множества и отношения) переводят в разные. Действи-
Действительно, если a:X-»-I, P: Y-*-J и а#р, то либо XфY,
либо Х = Y и существуют элементы х?Х и а?1, для кото-
которых (х, а) 6а, но (х, а) ^р. Так как а:Х-»-ТА и Р: Y->-JB, то
е (а) Ф р = е (Р) в первом случае. Во втором случае либо
I Ф J, либо А Ф В, из чего следует е (а) = а Ф р = е (Р); ли-
либо I = J и А = В, но тогда аяо (х)= аф$п„ (х). Отображе-
Отображения аир однозначно определяются своими проекциями. По-
Поэтому из ап„ =Ря„ следует е(а) ¦¦= аф Р = е(Р). Это завер-
завершает доказательство инъективности отображения е, так
как однозначные отображения из М функция е переводит
в такие, которые на своих областях определения совпада-
совпадают с исходными.
Для равенства двух Af-множеств необходимым будет
равенство их именующих функций (или отношений), по-
поэтому инъективность отображения Ео будет следствием
инъективности отображения е.
Положим Мп={е(а) |аеМ). Тогда из ранее доказан-
доказанного вытекает, что е устанавливает взаимно однозначное
соответствие между М и Мо, а Ео — взаимно однозначное
соответствие между всеми Л/'-множествами, построенными
по классу М, и всеми ЛЛ-множествами, построенными по
классу Мо.
Рассмотрим произвольный морфизм Я-множеств Ф = (фх,
Ф8) :#-»¦#. где 0С = (Х,а,\), У = (Y, p, J), а Ф, и ф,—
однозначные отображения. Если а, р ? Мо, то полагаем Ео (Ф) =
= Ф, где Ф = (фх, ф2), ф2 : Т-> J, ф2 I, = ф? и ф, ({I» = {J}.
По определению Ф будет морфизмом из Е„ @0)=X в Еп (У) =
= У. Пусть а6М0, а р?М0. Тогда ?„(«/)_= (Y,p, J8), где
В = {Ь € Л 3 у € Y ((у, Ь) е р)} и Яо @?) = (X, а, I). Для произ-
произвольного элемента а^\г положим Ф2(а) равным элементу
(... Ф2(а) •••) прямой степени JB, то есть такому элементу, ко-
координата которого с индексом ф2 (а) равна ф2 (а), а все осталь-
остальные координаты равны {J}. Кроме того, Ф2({1}) = ({J}, ...
..., {J}, ...) — элемент прямой степени JB, Ece координаты ко-
которого равны {J}. Для элемента а 6 lid полагаем ф2 (а) =
= (ф2(а) ф2(а), •••). то есть ф2 (а) элемент, у которого все
координаты равны Ф2(а). Для произвольного элемента х?Х
277
имеем осф2 (х) = ф2 (а (х)) = ф2 (а (х)) = (..., ф2 (а (х)), ...) = (...
.... аф_2(х), ...) = (..., Ф1-Р(*), ...)=(..., Р(фх W), ...) = РСФхИ)-
= фхр (х), так как в силу однозначности отображения а и
равенства а-ф2 = фх-Р ограничение отношения р на фх(х) бу-
будет функциональным отношением. Это означает, что пара
?о(ф) = (Ф1> Фг) бУДет морфизмом из Ео{%) в Е0(У). __
Далее, пусть РеМ0,аа?М0. Тогда ?„(#)= (X, а, \\
где A = {fl€Hgje€X((*,fl)ea)} и Яо(«/) = (Y, P,_J). Рас-
Рассмотрим соответствие ф2, при котором элементу t?lA, имею-
имеющему вид а (х) и некоторую координату а ? 1Г, сопоставляет-
сопоставляется элемент ф2(а)^Х Каждому элементу (а, ..., а) ?1А, где
а?1 сопоставляется элемент ф2(а)?,1. Всем остальным эле-
элементам из 1А сопоставляется элемент {J} ? Т. Пусть у элемен-
элемента t<zlA две координаты a, d?I,.. По построению отображе-
отображения а это означает, что существует такой элемент х ? X, для
которого (х, a), (x,d)?a. Тогда по определению морфизма
именованных множеств имеем ф2 (а (х)) = осф2 (я) = фхр (х) —
— Р (Ф1 (х))> из чего следует, что для любых элементов a, d 6
?а(х) = {i 61 i (x, 0€a} их образы при отображении ф2 сов-
совпадают. Следовательно, соответствие ф2 однозначно, то есть
оно является функцией. Положим Ео (Ф) = (фх, ф2). В этом
случае осф2 (х) = фя(а(х)) = фя(а(*)) =P(9iW) = ФгРМ.
то есть ^(Ф) будет морфизмом из Е0(Х)_в Е0(У).
Пусть а, р g Мо. Тогда Я0^0?) - (X, а, 1А), Яо (У) = (Y, р,
JB). Рассмотрим соответствие ф2, которое элементу t?\k со-
сопоставляет элемент r?JB по следующему правилу. Если t —
— а (х) для некоторого х 6 X и у элемента t некоторая ко-
координата а 61Г, то есть проекция па (t) равна а ? 1Г, то у эле-
элемента г координата с индексом ф2 (а), то есть координата,
соответствующая проекции яф2 (а), равна ф2 (а). Все остальные
координаты элемента г, то есть координаты, индекс которых
не равен ф2 (а) для некоторого а 6 /r, полагаются равными
{J}. Все элементы вида (..., d, ...,d, -..)бТА, где d?l, пере-
переходят в элементы (..., Ф2(^), ,.., ф2(^)> ...)€^В- Все остальные
элементы из ТА переходят в элемент (..., {J}, ..., {J}, ...NJB.
Так же, как и в предыдущем случае, из того, что Ф явля-
является морфизмом из //-множества X в Л^-множество У выте-
вытекает, что ?0(Ф) = (Фг, Фа) будет морфизмом из Е0@С) в Е0(У).
Покажем, что построенное отображение Ео инъективно на
морфизмах, то есть оно разные морфизмы А/-множеств пере-
переводит в разные морфизмы. Так как отображение Ео, как было
278
показано выше, инъективно на объектах, то для этого до-
достаточно рассмотреть случай двух произвольных морфизмов
Ф, W:X-+y. Пусть Ф = (Ф], ф2) и W = (i^, фа). Если Фф
фЧ, то либо Фх^'Фх. либо Ф2=7^^2- В первом случае
?0(ф)^?0(Т), так как Ео (Ф) = (фх, ф2) и E0(V) = №vyi).
Во втором случае из неравенства ф2 Ф ijJ в силу свойств ото-
отображений ф2 и -ф2 вытекает неравенство щф^.
Осталось показать, что отображение Ео является функтор-
ным. Действительно, пусть Ф = (ф1( ср2): X -> У и?= (ijI(
чф2): У-*- % морфизмы Я-множества. Тогда по построению
Ео (Ф) = (Фх. Фа), ^о (Ч) = D>i. %) и Ео (<№) = (ф1 yv ^~Й,
поэтому для доказательства равенства Еа (ФЧО = ?0 (Ф) ?„(?)
достаточно показать, что ф21|52 = щ^>2- Такое равенство ото-
отображений устанавливается, опираясь на свойства морфизмов
Я-множеств, с помощью рассмотрения различных возможных
(их будет шесть) сочетаний_по два из трех описанных выше
видов отображений ф2 и ijJ. Это завершает доказательство
теоремы 2.
Для применения идей и методов теории именованных
множеств к анализу стандартной и структуралистской ре-
реконструкций научных теорий необходимо ввести понятие,
являющееся некоторой модификацией понятия шкалы мно-
множеств [Бурбаки, 1965, с. 395].
Пусть Х1( Х2, ..., Хп — некоторый набор множеств. Шкалу
@(Х1( ..., Хп), порожденную множествами, будем строить по
шагам, получая после применения &-го шага одно или нес-
несколько множеств уровня k этой?шкалы.
0. Множества Xv ..., Хп имеют нулевой уровень и назы"
ваются базисом шкалы ®(Х1( ..., Хп).
1. Множества 1-го уровня — это всевозможные прямые
произведения вида Bt = Хг х Хь A ^ /, k^n).
2. Множество 2-го уровня В2 — это объединение всех
множеств нулевого и 1-го уровней.
3. Множество 3-го уровня В3=^(В2), то есть множество
всех подмножеств множества В2.
Зг+ 1. Множества уровня (Зг + 1) — это все всевозмож-
всевозможные прямые произведения вида Взг+i = Q X Ch, где Сг, Ck—
произвольные множества уровня Зг шкалы"® (Х1( ..., Хп).
Зг + 2. Множество уровня Cr -f- 2) Взг+2 —¦ это объедине-
объединение всех множеств уровня Зг + 1 шкалы ®(Х1( ..., Хп).
Зг+3. Множество уровня (Зг+3) В3г+з = 55 (Язг+г)-
Тогда шкала @(Х1( ..., Хп) является объединением мно-
множеств этой шкалы всех ступеней. Отметим, что конструкцию
шкалы множеств можно распространить по всем транс-
финитным ординалам. В этом случае построенная шкала
соответствует ординалу со.
Используя математическую индукцию, можно показать,
что имеет место следующий результат, связывающий по-
построенную шкалу со шкалой Н. Бурбаки, элементами ко-
которой являются ступени некоторой схемы конструкции сту-
ступени [там же, с. 242].
Теорема 3. Для любой схемы S конструкции ступе-
ступени и для любых множеств Хь ..., Х„ существует такое чи-
число р, что ступень S(Xi,..., Хп) схемы S над базисными мно-
множествами Хь ..., Х„ будет подмножеством и элементом
множества Вр — уровня р шкалы <& (Хь ..., Хп).
Отметим, что аналогичный результат верен и для супер-
суперструктур и универсумов — конструкций, лежащих в осно-
основе нестандартного анализа [Робинсон, 1967; Девис, 1980]
и используемых в ряде методологических реконструкций.
А именно имеет место
Т е о р е м а 3*. Для любого множества X любой универ-
универсум с множеством индивидов X (и в частности, суперструк-
суперструктура над X) вложим в шкалу @(Х) каноническим образом,
тождественным на X.
Обозначим множество, полученное на k-ou шаге по-
построения шкалы <S (Xi,... ,Х„), через <Sft (Х4,... ,Х„). Тогда
имеет место
Лемма 9. Для любого k?N и любых множеств Хц,...
..., Хп выполняется равенство <S(<Sft (Хх,...,XJ) = @ (Xt, •••
...,Х„).
Теорема 4. Если заданы отображения f}: Y/ -*-
-*¦ @ft(Xlt •••,Xn) для } = 1, 2, ...,m, то существует единст-
единственное Отображение f :<?>(YV ..., Ym)-^@(X,,..., Хп), для
которого выполняются условия: 1) flv^fj при всех j = 1,
2,..., т; 2) если все f} — инъекции, то и f инъективное ото-
отображение; 3) f перестановочно с операциями \], Пх и 2>,
которые применяются при построении шкалы множеств.
Следствие 1. Если выполняются включения Y,s@(XT....
...,ХП) для /= 1,2,...,т, то @(Y,, ;, Ym) s@(Xlt ...,Х„).
Следствие 2. Если f=\]f}: UY^S^ X»),
k = max kj и существует такое l?N и такое множество
т
Y s U Y/, для которого' f (Y) = @г (Хх,..., Хп), то отобра-
/=i
жение f продолжается до сюръещии g: @(Y,,..., Ym)-*-
©(ХХ)
2S0
§ 4. Обобщение и объединение
стандартной и структуралистской реконструкций
на основе теории именованных множеств
Воспроизведем стандартную и структуралистскую ре-
реконструкции научных теорий на языке теории именован-
именованных множеств, так как это может сделать более ясным и
понятным их содержание, а также отношение между ними.
Отметим, что уже «перевод» сравниваемых реконструк-
реконструкций на этот язык требует для более строгого изложения
определенного развития этих реконструкций. В частности,
модификация касается: 1) языков теории, которые не
предполагаются чисто логическими, тогда как обычно рас-
рассматриваются только языки первого порядка; 2) области
интерпретации, наиболее подходящим представлением ко-
которой является шкала множеств Н. Бурбаки или шкала,
построенная в данной работе; 3) связей между языками
теории и их областями интерпретаций, которые устанав-
устанавливаются с помощью различного рода отображений ин-
интерпретации и т. д.
При стандартной реконструкции научных теорий воз-
возникают следующие именованные множества. Заметим, что
так как именованные множества состоят из трех компо-
компонентов: носителя, отображения именования и множества
имен, то названия самих именованных множеств (напри-
(например, именованные множества формальной семантики) мо-
могут выбираться в зависимости от содержательного, нефор-
неформального понимания одного из этих компонентов (в дан-
данном случае за основу берется отображение именования).
Именованные множества St© формальной семантики на
??. !?© = (??, tr, {1, 0, *}), где 1 означает истину, 0 — ложь;
а *—неопределенное истинностное значение; ??—язык научной
теории; tr—функция, совпадающая с частичной функцией ис-
истинности tr, на тех элементах, где tr определена, и равная
* на остальных. В именованных множествах ?© формальной
семантики на ?? (как ЛГ-подмножества) выделяются именован-
именованные множества формальных семантик на подъязыках й?. На-
Например, ?<Sm = (?_m, tFm,_a, 0, *}), %<Ве = (ge, fre, {1, 0, *}),
где (?m, (?e e ??, trm и tre являются ограничениями функции
tr на подмножества (?т и ??е соответственно.
Именованные множества ©€>е экспериментальной интерпре-
интерпретации. е©е—(??е, ie, DrU{*}), где ??е—язык наблюдений; Dr?
? © (D), D — это множество, элементам которого соответст-
соответствуют наблюдаемые явления, объекты и т. д., используемые
в данной интерпретации; ie—функция интерпретации на-
281
блюдения. Добавление символа * означает, что возможны
такие выражения языка наблюдения, которым не соответ-
соответствуют наблюдаемые явления. Примером является выра-
выражение «скорость объекта равна 500 000 км/сек». Согласно
общепринятым физическим воззрениям, такая скорость не
может быть ни у одного физического объекта. В этом
смысле доказательство реального существования тахионов
потребовало бы изменения конструкции именованного мно-
множества экспериментальной интерпретации специальной тео-
теории относительности.
Именованные множества Gc@me расширенной эксперимен-
экспериментальной интерпретации. e@rop=(?me, ime, Dr{J {*}), где ?гое—
расширенный язык наблюдений; ime — функция интерпретации
расширенного языка наблюдений, сопоставляющая выражени-
выражениям языка У?те элементы из Dr. Эти элементы представляют
собой отдельные элементы из D, подмножества D, отно-
отношения различной арности между элементами из D,
подмножествами из D и т. д. В качестве примера рассмот-
рассмотрим совокупность D. каждому элементу которой соответ-
соответствует элементарная частица.
Обычно таким совокупностям сопоставляются в качест-
качестве математической модели множества. Однако в данном
случае более подходящей моделью оказывается конструк-
конструкция мультимножества. Содержательное представление о
ней дано Кнутом [1976—1978], его формализация осуще-
осуществлена Хикманом [1980]. Дело в том, что рассматривае-
рассматриваемая совокупность элементарных частиц «состоит из сущ-
сущностей разных, но неразличимых» \Манин, 1979, с. 157]. По-
Поэтому для ее математической модели более естественно
использовать именно мультимножества, понимаемые как
совокупности, подобные множествам, но содержащие не-
неразличимые (одинаковые) элементы. Следует отметить,
что мультимножества допускают представления с по-
помощью именованных множеств. Для неформального по-
понятия мультимножества можно указать два представления,
одно из которых в точности совпадает с формализацией
[Хикман, 1980]. _
В качестве языка {?т1> берем расширенный язык наблю-
наблюдений экспериментальной физики элементарных частиц.
В этом языке можно строить выражения типа «электрон
является элементарной частицей», «любые два электрона
неразличимы», «сечение взаимодействия двух электронов
при энергии Е не равно 0». Первому из них с помощью
отображения ime сопоставляется подмножество множества
D тех элементов, которым соответствуют электроны. Вто-
рому выражению сопоставляется бинарное отношение R на
множестве D, то есть подмножество прямого произведения
DXD, состоящее из всех пар электронов. Третьему выраже-
выражению сопоставляется подмножество бинарного отношения R.
Именованные множества $©/ эмпирической семантики.
$©< = (??<, lt, Ф(*?те)), где ^ — теоретический язык; it —
функция интерпретации теоретического языка; 5s (^me)—-мно-
(^me)—-множество подмножеств выражений расширенного языка наблю-
наблюдений.
Принципиальным для любой научной теории является
вопрос об истинности ее утверждений. Эта истинность мо-
может вводиться аксиоматически с помощью некоторой про-
процедуры, а может определяться только на основании экспе-
экспериментальной информации. Рассмотрим первый способ,
так как именно он лежит в основе логико-лингвистической
реконструкции. Все аксиомы (постулаты) теории полага-
полагаются истинными, затем истинными полагаются все выра-
выражения, которые выводятся в исчислении К из аксиом. Лож-
Ложными полагаются те выражения, отрицания которых при
таком построении функции интерпретации теоретического
языка (?t были определены как истинные. Таким обра-
образом, для выражении языка &?t определяется понятие ло-
логической истинности. В принципе, логическая истинность
представляет собой некоторый частный вид формальной
семантики $€>, для которой приведен алгоритм ее построе-
построения и которая используется в конкретных научных теориях.
Вместе с тем следует учесть, что в естественнонаучных
теориях эмпирически истинным считается утверждение,
которое подтверждено экспериментальными данными и для
которого нет фальсифицирующей его экспериментальной
информации. Ложными полагаются утверждения, опро-
опровергнутые экспериментальными данными. Это приводит к
понятию эмпирической истинности, которое сначала вво-
вводится для языков наблюдения (?е и (?те, а затем уже рас-
распространяется на язык ?? t с помощью отображения Ц.
Используемая терминология описания процедуры под-
подтверждения некоторого утверждения на языке ??те (и в
частности, на языке ??е? ?6 те) означает существование та-
такой модели 0, в которой для этого выражения определен
образ, то есть существует модель, в которой это выраже-
выражение оказывается истинным в логическом смысле [Колмо-
[Колмогоров, Драгалин, 1982]. Выражение считается истинным,
если оно подтверждено в моделях теории и не имеется
его опровержения, то есть подтверждения в моделях тео-
теории его отрицания.
283
Если требовать от реконструкции отражения роли и
значения математики в научных теориях, то необходимо
учесть и те аспекты истинности, которые связаны с самой
математикой при ее применении в научной теории. Огра-
Ограничимся, следуя Ю. И. Манину, только указанием на «со-
«содержательную истинность, формальную правильность, или
доказуемость, и адекватность физической модели» [1979а,
с. 6].
Рассмотрим в качестве примера следующие выражения
языка ??т°'- «существуют частицы, движущиеся со ско-
скоростью света» и «существуют частицы, имеющие ненуле-
ненулевую массу покоя и движущиеся со скоростью, большей
скорости света». Первое из этих выражений является эм-
эмпирически истинным, так как ему можно сопоставить
такие частицы, как фотоны. Результаты проведенных
к настоящему времени экспериментальных исследований
не дают возможности что-либо сопоставить второму
выражению. Поэтому оно оценивается как эмпирически
ложное.
Для реконструкции эмпирической семантики теорети-
теоретического языка (?t используется описанная выше расширенная
экспериментальная семантика языка 9?те и отображение it.
Отображение истинности при этом определяется только для
таких выражений языка (?t, которые it переводит в одно-
одноэлементные подмножества из !?те- Фактически, в реальных
научных теориях функция истинности определена и для
других выражений. Однако так как стандартный, подход
ограничивается интерпретацией (?t в *?,„„, а не в ^ (Йте), то в
настоящей работе значение истинности определяется только
для выражений из t?t, которые переходят в одноэлементные
подмножества из &(??me)-
Эмпирически истинным полагается такое выражение языка
i?t, которое отображается в эмпирически истинное выраже-
выражение <?те. Эмпирически ложным—то, которое отображается в
эмпирически ложное. Для остальных выражений (?t функция
истинности оказывается неопределенной. Это и задает эмпи-
эмпирическую семантику языка *?t. Эмпирическая истинность, как
и логическая, представляет собой определенный вид фор-
формальной семантики. _
Отметим, что описания явлений на языках i?p, ??me,(?t
называются моделями этих явлений в теории. При этом
обычно различают феноменологические (языки *?е и ??те) и
теоретические (язык {?,t) модели. Различные примеры таких
моделей и способов их'построения рассмотрены для физики,
астрономии и космологии Р. Пайерлсом [1983].
284
Имея две семантики языка ??t (логическую и эмпири-
эмпирическую), можно говорить об их соответствии, что представ-
представляет собой математическую модель согласованности тео-
теории с экспериментом. Это означает, что логически истинное
утверждение для теории, признаваемой истинной, не долж-
должно быть эмпирически ложным, то есть фальсифицирован-
фальсифицированным имеющейся экспериментальной информацией, а те ут-
утверждения, которые допускают эмпирическую проверку,
должны быть эмпирически истинными (по сути дела, из-
изложенное дает формальную модель известной фальсифи-
кационной методологии К- Поппера). Например, отмечен-
отмеченная выше эмпирическая ложность утверждения «существу-
«существуют частицы, имеющие ненулевую массу покоя и движущие-
движущиеся со скоростью, большей скорости света» согласуется с
его логической истинностью в современном физическом ре-
релятивизме.
Для удобства пользования рассмотренные именованные
множества приведены в табл. 1.
Таблица 1. Именованные множества логико-лингвистической
реконструкции научных теорий
Обозначе-
Обозначение
Х<3
а<зе
Вид
(^, tr, {1,0, *})
&е, ie,Dr [}{*})
&me>ime>Dr U{*}
Наименование
Формальная семантика на S
Эксперим ентальная интерпре-
интерпретация
Расширенная эксперименталь-
экспериментальная интерпретация
Эмпирическая семантика
Предложенная реконструкция логико-лингвистического
подхода позволяет формализовать схему исследований в
математической физике А. А. Арсеньева и А. А. Самарско-
Самарского [1983].
В самом деле, под первым блоком «изучаемое явление»
подразумевается не столько само явление, сколько исход-
исходная информация о нем, представленная показаниями изме-
измерительных приборов, данными органов чувств человека и
т. д. Она включает также некоторые концептуальные пред-
представления донаучного уровня. Этому блоку соответствует
построение множества DT. Фактически оно является мно-
множеством имен такого именованного множества, носитель
которого — реальные объекты и соотношения между ними.
285
Изучаемое явление
Физическая модель
Математическая задача
Решение математической задачи
Интерпретация решения математической
задачи а терминах физической модели
Сопоставление физической модели и
явления
Отметим, что сами реальные объекты, не являясь концеп-
концептуальными сущностями, в теорию не входят.
Второму блоку соответствует описание ^изучаемого яв-
ления на расширенном языке наблюдения^,,. Это описа-
описание вместе с интерпретацией ime и будет физической мо-
моделью. Оно реализуется с помощью именованного множе-
множества расширенной экспериментальной интерпретации.
Третьему блоку соответствует описание физической модели
на математическом языке, который для математической фи-
физики выступает теоретическим языком ??и т. е. t?t = &?т.
Сюда же относится и формулировка математической задачи,
которая осуществляется на метаматематической части языка
??t. Описание физической модели проводится с помощью
именованных множеств эмпирической семантики $©<•
Четвертому блоку соответствует применение средств
математического исчисления (например, теории дифферен-
дифференциальных уравнений и численных методов) для получения
результата, который определяется как решение задачи.
Сам процесс решения математической задачи можно пред-
представить как построение отображения именования в име-
именованном множестве, носителем которого является неко-
некоторое множество задач, а именами задач служат их ре-
решения.
Пятому блоку соответствует применение отображения
интерпретации ц к полученному решению задачи. Оно опи-
286
сывается с помощью именованных множеств эмпирической
семантики 3©t- •<
Шестому блоку соответствует применение отображе-
отображения интерпретации ime для установления соответствия по-
полученных свойств физической модели и свойств изучае-
изучаемого явления. Это применение описывается именованным
множеством расширенной экспериментальной интерпрета-
интерпретации 3®те-
Рассмотрим теперь в рамках теории именованных мно-
множеств структуралистскую реконструкцию научных теорий
(табл. 2).
Таблица 2. Именованные множества теоретико-множественной
реконструкции научных теорий
Обозна-
Обозначение
X
*е
Шр
Щ
е
Вид
Фг • h Ю
(Pr.f..*.)
{Мр t г, Мрр)
(М,гт,М')
(С, гс , С )
(л*ст. гстигст)
Наименование
Полная (потенциальная) модель
Экспериментальная (частичная
потенциальная) модель
Область возможных примене-
применений теории
Область моделей теории
Ограничения
Область допустимых систем
моделей теории
Именованные множества моделей имеют следующий
вид. (Отметим, что в силу теорем 1 и 2, позволяющих за-
заменить отношения однозначными отображениями, можно
ограничиться функциями, нисколько не теряя в общности).
Именованные множества 36 полных (потенциальных) мо-
делей.Зе = (Dr,f, Я), где Я = (Ях X ... X Rm X R\ X...xffi);
Dr = <S(D,Rlt...,Rm,R\ R'k)\ D — множество, элемен-
там которого соответствуют измеряемые («наблюдаемые»;
явления, объекты и т. п.; ограничение частичной функции /
на множества D и Rt совпадает с функцией nit а ее огра-
ограничение на D и R) — c функцией t} (i=l, ¦•¦, т; / = 1, ¦•¦ • Щ-
Другими словами, отображение / содержит и составлено
из всех функций щ, t}, которые используются в структура-
структуралистской реконструкции. Математически это означает, что
!щ = п„ fn. = t}, где пг: Ях X ... X RmxRi X ... X Rk ->Rt,
287
n{: R± x ... X Rm X RhX ... X Rk,-*- R'j (i = 1, 2,... , m;
/ = 1,..., k) —естественные проекции.
Рассмотрим естественные проекции яе: Rx х ... X Rn X
X Ri X ... X Rk ->J^iX ... X Rm и я,: Rx x ... x/?mX
X R\ X ... X Я& -*• /?i X ... X Ял. Тогда отображение/e = /яв
называется Г-нетеоретической, a /t = /nt Г-теоретической
составляющей отображения /. Таким образом, /в содержит
и составлено из всех Г-нетеоретических, a ft—из всех
Г-теоретических функций теоретико-множественной рекон-
реконструкции.
Именованные множества Же экспериментальных (частичных
потенциальных) моделей. $e = (Dr, /e, Re) являются образами
именованных множеств полных моделей Ж при отображении
именованных множеств r=(rs,rN), где Re=(Rxx ... xRm){j
и w, rs = 1зг, гЛ: w и (/?! х... х #го х /?; х ... x#;u
^(^ х ... X RJ U {*}. ^(*) = * и rN = яв: /?! х ...
... х Rm X R\ x ... ХЙ->^Х ... XRm.— естественная про-
проекция прямого произведения на первые /я сомножителей.
Именованное множество ЭДР области возможных приме-
применений теории. SWP = (Л1Р, г, Мрр), где Мр — некоторое мно-
множество полных моделей (вида 3?), Мрр — множество экспе-
экспериментальных моделей (вида ?в) и Мрр = г (Мр).
именованное множество 3^ моделей теории. SWt =
=(М, гт, М'), где М s Мр, М' = г (М) и rro = г \м — огра-
ограничение отображения г на множество М. Из определе-
определения вытекает, что <3Rt будет Af-подмножеством Л^-множе-
ства =ШР.
Именованное множество 6 ограничений (constraints).
6 = (С, гс, С), где С ? Я> (Мр); г>: & (Мр) м- ф (Мрр) — ото-
отображение, индуцированное отображением г (см. выше);
гс = г2 |с. Из определения вытекает, что E будет некоторым
Af-подмножеством Af-множества ^SWp = (Ф (Мр), г2, 5° (Мрр)).
Именованные множества ЭДСТ допустимых систем мо-
моделей теории, то есть моделей удовлетворяющих
одновременно законам теории и ограничениям. SWCT =
= {McvrC7,M'cr), где McTsM и МСТ6С, 'сТ = ^ 1^,
М^т = ^(^стI ^° построению, все SWCT являются Л^-под-
множествами iV-множества SUIt. Кроме того, определенное
ранее эмпирическое содержание А (Ж) теории представляется
совокупностью множеств имен N (ШСТ) всех Л^-множеств
допустимых систем моделей теории с ядром Ж.
288
Теперь построим, используя представления о введенных
выше именованных множествах, модель научных теорий, в
которую входят элементы и логико-лингвистической, и тео-
теоретико-множественной реконструкций. Это позволит в оп-
определенной степени учесть достоинства как той, так и дру-
другой реконструкции.
Компонентами предлагаемой модели является некото-
некоторый набор именованных множеств (табл. 3).
Таблица
Обозначе-
Обозначение
г
гв
Жр
<?<3S
те
<?©?
(
3<SS
%<BS
3. Именованные множества обобщенной реконструкции
научных
Вид
<5Г. Л Я)
(Dr, /e, Re)
(Мр, г, Мрр)
(& т В 1
^me' Tme' fime'
B*, Т, В)
(¦2*, i, L* C? ))
t' t' me
B, X, Й)
теорий
Наименование
Полная модель
Экспериментальная модель
Область возможных примене-
применений теории
Обобщенная расширенная экспе-
экспериментальная интерпретация
Обобщенная теоретическая
интерпретация
Обобщенная интерпретация
(языка 2)
Обобщенная эмпирическая
семантика
Обобщенная логическая
семантика
* L—множество текстов языка
Именованные множества <?©^е расширенной обобщенной эк-
экспериментальной Интерпретации. ?©„« = №те> хте> Вте)> гДе
itme — расширенный язык наблюдений, Вте ? © (•РЭЭТр) U {*}.
FSRP — множество всех TV-подмножеств моделей из Мр,
<tme — некоторое отображение. _
Если задано некоторое TV-множество e@me = (^me> ime>
Dr U {*}), то ему можно каноническим образом сопоставить
/V-множество v(e@me) = е©^е = (Sme, тте, Вте). Для этого
возьмем в качестве ЭДР такое именованное множество, но-
носитель которого SCSJlp) равен {?d',d?D}, а каждая полная
модель 3?rf = (Dr, f, R), R\{*} = Rt = {0, 1} и / (a) =
-6-524
289
1, если а = d; „
. По определению в этом случае имеем:
О, если афб
ф
= S (ЭДР) иг — тождественное отображение.
Построим сначала вложение ji: Д. \j {*} >-*¦ Вте. Если d?D,
то полагаем ц0 (d) = ({3Ed}, g, {3Ed}), где g = 1{ад. По оп-
определению Af-подмножеств имеем no(d)?P'fflp. Так как из
dx=7^d2 следует 3Ed, =т^ ЗЕ^, то jj.o задает вложение множества
?> в Р9ШР, которое можно продолжить до вложения ц мно-
множества Д. в множество @(РЭДР), используя теорему 4. Взяв.
И1вг = И' и И (*) = *» получим искомое вложение.
Это позволяет определить отображение хте: *?те -> 5те>
положив rme(/) = n(tme(/)) для каждого элемента /???„,«
и получить Af-множество <85%е- Так как это Af-множество
строится однозначно, то v является отображением совокуп-
совокупности всех расширенных экспериментальных интерпретаций
в совокупность всех обобщенных расширенных эксперимен-
экспериментальных интерпретаций. Так как отображение \i инъективно,
то из построения вытекает, что разные Af-множества (?©те
переходят в разные Af-множества ©SiL. т. е. v будет инъек-
инъекцией и по заданному Af-множеству <S<&me однозначно восста-
восстанавливается Л^-множество S@me. Итак, такой компонент лю-
любой логико-лингвистической реконструкции, как расширенная
экспериментальная интерпретация, [может быть получен иг
предлагаемой общей схемы.
Рассмотрим связь этой схемы с теоретико-множественной
реконструкцией. Пусть ЭДР — некоторая область возможных
применений теории, <3Jlt Е ЭДР, © е Р9ЙР. Сопоставим этой
тройке Af-множеств (ЭДР, ЭД<, ©) расширенную обобщенную
экспериментальную интерпретацию ®3те> по которой исход-
исходная тройка восстанавливалась бы однозначно.
В качестве языка {?те берем множество слов {оп, сз, со},
построенное из алфавита А = {о, з, п, с}. Обычно язык ??те
устроен гораздо сложнее, описывая и отдельные явления, и
их совокупности, и взаимосвязи. Но в данном случае стро-
строится некоторый минимальный язык, позволяющий опреде-
определить тройку Л^-множеств (ЭДР, Ttt, (?). Отметим, что оп —
область применения, сз — система законов, со — система
ограничений. Затем сопоставляем слову «оп» элемент ЭДР ?
?Р<ЗЯР, слову «сз» элемент ЪЯ^РУКр и слову «со» элемент
СоеЯЭДр, состоящий из всех нормализованных Af-множеств.
ЗЕ, носители которых 5(ЗЕ) принадлежат С ^^(Мр), а мно-
множества имен jV C6) принадлежат С ^^(МрР). Таким обра-
образом, получаем отображение тте: ^?те-*-Вте, так как по постро-
290
•ению Р9ЛР и &(Р<ЗЯр) принадлежат множеству Вте. Поло-
Положим г\ (ЗИр, 9Л„ E) = <?<5те = (?те, хте, Вте) и получим иско-
искомое отображение, так как ^-множества 9ЛР и 9Я, прямо
определяются отображением хте языка *?те, ^-множество
E, входящее в рассматриваемую тройку, однозначно опре-
определяется своим носителем S ((§,) = С в силу своей нормали-
нормализованное™ (см. лемму 4), а множество С однозначно вос-
восстанавливается по множеству Со 6 Вте, которое выделено в
Вте отображением хте.
Именованные множества (?©js обобщенной теоретиче-
теоретической интерпретации. В логико-лингвистической реконструк-
реконструкции теоретический язык t?t интерпретируется только в язы-
языке наблюдений и поэтому, если придерживаться ее рамок,
то для t?t уже имеется именованное множество эмпириче-
эмпирической семантики 3©г- При этом интерпретация ??t в модели,
прямо отображающей реальный мир (для логико-лингви-
логико-лингвистического подхода это множество Д.), получается опосре-
опосредованно через эмпирическую семантику 3f@t с помощью
функции расширенной экспериментальной интерпретации
ime. Однако в предлагаемой обобщенной реконструкции мо-
модели, где интерпретируется язык ^Ст*,, имеют более бога-
богатую, чем Д. структуру. В частности, они содержат «теоре-
«теоретические» элементы (шкалы функций, теоретические состав-
составляющие функций, различные отношения между ними и
т. д.). Поэтому для описания этих элементов языка наблю-
наблюдений (даже расширенного) уже недостаточно и необходи-
необходимо использовать теоретический язык ??t- Но такое исполь-
использование предполагает прямую интерпретацию t?t в мно-
множестве B(S@(P9CRp)U{*}, построение которой в общем виде
описывается ниже. Наличие такой прямой интерпретации
позволяет ставить и решать различные проблемы, приме-
примером которых может служить элиминация теоретических
терминов, а также исследовать вопрос о согласованности
моделей (теоретических и феноменологических) реальной
действительности друг с другом.
Именованные множества обобщенной теоретической ин-
интерпретации строятся точно таким же образом, как и для
экспериментальной интерпретации, только в качестве носи-
носителя берется язык {?и а не" {?те. Они имеют вид ffi@f =
= ({?uxt,Bt). Отметим, что обобщенная теоретическая ин-
интерпретация позволяет получить теоретико-множественную
реконструкцию по той же самой схеме, что и в случае рас-
расширенной обобщенной экспериментальной интерпретации.
Именованное множество ?©s обобщенной интерпретации
языка *?. При рассмотрении стандартной реконструкции вы-
19* 291
ше было показано, что языки &?те и &?t являются собствен-
собственными подъязыками языка ??_научной теории. Поэтому мож-
можно (и нужно, так как ??ф*?те[]^) рассматривать интер-
интерпретацию всего языка (?, для чего строится именованное
множество обобщенной интерпретации ©Ss = (??, т, В), в ко-
котором В ^ © (Р'Жр) U {*}• При этом именованные множества
©Sme и e@f будут именованными подмножествами в ©Ss.
Именованные множества 3>@s обобщенной эмпирической
семантики. Эти множества совпадают с именованными1
множествами $6t, построенными для логико-лингвистиче-
логико-лингвистической реконструкции.
Именованные множества §@s обобщенной логической се-
семантики. §@s — (??, Я, й), где Q —множество значений ис-
истинности. Обычно в логико-лингвистической реконструкции
полагается, что й = {1, 0, *}. Однако в реальных естест-
естественнонаучных теориях для существенной части их утверж-
утверждений трудно провести четкое различение между истин-
истинностными значениями двухзначной (или даже трехзнач-
трехзначной) логики. Это, как известно, приводит к необходимости
использования оценок типа достоверности, подтверждения
и т. д. Поэтому в общем случае множество Q отличается
от множества {1, 0, *}.
Из изложенного следует, что все ранее рассмотрен-
рассмотренные компоненты стандартной, т. е. логико-лингвистической
реконструкции могут быть получены в рамках предложен-
предложенной обобщенной модели. Это же, как было установлено-
выше, имеет место и для структуралистской, т. е. теорети-
теоретико-множественной реконструкции. На основании этого оп-
оправдано заключение, что обобщенная модель действитель-
действительно обобщает как ту, так и другую реконструкцию.
В качестве еще одного частного случая обобщенная мо-
модель содержит модель научной теории Д.,Пирса и В. Ран-
талы [1981].
Для того чтобы показать это, возьмем в качестве теоре-
теоретического языка {&х множество Sent^t). Поскольку опреде-
определение логики L, данное Ранталой и Пирсом, оставляет
открытыми различные возможности (например, включение в
L индуктивных рассуждений), то можно без ограничений
считать, что Sent^(t) содержит язык теории множеств. На
основе этого также можно полагать, что класс Л опреде-
определим в L. Положим йг = {1г,0г} (t= 1,2,3) и й = й1хй2х
ХЙ8. Определимость в L означает, как известно, аксиома-
аксиоматизируемость этих классов с помощью систем аксиом Sent M,
Sent.*', Sent$ eSentt(x). Поэтому обобщенную логическую
292
семантику Tt\(?t-+Q зададим следующим образом: для фб
6 &t — SentL (т) положим xt (ф) = (uv и2, и3), где (ых = 1Х О
^q>6Sent^r), (ма = l2?XpeSent.^), (м8 =l3Oq>eSent?).
Таким образом, отображение rt полностью определяет мно-
множества Sent^r, Sent^f, Sent Л, которые, в свою очередь,
определяют основные компоненты теории Т.
При этом сами модели теории Т, т. е. некоторые эле-
элементы из классов Strt(t) и Л, можно рассматривать как
элементы некоторых шкал, порожденных носителями этих
моделей. Тогда обобщенная теоретическая интерпретация
позволяет интерпретировать в множествах шкалы вида Ве,
Bt или В не только множество высказываний Sentt(t), a
более широкий язык (?t, содержащий в качестве подмножеств
и SentL(x), и т, и сигнатуру а отношений из Л, и различ-
различные другие выражения (формулы, термы).
В связи с моделью Ранталы — Пирса отметим, что если
Лх JV и Л являются множествами (а не классами), то при
представлении теории Т = (т, л, jr, Л) в обобщенной модели
для определения обобщенной теоретической интерпрета-
интерпретации можно ограничиться одним множеством вида Вте.
В реальных научных теориях (например, в теоретической
физике) обычно считается, что моделей вообще конечное
число, т. е. это условие всегда выполняется [напр.: Снид,
1971].
Таким образом, обобщенная модель позволяет пред-
представить и теоретико-множественную, и логико-лингвисти-
логико-лингвистическую, и другие реконструкции научных теорий. Наряду
с этим обобщенная модель позволяет учесть те стороны
реальных научных теорий, которые не нашли достаточного
отражения в существующих подходах или трактуются ими
как несущественные и непринципиальные. Между тем объ-
объективные основания говорить об адекватности логико-ма-
логико-математической реконструкции самой научной теории появ-
появляются лишь тогда, когда эта реконструкция учитывает в
той или иной степени действительно существенные осо-
особенности научной теории, которыми она отличается от ло-
логико-математических языков, дедуктивных систем и т. д.
Эти и другие технические средства необходимы в анализе
научных теорий, но их использование не должно сводиться
к их самоанализу или к их отождествлению с научной
теорией.
В этом смысле предложенная обобщенная модель от-
открывает определенные перспективы более реалистического
293
воспроизведения особенностей «полнокровных» научных
теорий. В частности, в ней интерпретируется не только
формальное исчисление, но и другие элементы языка тео-
теории. К их числу относятся, например, упрощения, которы-
которыми неизбежно пользуются при построении и применении
теории. Иначе говоря, предложенная модель дает возмож-
возможность описывать на ее языке те детали реальных объектов,
которые обычно не замечают при построении и примене-
применении теории.
Помимо этого, интерес представляет возможность опи-
описания алгоритмов сопоставления теории и реальности, ко-
которые также можно задать и интерпретировать в обобщен-
обобщенной модели. В принципе, за счет расширения и специфика-
спецификации совокупности именованных множеств эта модель в
состоянии отразить нетривиальную роль математики в
научных теориях. Все это позволяет сделать вывод, что
обобщенная модель может служить основой для более
углубленного и строгого анализа многообразных свойств
и особенностей реальных научных теорий, существующих
между ними связей, динамики их развития и т. д. Таким
образом, она действительно приводит к более глубокому
пониманию такого центрального для современного есте-
естествознания гносеологического феномена как научная тео-
теория.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Итоги исследования проблемы «понимание и доказа-
доказательство» в настоящее время могут иметь лишь предвари-
предварительный характер, так как исследование имеет комплек-
комплексный характер, и многие вопросы еще ждут своего реше-
решения. Некоторые выводы тем не менее могут быть вполне
определенными.
Существенные уступки иррационализму и фидеизму, ко-
которые делаются некоторыми представителями «сциенти-
«сциентистских» направлений в современной зарубежной филосо-
философии, являются следствием неудовлетворительности отстаи-
отстаиваемых ими «современных версий» рационализма. Фило-
Философской основой современного рационализма является
марксистская концепция познания, определяющая место
выбора и решения в рамках диалектики свободы и не-
необходимости. Идея взаимосвязи освоения и отражения ми-
мира в познании и практике позволяет осмыслить единство
понимания и доказательства как сторон научного по-
познания.
Понимание и доказательство являются взаимосвязан-
взаимосвязанными, но и относительно автономными сторонами познава-
познавательного процесса. Понимание как элемент духовно-пра-
духовно-практического освоения действительности имеет место не
только в дискурсивной деятельности разума, и анализ
смысла научных понятий невозможен без привлечения ши-
широкого вненаучного, общекультурного материала. Это не
исключает, а наоборот, предполагает наличие правильного
и единственно правильного понимания там, где речь идет
о постижении истины. Понимание как субъективное явле-
явление в научном познании вполне регулируется рациональны-
рациональными критериями, и правильность понимания должна быть в
каждом случае доказана.
Понимание и доказательство автономны, поскольку не
тождественны и автономны коммуникация и познание.
Быть может, полезной оказалась бы аналогия между по-
295
ниманием и синтезирующей деятельностью разума, с од-
одной стороны, и доказательством и аналитической деятель-
деятельностью — с другой, и даже пониманием и «левосторон-
«левосторонними» функциями головного мозга и доказательством и
«правосторонними» функциями. Науке одинаково нужны
и люди, умеющие разложить задачу на элементарные со-
составляющие и свести ее решение к комбинаторике эле-
элементов, и люди, умеющие видеть ситуацию в целом, в
широком контексте. Важно, чтобы это «умение видеть» не
оставалось чисто субъективным «проникновением» в це-
целом, было также доказательным в результате.
Развитие современной логики позволяет по-новому по-
подойти к описанию ее средствами процессов, ранее считав-
считавшихся чисто коммуникативными и не имеющими отноше-
отношения к доказательству. Перспективным в этом отношении
является, вероятно, анализ средствами логики ситуаций
общения, осуществляемый теорией игр. В целом можно
считать несостоятельным отделение логической теории
значения от теории смысла, принадлежащей коммуникации
и культуроведению. Логика изучает всякую смысловую за-
зависимость постольку, поскольку последняя имеет отноше-
отношение к выводу (следованию). Такой подход переносит центр
тяжести логического анализа с проблем структуры языка
на проблемы структуры речи и текста, поскольку именно
в реальности речевой (текстопроизводящей) деятельности
реализуемы истинностные оценки. Это открывает новые
перспективы в приложении логики к анализу естествен-
естественного языка.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЯ,
ПРИНЯТЫХ В СПИСКЕ ЛИТЕРАТУРЫ
Издательства:
Журналы:
Сборники:
Изд-во Б ГУ — Изд-во Белорус, ун-та
> ЛГПИ — > Ленинград, 'пед. ин-та
» МГПИИ — > Москов. пед. ин-та ин. яз.
» ТГУ — > Тартус. ун-та
» ИЛ — > Иностр. лит.
» НД — > Наук, думка
> PC — > Радио и связь
» СР — > Сов. радио
ВФ — Вопросы философии
ВЛ — Вопросы литературы
ДАН — Доклады АН УССР
УЗ— Ученые записки
УФН— Успехи физических наук
ФД — Ф!лософська думка
APhF — Aota philosophica fennica
D — Dialectic^
E — Erkenntnis
1С — Information and control
JPh — Journal of philosophy
JPhL — Journal of philosophical lo-
logic
M — Mind
PhQ — Philosophical quarterly
PhR — Philosophical review
PhS — Philosophical studies
S — Synthese
T — Theoria
BK — Вопросы кибернетики
КС — Кибернетический сборник
НЗЛ — Новое в зарубежной лингвис-
лингвистике
ТЗС — Труды по знаковым системам
А7 — Abstracts of the 7 th Interna-
International congress of logic met-
methodology and philosophy of
sciences
20 - 6-524
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Маркс, т. 12.— Маркс К. Введение (Из экономических рукописей
1857—1858 года).—Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 12.
Маркс, т. 23.— Маркс К. Капитал.— Там же, т. 23.
Маркс, т. 42.— Маркс К. Экономически-философские рукописи
1844 г.— Там же, т. 42.
Маркс, т. 46, ч. 1.— Маркс К. Экономические рукописи 1857—
1859 годов.—Там же, т. 46, ч. 1.
Энгельс, т. 20.— Энгельс Ф. Анти-Дюринг.— Там же, т. 20.
Маркс, Энгельс, т. 3.— Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеоло-
идеология.— Там же, т. 3.
Ленин, т. 30 — Ленин В. И. О брошюре Юниуса.— Поля. собр.
соч., т. 30.
Ленин, т. 42.— Ленин В. И. Еще раз о профсоюзах.— Там же,
т. 42.
Материалы... — Материалы XXVII съезда Коммунистической партии
Советского Союза. М.: Политиздат, 1986, с. 352.
Аверинцев, 1975 —Аверинцев С. С. Порядок космоса и порядок
истории в мировоззрении раннего Средневековья.— В кн.: Античность
и Византия. М.: Наука, 1975, с. 260—285.
Аверинцев, 1977.— Аверинцев С. С. Поэтика раяневизантийской
литературы.— М.: Наука, 1977.— 300 с.
Адамар, 1943-—1959.— Адамар Ж- Исследование психологии про-
процесса изобретения в области математики.— М.: СР, 1970.— 151 с.
Акофф, Эмери, 1974.— Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных
системах.—М.: СР, 1974.—271 с.
Алексеев, 1983.— Алексеев М. П. Сравнительное литературоведе-
литературоведение.— М.: Наука, 1983.— 447 с.
Алферов, Бородкин, 1077.— Алферов В. М., Бородкин Ф. М. Ими-
Имитационные игры.— В кн.: Математическое моделирование в социоло-
социологии. Новосибирск : Наука, 1977, с. 4—43.
Андерсон, Белнап, 1975.—Anderson A. R., Belnap N. D. Entaile-
meni— Pittsbourgh : Princeton UP, 1975, vol. 1.— 468 p.
Апресян, 1980.— Принципы семантического описания единиц
текста.— Семантика и представление знаний, 1980, вып. 519, с. 48—
62.
Апресян, ,1980а.— Апресян Ю. Д. К формальной модели семантики:
правила взаимодействия значений.— В кн.: Представление знаний и
моделирование процессов понимания. Новосибирск: ВЦ СО АН СССР,
1980, с. 16—24.
Аристотель, М.— Аристотель. Метафизика.— Собр. соч.: В 4-х т.
М.: Наука, 1975.— Т. 1, 55» с.
298
Аристотель, Д.— Аристотель. 6 душе.— Собр. соч.: В 4-х т. М.:
Наука, 1981—Т. 3, 613 с.
Арсеньев, Самарский, 1983.— Арсеньев А. В., Самарский А. А. Что
такое математическая физика.— М.: Знание, 1983.— 64 с.
Арутюнова, 1971.— Арутюнова Н. Д. К проблемам связности про-
прозаического текста.— В кн.: Памяти акад. В. В. Виноградова. М.: Нау-
Наука, .1971, с. 18—32.
Арутюнова, 1979.— Арутюнова Н. Д. Языковая метафора.— В кн.:
Лингвистика и поэтика. М.: Наука, ,1079, с. 147—'173.
Ауэрбах, 1976.—Ауарбах 3. Мимесис—М.: Прогресс, 1976.—
558'с.
Афтович-Белецкий, 1983.—Aftowicz-Bielecki M. Structure and app-
application of physical theories: comments on three methodological approac-
approaches.— A7, Salzburg, 1983, vol. 3, p. 13—16.
Бальцер, 1979.—Balzer W. On the status of arithmetic—E, 1979,
vol. 14, N 1, p. 57—89.
Бальцер, .1982.— Balzer W. A logical reconstruction of pure exchan-
exchange economics.—E, 1982, vol. 17, N 1, p. 23—46.
Бальцер, Снид, ,1977.— Balzer W., Sneed J. D. Generalized net struc-
structures of empirical theories. 1. Studia logica, 1977, vol. 36, N 3, p. 195—
211.
Бальцер, Снид, U97&— Ibid., 1978, vol. 37, N 2, p. 164—194.
Боткин, ,1969.— Баткин Л. М. Тип культуры как историческая це-
целостность.— ВФ, 1969, № 9, с. 99—409.
Баткин, 1979.— Баткин Л. М. Итальянский гуманистический диа-
диалог XV века.— В кн.: Из истории культуры средних веков и Возрожде-
Возрождения. М.: Наука, 1976, с. 175—221.
Бахтин, 1975.— Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетика.—
М.: Худож. лит., 1975.— 200 с.
Бахтин, 1979.— Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества.—
М.: Искусство, ,1979.-424 с.
Бейкер, Хэкер, 1983.—Baker J. P., Hacker P. M. S. Dummet's Fre-
ge through the looking —glass darkly.—M, 1983, N 336, p. 239—247.
Белл, 1980.— Белл Р. Социолингвистика: цели, методы и пробле-
проблемы.— М.: Междунар. отношения, 1980.— 320 с.
Белнап, 1967.— Белнап Н. Д. Интенсиональные модели для фор-
формул первой ступени.—В кн.: Семантика модальных и интенсиональных
логик. М.: Прогресс, 19811, с. 326—363.
Белнап, 1981.— Белнап Н. Д. Логика вопросов и ответов.— М.:
Прогресс, Д9Ш.— 2вЗ с.
Бенвенист, 1974.— Бенвенист Э. Общая лингвистика.— М.: Прог-
Прогресс, 1974.—358 с.
Бентем, 1978.— Benthem J. F. А. К- Four Paradoxes.—JPhL, 1978,
vol. 7, N 1, p. 49—72.
Бентли, 1978.— Бентли Э. Жизнь драмы.— М.: Искусство, 1978.—
200 с.
Берж, 1961.— Берж К. Общая теория игр нескольких лиц.— М.:
Физматгиз, 196A.— 126 с.
Библер, 1975.— Библер В. С. Мышление как творчество.— М.: По-
Политиздат, 1976.— 200 с.
Бирюков, 1960.— Бирюков Б. В. Теория смысла Готлоба Фреге.—
В кн.: Применение логики в науке и технике. М.: Изд-во АН СССР,
1960 с. 502—555.
Битек, 1979.— Битек Окот п'. Африканские традиционные религии :
Религии Африки в освещении западных и африканских ученых — М :
Наука, 1979.—201 с.
Блок, 1973.— Блок М. Апология истории или ремесло историка.—
М.: Наука, 1973.— 232 с
299
ЁЛум, Блум, 1975 — Blum L., Blum M, Inductive inference;a recur-
recursive theoretic approach.— 1С, 1975, vol. 28, N 2, p. 125—155.
Борковский, 1947.— Борковский Я. М. Поэтика доказательства у
Лукреция.— В кн.: Лукреций. О природе вещей. М.: Изд-во АН СССР,
194/, т. 2, с. 253—276.
Бониц, 1890.— Bonitz H. Aristoteles Metaphysik.— Berlin, 1890.—
266 с.
Броди, 1981.—Broady T. A. The axiomatic approach in physics.—
Revista mexioana fis., 1981, vol. 27, N 4, p. 583—611.
Брябрин, 1977.— Брябрин В. М. Диалоговая информационно-логи-
информационно-логическая система.—М.: АН СССР, а 977.— 80 с.
Бурбаки, ,1966.— Бурбаки Н. Теория множеств.— М. :Мнр, 1965.—
495 с.
Бцргин, 1983.— Бургин М. С. Индуктивные машины Тьюринга.—
ДАН," 1983, т. 270, № 6, с. 1289—1293.
Бургин, Калужнин, 1982.— Бургин М. С, Калужнин Л. А. Имено-
Именованные множества и их подмножества.— В кн.: VI Всесоюз. конф. по
мат. логике. Тбилиси : Мецниереба, 1982, с. 26.
Бургин, Кузнецов, 1984.— Бургин М. С, Кузнецов В. И. Систем-
Системные реконструкции научных теорий и теория именованных множеств.—
В кн.: Теория, методология и практика системных исследований : Все-
Всесоюз. конф. Секция 1. Филос.-методол. и социол. пробл. Тез. докл. М.:
1984, с. 129—132.— (Препринт/АН СССР, ВНИИ ЩНТ).
Бэкон, 1620.— Бэкон Ф. Новый органон.— М.: Соцэкгиз, 1935.—
168 с.
Вавилов, 1943.— Вавилов С. М. Исаак Ньютон.— М.: Изд-во АН
СССР, ,1961.—294 с.
ван Валин, Фоли, 1980.— Валин Р. ваи, Фолли У. Референциаль-
но-ролевая грамматика.—НЗЛ, 1982, вып. Ill, с. 376—410.
Васильева, 1980.— Васильева Г. В. Дельфийский оракул о мудрос-
мудрости Сократа, превосходящей мудрость Софокла и Еврипида.— В кн.:
Культура и искусство античного мира. М.: Искусство, 1980, с. 281—
295.
Вейль, 1947.— Вейль Г. Классические группы и их инварианты.—
М.: ИЛ, 1947.— 408 с.
Вейценбаум, 1982.— Вейценбаум Дж. Возможности вычислительных
машин и человеческий разум (от суждений к вычислениям).— М.: PC,
1982.—60 с.
Веселовский, 1940.— Веселовский А. Н. Историческая поэтика.—
Л.: Наука, 1940.—220 с.
Винер, 1958.—Винер Н. Кибернетика.—М.: СР, 1958.— 216 с.
Виноград, 1976.—Виноград Т. Программа, понимающая естествен-
естественный язык,— М.: Мир, 1976.— 56 с.
Виноград, 1983. Виноград Т. К процессуальному пониманию се-
семантики.— НЗЛ. 1983, вып. 12, с. 128—164.
Войшвилло, 1980.— Войшвилло Е. К. Логическое следование и им-
импликация.— В кн.: Актуальные проблемы логики и методологии науки.
Киев : НД, I960, с. 173-192.
Воробьев, 1972.— Воробьев Н. Н. Роль теории игр в математиза-
математизации знаний.— В кн.: Математизация научного знания. М.: Наука, 1972,
с. 132—,152.
Вригт, 1971.—Wright G. von Explanation and understanding.—It-
understanding.—Ithaca : Cornell UP, 1971.—460 с
Гадамер, 1981. Gadamer G.— U. Truth and method.—London:
Sheed Ward, 1981.—426 с
Гайденко, 1977.— Гайденко П. П. Герменевтика и кризис буржуаз-
буржуазной культурно-исторической традиции.—ВЛ, 1977, № 5, с 130—165.
Гайденко, 1978.—Гайденко П. П. Человек и история в свете <фи-
300
лософии коммуникации» К Ясперса.— В ки.: Человек и его бытие как
проблема совпеменной философии. М.: Наука, 1978, с. 97—134.
Гегель, 1812.—Гегель Г. В. Ф. Наука логики.—М.: Мысль, 1970—
1972 Т. 1—3.
Гегель. 1821—1831.—Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии рели-
религии,— В кн.: Гегель Г. В. Ф. Философия религии : В 2-х т. М.: Мысль,
1976.— Т. 2. 573 с.
Гейзенберг, 11971.— Гейзенберг В. Что такое понимание в теорети-
теоретической физике.— Природа, 1971, N° 4, с. 77.
Гейзенберг, 1972,— Гейзенберг В. Квантовая механика и беседа с
Эйнштейном.— Там же, 1972, № 5, с. 80.
Гильберт, Бернайс, 1982.— Гильберт Д., Бернайс П. Основания ма-
математики (теория доказательств).— М.: Наука, 1982.— Т. 2. 652 с.
Гиндин, Ш72,— Гиндин С. И. Опыт анализа структуры текста с
помощью семантических словарей.— В ки.: Прикладная лингвистика и
машинный перевод. М.: Наука, 1972. с. '17—62.
Гинзбург, 1981.— Гинзбург Л. Частное и общее в лирическом сти-
стихотворении,—В Л, 1981, № 10, с. 152—175.
Гич, 1978.—Geach P. A program for syntax,—S, 1978, vol. 22,
p. 8—48.
Гладкий, 1981.—Гладкий А. В. Идеи М. М. Бахтина о высказыва-
высказывании в диалоге и их значение для формальной семантики естественного
языка.— В кн.: Интерактные системы. Тбилиси : Мецниереба, 1981, кн.
1, с. 18—22.
Голд, 1967,—Gold E. M. Language identification in the limit.—1С,
1967. vol. 10, N 5. и. 447—474.
Голдблатт, 1983.—Голдблатт Р. Топосы.— M.: Мир, 1983.—488 с.
Горский, 1981.— Горский В. С. Историко-философское истолкова-
истолкование текста. Киев : НД, 1981.— 206 с.
Гратхофф, 1966.—Grathoff R. H. The structure of social inconsis-
tences.— Hague, 1970.— 186 p.
Графстейн, 1983.—Grafstein R. The social interpretation of game
theorv.— E, 1983. vol. 20, p. 27—47.
Гриненко, 1981.— Гриненко Г. В. Проблема взаимозаменимости
имен в неэкстенсиональных контекстах : Автореф. дис.... канд. филос.
наук.—М.: Изд-во МГУ, 1981—22 с.
Гуссерль, 1936.—Husserl E. Die Krisis der europaischen Wissen-
schaften und die transzendentale Philosophie.—Nijhof, 1954.—XXII,
559 p.
Гэйминг..., 1975.— Gaming-stimulation: rationale, design and appli-
applications.—New York : Sage publ., 1975.—435 p.
Даммит, 1973.—Dummett M. Frege: Philosophy of language.—
Cambridge (Mass.) : Harvard UP, 1981.—700 p.
Даммит, 1975.—Dummett M. What is a theory of meaning? (I).—
In: Mind and language / Ed. by S. Guttenplan. Oxford : Clarendon,
1975, p. 97—138.
Даммит, 1976.— Dummett M. What is a theory of meaning? (II).—
In: Truth and meaning / Ed. by Evans, McDowell. Oxford: Clarendon,
1977, p. 67—137.
Даммит, 1981. Dummett M. The interpretation of Frege's philoso-
philosophy.—London: Duckwerth, 1981.—621 p.
Данеш, 1974.— Danes' F. Semantyczna i tematyczna struktura zda-
nia i tekstu. Tekst i jezyk.— Wroclaw etc : PAN, 1974, s. 23—24.
Данн, 1976.—Dunn M. Intuitive semantics for first-degree entail-
ment and «coupled trees».—PhS, 1976, vol. 29, p. 149—168.
Девис, 1980.— Девис М. Прикладной нестандартный анализ.— М.:
Мир, 1980.— 236 с.
901
Дебрени, Нариньянй, 1983.— Дебрени И. М., Нариньяни А. Ф. Ре-
Речевой акт как элемент диалогического взаимодействия: (Попытка фор-
формализации) .— Тр. по искусств, интеллекту : Учен. зап. ТГУ. Тарту: изд-
во ТГУ, 1983 — 220 с.
Декарт, 1637.— Декарт Р. Рассуждение о методе.— Избр. произв.
М.: Госполитиздат, 1950, с. 257—318.
Декарт, 1644.— Декарт Р. Начала философии.— Там же, с. 409—
544.
Демьянков, 1984.—Демьянков В. 3. О формализации прагматиче-
прагматических свойств языка.— В кн.: Языковая деятельность в аспекте лингви-
лингвистической прагматики. М.: ИНИОН, 1984, с. 28—32.
Дик ван, 1975.— Dijk H. van. Text and context.— London : Unvinn
and Glenn, 1975.—400 p.
Дидерих, 1981.— Diederich W. Strukturalistische Rekonstruktionen.—
Braunschweig; Wiesbaden : Vieweg, 1981.—239 S.
Дильтей, 1912.— Дильтей В. Типы мировоззрения и обнаружение
их в метафизических системах.— В кн.: Новые идеи в философии. Спб.:
Образование, 1912.—Вып. 1. 300 с.
Дорофеев, Мартемьянов, 1969.— Дорофеев Л. В., Мартемья-
нов Ю. С. Логический вывод и установление связей между предло-
предложениями в тексте.— В кн.: Машинный перевод <и прикладная лингвис-
лингвистика. М.: Наука, 1969, с. 8—?3.
Достоевский, т. 8.— Достоевский Ф. М. Идиот.— Собр. соч. Л.: На-
Наука, 1974, т. 8.-528 с.
Дэвидсон, 1975.— Дэвидсон Б. Африканцы.— М.: Наука, 1975.—
280 с.
Ершов, 1982.— Ершов А. П. К методологии построения диалоговых
систем: феномен деловой прозы.— В кн.: Вопросы кибернетики: обще-
общение с ЭВМ на естественных языках. М.: Наука, 1982, с. 150—170.
Ефимов, Комаров, 1980.—Ефимов В. М., Комаров В. Ф. Введение
в управленческие имитационные ипры.— М.: Наука, 1980.— 272 с.
Жинкин, 1982.— Жинкин Н. И. Речь как проводник информации.—
М.: Наука, 1988.-280 с.
Зарецкий, 1956.—Зарецкий К. А. Абстрактная характеристика по-
полугруппы всех бинарных отношений.— УЗ ЛГПИ, 1958, № 183, с. 265.
Зейгарник, 1969.— Зейгарник Б. В. Введение в патопсихологию.—
М. :Изд-во МГУ, 1969.—il72 с.
Иванов, 1976.— Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в
СССР.— М. : Наука, Ш76.— 300 с.
Иванов, 1983.— Иванов Вяч. Вс. О некоторых принципах семиоти-
семиотики.— В кн.: Семиотические аспекты формализации интеллектуальной
деятельности. М.: Наука, 1983, с. 12—il8.
Иванов, 1983а.— Иванов Вяч. Вс. Естественные языки — мозг, ис-
искусственные языки—машина.— В кн.: Кибернетическая лингвистика.
М.: Наука, 1983, с. 26—32.
Иванов, 1977.— Иваиов В. П. Человеческая деятельность — позна-
познание — искусство.— Киев : НД, 1977.— 252 с.
Ингарден, 1982.— Ингарден Р. Исследования по эстетике.— М.:
ИЛ, 1962.— 580 с.
Ионин, 1979.— Ионин Л. Г. Понимающая социология.— М.: Наука,
1979 — 160 с
Калужнин, 1963.— Калужнин Л. А. О книге Г. Фрейденталя «Ли-
конс».— Киев : Изд-во КГУ, 1963.— 44 с.
Кант, 1781.— Кант И. Сочинения : В 6-ти т.—М. :Мир, 1964.—
Т. 3. Критика чистого разума. 799 с.
Карнап, 1959.— Карнап Р. Значение и необходимость.— М.: ИЛ,
1959.-356 с.
Картер, 1978.— Картер Б. Совпадение больших чисел и аитрополд-
302
гический принцип в космологии.— В кн.: Космология. Теория. Наблю-
Наблюдения. М.: Наука, 1978, с. 20—40.
Кафкова, 1979 —Кафкова О. О роли контекста в разных типах
коммуникации.— В кн.: Синтаксис тенета. М.: Наука, 1979, с. 236^
247.
Клейн, 1979.—Клейн Л. С. Понятие типа в современной археоло-
археологии.—В кн.: Типы в культуре. Л. : Изд-во ЛГУ, 1979, с. 50—74.
Клиффорд, 1972.— Клиффорд А., Петерсон Г. Алгебраическая тео-
теория полугрупп.—М. -.Мир, 1972.—Т. 1. 280 с.
Кнут, 1976—>Ю78 — Кнут Д. Искусство программирования для
ЭВМ.— М.: Мир, 1976—1978. Т. 1—3.
Козлова, 1972.— Козлова М. С. К исследованию диалектики позна-
познания.— В кн.: Проблемы диалектики. М.: Изд-во МГУ, Г972, вып. 1,
с. 140-456.
Кокельманс, 1976.— Kockelmans J. К. [Rec. ad op.: Stegmiiller W.
Theorie und Erfahrung. 2 Hbd. Theorienstrukturen und Theoriendyna-
mik.—Berlin : Springer, 1973.—327 S.] — Philos. sci., 1976, vol. 43, N 2,
p. 293—297.
Коллингвуд, 1980.—Коллингвуд Р. Дж. Идея истории : Автобиог-
Автобиография.— М.: Наука, 1980.— 485 с.
Колмогоров, Драгалин, 1982.— Колмогоров А. Н., Драгалин А. Г.
Введение в математическую логику. М.: Изд-во МГУ, 1982.—
120 с.
Коул, Скрибнер, 1977.—Коул М., Скрибнер С. Культура и мышле-
мышление: психологический аспект.— М.: Прогресс, 1977.— 262 с.
Крипке, 1979.—Kripke S. A. Speaker's reference and semantic re-
reference.— In: Contemporary perspectives in the philosophy of langua-
language / Eds French R. et al. Minnesota, 1979, p. 6—27.
Крымский, 1974.—Крымский С. Б. Научное знание и принципы
его трансформации.— Киев : НД, 1974.— 205 с.
Крымский, Кузнецов, 1983.—Крымский С. Б., Кузнецов В. И. Ми-
Мировоззренческие категории в современном естествознании.— Киев : НД,
1983.— 222 с.
Куайн, 1953.— Quine W. V. О. From a logical point of view.—
Cambridge (Mass.) : Harvard UP, 1963.—685 p.
Куайн, I960 —Quine W. V. O. Word and Object.—New York: Free
press, I960.—328 p.
Куайн, 1963—Quine W. V. O. Set theory and its logic—Cambrid-
logic—Cambridge (Mass.) : The Belknap press of Harvard UP, 1969.— 361 p.
Кузнецов, Садовский, 1983.—Кузнецов В. И., Садовский В. Н.
Структуралистский подход к анализу научного знания.— В кн.: Мате-
Материалы к VII Междунар. конгр. по логике, методологии и философии
науки: Соврем, зарубеж. исслед. М.: ИНИОН АН СССР, 1983, с. 83—
111.
Кулаков, 1974.—Кулаков Ю. И. Приложение.— В кн.: Минский М.
Теория фреймов. М.: Радио, 1974, с. 300.
Кэйтон, 1962.—Caton Ch. E. An apparent difficulty in Frege's on-
ontology.—PhR, 1962, vol. 71, p. 324—340.
Лайонз, 1977.— Lyons J. Semantics.— London; New York : Camb-
Cambridge UP, 1977.—vol. 1, 250 p.
Леви-Стросс, 1983.— Леви-Стросс К. Структурная антропология.—
М. : Наука, 1983 —536 с.
Левин, 1981.— Левин Ю. И. Повествовательная структура как гене-
генератор смысла: текст в тексте у X. Л. Борхаса — ТЗС, 1981, вып. 14,
с. 45—65.
Лекторский, 1980—Лекторский В. С. Субъект, объект, познание —
М.: Наука, 1980.—357 с.
Леонтьева, 1982.— Леонтьева Н. Н. О компонентах системы пони-
303
мания текста.— В кн.: Уровни текста и методы его лингвистического
анализа. М.: Наука, 1982, с. 42—56.
Леонтьева, Гиндин, 1978.— Леонтьева Н. Н., Гиидии С. И. Проб-
Проблемы анализа целого текста в системах машинного перевода, диалого-
диалоговых и информационных системах: Машинный перевод и автоматизация
информационных процессов.— М., 1978, вып. 2, с. 84—92—(Препринт/
Всесоюзный центр переводов).
Лившиц, 1980.— Лившиц М. Мифология древняя и современная.—
М. :И, 1980.—140 с.
Лимэн, 1963 — Leeman A. D. Orationis Ratio. Amsterdam : Hak-
kert, 1963 —Vol. 1—2.
Лингвистические вопросы... 1983.—Лингвистические вопросы алго-
алгоритмической обработки информации.— М., 1983.— 240 с.
Лихачев, 1981.— Лихачев Д. С. Принцип историзма в изучении ли-
литературы.—Обществ, яаукл, 1981, № 6, с. 69—80.
Лихачев, 1982.—Лихачев Д. С. Поэтика садов.—М.: Наука, 1982.—
344 с.
Лихнерович, 1982.— Теория относительности и математическая фи-
физика.— В кн.: Астрофизика, кванты и теория относительности. М.:
Мир, 1982, с. 129—214.
Ллойд, 1979.—Lloyd G. Magic, reason and experience: Studies in
the origin and development of greek science.— London, 1979.— 300 p.
Лосев, 1975.— Лосев А. Ф. История античной эстетики.— М.: Нау-
Наука, 1975.— 776 с.
Лосев, 1983.— Лосев А. Ф. О значении истории философии для
формирования марксистско-ленинской культуры.— В кн.: А. Ф. Лосев :
К 90-летию со дня рождения. Тбилиси: Мецииереба, 1983, с. 3—20.
Лотман, 1965.— Лотмаи Ю. М. О моделях коммуникации и их со-
соотношении в общей системе культуры.— ТЗС, 1965, вып. 2, с. 42—58.
Лотман, 1970.— Лотман Ю. М. Структура художественного тек-
текста.— М.: Искусство, 1970.
Лотман, 1981.—Лотмаи Ю. М. Текст в тексте.—ТЗС, 1981, вып.
14, с. 3—18.
Лотман, 1981а.—Лотман Ю. М. Мозг — Текст — Культура — Ис-
Искусственный интеллект.— В ки.: Семиотика и информатика, 1981, вып.
17, с. 17-32.
Лотман, 1982.—Лотман Ю. М. От редакции —ТЗС, 1982, вып. 15,
с. 3—9.
Лотман, 1983.— Лотман Ю. М. А. С. Пушкин: Биография писате-
писателя.— Л.: Просвещение, 1983.—256 с.
Льюис, 1981.— Льюис Д. Марксистская критика социологических
концепций Макса Вебера.— М.: Прогресс, 1981.— 283 с.
Льюс, Райфа, 1961.—Льюс Р. Д., Райфа X. Игры и решения — М :
ИЛ, 1961.-642с.
Майер, 1983.—Majer U. The Craig-elimination: a proof for the in-
dispensability of theoretical terms.—A7, Salzburg, 1983, vol. 3, p. 149—
152.
Макэ, 1964.— Maquet J. S. Some epistemological remarks on the
cultural philosophies and their comparison.— In: Cross-cultural understan-
understanding. New York; London: Harper and Row publ., 1964, p. 13—31.
Мамардашвили, 1982.— Мамардашвили М. К. Наука и культура.—
В кн.: Методологические проблемы историко-научных исследований.
М., Наука, 1982, с. 45—«0.
Манин, 1979.— Манин Ю. И. Доказуемое и недоказуемое.— М.:
СР, 1979 —168 с.
Манин, 1979а.—Манин JO. И- Математика и физика.— М.: Знание,
1979 — 64 с,
304
Марков, 1954.—Теория алгоритмов.—Тр. Мат. кн-та АН СССР,
1954, т. 42, 376 с.
Мартемьянов, 1983.— Мартемьянов Ю. С. Прагматика и текст в
диалоге.— В кн.: Семиотические аспекты Формализации интеллектуаль-
интеллектуальной деятельности. М.: Наука, 1983, с. 34—40.
Мартемьянов, Дорофеев, 1983. О терминологизации обещелитера-
турной лексики.— ВК, 1983, № 9, с. 24—46.
Маплов, 1975.— Маслов Б. А. Проблемы лингвистического анализа
связного текста.— Тарту : Изд-во ТГУ, 1975.
Машинный перевод..., 1964.— Машинный перевод и прикладная
лингвистика —М.: Изд-во МГПИИ, 1964.—Вып. 8, с. 120.
Медведев, 1965.— Медведев Ф. А. Развитие теории множеств в
XIX веке.—М.: Наука, 1965.— 230 с.
Мельников, 1978.— Мельников Г. П. Системология н языковые ас-
аспекты кибернетики.—М.: СР, 1978.—284 с.
Менг, 1983.— Семантические проблемы лингвистического исследо-
исследования коммуникации.— В кн.: Психологические проблемы семантики.
М.: Наука, 1983, с. 221—236.
Микулич, Поспелов, 1978.—Микулич Л. И., Поспелов Д. А. Как
эволюционизируют диалоговые системы.— В кн.: Механизмы вывода
и обработки данных в системах понимания текста. М.: Наука, 1978,
с. 64—98.
Миллер, 1978.— Миллер Т. А. Основные этапы изучения «Поэтики»
Аристотеля.— В кн.: Аристотель и античная литература. М.: Наука,
1978, с. 120—250.
Минский, 1974.— Минский М. Теория фреймов.— М.: Радно, 1974.—
320 с.
Минский, 1979.— Минский М. Фреймы для представления зна-
знаний.—М. : Энергия, 1979.— 120 с.
Моделирование..., 1975.— Моделирование обучения и поведения.—
М.: Наука, 1975.—400 с.
Моль, 1973.— Моль А. Социодинамика культуры.— М.: Прогресс,
1973.—284 с.
Монтегю, 1968.— Монтегю Р. Прагматика.— В кн.: Семантика
модальных и интенсиональных логик. М.: Прогресс, 1981, с. 254—
279.
Монтегю, 1970.— Монтегю Р. Прагматика и интенсиональная ло-
логика.— Там же, 223—291.
Моравчик, 1975.—Moravcsik J. M. E. Understanding, language —
The Hague; Paris : Mouton, 1975.—94 p.
Моравчик, 1979.—Moravcsik J. M. E. Understanding —D, 1979,
vol. 33, N 3/4, p. 201—216.
Моравчик, 1981.— Moravcsik J. M. E. How do words get their mea-
meanings?—JPh, 1981, vol. 78, p. 5—23.
Мулинес, 1975.— Moulines С U. A logical reconstruction of simp-
simple equilibrium thermodynamics.—E., 1975, vol. 9, N 1, p. 101—130.
Нейман, Моргенштерн, 1970. Нейман Дж. фон, Моргенштерн О.
Теория и экономическое поведение.— М.: Наука, 1970.— 707 с.
Ниинилуото, 1983.— Niiniluoto I. Theories, approximations and ide-
idealisations.—A 7, Salzburg, 1983, vol. 3, p. 4—7.
Николаева, 1978.— Николаева Т. М. Лингвистика текста.— НЗЛ,
1978, вып. 8, с. 3—39.
Ницше, 1909.— Ницше Ф Несвоевременные размышления.— Поли,
собр. соч., т. 2.— М.: Московское книгоиздательство, 1909.— 426 с.
Ницше, 1910.— Ницше Ф. Воля к власти.— Там же, т. 9.— М.,
1910.—362 с.
Нищанов1 198S2.— Нщцанод В. К. Методологические проблемы тео-
рии общения.— В кн.: Философско-методологические проблемы теории
общения. Фрунзе: Изд-во Кнрг. ун-та, 1982, с. 26—38.
Новиков, 1983.— Новиков А. И. Семантика текста н ее формализа-
формализация.—М. : Наука, 1983.—260 с.
Новые направления..., 1978.— Новые направления в социологи-
социологической теории.—М.: Прогресс, 1978.—391 с.
Ньютон, 1687.— Ньютон И. Математические начала натуральной
философии.— В кн.: Крылов Л. Н. Собр. тр. М.; Л.; Изд-во АН
СССР, 1936.—Т. 7. 600 с.
Оливер, 1965.— Oliver R. Т. Philosophy, rhetoric and argumenta-
argumentation: congenial or productive? — In : Philosophy, rhetoric and argumen-
argumentation/Ed, by M. Natanson, Johnstown: Un. Park, 1965, p. 180—
220.
Олыики, 1933, 1934.— Ольшкн Л. История научной литературы на
новых языках: В 2-х т.—М.; Л : Изд-во АН СССР, 1933—1934 —
Т. 1—2.
Павиленис, 1983.—Павнленнс Р. И. Проблема смысла.—М.: Нау-
Наука, 1983.—286 с.
Падучева, 1981.— Падучева Е. В. Презумпции и нх роль в диало-
диалоге человека с машиной.— В кн.: Интерактивные системы. Тбилиси :
Мецннереба, 1981, кн. 1, с. 42—46.
Падучева, 1982.— Падучева Е. В. Тема языковой коммуникации в
сказках Льюиса Кэрролла.—Семиотика и информатика, 1982, вып. 18,
с. 4—28.
Пайерлс, 1983.— Пайерлс Р. Построение физических моделей.—
1ФН, 1983, т. 140, вып. 2, с. 315—332.
Перельман, 1969.— Perelman Ch., Olbrecht-Tyteca L. The new rhe-
rhetoric : A treatise on argumentation.— London : Unvinne Glenn, 1969.—
620 с
Перцова, 1976.— Перцова Н. Н. Проблемы глубинной семанти-
семантики.— В кн.: Проблемная группа по экспериментальной н прикладной
семантике. М.: 1976, с. 14—28—(Препринт/АН СССР ИРЯ).
Пирс, Рантала, 1981.— Pearce D., Rantala V. On a new approach
to metascience.—Repts dep. philos. Univ. Helsinki, 1981, N 1.—42 p.
Поланьи, 1958.— Polanyi M. Personal knowledge: Toward- a post
critical philosophy.— Chicago, 1958.— 428 p.
Понимание..., 1982.— Понимание как логнко-гносеологнческая
проблема.— Киев : НД, 1982.—320 с.
Пономарев, 1983.— Пономарев Я. А. Методологическое введение в
психологию.—М.: Наука, 1983.—400 с.
Попов, 1977.— Попов А. К. Имитационно-игровой метод исследова-
исследования социальных явлений.— В кн.: Методы современной математики и
логики в социологических исследованиях. М.: Наука, 1977, с. 50—61.
Попов, 1981.— Попов А. К. Имитационные игры как модели соци-
социальных систем.— В кн.: Математические методы в социальном иссле-
исследовании. М.: Наука, 1981, с. 215—220.
Попов, 1982.— Попов Э. В. Общение с ЭВМ на естественном язы-
языке.—М. : Наука, 1983.— 120 с.
Попович, 1975.— Поповнч М. В. Философские вопросы семанти-
семантики— Киев : НД, 1975.—299 с.
Поппер, 1973.— Popper К. Objective knowledge. An evolutionary
approach.—Oxford : Oxford UP, 1973.—400 p.
Постовалова, 1980.— Постовалова В. И. Специфические черты ги-
гипотезы в лингвистике.— В кн.: Гипотеза в современной лингвистике.
М.: Наука, 1980, с. 62—84.
Правиц, 1977.— Prawitz D. Meaning and proof: on the conflict
between classical and intuitionistic logic—T, 1977, vol. 63, pt. 1,, p.
2—40.
306
Принципы..., 1976.— Принципы и методы лингвистических иссле-
исследований.—М. : Наука, 1976.—320 с.
Прист, 1980.—Priest G. Sense, entailment and modus ponens.—
JPhL. 1980, vol. 9, № 4, p. 415—435.
Проблемы..., 1981—Проблемы лингвистической семантики.— М.,
1981.—200 с— (Препринт/АН СССР, ИНИОН).
Рабинович, 1981,— Рабинович В. Л. Образ мира в зеркале
алхимии.—М.: Э, 1981.—352 с.
Разлогова, 1983.— Разлогова Е. Э. Логические отношения между
смыслом и его компонентами,—НТИ. Сер. 2, № 6, 1983, с. 52—64.
Рантала, 1978.—Rantala V. The old and new logic of metascien-
ce —S, 1978, vol. 39, p. 233—247.
Рантала, 1979.— Rantala V. Correspondence and non-standard mo-
models: a case study.—APhF, 1979, vol. 30, p. 366—378.
Рассел, 1903.—Russell B. Principles of mathematics.—London : Ox-
Oxford UP, 1903.— 260 p.
Рассел, 1906.— Russell B. On denoting. In.: Pussel B. Essays
in Analisys/Ed. D. Lackey.—Brazzillez; New York, 1973, s. 142—150.
Рассел, 1940,— Russell B. An inquiry into meaning and truth,—New
York; Harmondsworth : Penguin, 1940.— 260 p.
Рассел, Уайтхвд, 1910. Russell В., Whitehead A. Principia Mathema-
tica.—Cambridge: Cambridge UP, 1962.—412 с
Риге, 1963.—Риге Ж. Бинарные отношения, замыкания, соответст-
соответствия Галуа.—КС, 1963, вып. 7, с. 129—185.
Риккерт, 1911.— Риккерт Т. Науки о природе и науки о культу-
культуре.— Опб.: Образование, 1911.— 120 с.
Робинсон, 1967.— Робинсон А. Введение в теорию моделей и мета-
метаматематику алгебры.—М.: Мир, 1967.—260 с.
Розен, 1971.—Розен В. В. Применение теории бинарных отноше-
отношений к общей теории игр.— В кн.: Математические методы решения эко-
экономических задач. Новосибирск: Наука, 1971, с. 127—1521.
Ролле, 1966.—Rails A. The game of life.—PhQ, 1966, vol. 16,
N 62, p. 23-34.
Роутлей, Мейер, 1973.— Роутлей Р., Мейер Р. Семантика следова-
следования.— В кн.: Семантика модальных и интенсиональных логик. М.:
Прогресс, 1981, с. 363—422.
Садовский, 1983.— Садовский В. Н. Модели научного знания и их
философские интерпретации.— ВФ, 1983, № 6, с. 38—48.
Себеок, Брэди, 1979.— Sebeok Т., Bready E. Two sons of Croesus:
myth on communication.— In: Sebeok T. A. The sign and its masters.—
London : Austin; Texas UP, 1979, p. 168—179.
Canne, 1974.— Suppe F. The search for philosophical understanding
of scientific theories.— In : The structure of scientific theories / Ed. by
Suppe F.—Urbana : Illinois UP. 1974, p. 1—241.
Севбо, 1969.— Севбо И. П. Структура связного текста и автомати-
автоматизация реферирования.— М.: Наука, 1969.— 135 с.
Сидоренко, 1983.— Сидоренко Е. А. Логическое исследование и ус-
условные высказывания.— М.: Наука, 1983.— 128 с.
Скотт, 1970.— Скотт Д. Советы по модальной логике.— В кн.: Се-
Семантика модальных и интенсиональных логик. М.: Прогресс, 1981,
с. 58—60.
Смальян, 1981.— Смальян Р. Теория формальных систем.— М.:
Наука, 1981,—240 с.
Смирнов, 1972.—Смирнов В. А. Формальный вывод и логические
исчисления.—М.: Наука, 1972.—272 с.
Смирнов, 1983.—Смирнов В. А. Логические методы сравнения на-
научных теорий.—ВФ, 1983, № 6, с. 80—90.
Смирнов, Финн, 1981.—Смирнов В, А., Финн В, К- Примечания
307
редакторов.— В кн.: Белиап Н. Д. Логика вопросов и ответов. М.:
Прогресс, 1981, с. 428—Э00.
Спид, 1971.— Sneed J. D. The logical structure of mathematical
physics.— Dordrecht: R, 1971.— 311 p.
Соссюр, 1977.— Соссюр Ф. де Труды по языкознанию.— М.: Нау-
Наука, 1977.—320 с.
Спирин, 1976.— Спирин В. С. Построение древнекитайских текс-
текстов.—М. : Наука, 1976.— 225 с.
Степин, 1976.— Степин В. С. Становление научной теории.—
Минск : Изд-во Б ГУ, 1976.— 260 с.
Стернфелд, 1966.— Sternfeld R. Frege's logical theory.—Carlendale:
Edwardsvill: Southern Illinois UP, 1966.—360 p.
Стросон, 1959.— Strowson P. Individuals.— London : Methuen,
1959.—312 p.
Стросон, 1974.—Strowson P. Subject and predicate in logic and
grammar.— London : Methuen, 1974.— 200 p.
Тарасов, 1977.—Тарасов Е. Ф. К построению теории речевой ком-
коммуникации.— В кн.: Теоретические проблемы речевого общения. М.:
Наука, 1977, с. 121—136.
Таоский, 1935.— Tarski A. Logic, semantics, metamathematics. Ох-
.ford : Clarendon, 1956, p. 152—278.
Тименчик, 1981.—Тименчик Р. Д. Текст в тексте у акмеистов.—
ТЗС. 1981, вып. 14, с. 65—74.
Тодоров, 1980.—Todorov Tz. The bearth of occidental semiotics.—
In: The Sign. Semiotics around the world.— Ann Arbour: Michigan
UP, 1980, p. 4—39.
Тодоров, 1981.—Todorov Tz. Barhtin's theory of utterance.—In:
Semiotic themes /Ed. by R. T. W. George.—Lowrence: Kanzas UP,
1981, p. 165—178.
Толстой, т. 13.— Толстой Л. Н. Война и мир.— Поли. собр. соч.
М.: Госполитиздат, 1953, т. 13.—448 с.
Топоров, 1973.— Топоров В. Н. О структуре романа Достоевского
в связи с архаическими схемами мифологического мышления.— In :
Structure of texts and semiotics of culture.— The Hague; Paris, R.,
1973. с 460—482.
Топоров, 1980.— Топоров В. Н. Еще раз о древнегреческом еосрта:
происхождение слова и его внутренний смысл.— В кн.: Структура
текста. М.: Наука, 1980, с. 148—174.
Топоров, 1982.— Топоров В. Н. К происхождению некоторых поэ-
поэтических символов.— В кн.: Ранние формы искусства. М.: Искусство,
1972.—479 с.
Тригг, 1979.—Trigg R. Thought and Laguage.— In : Proceeding
of the Aristotelian Society. N. S. : Campton, 1979 , vol. 79, p. 59—
77.
Тульчинский, 1982.— Тульчинский Г. Л. Содержание общения и
уровни понимания.— В кн.: Философско-методологические проблемы те-
теории общения. Фрунзе: Изд-во Кирг. ун-та, 1982, с. 60—72.
Туомела, 1978.—Tuomela R. On the structuralist approach to the
dynamics of theories.— S, 1978, vol. 39, N 2, p. 211—231.
Тэйлор, 1981.—Taylor T. J. Linguistic theory and structural stylis-
tics.— Oxford : Pergamon, 1981.— 410 p.
Тэрнер, 1983.—Тэрнер В. Символ и ритуал.—М.: Наука, 1983.—
277 с.
Филлмор, 1968.—Филлмор Ч. Дело о падеже.—НЗЛ, 1981, вып.
10, с. 369—495.
Финн, 1976.— Финн В. К. Логические проблемы информационного
поиска.—М.: Наука, 1976.— }60 с,
Фраассен Б. вал, 1971.— Ffaassen В. van. Formal semantics attd
logic— New York ; London : Macmillan, 1971.— 460 p.
Фрейденберг, 1936.— Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета н жан-
жанра.— Л.: Худ. лит., 1936.— 454 с.
Фрейденберг, 1941—1943.— Фрейденберг О. М. Мнф н литерату-
литература древности.— М.: Наука, 1978.— 605 с.
Френкель, Бар-Хнллел, 1966.— Основания теории множеств.— М.:
Мир, 1966 — 566 с.
Фрумкина, 1978.— Фрумкнна Р. М. Соотношение точных методов
и гуманитарного подхода: лингвистика, психология, психолингвисти-
психолингвистика.—Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1978, т. 37, № 4, с. 38—40.
Фрумкина, 1984.— Фрумкнна Р. М. Предисловие.— В кн.: Психо-
Психолингвистика. М.; Прогресс, 1984, с. 5—19.
Фурберг, 1963.— Furberg M. Locutionary and Illocutionary acts.—
Goteborg : Acta univers., 1963.—256 p.
Харват, Кучера, 1977.— Харват Ф., Кучера Я. фон. К теории соци-
социальной зависимости.— В кн.: Математика в социологии. М.: Мир, 1977,
с. 170—200.
Хейеноорт, 1977.—Hejenoort J. van. Sense in Frege.—JPhL, 1977,
vol. 6, N 8, p. 93—102.
Хейеноорт, 1977 a.— Hejenoort J. van. Frege on sense identity.—
JPhL, 1977, vol. 6, N 1, p. 103—107.
Хикман, 1980.— Hickman J. L. A note on the concept of multiset.—
Bull. Austral. Math. Soc, 1980, vol. 22, N 2, p. 211—217.
Хомский, 1965.— Хомскнй Н. Логические основы лингвистической
теории.— НЗЛ, 1965, вып. 4, с. 60—120.
Хэллидей, 1979.—Halliday М. А. К. Language as a Social Semio-
tic— In: The social interpretation of language and meaning.— Lon-
London : Arnold, 1979.— 256 p.
Хэллидей, 1980.— Хэллндей М. А. К. Лингвистическая функция и
литературный стиль.— НЗЛ, 1980, вып. 9, с. 116—147.
цаленко, Шульгейфер, 1974.— Цаленко М. Ш., Шульгейфер Е. Г.
Основания теории категорий.— М.: Наука, 1974.— 226 с.
Черч, 1956.— Черч А. Введение в математическую логику.— М.:
ИЛ, I960.—484 с.
Черч, 1960.— Черч А. Математика и логика.— В кн.: Математиче-
Математическая логика и ее применения. М. :Мнр, 1965, с. 209—215.
Шелест, Рожен, 1973.—Шелест В. П., Рожен О. П. Ф1знкн спере-
чаються — К.: НД, 1973.— 173 с.
Шеллинг, 1966.— Шеллинг Ф. В. Философия искусства.— М.: Нау-
Наука, 1966.—496 с.
Шенк, 1980.— Шенк Р. Обработка концептуальной информации.—
М.: Энергия, 1980.— 300 с.
Шерковин, 1967.— Шерковнн А. К. К вопросу об определении по-
понятия «общенне>.— В кн.: Кяярнку-1 : Материалы встречи социологов
по проблемам массовой коммуникации. Тарту: Изд-во ТГУ, 1967,
с. 200—216.
Шерозия, 1979.— Шерозня А. Е. Психика, сознание, бессознатель-
бессознательное: к общей теории психологии.— Тбилиси : Мецннереба, 1979.—
171 с.
Шимельфениг, 1971.— Шнмельфеннг О. В. Теория релятивов и ее
применения.— Саратов : Изд-во Саратов, ун-та, 1971.— 133 с.
Шкловский, 1955.— Шкловский В. Б. Заметки о прозе русских
классиков.— М.: Сов. писатель, 1955.— 250 с.
Шкловский, 1982.— Шкловский И. С. Проблемы современной аст-
астрофизики.— М.: Наука, 1982.— 151 с.
Шлегель, 1983.— Шлегель Ф. Эстетика, философия, критика : В
2-х т.—М.: Искусство, 1983.—Т. 2. 447 с.
309
Шлеермахер, I9ll.— Шлеермахер Ф. Речи о религий к образовйй-
йым людям : Монологи.—М.: «Русская мысль>. 1911.—334 с.
Шленкер, Бонома, 1978.— Schlenker В. R., Вопота Т. V. Fun and
games.—J. conflict resolution, 1978, vol. 22, N 1, p. 7—38.
Шталь, 1983.— Шталь И. В. Художественный мир гомеровского
эпоса.—М.: Наука, 1983.—296 с.
Штегмюллер, 1976.— Stegmuller W. The structure and dynamics of
theories.— New York etc.: Springer, 1976.—284 p.
Штегмюллер, 1979.— Stegmuller W. The structuralist view of theori-
theories : a possible analogy of the Bourbaki program in physical science.—
Berlin etc.: Springer, 1979.— 101 p.
Штерн, 1978,—Штерн И. Б. Некоторые аспекты построения систем
понимания текстов (вводные понятия).— Структур и мат. лиигв., 1978,
вып. 6, с. 28—36.
Штерн, 1980.— Штерн И. Б. Лингвистические аспекты разработки
систем понимания текстов.— Киев : О-во «Зиаиие» УССР, 1980.— 56 с.
Штерн, 1984.— Штерн И. Б. Теоретические и прикладные проблемы
построения моделей понятийной интерпретации текстов в ИИ-систе-
ИИ-системах.— В кн.: Проблемы искусственного интеллекта и распознавание
образов: (Науч. коиф. с участием ученых из соц. стран: Тез. док. и
сообщений). Киев, ИК АН УССР им. В. М. Глушкова, 1984, с. 26—
30— (Препринт / АН УССР, Ии-т кибернетики).
шубик, 1973.— Шубик М. Теоретико-игровые решения и производ-
производственная организация.— В ки.: Математические методы в социальных
науках. М.: Прогресс, 1973, с. 82—94.
Ыйм, 1979.—Ыйм X. Об описании структуры диалога.—Linguis-
tica. Тарту, 1979, вып. 11, с. 157—167.
Эйдельман, 1983.—Эйдельмаи Н. Последний летописец.—М.: Кии-
га, 1983.—174 с.
Яглом, 1969.—Яглом И. М. Принцип относительности Галилея и
неевклидова геометрия.—М.: Наука, 1969.—303 с.
Якобсон, 1966.—Jacobson R. Aphasia: The Metaphoric and Metoni-
mic Poles.— In: Problem of Style. New York, 1966, p. 260—265.
Якобсон, 1975.— Якобсои Р. Лингвистика и поэтика.^В кн.:
Структурализм: за и против. М.: П, 1975, с. 193—230.
Яммер, 1961.— Джеммер М. Понятие массы.— М.: П, 1967.—265 с.
Яновская, 1959.— Яновская С. А. Предисловие.—В ки. .• Кариап Р.
Значение и необходимость, М.: ИЛ, 1959, с. 5—25.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОНИМАНИЕ И ЗНАНИЕ: ФИЛОСОФ-
ФИЛОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ 5
Глава I. Связь понимания и доказательства как проблема фило-
философии науки 5
§ 1. Проблема понимания и философия науки ... 5
§ 2. Доказательство, понимание, рациональность . . . 13
§ 3. Доказательство н понимание в свете методологической
ситуации в современном естествознании .... 23
Глава II. О статусе понимания . 33
§ 1. Понимание как духовно-практическое освоение мнра 33
§ 2. Понимание в системе культуры 40
§ 3. Проблема циклического строения понимания ... 50
Глава III. Изменение смысла текста в процессе его функциони-
функционирования 59
§ 1. Содержание проблемы и возможные пути ее решения 59
§ 2. Синтез смысла прн создании и понимании текста . 65
§ 3. Текст как «аккумулятор> смысла 77
§ 4. Предметный смысл в тексте. Синтез смысла ... 86
Глава IV. Формы рациональности н коммуникативные отношения
в культуре 96
§ 1. Коммуникативная ситуация 97
§ 2. Коммуникативный универсум 105
§ 3. Коммуникативная модель и структура индивидуаль-
индивидуальности 112
§ 4. Коммуникация и доказательный дискурс . . .120
Глава V. Понимание как общесоцнологнческая проблема . . 131
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ФОРМАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ ПОНИМАНИЯ И
ТЕОРИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА .146
Глава VI. Проблема смысла в формальной логике .... 146
§ 1. Логнцнстскне теории смысла (Фреге, Рассел) . . 146
§ 2. Теория смысла в классической семантике. Семантика
Куайна 152
§ 3. Теория смысла в семантнках для интенсиональных н
модальных логнк 155
§ 4. Логический смысл .......... 157
311
Глава VII. Лингвистические модели понимания и формальная
логика 161
§ 1. Понимание н лингвистические модели: исследователь-
исследовательский и конструктивный аспекты 161
§ 2. Релевантность н логическое следование в естественном
языке 173
§ 3. Выражение релевантности и нррелевантностн средст-
средствами логики высказываний 179
Глава VIII. Речь, истинность н парадокс лжеца 185
§ 1. Понятня «субстанцня> н «предметнауки> уАрнстотеля 185
§ 2. Речь н истина . 187
§ 3. Парадокс лжеца н представляющие системы . . . 199
Глава IX. Понимание, рациональность н формализация . . . 216
§ 1. Игровое моделирование 217
§ 2. Игровые схемы рациональности 220
§ 3. Игровая модель взаимодействия субъектов . . . 226
§ 4. Логическая теория игровых моделей 233
Глава X. Проблема единого понимания логнко-математнческнх
реконструкций научных теорий 244
§ 1. Модель научной теории как ядро методологического
сознания наукн 244
§ 2. Основные элементы стандартной н структуралистской
реконструкций научных теорий 250
§ 3. Некоторые понятня н методы теории именованных
множеств 267
§ 4. Обобщение и объединение стандартной н структура-
структуралистской реконструкций на основе теории именован-
именованных множеств . 281
Заключение 295
Список сокращений, принятых в списке литературы .... 297
Список литературы 298
Монография
Мирослав Владимирович Попович
Сергей Борисович Крымский
Анатолий Темиргалиевич
Ишмуратов и др.
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО И ПОНИМАНИЕ
Утверждено к печати ученым, советом. Института философии АН УССР
Редактор Т. А. Я н к о в е н к о. Оформление художника Н. М. Халявы.
Художественный редактор А. В. Косяк. Технический редактор
С. Г. М а к с и м о в а. Корректоры С. А. Д о ц е н к о,
П. С. Б о р о д я н с к а я, В. Н. Б о ж о к.
ИБ № 7577
Сдано в набор 28.05.86. Подп. в печ. 06.11.86. БФ 01679. Формат 84X108/32.
Бум. тип. № 1. Лит. гарн. Вые. печ. Усл. печ. л. 16,38. Усл. кр.-отт. 16,38.
Уч.-изд. л. 18,87. Тираж 2300 экз. Заказ 6-524. Цена 3 р.
Издательство «Наукова думка», 252601 Киев 4, ул. Репина, 3.
Киевская книжная типография научной книги. 252004 Киев 4, ул. Репина, 4.