«Что было»
- одно из лучших и
благословенных
произведений Березова.
Читатель, ищущий в
книге не только забвения
и развлечения, но и
пользы душе, найдет ее
в этой прекрасной книге.
Николай ВОДНЕВСКИЙ
Что было СР.Березов
848010'
000003
3848
Цена 98=00 t
',Д»,
-1' \' ГГ
■	z*	'> •'

Родион Березов
ЧТО БЫЛО
2000

Родион БЕРЕЗОВ
Что было ~ Idar-Oberstein, Titel Verlag, 2000
НАБОР
Петер Патц
КОРРЕКТОР
Татьяна Головина
ИЛЛЮСТРАЦИИ
Леонид Киршнер
ОФОРМЛЕНИЕ:
ОБЛОЖКА
Анвар Мухамедгареев
ТЕКСТ
Александр Ладенко
© Titel Verlag, 55743 Idar-Oberstein, Germany
ISBN 3-934583-04-0

Горе вам,
когда все люди
будут говорить
о вас хорошо.
Луки. 6:26

Родион Березов
Николай Водневский
1957г.

НАПУТСТВИЕ
Был ноябрьский прохладный день с морским вет¬
ром, тучами, которые лениво ползли над крышами
домов, автомобильным шумом на прямых, но холми¬
стых улицах, обыкновенный день в Сан-Франциско,
24 ноября 1952 года.
В этот день я впервые встретился с Р. М. Березовым
в момент его настойчивых исканий Божьей правды. С
тех пор прошло шесть лет, но наша искренняя дружба
не прерывалась ни на один день. За это время в лич¬
ной жизни Березова произошло много событий. И одно
из них, самое важное - его поворот к живому Богу.
Много дней и ночей мы провели вместе за друже¬
скими беседами о том, „что было“. И не раз в глубо¬
кую полночь, склонив колени, благодарили Бога за Его
великий дар, за «сверхурочную» жизнь.
А в жизни Р. М. Березова было много страшных, тя¬
желых дней. О них он умеет рассказывать увлекатель¬
но, живо, интересно, с присущим его характеру юмо¬
ром, с неподражаемым волжским говорком и в то же
время просто и поучительно.
Однажды я спросил:
—	Почему бы Вам не написать небольшую книгу,
исповедь о том, что было? Вы сделали бы хороший
подарок читателю.
Через несколько месяцев Р. М. Березов приехал с
рукописью в 170 страниц. Книга далась ему легко: ведь
он писал только о том, что было.
Я прочел рукопись, не отрываясь, с большим ин¬
тересом и вниманием. «Что было» - одно из лучших и
благословенных произведений Березова. Читатель,
ищущий в книге не только забвения и развлечения,
но и пользы душе, найдет ее в этой прекрасной книге.
Николай Водневский

ПЕСНЯ В АЛУ
то было во время войны, в уездном разрушен¬
ном городе Рославле, в немецком лагере для военно¬
пленных, холодной ранней зимою 1941 года. Я рабо¬
тал в дневной смене лагерной кухни с 6 утра до 6
вечера. На работу приходил за пятнадцать минут до
смены.
В это время из бараков выносили голые трупы и
складывали на телеги, неподалеку от главной кухни.
Одежду с трупов снимали по распоряжению немецкого
начальства: она могла пригодиться для живых, заня¬
тых тяжелыми работами на территории лагеря и в
городе.
К тому времени, как начинало светать, все 20 те¬
лег были заполнены мертвыми телами. Днем выкапы¬
валась большая яма, и туда сваливали ночную убыль.
За главной кухней из красного кирпича днем и но¬
чью дымилось не менее тридцати походных.
7i

Водопровод в лагере был испорчен. Воду для 70
тысяч военнопленных приходилось доставлять из го¬
рода на 20 телегах. На каждую ставились три-четыре
кадки. В каждую телегу впрягались 15 человек. Стоя¬
ли лютые морозы. Колеса у телег не вертелись. Гремя
по замерзшим кочкам и колдобинам грунтовой доро¬
ги, обледенелые телеги наводили жуть на удрученное
население города.
У единственной городской колонки скапливалось
множество не только военнопленных, но и местных
жителей. Из-за воды всегда были ссоры, нередко
переходившие в драки. Часами прыгали пленные, до¬
жидаясь очереди. В лагере их ждали с нетерпением
работники кухни. Чтоб накормить баландой два раза в
сутки 70 тысяч человек, воды требовалось не мало.
Когда к кухне приближалась телега с кадками, вода
из которых наполовину расплескивалась по дороге,
каждый «повар», гремя ведрами, старался урвать как
можно больше для своего котла. Сильные отталкива-

ли слабых. Ругань, проклятия, удары сыпались друг
на друга. Каждый хотел выполнить свою норму — три
котла за смену — раньше других, чтоб не попасть под
удары русского надсмотрщика, который не расставал¬
ся с толстой, почти не гнущейся, резиновой дубинкой.
Я был в четверке, которая работала у крайнего
котла, возле стены. В разбитое окно свистел ветер и
залетал снег.
Огромное помещение кухни всегда было наполне¬
но дымом и паром. Людей не было видно. Пронизыва¬
ли сквозняки. Глаза слезились. В трех местах горели
коптящие фонари: «Летучая мышь». Круглые сутки в
кухне стоял нестихающий гул: смесь ругани, зубов¬
ного скрежета, звона пустых ведер, плеска разливае¬
мой в кадки баланды, шипения дров, стука колунов
возле кухни, где дровоколы раздробляли на поленья
сырые осиновые чурки. Такие дрова горели плохо.
Приходилось то и дело раздувать их. Голова кружи¬
лась, глаза мутнели, тошнило.
Как только закипала вода, в нее начинали понем¬
ногу сыпать ржаную муку. От момента закипания ба¬
ланду, зачастую несоленую, нужно было варить два
часа, как приказывало немецкое начальство, чтобы
не вызвать дизентерии у военнопленных. Но выпол¬
нять инструкцию не было никакой возможности. Гроз¬
ный надсмотрщик, размахивая дубинкой, рычал:
—	Живей! Быстрей! Пригнали новую партию плен¬
ных! Срочно нужно накормить пять тысяч человек!..
У вас готова?
—	Только что закипела.
—	Значит, готова: горячо — сыро не бывает.
—	Да ведь заболеют...
—	А тебе жалко?!
Спорить, убеждать, доказывать - было бесполез¬
но и не безопасно. И мы разливали сырую баланду,
зная, что это - гибель для изголодавшихся, ослаб¬
ленных людей. Принимая участие в преступлении, я
оправдывал себя тем, что во всем этом я только пеш¬
ка, которую двигают по шахматной доске люди, счи¬
тающие себя игроками. На самом деле - они тоже
ничтожные пешки, которыми повелевают стоящие над
9|

ними. А над теми, в свою очередь, стоят следующие
по значению и рангу... И разорвать цепь преступности
—	не в моих силах. Но на душе от этого было не лег¬
че.
Моими компаньонами по котлу были два украинца
и писатель венгерского происхождения — слабосиль¬
ный, тщедушный, нерасторопный.
—	Сильный мужик, — говорили между собой укра¬
инцы, бросая взгляды в мою сторону, — не чета этой
глисте...
Мне приятны были похвалы грубых парней, я был
рад, что могу в некоторых случаях сойти за неинтел¬
лигентного, что по моему адресу не будет насмешек,
уколов, издевательств серой, неотесанной массы.
Слева от нас, за барьером, у стены, стояли неболь¬
шие, низко вмазанные котлы. Возле них работали
четыре молодых, приятных человека. Один из них,
блондин высокого роста, с круглым русским лицом,
любил петь. У него был теплый лирический тенор.
Когда он запевал, гул на кухне стихал. Песня возвра¬
щала каждого в далекий мир, казавшийся теперь сно¬
видением.
Живет моя красотка
В высоком терему,
А в тот высокий терем
Нет входа никому...
Что-то родное, близкое было в его песне, его ма¬
нерах и интонациях, в грустных серых глазах.
За барьером был иной мир, совершенно не похо¬
жий на наш. Эти люди не были в подчинении русско¬
го надсмотрщика, к ним не заходил дежурный немец.
Они имели дело с русским врачом — веселым, шуст¬
рым, словоохотливым. В небольших котлах варилась
улучшенная баланда для госпиталя. Ее сдабривали
кониной, а иногда и говяжьими отходами.
В первый же день работы на кухне я подружился
с певцом, которого все звали Петей. Он родился и
вырос в Саратовской губернии, учился в консервато-
1ю

рии, любил Волгу, народные песни, переживал за
судьбу родины.
В короткие перерывы между работой мы любили по¬
мечтать о светлом будущем, когда Россия будет сво¬
бодной, счастливой, независимой.
Он ночевал в общежитии для полицейских, где ка¬
ждому человеку предоставлялась отдельная постель.
Меня поместили в спальне для работников кухни. В
небольшой комнате и в тёмном чулане, на нарах в че¬
тыре яруса, размещалось более 100 человек.
Возвращаясь с работы, мы зажигали «мигалку» —
стеклянный флакончик, в который была опущена
металлическая трубочка, сверху поддерживаемая
кружочком. В трубочку продет фитилек. Во флакон¬
чик наливали бензин, в который подбавляли соли.
После работы кое-кто располагался у мигалки,
чтобы до полночи «сражаться» в карты. Лежавшие на
нарах разговаривали. Разговоры были групповые, но
у всех на одну тему - о войне, хитрости немца, о
русской трагедии.
Когда в комнате нечем было дышать, открывали
окно. С лагерного двора тянуло холодом. Часам к де¬
вяти разговоры на нарах затухали. Спать ложились,
не раздеваясь, в том самом, в чем работали двенадцать
часов. Многие даже не разувались. А те, которые сни¬
мали на ночь обувь, засовывали ее под голову: друго¬
го места для нее не было. Запахи пота, грязи, махор¬
ки и всякие! другие - одурманивали.
—	Надо привыкать, надо всё испытать, — внушал
я себе.
Из-за нехватки площади все ложились на один бок,
уговариваясь, что поворачиваться будут тоже вместе.
Убеждали друг друга не ложиться на спину, чтобы не
теснить рядом лежащих.
—	На спине человек занимает в два раза больше
места, чем на боку... Помните об этом, товарищи... К
тому же, лежа на спине человек храпит...
С верхних нар, сквозь щели, сыпался мусор.
Немилосердно кусали вши. Лежа на боку, с открыты¬
ми глазами, я мысленно путешествовал по всем мес¬
там, где удалось побывать до войны. Что стало с мои¬

ми приятелями и знакомыми? Куда забросила их судь¬
ба? Где теперь мои родные и близкие? Догадывают¬
ся ли они, какую школу жизни я прохожу, какую
мудрость постигаю?.. Об одном просил я Бога: сохра¬
нить мне жизнь в этом аду, чтобы когда-нибудь опи¬
сать ужасы, переживаемые родиной.
После полночи я впадал в забытье. Угасал мыши¬
ный глазок мигалки. Закрывалось наглухо окно. Тем¬
нота, духота, смрад, храп. Многие во сне стонали,
дико кричали, ругались, плакали, как дети, жалоб¬
но выкрикивая:
«Ма-ма!»...
Утром я чувствовал себя не выспавшимся. Набро¬
сив на плечи шинель, бежал в кухню, где умывался
и приводил себя в порядок.
Когда дул ветер, в кухне трудно было дышать от
дыма.
—	Как спалось? — спрашивал Петя.
Не спрашивайте...
*	* *
Однажды, по совету Пети, я вышел понаблюдать
за раздачей баланды пленным. От нашего общежития
шел барьер длиною метров в двадцать. В этом барье¬
ре было трое ворот. В воротах ставилась кадка с ба¬
ландой, к которой подходили по очереди. Три длин¬
ных хвоста, извиваясь, тянулись по территории ла¬
геря. Возле каждых ворот стояло по двое полицейских
с деревянными, толстыми дубинками, похожими на
скалки. На концах некоторых дубинок - шишки или
зазубринки, чтобы сделать больнее удар. И вдоль оче¬
редей шныряли полицейские - в теплых куртках цве¬
та хаки, с серой меховой опушкой. Лица у них сытые,
красные, глаза почти у всех злые, как будто они про¬
шли специальные курсы озлобления на своих несча¬
стных собратьев. Удары дубинок слышались так же
часто, как стук вальков на речке, когда бабы полощут
белье.
Il2

За что полицейские били пленных? За всякий пус¬
тяк. Вот кто-то крикнул: «Ну, чего вы там зазевались?»
И на голову спросившего падает увесистый удар. Вот
кто-то поскользнулся и разлил часть баланды. Он ло¬
жится на землю и слизывает драгоценные капли. Его
лупит полицейский. Пленный вскакивает, бежит, по¬
лицейский за ним.
—	Не бей по голове, ради Бога пожалей голову... где
хочешь бей, только не по голове, — умоляет несча¬
стный. А полицейскому хочется, чтобы от удара раз¬
дался звон. Никакая часть тела не звенит так, как
звенит голова, если ударить по ней изо всей силы
деревянной дубинкой. Спасаясь бегством, человек па¬
дает и разливает остаток баланды.
—	А-а-а, — плачет он, как ребенок.
—	Так тебе и надо, балда безмозглая, — ругается
полицейский.
Тех, которые пытаются получить свою порцию
клейкой жидкости без очереди, жестоко избивают.
Многие, выпив баланду через край котелка, становят¬
ся в очередь второй раз. Горе им, если их узнает раз-
датчик или полицейский. Таких избивают до полусмер¬
ти. Люди знают об этом и все же рискуют. Иногда
одного провинившегося бьют двое.
Вот человек, ковыляя, направляется к бараку. Бо¬
ясь, чтобы у него кто-нибудь не отнял баланду, он
прижимает котелок к груди. Подбегает здоровенный
парень и спрашивает:
—	Хочешь, я подолью тебе своей?
Хромой, обрадовавшись, подставляет котелок.
Здоровенный детина хватает баланду и переливает ее
в свою посудину.
—	Украл!.. Обманул!.. A-а!.. Жулик!.. Караул!.. - во¬
пит на весь лагерь доверчивый инвалид. Подбегает
полицейский:
—	Чего орешь? Кто украл? Чего украл?
—	Вон тот... баланду... вон...
Пленные все на одно лицо. Полицейский хватает
первого подвернувшегося и жестоко его избивает. Тот
плачет, клянется и божится, что ничего не крал.
Полицейский ведет его к хромому.
Il4

1б|

—	Этот?
—	Нет... другой...
—	За что ты меня избил? — рыдает невинно
пострадавший.
—	За то, чтоб не попадался на глаза! В другой раз
будешь умнее!
Ослабевшие ползут к месту раздачи на четверень¬
ках.
—	Люди добрые, — взывает один из тех, кого зав¬
тра утром вынесут голым на телегу, — пожалейте-сми-
луйтесь... люди добрые... христиане православные... дай¬
те силами подкрепиться... на ноги стать... пятеро де¬
тишек... мать старуха... и вас Господь не оставит...
Никто не откликается на вопли, может быть, ду¬
мают: «Твои часы сочтены, никакая баланда тебя уже
не спасет...» А он все кричит, все умоляет:
—	Люди добрые... я никому не отказывал... спасите...
подведите...
У него большая рыжая борода. Голубые глаза ввали¬
лись, скулы выдались. Ползти ему трудно. Правая рука
вытягивается вперед, хватается за землю, а ноги, как
гири. Гремит котелок в левой руке.
—	Люди добрые... товарищи милые... братья любез¬
ные... подойдите к несчастному русскому человеку...
Никого не разжалобили вопли. Надо ползти само¬
му. И он ползет — по метру в полчаса.
Вот другой, почти такой же. Ни к кому не обращает¬
ся с мольбою. Молча пытается встать. Его движения,
как у сильно пьяного. Он тычется носом в землю,
переваливается то на один бок, то на другой. Сколь¬
ко в нем упорства! По-видимому, он решил:
—	Не поддамся слабости! Не хочу умирать! Не же¬
лаю лежать в телеге!
А смерть уже отняла у него почти всё. И вот, по¬
сле долгих усилий он встает. Ноги раздвинулись. Он
балансирует. Тело дрожит. Теперь нужно решить дру¬
гую задачу: сделать хотя бы один шаг. Самое трудное
—	начало, а там уж будет легче: за первым шагом он
сделает второй, потом третий... Но как сдвинуть ноги,
как поставить их рядом?.. Ноги не хотят его слушать.
Il6

К этому подбегает немецкий солдат и со всего раз¬
маха ударяет дубинкой по затылку. Человек без кри¬
ка падает вниз лицом и лежит неподвижно. Немец убил
его.
*	* *
Каким бесконечным кажется день, когда он запол¬
нен тяжелой работой, когда тоска беспрерывно сосет
сердце. Принято сравнивать тоску со змеей. Змея не¬
приятна своим видом, страшна своим ядом, но тоска
страшнее змеи - бесконечностью. И хоть это наша
сфера, к ней трудно привыкнуть.
В каждую свободную минуту я решил делать запи¬
си в блокноте обо всем, что вижу, слышу, пережи¬
ваю.
В кухню вошел главный переводчик - Иван Ива¬
ныч, - жгучий брюнет с необыкновенно злыми гла¬
зами. Он в длинной новой шинели, с хлыстом в руке.
Проходя мимо меня, покосился:
—	Это еще что за литературные упражнения?
Я ничего ему не ответил. Через несколько минут
он вернулся с помощником коменданта.
—	Вы делаете какие-то записи? — спросил немец¬
кий офицер, — надеюсь, в них нет ничего кра¬
мольного?
—	Я веду дневник, который впоследствии послужит
мне материалом для книги.
—	Ваша книга будет очень печальной... Если бы вы
увидели лагери для военнопленных во Франции, вы
бы подумали, что это санатории: простор, чистота,
комфорт, площадки для спорта, читальные залы,
клубы. Французы при отступлении ничего не уничто¬
жали. А Сталин отдал приказ: «Взрывать строения,
сжигать продовольственные склады, ничего не остав¬
лять врагу». Он думал помешать этим наступлению
немцев, но, прежде всего, поставил в безвыходное
положение своих же русских. Мы никогда не дума¬
ли, что будет столько пленных...
—	Я могу продолжать свои записи?
п1

—	Да, конечно... Кто вы по профессии?
—	Писатель.
—	Тогда тем более; не часто писатели попадают в
такие условия.
Когда Иван Иваныч вел сюда помощника комендан¬
та, он, вероятно, был уверен, что у меня будет ото¬
брана тетрадь, что мне запретят вести дневник. Рус¬
ский человек хотел зажать в тиски соотечественника,
выслужиться перед немецким начальством. Но началь¬
ник, победитель, оказался добрее, собрата по несча¬
стью. Этот доносчик отходил от меня, как пришиб¬
ленная собака. Офицер сказал ему:
—	Оставьте его в покое: ведь он делает записи в
свободное время. Сейчас у них полный котел баланды.
Вот раздадут и снова примутся за работу.
—	Ну, и гадина, — выругался Петя, когда помощ¬
ник коменданта и переводчик вышли из кухни, —
какое ему дело, что вы пишете? А еще Иван Иваныч!
Уж назывался бы прямо Змей Змеевич!
«Теперь этот человек будет искать случая сделать
мне гадость, — подумал я, — но за что? Неужели
только за то, что его намерение — запретить мне
писать — сорвалось? Ведь он русский, ведь он не
Ганс, не Фердинанд, не Леопольд, а Иван Иваныч...»
Советский строй расплодил волков, гиен, шакалов,
удавов, крокодилов, акул. Но, всячески поощряя и ре¬
кламируя горлохватство, всехдавишество, ненависть,
шпионаж и клевету, этот чудовищный строй, о кото¬
ром многие грядущие поколения будут говорить не¬
изменно с душевным содроганием, всё же не мог до
конца истребить человечности в русском народе, о чем
свидетельствуют такие люди, как Петя.
*	* *
На следующий день мы перепели с Петей много на¬
родных песен. Под конец он затянул мою любимую: «Го¬
ры Воробьевские». Я подпевал вторым тенором. Работ¬
ники кухни собрались возле нас. Слушая, грустили,
|l8

уносились мыслями в далекое прошлое. Вдруг у вход¬
ных дверей кто-то крикнул:
—	Тише! Комендант лагеря!
Все разбежались по своим местам. Я мешал кипев¬
шую в котле баланду. Петя тоже работал. Но это не
мешало нам петь. Внутренний голос подсказал мне: «Не
бойся, пой, песня вырвет тебя из ада...» Я дал понять
Пете взглядом: «Будем продолжать». В присутствии
хозяина лагеря, в руках которого были наши судьбы,
мы запели еще задушевнее. Комендант остановился
неподалеку от нас, как зачарованный. Снял фуражку.
Мы видели, что протяжная русская мелодия захва¬
тила этого сурового, пожилого человека, со мно¬
жеством орденских ленточек на груди.
Ах, вы горы вы мои, горы Воробьевские,
Породили вы, горы, один бел-горюч камень.
Из-под камушка бежит, бежит речка быстрая,
Как на этой да реке стоял част ракитов куст,
Как на этом на кусту сидел млад ясен сокол...

Когда мы кончили, комендант подошел к нам и,
достав из кармана портсигар, открыл его. Мы взяли по
одной сигаретке для курящих друзей.
—	Ваша профессия? — спросил он меня.
—	Писатель.
—	Здесь вы заняты не своим делом.
—	В лагере все работают не по своей специальнос¬
ти.
—	На кухне может работать всякий.
—	Об этой работе мечтает каждый военнопленный,
—	сказал я, испугавшись, что комендант хочет по¬
слать меня куда-то в другое место.
—	Вы должны быть там, где вам будут рады, как
солнцу в ненастный день. С завтрашнего дня вы нач¬
нете обслуживать своих раненых соотечественников во
всех палатах лагерного госпиталя: будете читать им
свои произведения, говорить с ними по душам, петь
для них народные песни... Насчет питания не беспо¬
койтесь: вас зачислят на рацион переводчиков. Спаси¬
бо вам и вам, молодой человек, за песню. В госпита¬
ле вас будут ждать завтра утром. Не забудьте. До
свидания.
После ухода коменданта все бросились поздравлять
меня.
—	Вот что сделала песня!..
А Петя обнял меня и сказал:
—	Я рад за вас и за тысячи раненых.
Шепотом он добавил:
—	Из страшной спальни вас вероятно переведут в
нашу.
*	чк ic
Я встал вместе с работниками дневной смены. При¬
дя в кухню, побрился. Надо бы приодеться, но смены
не было: на мне была та самая синяя гимнастерка, в
которой я прошел несколько сот километров от Под¬
московья до Смоленщины, в которой был в момент боя
и пленения, и которую теперь не снимал даже ночью.
Она сильно полиняла и казалась очень старой. Корич¬
120

невые ботинки и черные обмотки были тоже четырех¬
месячной давности. Только брюки были другие. Выдан¬
ные в ополчении износились, порвались. Замену я
получил уже в лагере: выбрал из вороха того обмун¬
дирования, которое сняли с трупов и свалили в под¬
вальном помещении, под госпиталем. Выбирал я дол¬
го, одной рукой зажимая нос, а другой вороша жал¬
кое рванье. Найдя крепкие брюки, я несколько раз
обдал их кипятком в лагерной кухне, чтоб удалить
трупный запах, но он был стойким и не поддавался
действию кипятка. Первые дни я спрашивал у това¬
рищей:
—	Чем от меня пахнет?
—	Пленом, — отвечали мне.
Теперь этот запах выветрился. Я причесался, отрях¬
нулся, расправил складки на гимнастерке, тщатель¬
но затянул обветшавшие обмотки и, попрощавшись с
напарниками и с Петей, направился к госпиталю.
Администрация была предупреждена, меня ожидали.
Я назвал свое имя русскому помощнику коменданта
—	лейтенанту-брюнету, в новой суконной гимнастер¬
ке защитного цвета, в брюках галифе и начищенных
до зеркального блеска сапогах. Каким жалким, несча¬
стным и помятым казался я рядом в этим франтом.
Он сказал, что для начала я должен выступить в
самой большой палате, где помещается 120 человек.
—	Раненые будут лежать, но пусть это не смуща¬
ет вас. Более крепкие могут слушать сидя. Говорить
можете обо всем... Но вы сами понимаете, что крити¬
ковать победителей в нашем положении — не совсем
удобно...
Мы поднялись на второй этаж, открыли дверь на¬
лево. Смрад ударил в голову, в глазах потемнело, я
испугался, что упаду. Такого ужаса я не ожидал. На
двух этажах сплошных, ничем не покрытых нар, сле¬
ва, справа и спереди, почти в такой же тесноте, как
и в нашей спальне, лежали изможденные люди в гряз¬
ном обмундировании. Многие вероятно уже давно
валялись на этих досках, но, как видно, за долгий
срок, их ни разу не помыли, не обтерли спиртом. Люди
заживо разлагались.
2l|

Сытый, здоровый, франтоватый лейтенант, боясь
нареканий, требований и жалоб, поспешно удалился.
Я остался один в этом бездонном озере страдания и
беспросветности. Что я им скажу? Чем их утешу? Не
покажутся ли кощунством в этом аду те самые пес¬
ни, которые так очаровали коменданта лагеря?
Прежде чем поздороваться, я подумал, как назвать
этих несчастных? В лагере уже многие ввели в оби¬
ход слово «господа». Но здесь оно прозвучало бы, как
пощечина. Назвать «товарищами» тоже не решался:
ведь так обращаются друг к другу по ту сторону фрон¬
та. И я обратился к страдальцам-соотечественникам
так, как обращался неоднократно к людям на собра¬
ниях во время поездок по городам и селам: «Дорогие
друзья!»
Многие насторожились. Кое-кто приподнял голову.
—	Я пришел сюда, чтобы разделить вместе с вами
постигшую всех нас беду. Знаю, как вам тяжело. Тос¬
ка гложет ваше сердце, телесные страдания отгоня¬
ют сон... Вы хотите забыться и не можете. Каждая
минута вашей безотрадной жизни кажется бесконеч¬
I22

ной. Но, дорогие друзья, в этом мире нет ничего веч¬
ного. Не вечна и наша общая скорбь. Задумывались ли
вы над тем, что мучения, которые мы переживаем,
заслужены нами?.. Многие годы мы жили без Бога и
Творец не потерпел наших беззаконий. Воззовем к
Нему в слезах раскаяния, дадим Ему обет: «Господи,
исцели нас от тяжких недугов, верни к жизни, к тру¬
ду, к нашим близким, прости лютые согрешения,
очисть нас от многолетней скверны, и мы посвятим в
дальнейшем всю нашу жизнь любви, добру, красоте,
смирению, братству, общению с Тобою».
Слезные спазмы перехватили мне горло. На нарах
послышались всхлипывания.
—	Не будем отчаиваться, дорогие друзья, - пред¬
ложил я. - Бог послал нас в школу смирения и терпе¬
ния. Эти два качества хорошо знакомы русскому че¬
ловеку. Если бы русская душа не была смиренной и
терпеливой, она не смогла бы переносить всех муче¬
ний, которые так часто выпадали на долю России.
Огонь и вода закаляют железо. Страдания обогащают
нашу душу. Меня послали к вам для утешения. Я та¬
кой же, как и вы, русский человек, переживший не
мало скорби за свою сорокапятилетнюю жизнь. Комен¬
дант лагеря сказал мне: «Идите к своим братьям, бе¬
седуйте с ними, читайте рассказы и стихи, пойте
песни»...
—	Не до песен нам, кипяточку бы дали, лежим,
как чурки, губы пересохли, все внутренности слепи¬
лись, — простонал раненый на верхних нарах, непо¬
далеку от двери.
—	Где он тебе возьмет кипяточку?.. Ишь ты, барин
какой, чего захотел...
—	Он такой же, как и мы, только ходить не раз¬
учился...
—	Продолжайте, товарищ.
—	Просим и спеть и рассказать...
—	Мы уж забыли, что такое песни.
—	Никто нам ничего не рассказывает в этом кро¬
мешном аду.
—	Наши песни — стоны, вздохи да слезы.
2з|

Эти сбивчивые восклицания дали мне понять, что
мои вокальные и литературные номера будут приня¬
ты хорошо.
—	Сначала я спою вам любимую песню моей по¬
койной матери.
Мне не хотелось кашлять, но я заставил себя сде¬
лать это, чтобы прочистить горло и подготовить слу¬
шателей к песне. Я начал песню в высоком тоне, с тихой
задушевностью:
Ты, дубравушка, зеленая,
Да что ж в тебе дубья много,
А нет одного дуба годного?..
Минорным протяжным напевом песня напоминала
в одно и то же время плач невесты и похоронное
причитание.
—	Пойте, пойте, как пуховой перчаткой по сердцу
гладите, — послышался тихий голос с верхних нар.
Один был дубочек зелененький,
Да и того буря сломила,
Ко сырой земле приклонила...
—	Деревней запахло... стариной... слеза прошибает,
—	раздавались там и сям голоса.
И некому теперь пошумети,
И дубравушку взвеселити...
—	Все, — вздохнул я. В палате зазвучали аплодис¬
менты. В царстве смерти повеяло жизнью.
—	Теперь спою вам деревенские припевки.
—	Посадите меня, — стали просить лежавшие. Тя¬
жело раненым хотелось увидеть того, кто принес им
родное, давно забытое, животворящее.
Где мы с миленьким встречались,
Там зеленая трава.
Где навеки расставались,
Там посохли дерева.
I24

Завивались мои кудри
От весны до осени,
Как почуяли разлуку,
Завиваться бросили.
Меня милый провожал,
Под полой гармонь держал,
До крылечка проводил,
Заиграл, пошел один.
Дай, подружка, карандаш,
Напишу, ты передашь.
Если спит, то не тревожь,
А на грудь ему положь.
Матушка родимая,
Свеча неугасимая.
Горела, да растаяла,
Жалела, да оставила.
Из-за леса вылетала,
Пуля торопилася.
В молодую грудь попала,
Там остановилася.
Я от горя - в чисто поле,
Горе катится за мной.
Я от горя - в темный лес,
Оглянулся - горе здесь.
Стоит белая береза,
Всем ветрам покорная.
Не бывает мое сердце
Никогда спокойное.
Когда я кончил, зааплодировали даже тяжело ране¬
ные. Аплодисменты их были беззвучными, но я видел,
что они силились соединять ослабевшие ладони, на
лицах слабыми огоньками затеплилась радость. Более
сильные шумно выражали свой восторг. Меня назы¬

вали ангелом-утешителем, просили петь еще, прихо¬
дить чаще. Собравшиеся из других палат медицинские
сестры и санитары звали к себе, но из этой палаты
не хотели отпускать.
—	Нас больше всего, а другие палаты маленькие.
Кто-то предложил:
—	Принесите раненых сюда.
После этого я прочитал наизусть несколько расска¬
зов из крестьянской жизни. Чтение прерывалось сле¬
зами и смехом. Прощаясь, я сказал, что мы теперь
будем встречаться часто.
В этот день я выступил четыре раза. В других пала¬
тах лежали только тяжело раненые. Везде был смрад¬
ный воздух, антисанитария. Всюду слышались стоны
и жалобы. Иногда мне казалось, что моя новая рабо¬
та не легче кухонной, но мне давало силы мораль¬
ное удовлетворение: я был лучом радости, освещав¬
шим страшный душевный мрак моих сограждан.
Через полтора месяца литературно-вокального слу¬
жения меня вызвали в Смоленск. Стояла суровая зима.
Автобус, в котором я ехал, был переполнен немецки¬
ми офицерами, которые не предложили мне сесть на
краешек скамейки. Пять часов я простоял, переминаясь
с ноги на ногу.
Сытые пассажиры, глядя в окна, с презрительным
высокомерием говорили:
—	Какой унылый ландшафт.
«Что меня ожидает на новом месте? - думал я. -
Жизнь на свободе вероятно будет лучше, чем в лаге¬
ре, я буду принадлежать самому себе. Это хорошо. Но
почему сердце щемит так, будто моя совесть не спо¬
койна?» Я стал искать причину тоски и нашел: мне
было жалко тех несчастных, которым я нес тепло и
утешение. Они будут меня ждать, будут удивляться,
почему не прихожу, спрашивать, где я, что со мною?
Обрадуются ли они, узнав, что я отпущен на свободу
или еще больше загрустят от сознания, что мы уже
никогда больше не увидимся?..
Ьб

ПРОЗРЕВШИЕ
^ойна окончена. Молодежь других национально¬
стей похожа на птиц, выпущенных из клеток.
—	Домой! Домой! Что может быть лучше родины?
Но миллионы русских в унынии, которое непонят¬
но всему миру.
—	Почему не радуетесь? Почему не собираетесь в
дорогу?
Трудно убедить спрашивающих, что родина для
русских - не мать, а злая мачеха. Бессонные ночи,
ожидание черного ворона, испепеляющий страх за
свою жизнь и жизнь близких, безграничная, всё за¬
топляющая фальшь - с утра до вечера, везде и всюду:
на собраниях и демонстрациях, в газетах и журналах,
в книгах прославленных писателей, на полотнах из¬
вестных мастеров кисти, при встречах с партийным
начальством.
Такой фальши не существовало во все века и во
всем мире и потому многие не понимают, почему
русские не опешат возвращаться на родину.
НЕВОЗВРАШЕНПЫ
1945 -й год. Конец мая. Опустевшие грязные
бараки. Кого только не перебывало в них за послед¬
ние пять лет: солдаты, пленные, молодые рабочие,
принудительно увезенные из многих завоеванных
стран. Теперь тут только русские - скребут, чистят,
красят, стучат, строят церковь, организуют театр,
поговаривают о собственной газете. С утра до вечера
идет бойкая торговля всем, что можно продать и ку¬
пить.
Хлебнувши сладкого, никто не хочет пить горькой
отравы. Обретя свободу, страшно снова очутиться в
рабстве.
271

А репатриационные миссии работают не покладая
рук: заманивают, обещают, зазывают по радио:
—	Родина-мать ждет вас! Не медлите! Что вы буде¬
те делать на разоренной чужбине — без языка, без
родных и близких?
Пусть так, но здесь свобода, здесь ночь дана лю¬
дям для того, чтобы спать, а не трястись в ожидании
нежеланных гостей.
Невозвращенство! Какое печальное сло¬
во! Какое удивительное явление! Зачем возвращать¬
ся в тюрьму, если можно жить на воле? Зачем под¬
вергать себя риску, если есть возможность перебраться
за океан? Мир велик! Свет не сошелся клином! Да,
конечно, на родине близкие: отец, мать, братья и се¬
стры, но ведь с ними не дадут повидаться, они даже
не будут знать, в каком концентрационном лагере
найдет вечное упокоение надломленное голодом и
непосильным трудом тело.
Но у представителей Советского Союза крупный ко¬
зырь: ялтинское соглашение. На курорте в Ялте, еще
в военное время, встретились Рузвельт, Сталин и
Черчилль. Хитрый грузин предвидел массовое невоз¬
вращенство и вынудил ничего не подозревавших парт¬
неров подписать пункт: все русские, очутившиеся в
Европе после 1-го сентября 1939 года, подлежат обя¬
зательной репатриации! Только русские! О французах,
англичанах, итальянцах, голландцах, бельгийцах,
поляках, венграх, сербах - ни слова! Само собою
подразумевалось, что их не нужно тащить силой на
родину, что они с нетерпением ждут дня и часа, ко¬
гда можно будет сесть в поезд и покатить домой!
ПРОВЕРКА
Р аз подписано соглашение, его нужно выполнять,
проводить в жизнь. И чекисты, с малиновыми
околышами на фуражках, получают право входа на
территорию лагерей, где собраны русские невозвра¬
те

щенцы. Чекистам предоставлены кабинеты, куда по
очереди, одного за другим, вводят людей, избравших
свободу. Если они скажут, что очутились в Европе
после 1-го сентября 1939 года, их перевезут в особый
лагерь, откуда одна дорога: на «родину»! Поэтому им
нужно доказать в присутствии представителей амери¬
канского командования, что они очутились в Европе
давно, за несколько лет до начала Второй мировой
войны. Слова нужно подтвердить документами. Старые
эмигранты из Польши, Прибалтики, Чехии, Герма¬
нии, Югославии, Болгарии — пришли на помощь. Из
портфелей, чемоданов, сумок были извлечены справ¬
ки, удостоверения, школьные аттестаты. Нашлись
специалисты по соскабливанию в документе одного
имени и по замене его другим.
...К чекистам на допрос вошел русский. И по облику
и по языку видно, что это советский человек. Чеки¬
стов не проведешь. Они пытаются смутить вошедше¬
го сбивчивыми вопросами и доказать американцам,
что это гражданин Советского Союза, но у «гражда¬
нина» — спасительная справка о том, что в 1937 году
он учился в русской гимназии в Белграде. Придраться
нельзя: справка сделана чисто, подписи на докумен¬
те не вымышлены, печать настоящая.
У МЕНЯ НЕТ НИЧЕГО. . .
У меня не было никаких удостоверений, справок
и аттестатов. Я сказал, что в один из налетов на Зальц¬
бург, спеша в убежище, забыл портфель со всеми
документами. На дом, в котором я жил, попала бомба.
Всё мое имущество погибло. Больше всего я жалею о
портфеле, в котором, кроме документов, были руко¬
писи романов, повестей и рассказов.
—	С какого года вы в Европе?
—	С 1937-го.
—	Легально очутились за границей?
—	Нелегально.
29!

—	Как же это вам удалось, когда все советские
границы на замке?
—	Деньги, знакомства и опытные люди могут подо¬
брать ключ к любому замку.
—	В каком районе вы перешли границу?
—	В районе Минска.
—	Один или в сопровождении «опытных людей»?
—	Одному об этом нечего и думать: меня со¬
провождал человек, которому был знаком каждый ку¬
стик на границе.
—	Вы хорошо уплатили ему?
—	Почти ничего... Человек проникся симпатией ко
мне и не хотел брать полагавшегося ему вознаграж¬
дения.
—	В какой город вы направились, перейдя грани¬
цу?
—	В Вильно.
—	Почему именно в этот город?
—	Потому что там было много русских, которые
могли устроить меня на работу.
Через переводчицу американцы знали о характе¬
ре нашего разговора. Один посмотрел на часы.
—	Вы допрашиваете его уже 15 минут. Кончайте.
Выходя, я сказал, обращаясь к чекистам:
—	Прощайте!
—	До свидания! — вызывающе ответили они. Всех
жителей лагеря волновал вопрос: как Березов выйдет
сухим из воды? Во дворе меня окружила толпа.
—	Почему вас мучили так долго?
Поделился своими впечатлениями, сказал о слове:
«до свиданья».
—	Значит вас вызовут еще раз. Они не верят ва¬
шей легенде.
ВТОРОЛ ДОПРОС
С мелость, убежденность, непререкаемость тона
содействовали успеху допрашиваемого. Нужно было
|30

сжиться со своей фантазией, так играть роль пе¬
ребежчика границы, чтобы у присутствующих довер¬
чивых американцев создалось впечатление, что я рас¬
сказываю о подлинных фактах, не прибавляя ни йоты.
Все показания записывались. Горе было тому, кто
при вторичном допросе путал даты, названия городов
и поселков, забывал свое имя, профессию и многое
другое из того, что сообщил при первой встрече.
От старых эмигрантов я знал многое о Вильно и
других городах Польши. Меня интересовала ее эконо¬
мика, география, история. Не знал я только... польского
языка. В ожидании вопроса, почему я не говорю по-
польски, я приготовился ответить: «Потому что жил
и работал в Польше исключительно среди русского
населения».
После того как две с половиной тысячи жителей ла¬
геря были опрошены чекистами, была назначена вто¬
рая проверка... для 65 подозрительных. Я попал в их
3l|

число. Значит, слово «до свидания» не было брошено
на ветер.
Второй раз меня допрашивали те же самые - оба
молодые, не звероподобные и даже симпатичные. Я
чувствовал, что им хочется залучить меня в свои сети,
но они были недостаточно опытны. К счастью для
меня, они не знали моей настоящей фамилии, под
которой я выпустил в Советском Союзе больше двух
десятков книг и печатался во многих журналах и га¬
зетах.
—	Какая у вас была профессия до перехода гра¬
ницы?
—	Я был лектором по фольклору и преподавателем
русского языка.
—	Когда вы стали писателем?
—	Очутившись за границей.
—	У вас вероятно осталась в Советском Союзе
жена?
—	Я холост.
—	Неужели вас не тянет на родину?
—	Конечно, тянет.
—	Так что же вам мешает вернуться?
—	Советский режим.
—	Чем он плох?
—	А чем он хорош? Здесь я говорю и пишу без ог¬
лядки на власть, здесь я свободен и даже вы ничего
не можете мне сделать, а что меня ждет на родине,
вы знаете лучше, чем кто-либо... Я был свидетелем
раскулачивания, массовых арестов, искусственного
голода, многие мои родственники погибли в концентра¬
ционных лагерях и вы еще спрашиваете, чем плох
советский режим?..
В этот раз американцы ничего не имели против
продления нашей беседы, но чекисты, почуяв недоб¬
рое с моей стороны, сказали:
—	Мы больше не имеем вопросов к господину Бе¬
резову...
Прощаясь, я повернулся в сторону американцев и
сказал: «Гуд бай». Мое торжествующее лицо, как
видно, рассердило чекистов: они покраснели, но про¬
молчали. В их глазах я прочитал угрозу.

В ТРЬТИЛ РАЗ
^ерез несколько дней 23 человека были вызваны
на третий допрос в присутствии американцев. Чекисты
в этот раз отсутствовали. Меня позвали в кабинет пер¬
вым. Переводчицей была молодая лагерная барышня.
На стене висели две карты - Польши и Германии.
Меня попросили раздеться до пояса. Я догадался, что
кто-то в доносе зачислил меня в эсэсовцы, у которых,
как я слышал, на теле специальная татуировка. Меня
осмотрели со спины и груди. Заставили поднять руки.
Никаких следов. Тело чистое, грудь волосатая.
—	Теперь покажите на карте место, где вы пере¬
шли границу, убегая в Польшу, и все города, местечки
и поселки, через которые вам пришлось переходить
и где вы задерживались в поисках работы или у сво¬
их соотечественников.
—	Я не могу всё вспомнить... это было давно... Я не
всегда спрашивал, как называлась та или иная дерев¬
ня... Я не вел дневника...
—	Укажите главные пункты вашего маршрута. —
Меня прошиб пот - неприятный, обильный, преда¬
тельский. Струи текли со лба на виски, с висков на
щеки... Шея, грудь, спина были мокрыми. Мне каза¬
лось, что по спине бегут ручейки, похожие на весен¬
ние. Я боялся, что моим потом будет залит весь каби¬
нет. «Зачем это нужно им? Неужели может достав¬
лять удовольствие раздетый до пояса, истекающий
потом человек? Чью волю они исполняют?»
Думая так, я держал в правой трясущейся руке
длинную, изящную, отшлифованную палочку из крас¬
ного дерева, которую мне вручил старший офицер со
множеством орденских разноцветных ленточек на гру¬
ди. Тонким концом палочки я должен был показывать
на картах остановки моих заграничных странствий.
Переводчица хорошо знала меня и была поклонни¬
цей моих выступлений в лагерном театре. Я чувство¬
вал, что она смягчает мои слова, чтобы успокоить и
удовлетворить моих экзаменаторов, которых я видел
33

впервые и вероятно больше никогда не увижу. Им,
конечно, не было никакого дела до того, что я рус¬
ский писатель, да они вероятно и не знали об этом.
Когда с картой Польши было покончено, меня по¬
просили рассказать, когда и при каких обстоятельст¬
вах я попал в Германию. Теперь мне было легче. В
Германии я знал два города — Кенигсберг и Берлин.
Пришлось признаться, что попал я туда во время
войны и работал в «Винете», как поэт, сочиняя купле¬
ты для артистических групп, обслуживавших лагеря
остовцев.
Мне позволили одеться. Рубашка сразу стала мок¬
рой. Переводчица сочла нужным сказать, что я часто
выступаю в лагерном театре как писатель и достав¬
ляю большое удовольствие публике. Американцы, как
мне показалось, взглянули на меня с некоторым ува¬
жением.
У здания, где происходил допрос, меня ждала толпа
любопытных.

—	Здесь неудобно рассказывать, отойдем подаль¬
ше, — сказал я.
Выслушав моё сообщение, все прониклись жало¬
стью и сочувствием ко мне, а некоторые женщины
даже всплакнули.
—	Бедный, как они вас терзают!
Слово «они» означало не американцев, а чекистов,
которые не оставляют меня в покое.
Ночью мучили кошмары. Я видел себя в окружении
географических карт. Тысячи городов, селений, мес¬
течек, хуторов и железнодорожных станций, подми¬
гивая мелко напечатанными названиями, выкрикивали
на разные голоса: «Покажи палочкой, где я?» От ужаса
я просыпался, но, засыпая, снова видел тот же сон.
ТРЕВОЖНЫЙ СЛУХ
йа следующий день по лагерю распространился
слух, что ночью приедут советчики вместе с амери¬
канцами и арестуют Березова. Что делать? Вечером
я лег в постель, не разуваясь и не раздеваясь, побли¬
же к окну, чтобы выпрыгнуть в тот момент, когда
раздастся стук в дверь. Но сожители по комнате ска¬
зали, что прежде чем арестовать меня, у окна поста¬
вят часовых. Для безопасности мне лучше переноче¬
вать в другом бараке, не разглашая этого по лагерю.
Куда пойти? Зашел к знакомым в соседний барак,
попросил приютить на ночь, но, сославшись на тесно¬
ту, мне отказали в ночлеге. С тем же я столкнулся и
в других бараках. Люди боялись приютить меня. Тогда
я пошел посоветоваться к генералу Выграну, живше¬
му в отдельном флигеле.
—	Что делать, Владимир Николаевич? Где при¬
клонить голову?
—	Ночуйте у меня. Вот вам свободная постель. Ло¬
житесь и спите.

Я был обрадован — не тем, что у меня будет при¬
ют на ночь, а тем, что нашлась душа, отзывчивая к
чужому горю не только на словах, но и на деле.
Ночь прошла спокойно. Утром Владимир Николае¬
вич угостил меня завтраком и сказал:
—	Вы слишком заметная фигура, чтоб вас остави¬
ли в покое. Ваши антисоветские стихи известны всем
здешним чекистам и лучше всего вам на время поки¬
нуть лагерь. Есть ли у вас знакомые поблизости?
—	Есть.
—	Ну, вот и переселяйтесь к ним.
МАУЗРКИРХКН
Покинув лагерь, я поселился в Мауэркирхене —
в 50 километрах от Зальцбурга и в десяти от Браунау,
родины Адольфа Гитлера. В бывшем доме фюрера
разместился американский штаб. Неподалеку от шта¬
ба находился русский комитет, в котором регистриро¬
вались все невозвращенцы, жившие в окрестных се¬
лениях и хуторах. Я был внесен в список этого района
как уроженец Замостья, Люблинской губернии. Таким
образом, к легенде о бегстве в Польшу в 1937 году
было сделано добавление, что я и родился в Польше,
а в 1914 году, когда началась мировая война, мои ро¬
дители будто бы эвакуировались в Самарскую губер¬
нию. По окончании войны наша семья якобы не захо¬
тела возвращаться на родину и только после смерти
отца и матери, в годы ежовщины, когда мне каждую
минуту грозила смертельная опасность, я решил при
содействии доброго еврея убежать из Советского Сою¬
за, перейдя границу в районе Минска.
«Итак, я прирожденный поляк и должен теперь не¬
отступно держаться этой национальности при всех до¬
просах и следствиях», — сказал я самому себе.
|зб

ДРУЗЬЯ БЛИЗНИКОВЫ
^ Мауэркирхене меня приютили друзья-москви-
чи Близниковы, много пережившие, много страдав¬
шие, перенесшие ссылки, концлагеря, конфискации
имущества, потерю взрослой талантливой дочери,
аресты близких, родных и друзей, но при всем том
не утратившие жизнерадостности, человеколюбия и
веры в будущее.
Дмитрий Ильич был высок ростом, худ, подвижен,
остроумен. Варвара Андреевна (урожденная Щукина)
—	миниатюрна, изобретательна, нежна, тактично¬
предупредительна, щедра и гостеприимна. Оба они
37I

хорошо пели. Дмитрий Ильич играл на гитаре. Мы
часто гуляли вместе по лугам, в лесу, собирали гри¬
бы, ягоды, составляли букеты из полевых цветов. Я
попробовал связаться с Америкой, где жили мои зна¬
комые — Иосиф и Вениамин Левины. От них пришло
хорошее письмо с обещанием аффидейвита. Стал по¬
сылать статьи, очерки и рассказы в сан-францисскую
«Русскую Жизнь» и в нью-йоркское «Новое Русское
Слово». В качестве гонорара мне присылали продук¬
товые, вещевые и сигаретные посылки, которые стали
большим подспорьем для всех нас. Каким необычным
казалось всё то, что приходило из Америки! Амери¬
канцы обули и одели не только меня, но и моих дру¬
зей. Теперь мы жили ожиданиями посылок. Те дни,
когда они приходили, были для нас светлыми праздни¬
ками, и мы благодарили Бога за то, что среди много¬
миллионного населения земного шара есть люди, не
равнодушные к горю ближних. Какой искренней
признательностью были пропитаны письма нашим за¬
океанским благодетелям! Как хорошо жить, как светло
на душе от сознания, что кто-то где-то заботится о
тебе, тратя свое время, силы, здоровье и средства!
Даешь обещание — помогать всем несчастным, когда
жизнь будет устроена на новых началах.
По случаю получения посылки Варвара Андреевна
пекла пирог. Мы приглашали многих друзей. Через три
дома от нас жила сестра Близниковой, одаренная во
многих отношениях, Евгения Андреевна Достоевская
(по мужу Милию Федоровичу, внучатому племянни¬
ку знаменитого русского писателя). Она была нашей
постоянной и желанной гостьей.
За красиво сервированным столом приятно вспоми¬
нать родину: Москву, Владимир, Север, Ялту, Се¬
вастополь, Алупку и мечтать о будущем возвращении
в свои пределы. Мы пели втроем. Иногда подпевали
гости. Ничего спиртного никогда не было за нашим
столом. Любимой стала народная песня: «Ой, да ты
калинушка...» Для стихов Есенина мы сами подбирали
мелодии. Особенно трогателен был напев на слова:
Есть одна хорошая песня у соловушки:
Песня панихидная по моей головушке.
|з8

Вечерами мы читали Л. Толстого, Шмелева, Чехо¬
ва. Чтецом всегда был я. В праздники к нам приезжа¬
ли друзья из Зальцбурга. Мы показывали им краси¬
вые окрестности: холмы, долины, рощи, луга и ржа¬
ные поля.
—	Красота, — говорили гости, — но чужая, евро¬
пейская, не российская...
—	Кукушка — такая же, как и наша... И жаворон¬
ки — не хуже.
—	А всё же хотелось бы слушать их в России...
Тоска по родине неистребима. Австрия казалась нам
временной стоянкой. Большинству предстояло пересе¬
ление за океан, как наименьшее зло вне родины.
Когда вспыхивали разговоры о России, она мыслилась
свободной, независимой ни от Европы, ни от Амери¬
ки. Покинув родину, мы оставались ее патриотами, ее
верными детьми.
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ АНГДКЗИО
«Доминик Англезио в семнадцатилетнем возрасте
приехал из Италии в Донбасс в поисках работы. Вско¬
ре молодой разбитной итальянец, быстро научивший¬
ся русскому языку, женился на красавице украинке.
От этого брака родился мальчик. Для отца он был
Джиовани, для матери - Ваня. Ребенок был красив в
отца и мать, умен, весел, подвижен, добродушен.
Родители дали ему высшее образование. Он стал ин¬
женером. Имя отца Доминика было переделано в Демь¬
яна. Так получился Иван Демьянович Англезио.
В последнюю войну он остался на месте, отказав¬
шись эвакуироваться на восток. При немцах был на¬
значен городским головой. Когда приближались крас¬
ные, Иван Демьянович запряг лошадь, погрузил на
телегу вещи и вместе с двенадцатилетним сынишкой
Толей двинулся на запад. В пути он познакомился с
одним русским парнем, которому предложил быть
кучером. Так они добрались до Зальцбурга, где им

удалось раздобыть домик казарменного тица на бере¬
гу реки Зальцах.
Общительный по своей натуре полуитальянец,
полуукраинец, безукоризненно владеющий русским
литературным языком, вскоре завел обширный круг
знакомств из среды беженцев. Он посещал все лаге¬
ря, приглядывался, прислушивался и... всех пригла¬
шал к себе в гости. В его доме с утра до вечера тол¬
пились люди. Приходили, закусывали, играли в кар¬
ты, немного выпивали, оставались на ночь... Отказа в
гостеприимстве не было никому. Казалось, в доме
Англезио ~ сплошной веселый праздник. Когда Ива¬
на Демьяновича не было дома, приходившие сами
зажигали керосинку, доставали из шкафа продукты
и стряпали то, что им нравилось. Никто не спраши¬
вал, откуда гостеприимный хозяин достает продукты,
сколько у него денег и надолго ли их хватит при та¬
ком образе жизни.
Поклонник артистов, писателей, певцов и музыкан¬
тов, Англезио после первого концерта в лагерном
театре, где я выступал в качестве конферансье, при¬
гласил меня к себе и сказал, чтобы я чувствовал себя
у него, как дома. С того момента мы сразу стали друзь¬
ями. Он часто устраивал у себя литературные вече¬
ра, на которые приглашал избранную, а не случай¬
ную публику.
—	Какой толк звать на вечер ничего не смыслящих
в поэзии? Слушая вас, они будут дремать и портить
всем настроение.
Иван Демьянович верил в мои способности больше,
чем я, и надеялся, что рано или поздно я создам что-
то весьма значительное, что «обессмертит» меня.
Позже, когда я, убежав из лагеря, поселился в
Мауэркирхене вместе с Близниковыми, он приезжал
к нам как самый желанный гость. Казалось, вместе с
ним всходило солнце радости, искренности, дружбы
и щедрости. Он не был скупым, делясь последним. О,
сколько раз он выручал меня из беды!
—	Чем я отплачу вам за ваше внимание ко мне,
дорогой Иван Демьянович?
—	Поменьше думайте об этом!
140

—	Как же не думать? Ведь без вас мне был бы
зарез!
—	Нас познакомили обстоятельства, а обстоятель¬
ства всегда от Бога, значит, будем благодарить Его!
Позже, в Америке, я посвятил ему сборник расска¬
зов «Далекое и близкое», но это слишком незначи¬
тельный знак внимания с моей стороны за любовь и
бескорыстие русского итальянца. Теперь он в Амери¬
ке вместе с женатым сыном. От сознания, что он жив,
здоров и неутомимо трудится, радостно жить на све¬
те. Такие люди, как Джиовани Англезио — редкость
в наше эгоистическое время.
ПОВЕСТКА ИЗ "СИ АЛ СИ"
Как удар грома среди ясного дня была для меня
повестка от американского «Си Ай Си» — явиться в
такой то день и час. Мои враги не дремали. Нашли и
здесь. «Си Ай Си», конечно, не НКВД, но функции
того и другого сродни, и зовут меня не для того, что¬
бы погладить по голове, поощрить, ободрить, а что¬
бы доискаться до истины: кто я, откуда, чем занимал¬
ся до войны, каковы мои планы, цели, устремления?
С юных лет я испытывал трепет перед полицейски¬
ми. В Москве визиты милиции бросали меня в дрожь.
Вызов в «Си Ай Си» свидетельствовал о том, что я не
свободен. Я не мог сказать: «Не пойду! Не хочу раз¬
говаривать с вами!» Неявка в назначенное время влекла
за собою арест со скверными последствиями. Значит,
надо ехать. И я поехал. В указанный в повестке каби¬
нет явился минута в минуту. Меня встретил милый
переводчик и ввел к следователю. Он был в штатской
одежде. Большие, добрые, проницательно располагаю¬
щие глаза, солидное спокойствие, мягкий жест, при¬
глашающий сесть - все подействовало умиротворяю¬
ще на мою взбаламученную страхом душу. Я сел про¬
тив него, переводчик - справа от меня и начался скри¬
нинг, продолжавшийся... три часа.
4.1

Меня попросили рассказать подробно свою автобио¬
графию со дня рождения и до этого момента. Может
быть, отбросить все легенды и сказать правду? Как я
буду лгать этому обаятельному человеку, повествуя не¬
былицу о своем польском происхождении? Но какой-
то голос подсказал: «Его внешняя доброта может
оказаться ловушкой и твоя правда повлечет за собою
выдачу на родину, в лапы НКВД. Держись своей ле¬
генды, поверь в нее сам и передавай ее другим, как
стопроцентную истину...»
Сначала мне было трудно, язык не был в согласии
с совестью, но постепенно я увлекся вымыслом, встав¬
ляя в него всё новые и новые детали. Видно было, что
допрашивающий верит моим словам. И его вера
отзывалась болью в моей душе, которая играла несвой¬
ственную ей роль. В памяти воскресали события в
Лиенце, Дахау, выдача Власова и его соратников.
Правда может довести меня до петли и, в лучшем слу¬
чае, до концентрационных лагерей. Я страдал от вы¬
нужденности — говорить ложь и всё же видел в ней
|42

единственное средство для предотвращения многих
бедствий. Удивляла доверчивость американцев и, в
частности, этого следователя Си Ай Си. Было стыдно
перед ним, перед его уверенностью, что я говорю
правду.
—	Значит, в советской армии вы не были?
—	Да, не был...
—	А мы имеем сведения, что были. Он показал на
толстую папку с бумагами, лежавшую перед ним на
столе.
—	Все эти материалы касаются вас. Здесь говорит¬
ся, что вы были в московском народном ополчении,
организованном по инициативе Сталина, что в октяб¬
ре 1941 года попали в плен, откуда были освобожде¬
ны для работы в немецкой газете на русском языке,
издававшейся в Смоленске... В этом городе вы часто
выступали как артист и писатель на литературных
вечерах и по радио.
—	Выдумать можно всё, что угодно, но выдумку
надо подтвердить документами, чтоб она была
убедительной.
Говоря это, я со страхом думал: «А ведь в этой
папке могут быть и документы... в каком свете я тогда
предстану перед следователем?»...
—	Документов мы не имеем, а доносам не верим.
Камень свалился с души. Значит, всё будет в поряд¬
ке.
—	Спасибо... Это всё - доносы?
—	Да, их очень много. И вот что удивительно: вы
производите приятное впечатление. Мы знаем, что,
когда вы жили в лагере, вас очень любили как чело¬
века, артиста и писателя. Но почему на вас такое
множество доносов? Чем вы это объясните?
Я вспомнил восточную мудрость:
—	В дерево, которое не приносит плодов, не бро¬
сают камней.
—	Согласен с вами. Из мировой литературы и исто¬
рии мы знаем, как много светлых умов было уничто¬
жено клеветниками и завистниками. Разве можно
позабыть Сократа? А распятие Христа? Моральные

ничтожества бывают упоены своими победами, но
мировая совесть не на их стороне.
—	Я очень рад, что вы не придаете значения всем
этим «писаниям».
—	Мы смотрим на них как на болезнь.
—	Значит, всё это не помешает мне попасть в Аме¬
рику?
—	Если бы мы считались с доносами, то ни один
русский не попал бы в Соединенные Штаты.
На прощанье следователь подал мне руку и сказал:
—	Идите своей дорогой человеколюбия, не обращая
внимания на злых людей. Желаю вам успеха.
Я вышел на улицу окрыленным и в то же время
смущенным. Как хорошо он говорил со мною! Каким
проникся уважением и доверием к моим словам! Как
больно, что вместо истинной биографии я преподнес
ему легенду о рождении в Польше и переходе грани¬
цы в 1937 году! Этот камень давил мне на сердце и
мешал радоваться. Какое нелепое положение! Из-за
доверчивости Рузвельта и хитрости Сталина в Ялте я
должен из русского стать поляком! Сколько времени
будет продолжаться эта мистификация? Один ли я
должен скрывать свое прошлое? О, нет, таких, как
я, тысячи!
ЛУГА. КВЕТЫ. НЕБО...
й не стал дожидаться поезда и решил отправить¬
ся домой пешком. Дорога шла лугами и полями. Была
весна. Пели, как в России, жаворонки. Цвели ромаш¬
ки, красный клевер, сиреневые нежные колокольчи¬
ки, желтая кашка. В деревенских палисадниках бла¬
гоухала сирень. Тишина, солнце, голубое небо, сизо-
вато-белые облака. Боже, как хорошо! Не Австрия, а
Россия! Но как много в сердце заноз! Я ничего не знаю
о родных и близких, которые вероятно считают меня
погибшим. Мое будущее — в густом тумане. Где мне
суждено доживать последнюю треть жизни? Когда на¬
44

станет возможность рассказать о себе всю правду?
Будет ли когда-нибудь написана книга о тысячах рус¬
ских людей, по воле судьбы очутившихся вне роди¬
ны и превратившихся в «Ди-Пи» — запуганных, осто¬
рожных, мнительных, колеблющихся, терпеливых,
изворотливых, готовых ко всему?
Вспоминалась прожитая жизнь, приливы и отливы
счастья. Писателю полезны все эти непредвиденные
зигзаги земного пути, — утешал я себя, — всё когда-
то приходит к своему завершению... Австрия — это
лишь одна из станций, где поезд, бегущий в отдален¬
ное будущее, задержался по неизвестной причине.
Может быть, даже удастся вернуться на родину, но,
конечно, свободную, без НКВД, коммунистов, колхо¬
зов и секретных осведомителей.
Вернувшись домой, рассказал друзьям Близнико-
вым о допросе. Они порадовались вместе со мною, но
сказали, что охота на меня еще не закончена.
—	Ты слишком крупный и опасный зверь для чеки¬
стов: обезвредить тебя во что бы то ни стало — их
цель! А это можно сделать только, доказав, что ты
—	новый эмигрант. Будь готов к новым неприятностям,
но, в конце концов, из всего этого ты выйдешь побе¬
дителем!
второй вызов
Р овно через месяц меня вторично вызвали в Си
Ай Си. Следователь и переводчик были другие. На¬
сколько веяло теплом от допрашивающих в первый
раз, настолько холодны были эти. К моменту допроса
из соседней комнаты вышел молодой брюнет в воен¬
ной форме и сел против меня. Расстояние между нами
было меньше метра. Допрос продолжался три с поло¬
виной часа. На этот раз фигурировал новый донос,
обвиняющий меня в безбожии и кощунстве, хотя я
исполнял функции псаломщика в русской церковке,
где проходили службы по субботам и воскресеньям:

читал шестопсалмие, пел в хоре, помогал священни¬
ку, приезжавшему за 30 километров.
Брюнет за всё время не проронил ни слова. Он си¬
дел, как видно, для психического воздействия на оче¬
редную жертву. Когда следователь задавал мне вопрос,
этот молчаливый субъект с неприязненно-острым ли¬
цом вперял в меня большие, немигающие глаза, как
бы испытуя и гипнотизируя. Что мог я противопоста¬
вить угрюмой силе этого человека? Только молчали¬
вую молитву. «Господи, — думал я, — дай мне боль¬
ше мужества, бесстрашия, стойкости, обезоружь моих
следователей, помоги мне убедить их и тем спасти себя
от выдачи в лапы красных палачей...»
Своей молитвой я просил Бога благословить мою
ложь. Бог, видя мою беспомощность, пожалел меня. Я
выдержал пытку допроса. Брюнет молча встал и ушел
в соседний кабинет. Следователь, поблагодарив меня,
сказал:
—	Вы свободны!
Опять я шел лугами. Теперь они были скошены. От
многочисленных копен сена струился знакомый и люби¬
мый с детства аромат. В одном месте три копны стоя-
I46

ли почти рядом, образуя треугольный промежуток. Я
вошел в это тихое местечко и решил немного поле¬
жать, чтоб собраться с мыслями и чувствами после
всего пережитого. Но, прежде всего мне захотелось
поблагодарить Бога. Я стал на колени. Молитва была
тихой. Слова произносились про себя. Я молился за
родину, за родных и друзей, за свое благополучие в
настоящем и будущем. Не обошлось без слез. Неуже¬
ли это я? Почему я здесь, в Австрии, на чужбине?
Но, Тебе, Господи, виднее, у Тебя свои планы в от¬
ношении меня, Ты знаешь, куда и когда меня напра¬
вить.
Когда я, закрыв глаза, положил голову на копну,
вспомнился отец. О, сколько раз в отроческие годы мы
подъезжали к таким копнам на рыдванах. Отец вила¬
ми поддевал сухое сено, а я утаптывал его на возу.
Теперь отец в могиле, я - в чужой стране, на чужом
сене, после мучительного допроса, лежу и спраши¬
ваю: «Что впереди — свет или мрак?»
Дмитрий Ильич и Варвара Андреевна вышли мне
навстречу, догадываясь, что я опять пойду пешком.
—	Ну, как, задали жару?
—	Да, еле вырвался из бани...
—	Ну, ничего, теперь вероятно успокоятся и боль¬
ше не позовут.
Вскоре мои друзья улетели в Венесуэлу.
РОКОВАЯ ВСТРЕЧА
С тало известно, что живущие в лагерях скорее
могут попасть в Соединенные Штаты, и я решил
возвратиться в тот лагерь, откуда убежал два года
тому назад. Лагерный театр снова принял меня на
работу в качестве конферансье.
Вскоре началось оформление документов на выезд
в Америку. Все комиссии были пройдены благополуч¬
но. В лагере начались разговоры о том, что лучше

всего отказаться от легенд и небылиц и сказать о себе
правду.
—	Американцы с советчиками уже в холодных отно¬
шениях и невыдуманные биографии дипистов будут
только приветствоваться!
С таким решением я отправился однажды к консу¬
лу. Навстречу шли два молодых человека — печаль¬
ные, с опущенными головами.
—	Откуда?
—	Из консулата.
—	Почему такие мрачные?
—	Потому что сделали глупость: сказали, что мы
из Советского Союза и были во власовской армии.
Думали, нас за это погладят по головке, а нам сказа¬
ли: «В группу, отправляемую на днях в Соединенные
Штаты, вы не попадете, нам нужно всё проверить,
выяснить, сравнить ваши прежние данные с новыми...»
—	«Сколько времени займет эта проверка?» — спро¬
сили мы. — «Не меньше года», — ответили нам. Вот
теперь и судите о нашем поступке. Разве мы не глуп¬
цы? Кому нужна наша правда?
Для меня эта встреча оказалась роковой: я решил
твердо держаться своей легенды.
При последнем свидании с консулом, когда он дол¬
жен был поставить на визе: «О'кей», мне было очень
тяжело.
—	Поднимите руку в знак того, что всё сказанное
вами — правда.
И я поднял ее... Пальцы дрожали: их заставляла дро¬
жать придавленная страхом совесть.
Консул поздравил, пожелал счастливого пути и ра¬
достной жизни в свободной Америке.
ОТЪЕЗ!
Йакануне отъезда в лагерном театре был мой про¬
щальный вечер. Были трогательные напутствия, сле¬
зы публики.
1^8

Каждую группу отъезжающих за океан провожал
на вокзале почти весь лагерь. Цветы, последние объ¬
ятия, пожелания счастья, грусть разлуки, просьбы
писать, надежды на свидание... Поезд медленно тро¬
гается. Прощай город Моцарта Зальцбург, прощай
Австрия! Почти пять лет ты хранила меня от бед и
напастей и радовала своими красотами. Ты стала мне
второй родиной! Не забуду твоих жаворонков, куку¬
шек, белых грибов, ежевики и лесной малины...
Поворот пути — и уже никого не видно. О, как тя¬
желы разлуки! Вот еще одна. И, конечно, не радост¬
но на душе...
В Германии нас привезли в огромный транзитный
лагерь «Грон». Множество двухэтажных кирпичных
корпусов, большая площадь, на ней - высокая белая
мачта с американским флагом. Утром при подъеме
флага и вечером при спуске из рупоров громкогово¬
рителей раздается американский гимн. Все обитатели
лагеря снимают головные уборы и застывают на мес¬
те.
Каждый день отправка за океан, прибытие новых
групп, комиссии — врачебная и политическая. Послед¬
няя повергает душу в трепет: «А вдруг кто-то снова
настрочил донос?» Доносы — это бич, рак человече¬
ской души и, вероятно, главным образом русской. В
Австрии на меня было подано 26 доносов, как сказа¬
ли мне в Си Ай Си. Что поощряет доносчиков? Не
жажда справедливости, а садистское чувство насла¬
ждения при виде страданий ближнего. Счастливым,
занятым, добрым, богобоязненным людям никогда не
придет на ум кого-то оклеветать, очернить, облить
грязью. Доносами занимаются неудачники, мелкие
завистливые душонки. «У меня крах? Я потерпел по¬
ражение? Так пусть же и над тобой разразится гроза
и развеет в прах все твои планы и ожидания!» — зло¬
радствует доносчик.
49

СТРАХИ ПОСЛЕДНИХ МИНУТ
S течение двух недель пребывания в лагере «Грон»
со мною не случилось ничего страшного. Но самый
опасный момент для каждого — канун отъезда. В по¬
следние минуты доносчики пускают в ход всё свое
бесстыдство, всю свою дьявольскую изощренность,
сочиняя махровые небылицы о недругах, на которых
давно точили зуб.
Наступило утро отправки. К автобусам, идущим в
Бременскую гавань, люди выстроились в одну линию.
Справа и слева — барьеры. У конца линии останови¬
лись два иммиграционных чиновника. Перед ними сто¬
лик. На столике — списки отправляемых. Если ночью
на кого-то подан донос, его могут задержать в послед¬
ний момент. Передо мною семейная пара. Приготови¬
ли свои пропуска. Но им строгим жестом показали:
—	Направо!
Это означает:
—	Америка не для вас!
У меня потемнело в глазах. Приложил руку к сердцу
-	как бы не остановилось от страха. Вся очередь
насторожилась. Но, слава Богу, я не задержан. Посмот¬
рел на тех, кого остановили: какая скорбь на лицах.
Понимаю, как им досадно, стыдно, тяжело. Все садят¬
ся в машины, сегодня пароход выйдет из гавани, а что
ждет задержанных? Возвращение в лагерь, конфуз,
зависть к уехавшим, обида на весь белый свет, жела¬
ние мести. Как много в мире зла! От кого оно? От
человека! «Заповедь новую даю вам: да любите друг
друга». А что мы видим в жизни? Себялюбие, подси¬
живание, лихоимство, ненависть! Всю дорогу до гава¬
ни одолевают горькие чувства и мысли, навеянные че¬
ловеческим несовершенством.
Вот и пристань. Светлый бетонированный причал. На
волнах Немецкого моря плавно покачиваются два
транспорта. Для нас предназначен «Генерал Мак Рей».
Перед трапом в виде узкой лесенки — будка. Здесь —
последняя проверка. Пока нас везли в автобусах до
|50

гавани, на кого-нибудь поступил запоздалый донос. Из
лагеря сюда сообщат по телефону: «Перед посадкой
задержать таких-то». Опять длинный хвост очереди. У
каждого в руках карточка с именем, по которой де¬
лают отметку в списках два офицера, стоящие по обе
стороны трапа. Последние испытания. Тайные молит¬
вы. Страх, трепет, замирание сердца. Пропустили! В
ногах дрожь от радости! Не верится! Могут войти на
палубу и, найдя меня, сказать: «Вас впустили сюда
по ошибке, будьте добры сойти вниз...» Продолжаю
молиться про себя. Разлетается слух: «Задержаны
трое». Пытаюсь поставить себя на их место. Неужели
мое сердце вынесло бы такой удар?
«Генерал Мак Рей» отчаливает. Русские крестятся:
Все машут рукою или платочком пустынному берегу
Европы. Прощай или до свиданья? Родная, многостра¬
дальная Европа! На твоем континенте — наша роди¬
на, наша отчизна — Россия, где прожито больше
половины жизни!.. Не от добра везут нас в чужую стра¬
ну. Что там ожидает нас — немолодых, не знающих

языка, измученных морально и физически? Вместе
с радостью, что инквизиция проверок закончена, в
душе грусть расставанья, такая грусть, какая быва¬
ет только в минуты опускания в могилу дорогого по¬
койника — отца, матери, сестры, брата, друга... Об¬
рублены связи, выдернуты корни... Нас пересадят на
новую почву. Приживемся ли, будем ли цвести и пло¬
доносить или наш удел на чужбине — постепенное
увядание, высыхание, вымирание?..
В пути узнаем, что последняя, решающая, судь¬
боносная проверка будет на пароходе перед спуском
на землю, в гавани Нью-Йорка. Пароход идет, а доно¬
сы летят вслед за ним по радио. А всем скомпромети¬
рованным, очерненным, обвиненным в каких-то про¬
шлых грехах — место на «Острове слез». Таких на
берег не выпустят!
Морская болезнь не коснулась меня. Другие стона¬
ли, охали, изнывали, а я ходил, как ни в чем ни бы¬
вало. На завтрак и обед многие не появлялись, а у меня
всю дорогу был волчий аппетит.
нью-лорк
^ Нью-Йорк пароход пришел в воскресенье 8 ав¬
густа 1949 года. Меня встретили. В.М.Зензинов, братья
Иосиф и Вениамин Левины и те друзья, которые уе¬
хали в Америку раньше. Пристань запружена народом.
Объятия, поцелуи, радостные восклицания, удивле¬
ние. Не верилось, что страхи и ужасы остались поза¬
ди. Самый большой город в мире напугал, взволновал
и в то же время окрылил. Казалось, что только те¬
перь в жизнь мою вошла сказка, полная неожиданно¬
стей.
На праздничном обеде у Иосифа и Бетины Леви¬
ных, где собралось человек пятнадцать, я выслушал
целый ряд советов и наставлений, главным из кото¬
рых был: «Не брезгать никаким, даже самым грязным
и тяжелым трудом, если он по силам!» В Америке
I52

работа не делится на облагораживающую и унижаю¬
щую! Здесь заслуживает презрения лишь паразитизм!
Лодырям в Америке делать нечего!
Такие восклицания за обедом по случаю встречи не¬
много напугали, смутили. Я подумал даже: «Вероят¬
но они боятся, что я сяду на чью-нибудь шею».
В Нью-Йорке меня многие знали по газетным стать¬
ям. Слышали, что я хорошо читаю и пою народные
песни. Стали приглашать на чаепития, ужины, кратко¬
временные гостеванья. Приходилось много рассказы¬
вать о Советском Союзе, декламировать и петь. Ко
всем восторгавшимся моими способностями я обращал¬
ся с просьбой: устроить меня на работу. Мне давали
адреса, рекомендательные письма, обещали замолвить
слово лично... Я ходил и ездил с утра до вечера, изне¬
могал от усталости, но работы не находил. Пришлось
обратиться в общество «Надежда» с просьбой о ссуде
в 50 долларов. Вскоре это общество устроило лите¬
ратурный вечер Березова и Максимова. Публики со¬
бралось много. Вечер прошел успешно. Нас похвалили
в газете. Заработали мы по сто с лишним долларов. С
долгом расплатился, на душе повеселело. Другу, ко¬
торый приютил меня, я говорил:
—	Потерпи еще немного: не век же я буду безра¬
ботным.
Один из доброжелателей, знавший меня только по
газетам, написал: «Читаю, какой фурор вы произво¬
дите своим пением и декламацией на ряде вечеров...
Но вся беда в том, что почти все эти излияния вос¬
торгов не подкреплены долларами, а без этих серо¬
зеленых бумажек в Америке зарез! Поэтому приез¬
жайте в наш тихий городок, где для вас найдется
какая-нибудь работа. А будет работа, будет и всё ос¬
тальное. Я и моя жена приглашаем Вас к себе. Комна¬
та с диваном к вашим услугам...»
Автором этого неожиданного и удивительного пись¬
ма был Николай Владимирович Оноприенко, недавно
приехавший из Франции. Его жену звали Анной Федо¬
ровной. Милое приглашение свидетельствовало о том,
что в мире есть люди, богатые не только прирожден¬
53|

ной добротой, но и практической сметкой, необходи¬
мой в наше время.
ТЯЖЕЛАЯ РАБОТА
U
лужие ласковые люди встретили меня, как род¬
ного и любимого. А через четыре дня я уже работал
на трикотажной фабрике в должности прессмена (гла¬
дильщика) с оплатой — 65 центов в час. Работа была
очень тяжелая; восемь, а иногда десять часов в горя¬
чем пару. Пот бежал ручьями. В первые дни хозяин не
спускал с меня глаз. Я понравился ему своей растороп¬
ностью и понятливостью.
—	Ты хорошо работаешь, не гляди, как валяют
дурака твои соседи: они лодыри, я их скоро прогоню
—	мне такие паразиты не нужны. Но эти «лодыри» в
обеденные перерывы наседали на меня.
—	Почему вы работаете, как машина? Или хоти¬
те, чтобы хозяин к своему богатству прибавил лиш¬
ний миллион, сфабрикованный из вашего пота и кро¬
ви? В Америке так работают только глупцы и за это
их все презирают.
Я попал в неловкое положение. Как быть? Я дол¬
жен был и угождать хозяину и не подводить своими
темпами соседей. Если за мной наблюдали маленькие
пронзительные глаза толстого рыжего владельца
фабрики, я начинал работать по «ударному». Как толь¬
ко хозяин скрывался из поля зрения, я равнялся по
своим соседям. Но «фабрикант миллионов из пота и
крови» зорко наблюдал за мною, с горечью отмечая,
что моя старательность первых дней сошла на нет.
—	Ты подпал под их влияние, — оказал он мне од¬
нажды, — а я хотел через два месяца прибавить тебе!
5 центов. За восемь часов это составляет 40 центов, а
за 20 рабочих дней — 8 долларов. За 8 долларов ты
можешь купить хорошие ботинки. Подумай об этом.
—	Я работаю добросовестно. В первые дни я был не¬
опытным новичком, а теперь не хочу выделяться из
|б4

общей массы, чтобы не быть презираемым товарища¬
ми по работе... Поймите меня. Я не трачу время на
курение, как остальные и уже одно это отличает меня
от всех прессменов, — сказал я решительно хозяину.
Ему пришлось смириться.
Рабочий день казался бесконечным. Мой пресс сто¬
ял у окна. За два часа до окончания работы предза¬
катное солнце бросало обнадеживающий луч на мой
станок. Луч передвигался слева направо. Рядом с прес¬
сом лежали ворохи свитеров, ожидающих завершаю¬
щего процесса. Когда луч падал на них, я знал, что
до окончания работы остался один час... В пасмурные
дни я чувствовал себя одиноким: моего доброго вест¬
ника и друга — солнечного луча — не было.
Так как работа не требовала участия мысли, а
производилась механически, я придумал средство для
уменьшения томительности, изнурения и бесконечно¬
сти: я стал в процессе работы складывать стихи на
5б|

разнообразные темы. Первое стихотворение называ¬
лось: «Гладильный пресс».
Гладильный пресс! Кто о тебе напишет?
Способен ли ты вдохновить поэта?
Я о тебе рассказывать не буду,
Но может быть поведаю о думах,
Что тяжкий труд мой украшают так же,
Как мрак ночей сверкающие звезды.
Мне тяжело, но разве мало в мире
Таких, которым во сто крат труднее?
Мне вместе с солнцем светит и свобода,
Мой сон — без страха, сладко пробужденье,
Я вижу танец радостный снежинок...
Они в восторге, что на землю лягут
И корни трав и жизнодавцев-злаков
Спасут от леденящего дыханья.
Я днем тружусь, а вечером с друзьями
Беседую о радостях и горе.
Мы говорим о будущем... О, сколько
Там счастья, непредвиденного нами!
Но чтобы счастье стало не мечтою,
Я проливаю пот над этим прессом...
Я наловчился за день создавать пять-шесть стихо¬
творений. Так как записывать их было некогда, при¬
ходилось полагаться исключительно на память. Так
образовался цикл: «У гладильного пресса». Это были
очень грустные стихи. Большинство их до сих пор не
увидело света. Эпиграфом к ним могут быть строки:
Есть темы, которые носишь
Всю жизнь настороженно-нежно,
Всю жизнь оживить собираешься
Родное, туманное, милое...
Все ждешь подходящего случая,
Особенных, светлых событий,
Чтоб, взявши перо и бумагу,
В тиши вдохновенно творить.
А случая нет, а события —
Все те ж повседневные горести,
Ьб

И вместе с собою, в могилу,
Уносишь еще нерожденное...
Так как физическая усталость давала о себе знать
больше всего остального, ей было посвящено не мало
строк этого удивительного цикла, возникшего в ад¬
ской жаре и омытого честным трудовым потом.
Усталость. Отдохнуть бы. Полежать бы.
Забыться бы. Не думать ни о чем.
Шутили в детстве: «Заживет до свадьбы,
Потри больное место кирпичом».
Теперь, увы, не исцеляют шутки,
Жизнь больно бьет, но говорит: «Молчи!»
Какой финал у этой сказки жуткой?
Что замышляют наши палачи?..
В обеденные перерывы и по окончании работы я
спешил записать созданное.
СУББОТНИЕ И ВОСКРЕСНЫЕ
ВЕЧЕРА
1Нои друзья Оноприенко тоже работали не легко.
Вознаграждением за тяжелый трудовой день были
вечера, которые мы проводили в чтении и беседах. Они
рассказывали о Франции, я о Советском Союзе. Ни¬
колай Владимирович писал трогательные очерки для
парижской «Русской мысли» о Соединенных Штатах.
Перечитывая их, он нередко проливал слезу умиле¬
ния и благодарности Америке - всё здесь в первое
время трогало, радовало и удивляло его. Он часто
утешал меня:
—	Не падайте духом, Родиончик. С непривычки,
конечно, тяжело, но что значит физическая усталость
при наличии неограниченной американской свободы?
57|

Здесь вы можете спокойно спать, критиковать кого
угодно, ни в чем себе не отказывать, делать сбере¬
жения, помогать своим заокеанским друзьям, радовать
соотечественников своим талантом писателя и декла¬
матора.
Он знакомил меня со своими друзьями, как редко¬
стного чтеца-юмориста, писал обо мне письма, сго¬
варивался по телефону, организуя мое очередное суб¬
ботнее или воскресное выступление. Нас доставляли
на машине за 40-60 миль в дом, где собиралось очень
много русских гостей. Я много читал и пел частушки
на разные мотивы. Это было новинкой. Слух обо мне
разлетелся по всем местам, где жили русские и ка¬
ждый считал своим долгом пригласить меня в свой дом
или послушать мое выступление в чужом доме. Когда
я собирался домой, хозяин или хозяйка совали мне в
карман конвертик с пятеркой или десяткой. Я не отка¬
зывался, считая, что это честно заработанные день¬
ги: ведь я всякий раз читал и пел не менее двух-трех
часов.
На Рождество я получил много коробок с подарка¬
ми. Открывая их, я обнаруживал... галстуки — новые
и слегка поношенные, но вычищенные. Так в корот¬
кое время у меня скопилось более 60 галстуков —
очень ярких и пестрых, какие носят только в Амери¬
ке.
СОДЕЙСТВИЕ РЕДАКТОРА
При содействии редактора «Нового русского сло¬
ва», Марка Ефимовича Вейнбаума, еще в сентябре,
я подал прошение в Монтерейскую школу русского
языка в Калифорнии. Ответ не приходил и я решил,
что моя кандидатура отвергнута, но редактор уверял,
что меня примут, надо лишь запастись терпением. О
Монтерее мечтали многие: работа легкая, чистая,
оклад больше трехсот долларов в месяц! Каким жал¬
|58

ким по сравнению с этим казался мой заработок: 65
центов в час за каторжный труд!
Один раз в год газета «Новое русское слово» уст¬
раивала концерты для своих друзей в одном из луч¬
ших зал Нью-Йорка. Программа составлялась осторож¬
но, обдуманно, с расчетом удивить и порадовать пуб¬
лику. Каково же было мое удивление, когда Марк
Ефимович сказал, что в этот раз я включен в програм¬
му, как «гвоздь сезона». Кроме меня к участию в про¬
грамме были намечены - молодой пианист Графман,
солист Московского Большого Театра, лирический
тенор — Жадан и голливудский артист Михаил Ра¬
зумный. В большом газетном объявлении появились все
четыре имени. Хотя в Советском Союзе я выступал с
большим успехом в аудиториях на две тысячи чело¬
век, предстоящий концерт в одном из зал «Карнеги
Холл» пугал меня интеллектуальным уровнем публики:
соберется цвет русского Нью-Йорка! Как бы не окон¬
фузиться и не ударить в грязь лицом! Ведь от этого
выступления, может быть, зависит мое будущее —
перемена моей жизни в лучшую сторону!
Так как всё зарабатываемое на фабрике и получае¬
мое на субботних вечерах у друзей приходилось тра¬
тить на питание и, главным образом, на посылки в
Европу, я не мог купить себе нового костюма и мне
предстояло выступить в том, какой я получил от ми¬
лой Бетины Левиной, живя в Австрии: темно-синий из
хорошего материала, с мелкими белыми полосками. Из
60 подаренных галстуков ни один не подходил к это¬
му костюму по цвету и рисунку. Пришлось разорить¬
ся на новый, отвалив за него два с половиной долла¬
ра, то есть, половину моего дневного заработка. Это
очень расстроило меня:
—	Четыре часа тяжелой работы за маленькую тря¬
почку? Ужасно и глупо!

ВКЧКР В "КАРНЕГИ ХОЛЛ"
К онцерт был назначен на 13 января. В три часа дня
я выехал поездом из Валлингфорда. В пять меня встре¬
тил на Центральном вокзале добрейший скрипач, Лев
Яковлевич Цигельник, и повез к себе. Он и его жена
Анна Самойловна потратили много времени на то,
чтобы мой вид был вполне приличным для такого зала,
как «Карнеги Холл»; костюм был выутюжен через
мокрую полотняную тряпку, рубашка разглажена,
черные, почти новые, ботинки начищены до зеркаль¬
ного блеска. Много возни было с остатками волос на
голове «внутреннему займу» предназначалась благо¬
родная, но не благодарная роль — прикрыть лысину,
которая, как мне казалось, не способствует успеху
вечера.
В «Карнеги Холл» поехали на такси. Публики было
уже много. Билетов для всех желающих не хватило.
Я не догадался «забронировать» места для своих дру¬
160

зей — Левиных, Максимовых и Корольковых. Они не
могли попасть на концерт и очень сетовали на меня за
это.
За кулисами организаторы вечера, работники ре¬
дакции, участники, кое-кто из друзей и поклонников.
Вот что записал я в дневнике после концерта.
«Первым выступил молодой пианист (21 год) Гарри
Графман. Мастерство, легкость, изящество. Публика
принимала хорошо. Второй — Жадан. Выразительная
дикция, музыкальность, лиричность, задушевность,
но в голосе — осторожность, граничащая с боязнью.
Говорят, что у него недавно была операция в связи с
нарушением работы голосовых связок. Прием хороший,
но чувствуется разочарование зрительного зала:
«Только-то?.. Мы ожидали большего»... После антрак¬
та вышел я. Встретили дружными аплодисментами.
Вижу ободряющие взгляды близко сидящих. Начал
рассказывать почти без волнения. Нервозность и страхи
остались за кулисами. Сначала автобиографический
«Клоун», потом анекдотическая история из советско¬
го быта. Читал 45 минут. Настроение публики трудно
описать. Восторг, смех, долго несмолкаемый хохот.
Ожидаю с грустно-серьезным лицом, когда отсмеют¬
ся и это еще больше подливает масла в огонь. Вспом¬
нились выступления на родине, среди молодежи.
Здесь, в Нью-Йорке, такой же энтузиазм. После меня
читал по книге рассказы Зощенко — Михаил Разум¬
ный. Это большой мастер. Выразительны его жест,
мимика, недоговоренность. Мне он сказал: «В востор¬
ге от вас, как чтеца и писателя». После вечера излия¬
ниям похвал не было конца. Вот некоторые реплики,
которые удалось запомнить:
—	Такие артисты родятся раз в столетие!
—	В Нью-Йорке не было ничего подобного!
—	Только из-за вас пришли на концерт!
—	Какое неописуемое наслаждение доставили вы
своим непревзойденным чтением!
Из журналистов больше всех был доволен Гершон
Свет. Его поздравления и благодарность были искрен¬
ними, от чистого сердца. По окончании вечера Анд¬
рей Седых сунул в боковой кармашек — пятерку. По¬

благодарил его за неожиданное внимание. Значит,
затраты на новый галстук покрыты и можно купить
еще один хороший, не аляповатый».
коронный номер
С о своей автобиографией я выступал сотни раз —
на родине и в «Ди-пи» лагерях. Многие называли этот
рассказ «универсальным»: он принимался с одинако¬
вым восторгом как самыми культурными,
высокообразованными, искушенными во всех видах
искусства, людьми, так и неграмотным простонародь¬
ем: пастухами, доярками, колхозными сторожами.
Рассказывая, я всегда импровизировал, неожидан¬
но для самого себя, вставляя новые детали и, опус¬
кая то, что было в записанном варианте. Все встав¬
ленные в рассказ песни и частушки я пропевал и это
ярче рисовало картину старой деревни.
Эта невыдуманная трагедия деревенского способ¬
ного парнишки, почему-то всегда сопровождавшаяся
неудержимым хохотом зрительного зала. Правда,
многие говорили, что это смех сквозь слезы.
КЛОУН
Бесконечные заволжские степи. Жаворонки с вес¬
ны до осени. Вьюги с осени до весны. Леса по берегу
Самарки. Застывшие в поднебесье коршуны. Прыгаю¬
щие шары перекати-поля. Овраги, луга, ветряные
мельницы. Это моя родина.
У матери было двенадцать человек детей. Старшие
сыновья женились рано. Большая семья ютилась в ма¬
ленькой бревенчатой избе с тремя подслеповатыми
окошками. Четверть избы занимала русская, всегда
теплая, печь. Спали на полу, подстилая ржаную со-
|б2

лому под колючие хлопяные дерюги. Утром солому
сжигали в печке.
Ребятишки копошились под ногами старших. Бабы
щелкали детей по затылку, по спине и пониже.
Беззлобно, по привычке, кричали:
—	Сгиньте, проваленные!.. На печку лезьте!..
Дети сносили побои без ропота, как что-то обяза¬
тельное в крестьянском обиходе.
На печи жил слепой дед Тимофей. Там было тесно,
как в старой мужичьей шапке, куда помещают толь¬
ко что вылупившихся цыплят — от нескольких насе¬
док.
Днем, спустив ноги, дед сидел согнувшись: изба
была низкая и если старик выпрямлялся, то стукал¬
ся головой о потолок. Ушибется и закряхтит: — И-и-
х, скушно!..
Бабка Матрена, высокая, худая, строгая, вся в чер¬
ном, похожая на старинную икону, укоряла мужа:
—	Так тебе и надо! Ишь ты, распрямиться взду¬
мал! Что тебе, жениться что ли? Возьми да скрючь¬
ся!.. Дед сгибался в три погибели, отчего тряслась го¬
лова. Стены на печке были унизаны желтыми тарака¬
нами и казались золотыми. Дети ловили тараканов
горстями и сыпали деду на круглую ясную лысину.
—	Не балуйтесь, охальники! — жалобно просил
старик.
—	Скажешь сказку, сыграешь песню, тогда не бу¬
дем. И дед пел дребезжащим голосом песни о широ¬
ких степях и высоких горах, над которыми летает
вольный сокол или рассказывал леденящие сердце
сказки о разбойниках.
Мать, как все деревенские женщины, хотела по¬
скорее «отмучиться», то есть, родить, сколько на
роду написано и перейти на старушечье положение:
нянчиться с внучатами, домоседничать, вязать чулок
у завалинки в обществе таких же, как она сама, смот¬
реть за огородом, а по воскресеньям в церкви стано¬
виться не впереди, как в молодости, а поближе к
дверям или где-нибудь в уголке.
После двенадцатого ребенка мать решила:
6з|

—	Хватит! И годы уходят, и перед старшими
сыновьями неловко: у Павла своих трое, у Степана
парочка и Тимофей обзавелся парнишкой.
Прошло шесть лет. И вдруг весною мать родит три¬
надцатого. Это был я. Жены братьев взбеленились от
удивления и досады. Бегали по соседям и ехиднича¬
ли:
—	Слыхали про диво дивное: наша свекровь на ста¬
рости лет тринадцатого отвалила!..
Братьям было стыдно. Недели две никому не пока¬
зывались на глаза. А когда вышли на улицу, сосед-
зубоскал Петруха подковырнул:
—	Ну, как ваш тринадцатый поживает?
—	Кажись, околевает, — пробурчали братья сквозь
зубы и один за другим ушли от мужиков. А дома кри¬
чали:
—	Дожили!.. Никуда носа нельзя высунуть!.. Отли¬
читься вздумала: до чертовой дюжины догнала!..
—	Господи, да я что ли виновата?.. Отца ругайте,
—	плакала мать.
•к 1с 1с
Меня назвали Родькой, а прозвище дали «Поскре-
бушек». Так называется маленький хлебец из остатков.
Тесто для него выскребается со стенок и со дна кваш¬
ни. Смешанный с мукой он плохо пропекается и не идет
в пищу, а отдается собакам или размачивается в по¬
моях для телят.
Я родился слабым. Мать выходила ночами во двор,
становилась на колени — лицом в сторону церкви и мо¬
лилась:
—	Господи, прибери лишний рот, покуда не жал¬
ко.
Жалеть детей в больших крестьянских семьях начи¬
нали не сразу после рождения, а когда они делались
смышлеными и становилось видно, что из них выйдет
толк и польза для семьи.
|б4

Молитвы матери не доходили до Бога и она долж¬
на была терпеть упреки снох, шутки насмешников и
недовольство старших сыновей.
Соседки, приходя в нашу избу, удивлялись:
—	Ой, кумушка, Аграфена, да он у тебя совсем не
задался: кривоногий, пузатый, синежилый. Шеечка
ниточная, словно оборваться хочет. А голова страшен¬
ная: словно тыква на палку надета.
—	Ас чего ж ему хорошим-то быть, — соглаша¬
лась мать, — все соки на старших детей истрачены.
Он у меня кое из чего скулеманый.
Я болел три года, а весной на четвертом, совсем со¬
брался умирать. Отцу нужно было ехать в поле. Он
подошел ко мне, поглядел, покачал головой, вздох¬
нул и сказал:
—	Не жилец на этом свете! Того и гляди помрет. А
я уеду дней на шесть в дальнее поле. Пашка, Степка
и Тимошка завтра должны на заработки отправиться.
Кто ж гроб-то будет делать, коль малый помрет?
—	Хорошо, что догадался, — сказала мать, —
возьми да сделай загодя.
Отец стал искать доску для гроба. Подходящей не
оказалось и пришлось оторвать крышку от ларя, разго¬
роженного на три части: для зерна, муки и отрубей.
Гроб был сделан аккуратно, хорошо выструган.
Мать купила новый медный крестик и полтора
аршина жесткого коленкору для смертной рубашки. На
свечи денег не хватило. Из бедьг выручили соседки:
дали тонкие, засиженные мухами, огарки от «четвер¬
говых» свечей. После отъезда отца и братьев жизнь во
мне держалась на волоске. В избу набилось много
женщин. Приложив руку к щеке, вздыхали:
—	Вот-вот кончится... последние минутки додыхи-
вает... Аграфена, зажги свечки...
Все знали, что при колеблющихся язычках тонень¬
ких свечей младенческой душе легче выйти из тела и
улететь на небо.
Мать затеплила огарки. Все, затаив дыхание, жда¬
ли последнего вздоха. Но я не хотел умирать. Стару¬
хи закрывали мне веки, давили пальцами на глаза:
—	Может, так скорее окочурится.
бб|

Подождав, стали сокрушаться:
—	Что ты будешь делать?.. Не помирает... Аграфе¬
на, потуши свечки, зачем зря портить добро?.. Сгорят,
а он к этой минуте не помрет... Где другие брать?
Вечером нехотя разошлись по домам. Были увере¬
ны, что ночью я отдам Богу душу. На рассвете, вы¬
гнав коров в стадо, поспешили к нам.
—	Неужто жив?
—	Жив, — печально откликнулась мать.
—	Господи, да что же это такое? Связал всех по
рукам и по ногам своим томленьем. Жить не живет, и
помирать не помирает... Не надо бы делать гроб. Те¬
перь он на зло не помрет.
Через шесть дней, поздним субботним вечером, у
двора застучала телега — с поля вернулся отец. Еще с
улицы он увидел зажженную лампадку перед икона¬
ми и перекрестился.
—	Царство небесное младенцу Родиону. Отмучился.
Мать пошла навстречу.
—	Аграфена, когда ж это случилось?
—	Чего?
—	Когда Родька-то помер?
Мать, приложив руку к щеке, вздохнула:
—	Какое там помер, отдыхивается...
—	Неужто, правда?
От удивления он даже хлопнул себя ладонями по
ногам:
—	Только зря испортили ларь! С этого дня мне
стало легче, но заболел десятилетний брат Колька.
Через неделю его схоронили.
: * * *
После половодья мать пошла на базар. Идет она в
полдень с базара, лапти на плечо повесила. Солнце
ласковое, небо голубое, гудят пчелы, над луговым
раздольем заливаются жаворонки, а в сердце матери
—	скорбь.
Не может она забыть о смерти любимого сына, бо¬
ится упрекнуть Бога за то, что не тому, кому следу¬
166

ет, послал Он смерть. Догнала старуху-странницу,
рассказала о своем горе и о том, как Бог ошибся. Вы¬
слушала странница исповедь матери, посмотрела на
заплаканные глаза и говорит:
—	Не убивайся, милая. Никому не ведомо, что
ждет человека впереди. Вот сейчас ты жалкуешь о
болыиеньком, меньшому смерти молишь, а может, он
будет для тебя под старость теплее красного солнышка.
Перевернули эти слова сердце матери. Заторопилась
она домой. Бордовый платок на затылок сбился. По
лицу слезы, а в сердце тепло. Никогда до этого не был
для нее дорог младший сын так, как в эти минуты.
Прибегает домой, а я в сенцах, на колючей дерюге,
криком надрываюсь. Мухи лезут в нос, в рот.

Прижала меня мать к сердцу, поцелуями осыпала:
—	Горемычный ты мой! Никто тебя не любит! Все
измываются над тобой, словно ты не человек... И я-
то дурой была. Прости меня, мой касатик! Погляди-
ка, что я с базара принесла... Кренделек маком посы¬
панный. Ешь, мой хороший!
Мое трехлетнее сердце почувствовало, что и я
кому-то стал нужен и дорог.
Вечером, когда все уснули, мать взяла меня на руки
и долго ходила по двору. Она со слезами молилась
небу, бледным звездам и до полночи не потухающей
майской заре.
—	Господи! Дай ему долгую, счастливую жизнь,
обереги его от бед и напастей.
Потом запела. В молодости мать была первой песен¬
ницей. Ее старинные хороводные, свадебные и бесед-
ные песни любили слушать старые и малые. Певала
мать и в замужестве. Когда дети просили поесть, она
говорила:
—	Погодите, я вам песенку спою. И заводила такую,
от которой малышей в сон ударяет. Заснут ребятиш¬
ки, а мать думает: «Хлеб к завтрашнему дню останет¬
ся».
С того дня, как родился я, мать забыла о песнях. А
вот теперь снова вспомнила о них. Ласково убаюки¬
вая меня рукою, она пела свою любимую — о ране¬
ном соколе:
Горят-горят пожары они всю неделюшку,
Ничего в дикой степи не осталося,
Оставались в дикой степи горы крутые,
Как на этих на горах млад ясен сокол.
Подпалены у сокола легки крылушки,
Подожжены у сокола резвы ноженьки.
Нападали на сокола грачи вороны,
Грачи вороны, карги загуменные:
Выщипали его крылышки сизые,
Выпивали его оченьки ясные...
Горят-горят пожары, они всю неделюшку,
Ничего в дикой степи не осталося...
168

.* * *
В нашей семье все любили петь. Отец никогда не
работал молча. Дети были голосистыми в родителей.
Зимними вечерами, когда за окнами шумит непо¬
года и в печной трубе завывает на разные голоса ве¬
тер, в нашу тесную избу сходились старики и моло¬
дежь — послушать песни и самим подтянуть. Распо¬
лагались на лавках, на полу, на широкой деревенской
кровати, забирались на печку. Ребятишки слушали,
свесив голову с полатей. Поскрипывали на железных
крюках детские люльки под ситцевыми пологами,
жужжали прялки снох, матери и сестры. Заглушая их,
звучала хором старинная, за сердце хватающая пес¬
ня. Кое-кто плакал, растроганный жалобным напевом
и печальными словами.
В сильные метели на колокольне всегда звонили в
большой колокол, чтобы заблудившийся путник,
заслышав звон, мог выбраться на дорогу. Эти полноч¬
ные, захлебывающиеся на ветру звуки, были страш¬
ны своей неурочностью. Но песня отгоняла все стра¬
хи. Пусть воет ветер и дрожит изба, на полатях теп¬
ло и безопасно.
—	Эх, гармонь бы завести, — мечтал отец.
Брат Степка жил в работниках и только вечерами
приходил домой. Подзадоренный отцом, он стал копить
деньги на гармошку. Когда мне было семь лет, брат
купил «саратовскую». «Полечка со сдвигом» и мотивы
деревенской кадрили дались ему очень легко. После
ужина он выходил к завалинке и начинал залихват¬
ски играть «По улице мостовой».
К нашей избе шли старики и старухи, спешили дев¬
ки и парни, бежали мальчишки и девчонки. Кадриль
танцевали в четыре пары. Парни выбивали дробь
каблуками и ловко щелкали ладонями по голенищам.
Широкие юбки девушек раздувались колоколом. На¬
род прихлопывал в ладоши и крякал от удовольствия.
Отцы и матери облюбовывали невест для своих сыно¬
вей и женихов для девушек на выданье.
вэ|

У калитки росла кудрявая ветелка. Я взбирался на
дерево и смотрел на пляшущих.
—	Вот бы так научиться! — как-то подумалось мне.
Утром я побежал в свиной хлев, сдвинул ногами на¬
воз к стенкам и начал плясать. Прыгая с ноги на ногу,
я щелкал по коленкам, потом подошел к стене и по¬
пробовал стать на голову вверх ногами. Долго мне это
не удавалось, но недели через три научился. Теперь
нужно было запомнить побольше деревенских прибау¬
ток.
Однажды к хлеву подошел отец. Я испугался и при¬
таился в углу.
—	Чего прячешься? — весело спросил отец. — Я в
щелку давно за тобой примечаю. Молодец, хорошо
придумал. Это получше, чем в земле ковыряться.
Какая радость от нашей работы, кроме мученья? А ты
вот подучись получше, в цирк тебя отдадим. Будешь
под кумполом на качелях кувыркаться, огонь глотать,
справишь господскую одежу, будет у тебя костяная
тросточка с собачьей головкой, а в ненастье — чер¬
ный растопырь, который господа зовут зонтиком. В де¬
ревне этого добра никогда не заведешь, а вечно бу¬
дешь в худых портках щеголять...
Поощрение отца впервые заставило задуматься о
карьере циркового артиста. Слух о моей ежедневной
пляске в свином хлеву разлетелся по всему селу.
Однажды вечером, когда девки и парни танцевали
кадриль, а я сидел на дереве, мальчишки и девчонки
закричали:
—	Какой интерес от вашего круженья? Только
пыль поднимаете! Посмотрели бы, как Родька пляшет!
Народ зашумел:
—	Чего ж торчишь на дереве, словно ворона?
—	А ну-ка, утри им всем носы!
Я прыгнул с дерева и крикнул:
Раздайся народ,
Меня пляска берет,
Пойду, попляшу,
Людей посмешу!..
Ьо

Бабы засмеялись:
—	Ну, и постреленок! Глядико сь, что от него отро¬
дилось! Похоронить собирались паренька, а он вон
какие пули отливает!
Бегая по кругу, приседая, выбивая трель, корча
рожи и ударяя ладонями по ногам, я выкрикивал ве¬
селые прибаутки:
Пошла плясня,
Рукавам трясня!
Вот я, вот я,
Вот выходка моя!
Сидит Устя,
Рукава спустя,
Спляши, Устя,
Пожалуйстя!
А чук, чук, чук,
Наловил дед щук,
7l|

Бабка рыбку печет,
Сковородка течет!..
Пляска закончилась трудным номером: я стал на го¬
лову и задрыгал ногами. Мужики схватили меня и ста¬
ли подбрасывать выше дерева.
—	Ай, да молодец!
—	Ай, да чудесник!
—	Прямо настоящий клоун!
—	Теперь тебе нечего торчать в деревне, поезжай
в город!
—	Будешь богатых людей в чайных и трактирах за¬
бавлять!
—	Богатого распотешь, он рублевки не пожалеет.
—	В один год капитал наживешь!
*	* *
С тех пор началась моя слава — забавника,
скомороха, клоуна и комического артиста. Слух обо
мне разлетелся по многим окрестным селам. Мужики
и бабы, подвыпив, говорили:
—	Родьку позвать бы для веселья. За копейку с утра
до ночи ломался бы!
Меня стали приглашать на праздничные и свадеб¬
ные гулянья и на всякие семейные торжества. Осенью
справлялось большинство деревенских свадеб. Убрав
урожай, наполнив душистой пшеницей закрома амба¬
ров, богачи засылали сватов в богатые дома. Пока сва¬
ты вели переговоры с родителями невесты, ее подру¬
ги стояли у окна на улице. Вот вся семья встала и мо¬
лится в передний угол. Значит, просватали/Подруги
сразу запевали звонкими голосами:
Вы, сады мои, садочики,
Сады-цветики, лазоревые!
На улице в ту пору у каждой завалинки толпился
народ. Заслышав напев величальной песни, каждый
притихал и слушал.
|72

Как во этих во садочиках
У роди лися два яблочка:
Как первое в саду яблочко —
Свет Иван-то Поликарпович,
А второе наливчатое —
Свет Настасья Тимофеевна...
Народ удивлялся:
—	Ой, неужто за Ваньку Губошлепого Настютку
подцепили?
—	А мы-то, дурьи башки, прозевали. Ведь это не
девка, а настоящий клад: старательная, работящая,
смиренница.
—	Холстов наткала - и на штаны, и на юбки и на
рубахи.
—	А какая осанистая да приглядчивая: покуда кру¬
гом обойдешь, три калача съешь.
На другой день в нашу избу шли посыльные из же¬
ниховой семьи.
—	Тетка Аграфена, отпусти своего «Клоуна» к нам
на свадьбу, пускай почудит, гостей позабавит.
Жалованьем не обидим.
—	А мне что, жалко что ли? — отвечала мать, —
пускай идет, коль его душеньке желательно, только
молочком его попоите. Страсть, как любит молоко, а
где его взять? Семья вон какая орава, а коровенка
ледащая, трех наперстков не надаиваю.
—	Да уж не сумлевайся, тетка Аграфена, чай не
куда-нибудь зовем, а на свадьбу, небось, и попоим и
покормим.
Меня уводили на несколько дней. Свадьба состояла
из «малого запоя», «большого запоя», сговора, вен¬
чанья и отгулов. На свадьбе гуляли дядья, тетки, двою¬
родные и троюродные братья и сестры, свояки, зо¬
ловки, деверья, крестные отцы и матери с женихо¬
вой и невестиной стороны. Ходили из дома в дом. Уса¬
живались за шестью-семью столами, взятыми у сосе¬
дей. В переднем углу — молодые. Меня сажали на по¬
четное место — рядом с женихом или невестой. Каж¬
дый гость подкладывал мне угощенье: масляный блин¬

чик, кусок лапшевника, куриную ногу, жареное мясо,
ватрушку, пирожок с изюмом и калиной.
—	Ешь, плясун, подкрепляйся, а то сейчас начнет¬
ся потовая работа, всю силенку растрясешь.
Я мог бы съесть всё, чем меня потчевали, но боял¬
ся, что тогда пляска получится хуже - тяжелее бу¬
дет прыгать и становиться на голову.
—	Хорошо бы, — думал я, — всё это спрятать за
пазуху, а вечером угостить своих домашних. Но пря¬
тать на глазах людей стыдился.
Еще за столом гости запевали какую-нибудь ста¬
ринную протяжную песню. С песней шли в другой дом.
Старики и старухи позади, в обнимку. Положив руки
друг другу на плечи, человек двадцать перегоражи¬
вали улицу поперек и, покачиваясь, тянули:
Веселая беседушка, где батюшка пьет,
Он пить не пьет, за мной младой шлет,
А я млада-молодешенька замешкалася
За гусями, за утками, за лебедями...
Пение прерывалось объятиями, поцелуями, слеза¬
ми:
—	И-и-х, куманек, ты знаешь, как я тебя уважаю?
Аль не знаешь?.. Во, как!..
—	А я тобой, как своим глазом дорожу!.. Верь серд¬
цу, коль словам не веришь...
—	Верю, куманек!..
Впереди, вместе с гармонистом, шли девки, молод¬
ки, разбитные солдатки. Сбросив лишнюю одежду,
платки и полушалки, румяные и неугомонные они
прыгали под музыку и выкрикивали:
Ой, сыпь, Пронька,
Подсыпай, Пронька,
А я кума Сонька
Пройдусь потихонько!
Их! Их! Их! Их!..
Взвизгивая и вихляясь перед молодыми мужчина¬
ми, они поддразнивали и подзадоривали их.

Иногда на богатых свадьбах, во время гулянья для
шику, разбрасывали дешёвенькие конфетки. Взрос¬
лые, стесняясь охотиться за сладостями, науськива¬
ли детей:
—	Васька, слепой чертенок, не видишь у Анютки
под ногой?..
Дети из-за конфеток копошились в грязи, свивались
в клубок, драли друг друга за волосы.
Я шел впереди и плясал вместе с молодежью. Ино¬
гда ко мне подходил женихов отец.
—	Родька! Клоун! Что ж ты словно спутанный! Под¬
бавь жару! На голову стань! Ногами подрыгай! Жалова¬
нья прибавлю! Лишнюю копейку получишь!
Надрывая голос, я кричал что есть мочи:
Ой, кот кошке
Купил полсапожки!
Она ими гребует:
С калошами требует!
Выбрав сухое место, я становился на голову. Из всех
калиток на улицу бежал народ, все ахали, удивля¬
лись, завидовали;
—	Вот так свадьба! Вот так веселье! С худым кар¬
маном такой красоты не справишь, конфетки в грязь
не станешь разбрасывать...
—	А Родька-то, Родька-то!
—	Ну, и дьяволенок!
—	Прямо не человек, а тварь бескостная!..
Всё заработанное на гуляньях отдавалось матери.
Для себя нельзя было утаить ни копейки. О каждом
выплясанном пятаке знали снохи, дед и бабка. Мать
складывала деньги в зеленую коробочку из-под чая,
на которой было написано: «Высоцкий и Ко». Коробочка
пряталась под холстом в сундуке. Внутренняя сторона
крышки у сундука была облеплена конфетными бу¬
мажками, наклейками от ситца, винных и пивных

бутылок. Все эти сокровища подбирались на ярмарках
и базарах. Мы часто просили мать открыть сундук,
чтобы полюбоваться картинками.
На мои выплясанные деньги покупали соль, спич¬
ки, керосин, конопляное масло, елей для лампадки,
а иногда соленую распластанную рыбу. Чаще всего ее
варили в летние посты. Ели с квасом и зеленым лу¬
ком. Сначала хлебали жижу. Потом отец ударял лож¬
кой по краю огромной глиняной миски. Это означало,
что можно поддевать и рыбу. Дети торопились захва¬
тить кусок побольше. Кости выплевывали. Мать гово¬
рила:
—	Не господа-дворяне! Нарочно долго варила, чтоб
каждая косточка размякла. Небось, можно и целиком
глотать.
Я часто спрашивал у матери:
—	Почему ты всегда носишь платок наизнанку? На
другой стороне цветочки и крапинки, а ты всегда пря¬
чешь их в середку.
—	Когда будет радость, тогда и покроюсь по-дру¬
гому, — отвечала мать.
Долго ждала она радостного дня или случая, но так
и не дождалась. Платок протерся в сгибе и разорвал¬
ся на два косика. Тогда я сказал:
—	Возьми денег из моей коробочки и купи себе
новый платок.
Мать посмотрела на меня так, как будто я просил
достать с неба звезду.
—	Тогда мне житья не будет, сынок.
—	Ведь деньги-то мои.
—	Деньги, конечно, твои, но хозяин деньгам не ты.
—	А кто же?
—	Дед и бабка.
—	Они не узнают.
Мать соблазнилась, пошла в деревенскую лавку,
где можно было купить всякую всячину и облюбова¬
ла синий кубовый платок с мелкими розовыми цветоч¬
ками.
Не успела она переступить порога избы, как
забушевали старики и снохи:
I76

—	Бездомовница, растащиха, вертихвостка, — кри¬
чала бабка, — люди берегут копейку к черному дню,
а она расфуфыриться вздумала!
Дед слез с печки и, размахивая костылем, грозил:
—	Сокрушу, в щепки изломаю!
Страшно было глядеть, как слепой, трясущийся че¬
ловек метался по избе в поисках матери. Сбежались
соседи, стали уговаривать стариков:
—	Ведь вам же будет хуже, если Родька переста¬
нет плясать... Сейчас вы рыбку кушаете, а тогда буде¬
те только квас с луком.
Я не вытерпел и закричал:
—	Мои деньги! Я становился на голову, а не вы!
Кому хочу, тому и отдаю! Лучше в колодезь брошу,
а вы не получите ни копейки!
—	Собачий сбрех! — завизжал дед и метнулся в мою
сторону.
Споткнувшись о табуретку, он растянулся на полу,
разбив до крови нос. Его подняли и посадили на печь.
—	Сживают со света, — стал он жаловаться сосе¬
дям и по-детски захныкал.
Мать ушла в свиной хлев и заголосила:
—	Господи! Почему же у людей всё по хорошему
делается: стукнет человеку семьдесят лет и он околе¬
вает, а у нас девятый десяток хрычу, а он всё скри¬
пит...
1с 1с 1с
Я ходил в жесткой холщевой рубахе и в самотка¬
ных портках. Им не было износу. Толстый корявый
холст зудил тело, мне всегда хотелось почесаться, но
я понимал, что для артиста это неприлично и, скре-
пя сердце, терпел.
—	Мама, когда же мне купят небесную рубашку и
мягкие штаны? — спрашивал я, — пляшу, пляшу, а
всё, как нищий... Весь народ смеется: «Уж не можешь
выплясать себе обновок»...
—	Погоди, сынок, не до обновок, вон колеса у те¬
леги сломались, починить надо.

И весь мой годовой заработок уходил на новые ко¬
леса. Снова нужно было забавлять богачей. Перед
жнитвом мать говорила:
—	Скоро в поле ехать, а пшена на кашу нет. А от
лапши какая сила? Десять снопов свяжешь и дух вон.
Каша дает крепость человеку. Если велишь взять твои
деньги, то и у нас будет еда, как у людей.
—	Да уж берите... Наверно вечно буду в портках ще¬
голять...
—	Нет, нет, скоро нарядим тебя, сынок, как
нарисованную картинку, только бы с силами собраться
—	говорила мать, потупясь.
Она знала, что я не верил ей.
*	* *
Прошло четыре года со дня моей первой пляски.
Приближалась осень — свадебная пора.
—	Не пойду на гулянье в самотканой рубахе, — ре¬
шительно заявил я, когда все сидели за обедом. Брат
Степка сказал:
—	Где только у людей совесть? Человек все свои
косточки изломал, а его ситцевой рубашкой не пора¬
дуют.
Снохи промолчали.
—	Доставай деньги из сундука! — приказал мате¬
ри отец. Она покорно извлекла из-под холстов зеле¬
ную коробочку. Деньги высыпали на стол. Считала вся
семья.
—Три рубля семьдесят копеек! — громко объявил
отец, — что ж теперь делать с этими деньгами?
—	Деньги Родькины, значит, и толковать нечего! —
сказали в один голос братья. Мать очень хотела, чтоб
я нарядился, но боялась замолвить за меня словечко.
Отец обратился к деду и бабке, сидевшим на печке:
—	Ну, а вы чего ж языки прикусили? Покупать что
ль для Родьки обновки?
—	Чего ж у нас спрашивать? — обиженным тоном
сказала бабка — не родная мать отцу, — мы уже
видно в этом доме не хозяева.

—	Эх, ты, — покачал отец головою, — всё шипишь...
Ведь помирать скоро, хоть перед смертью малость бы
смягчилась...
—	Бог знает, кто скорее окочурится, — не сдава¬
лась бабка.
—	Да будет вам, опять сцепились, — закричали
братья, — мама, иди в лавку и покупай, что его душе
желательно!
Мать пошла в ту самую лавку, где когда-то поку¬
пала коленкору для моей смертной рубашки, а вече¬
ром уже кроила голубой ситчик с белым горошком и
черный штанный материал в полоску.
*	* *
К воскресенью обновки были готовы.
День был холодный, но солнечный. Летала паути¬
на.
В светлом, безоблачном небе курлыкали улетавшие
на юг журавли.
Чуть свет я уже был нарядным и пошел в церков¬
ный конец, где жили богачи. Многие, глядя в окош¬
ки, показывали на меня пальцами.
—	Глядите, глядите, «Клоун»-то великанится!..
Придурковатый парень-верзила натравил на меня,
двух больших дворняг. Я побежал. Собаки за мной.
Споткнулся о кочку. Собаки стали рвать мои обновки.
На крик сбежались мужики, стали ругать парня:
—	Эх, ты орясина! А еще жениться хотел! Кто за
тебя пойдет, за такого дурака? В кандалы тебя зако¬
вать стервеца, да в Сибирь законопатить! Кого ты
вздумал погубить? Ведь эта живая душа всему наро¬
ду радость дает, а ты его собаками травить, котел
безмозглый!..
Меня повели домой под руки. На клочках изорван¬
ных обновок краснели пятна крови. Но сильнее этой
боли, была тоска. Как долго я мечтал о «небесной»
рубашке. И вот она в клочьях.

Слег в постель. Хороводы возле нашей избы не со¬
бирались. Девки вечерами бежали в конец села. Мимо¬
ходом стучали в окно:
—	Тетка Аграфена, Родька всё хворает?
—	Хворает, милые, да еще как хворает... Как бы Ан¬
тонов огонь не приключился.
Девки сложили про меня песню:
Не ходи, ты клоун,
В церковный конец:
Там собаки злые,
А народ — стервец.
*	* *
Здесь будет уместно сказать, что ни один советский
журнал в предвоенные годы не захотел напечатать
«Клоуна».
—	Какие минусы у рассказа? — спросил я у редак¬
тора «Нового мира» — маститого Федора Гладкова.
—	Ничего не говорящая ни уму, ни сердцу картинка
детства, — ответил автор прославленного критикой
«Цемента».
после вечера
V вечере появилась блестящая рецензия Льва
Марковича Камышникова. Вот что было сказано обо
мне.
«На сцене — писатель, автор статей и рассказов,
знакомых читателю «Нового русского слова» — Р.М.Бе-
резов.
Но Березов не только литератор, но и актер,
сценически опытный и превосходно владеющий вни¬
манием аудитории. Он учитывает впечатление зрите¬
ля, заранее знает все выигрышные места и как про¬
фессиональный актер, выдерживает паузы в тех слу¬
180

чаях, когда гомерический хохот публики может заглу¬
шить удачную и благодарную фразу, Березов начал со
своей повести-автобиографии. Написанная остроумно
и легко, эта повесть в передаче автора приобретает
особую прелесть яркостью и сочностью народной речи,
того русского языка, который многие из слушателей
знают по классической литературе, но который Бе¬
резов вынес из своего крестьянского детства, из сво¬
его органического общения с народом. Сочный юмор
в превосходной передаче артиста был оценен публи¬
кой, бурно потребовавшей от Березова новых высту¬
плений».
На другой день, в редакции «Нового русского сло¬
ва» все благодарили меня и превозносили до небес.
Голова от похвал не кружилась. Я знал, что жизнь
потечет прежним руслом: адская жара на фабрике,
грошовая оплата, гостевания по субботам и воскре¬
сеньям, чтение, пение, позднее возвращение домой,
усталость, тревога за будущее, неуверенность в зав¬
трашнем дне...
Жил я на квартире в милой польской семье. С суп¬
ругами Оноприенко виделся почти каждый день.
—	Рады вашим успехам! — весело говорили они,
встречая меня.
—	Каким успехам?
—	Не скромничайте— вы вскружили голову все¬
му русскому Нью-Йорку. Мы слышим о вас сногсши¬
бательные отзывы.
—	Главное в жизни — не блестящие отзывы, а ду¬
шевный покой, которого у меня нет. В моей жизни
должно случиться что-то очень серьезное.
новый зтад жизни
Т о, что я предчувствовал, случилось — меня при¬
няли на работу в военную Монтерейскую школу.
Простившись с друзьями, 7-го февраля 1950 года я
вылетел в Калифорнию. Надо бы радоваться, но я не

радовался. Раскаяние за фальшивые сведения во всех
анкетах, за выдуманную биографию, польское проис¬
хождение, ложь во время присяги — не давали по¬
коя. Казалось, что я иду по незнакомой дороге во
мраке осенней беззвездной ночи и в любую минуту
могу сорваться в пропасть. Надо, пока не поздно, ис¬
править множество ошибок, допущенных по шкурным
соображениям. Но как это сделать? Кому признать¬
ся, что я не тот, за кого меня принимают?
Девятого февраля я прибыл в Монтерей. Красивая
природа, радушие русской администрации, ободряю¬
щие речи преподавателей, удобная отдельная комна¬
та, внимание американского начальства не могли
рассеять моей тревоги... Я улыбался, разговаривал,
слушал, благодарил, а внутренний голос твердил: «Всё
это не то, что тебе нужно! Сними камень с души!
Скажи о себе правду! Не плати за американскую до¬
верчивость фальшью! Двойственность не даст тебе
счастья».
ПРИЗНАНИЕ
S русском отделе одним из администраторов был
Александр Павлович Альбов. С ним я познакомился на
одном из банкетов в Берлине в феврале 1943 года,
когда немцы организовали экскурсию русских журна¬
листов по Германии. Тогда я не знал, что Альбов ра¬
ботал в пользу Америки, как контрразведчик. Как
давнишнему знакомому, к которому я почувствовал
доверие, на пятый день по прибытии в военную шко¬
лу, я открыл ему тайну, тяготившую душу. Он выслу¬
шал меня с напряженным вниманием. Поблагодарил за
откровенность. В его глазах в то время, когда он слу¬
шал меня, вспыхивали огоньки удивления и радости,
как будто он неожиданно набрел на что-то редкост¬
ное.
Через час после разговора с Альбовым меня вызва¬
ли к американскому полковнику, дали анкету в 56

вопросов и, попросив ее заполнить, предупредили,
что с 17 февраля я считаюсь уволенным.
Солидный полковник со множеством орденских лен¬
точек на груди, утешая меня, сказал:
—	Очень хорошо, что именно здесь, в нашей шко¬
ле, вы решили выправить свою биографию. Этот шаг
—	начало вашей новой жизни, свободной от всех тя¬
желых наслоений последних лет.
—	Но этот шаг лишает меня работы, ради которой
я покинул восточные штаты, потратив на дорогу боль¬
шие деньги.
—	Работу вы найдете, мы вам уплатим за две неде¬
ли, а когда всё, сказанное вами, подтвердится про¬
веркой, вы снова можете подать прошение о жела¬

нии преподавать русский язык в нашей школе. Куда
вы намерены поехать отсюда?
—	В Сан-Франциско.
—	Ваше дело. Этот новый опросный лист мы на¬
правим в Сан-Францисский офис иммиграции и
натурализации, куда вас вызовут в ближайшее вре¬
мя. По какому адресу вы намерены жить?
—	Я не могу этого сказать, но всю корреспонден¬
цию на мое имя можно направлять В.О.Вырыпаеву.
Я дал адрес своих земляков, которых никогда не ви¬
дел, но с которыми переписывался, живя в Австрии.
В САН-ФРАНИИСКО
и4ое признание в Монтерее — начало той длитель¬
ной «болезни», которой позже один из журналистов
дал имя «Березовской».
Земляки — Лидия Ивановна и Василий Осипович
Вырыпаевы приняли меня радушно, по родственно¬
му, как гостеприимные русские люди. Город у «Золо¬
тых ворот» стал для меня пристанью может быть до
конца моего земного пути.
На другой день я был на балу «Русского центра»,
где познакомился со множеством людей и встретился
со знакомыми по зальцбургскому лагерю. Со многими
я заводил разговор о работе. Но все мне советовали,
прежде всего, устроить литературный вечер, а что¬
бы разрекламировать себя и заинтересовать публику,
мне рекомендовали выступить бесплатно во многих
организациях на чаепитиях, которые обычно со¬
провождаются концертной программой.
Я так и сделал. Везде меня слушали с удовольст¬
вием, но когда узнавали о моем признании в Монте¬
рее, то предсказывали депортацию из Америки.
—	Эта страна не терпит лжи, а раз вы прибыли сю¬
да по фальшивым документам, то будете отправле¬
ны обратно в Австрию, которая отдаст вас на съеде¬
ние большевикам.
|в4

Мне предоставили бесплатную, залитую солнцем,
комнату хозяева мебельной фабрики, Иван и Вален¬
тина Логвиненко. С «Русским центром» я договорился
о выступлении в главном зале 18 марта.
ПЕРВЫЙ вызов
Десятого марта меня вызвали в отдел «Иммигра¬
ции и натурализации». Молодой симпатичный чинов¬
ник сказал:
—	Мы получили ваше дело из Монтерея, но я не
могу понять, что вы там натворили?.. Почему вас так
быстро уволили? Ведь ваш переезд из Нью-Йорка
вероятно связан с материальными затратами?
Пришлось начать издалека, с того момента, как в
дипийском лагере я должен был предстать перед про¬
верочной. комиссией с участием двух чекистов. Я рас¬
сказал о трех лагерных проверках, о двух вызовах в
Си-Ай-Си и о том, что сказал консулу и в пересыль¬
ном лагере «Грон».
—	Везде я фигурировал, как поляк, не служивший
в Красной армии. Таким я прибыл в Америку. Всё это
делалось для того, чтобы не попасть в лапы Сталина.
—	Понимаю. Но зачем вы сказали о себе правду в
Монтерее?
—	Чтобы снять камень с души и смело смотреть в
глаза каждому американцу.
—	Разве этот камень был непосилен для вас? За не¬
сколько лет вы, вероятно, сжились с ним?
—	Моя совесть была не чиста... Я стремился к прав¬
де...
—	Правда — хорошая вещь, но иногда, попахивая
донкихотством, доставляет много неприятностей
человеку. Знаете ли вы, что ваше дело может тянуть¬
ся долгие годы, беспокоя и вас и нас?
—	Чем оно может кончиться?
—	Трудно сказать.
—	Меня могут депортировать?
85!

—	Да, конечно.
Я вышел разочарованным из кабинета чиновника.
Оказывается, не все американцы думают одинаково.
Полковник в Монтерее похвалил меня за откровен¬
ность, а этот считает мой шаг — легкомыслием, глу¬
постью, донкихотством... Ну, что ж, пусть он остает¬
ся при своем мнении. Я не раскаюсь в содеянном, что¬
бы ни случилось со мною — с чистой совестью жить
легче, даже терпя всевозможные лишения и злоклю¬
чения.
,НЕСЧАСТЬЕ
3 а неделю до литературного вечера случилось не¬
счастье, чуть не стоившее мне жизни.
Друзья предложили прокатиться за город. В обще¬
стве четырех мужчин была одна дама. Машиной пра¬
вил семидесятипятилетний человек. В одном месте из-
за поворота показался двухвагонный грузовик. Он
мчался навстречу с недозволенной скоростью. Слева
были горы, справа — овраг, поросший по склонам
кустарником. Наш водитель, посторонившись, очутил¬
ся на голом грунте, не залитом асфальтом. Земля на¬
чала осыпаться в овраг. Машина поползла вместе с
землею. Престарелый шофер догадался в эту минуту
выключить газ. С перепугу мы все молчали. Машина
перевернулась. Мы болтались в середине, как горошин¬
ки в погремушке, наваливаясь друг на друга. Упругий
красноствольный кустарник сдерживал стремитель¬
ность падения автомобиля. Прежде чем очутиться на
дне оврага, мы перевернулись три раза. Машина
распласталась на зеленой траве кверху колесами.
—	Кажется, приехали, —неуверенно сказала дама.
Все, кроме меня, с большими трудностями выбрались
наружу.
—	Выходите! — звали меня. Но я ничего не пони¬
мал. Острая боль в груди и сотрясение в мозгу отняли
у меня сознание. Мужчины извлекли меня из машины.
|86

Из моих карманов посыпались билеты на предстоящий
через неделю вечер.
—	Подберите билеты на свой концерт! — услышал
я голоса.
—	Какой концерт?
—	В «Русском Центре».
—	А что такое «Русский Центр»?
Все думали, что я притворяюсь, но я действитель¬
но походил на двухлетнего ребенка, не понимая зна¬
чения самых простых слов: дорога, автомобиль, билет,
вечер, Сан-Франциско, «Русский Центр», прогулка,
авария... От боли в груди в глазах потемнело. Я лег на
траву. Двое самых молодых друзей выбрались из ов¬
рага и остановили машину, чтобы поскорее подъехать
к телефону. Была вызвана скорая техническая помощь.
Вызвать медицинскую помощь друзья не догадались:
крови и синяков не видно, значит, все в порядке. А
стонет человек, вероятно, просто от испуга.
Через час ко мне вернулась способность понимать
происходящее.
87I

—	Неужели сорвется вечер? — спросил я у друзей
по несчастью, отделавшихся легкими ушибами. Маши¬
на выбыла из строя. Она была не застрахована на слу¬
чай ранения пассажиров, и я не мог рассчитывать на
материальную поддержку.
Через два часа нас доставили в госпиталь ближай¬
шего городка. Рентгеновское отделение было закры¬
то. Дежурный врач не мог сказать, что со мною.
—	Возможны переломы каких-то костей в груди.
Ночью я не спал. Лежать было нельзя. Просидел до
утра. Днем приехала самоотверженная врач Эмилия
Францевна Вельц, благодетельница всех ди-пи, всех
безродных, одиноких, несчастных. Она дала мне ус¬
покаивающего лекарства, стянула грудь ленточным
пластырем, обложила подушками кресло, в котором
я сидел. После двухсуточных страданий, в понедель¬
ник утром, повезла на рентген. Снимок показал пере¬
лом грудной кости ниже ключицы и несколько трещин.
Во вторничном номере «Русской жизни» появилась
заметка об автомобильной катастрофе, жертвой кото¬
рой оказался Березов. Посыпались телефонные звон¬
ки с выражением сочувствия и с вопросами, состоит¬
ся ли вечер?
ВЕЧЕР СОСТОЯЛСЯ
Я слезно упросил Эмилию Францевну так стянуть
пластырем грудную клетку, чтобы это не помешало
моему выступлению, которое было намечено на суб¬
боту. В пятницу появилась заметка о том, что лите¬
ратурный вечер Березова состоится обязательно. В
субботнем номере «Русская жизнь» напечатала:
«Вечер Родиона Березова.
Родион Березов — изобретатель нового стиля ли¬
тературных вечеров: все в его передаче живо, образ¬
но, занимательно, весело. Он выступает не только, как
автор, но и как неподражаемый исполнитель чужих
произведений. Перед слушателями оживают пере-
|в8

живания и настроения русского народа до революции
и в наши дни. Добавление народного фольклора при¬
дает особенную прелесть Березовским вечерам.
Необычайный успех эпизодических выступлений
Березова на разных вечерах и собраниях показал, что
стиль, содержание и форма изложения читаемых
произведений захватывают слушателей. Сегодняшний
вечер Р. Березова представляет первый случай —
слушать исполнителя и автора в широком диапазоне
его многогранного дарования».
Все эти заметки и успех на вечерах не кружили мне
голову. Я помнил сербскую пословицу: «Всякое чудо
на три дня». Я знал, что от любви и преклонения до
ненависти и проклятий — один шаг. Эта истина часто
подтверждалась в моей жизни: многие люди из вер¬
ных друзей превращались в лютых врагов без всяко¬
го серьезного основания. Я боялся верить в трогатель¬
ные надписи на карточках и книгах, меня смущали
безудержные излияния устных и письменных востор¬
гов.
Надо ли писать о том, как прошел вечер в «Рус¬
ском Центре»? Ограничусь несколькими словами. Пуб¬
лики, несмотря на великий пост, собралось более 500
человек: цвет русских колоний трех городов: Сан-
Франциско, Окланда и Берклея. Пришли профессора
литературы, артисты, музыканты, писатели, инже¬
неры, бывшие генералы и полковники. Очень много
было новых эмигрантов. Некоторых, вероятно, при¬
влекло любопытство: как будет выступать человек, у
которого неделю тому назад была переломлена груд¬
ная кость?
Программа состояла из трех отделений. Я читал, пел
и аккомпанировал себе на балалайке. Администрация
«Русского Центра» утверждала: небывалое явление в
условиях эмиграции, один человек в течение трех
часов держит в своих руках огромную разношерстную
аудиторию.
Доброжелатели дружески журили меня за «расточи¬
тельность»:
—	То, что можно было разделить на три вечера,
вы преподнесли в один. Вы перекормили публику. Так

вы очень скоро иссякнете и уже никого не будете
привлекать. О вас забудут, как забывают о потухших
вулканах.
Одна интеллигентная дама, проникнув во время ан¬
тракта за кулисы, с апломбом предсказала:
—	Вами будут интересоваться, в лучшем случае,
еще полгода. Куйте железо, пока оно горячо, помень¬
ше ходите по гостям, пореже пишите посвящения
именинницам, не разменивайтесь на мелочи, работай¬
те над словом и своим характером. Не все в вашем
творчестве равноценно. Наряду с бесподобным «Кло¬
уном» у вас много слабых вещей, недостатки которых
скрашиваются только вашим артистическим исполне¬
нием. Когда же их читаешь самостоятельно, то видишь
всю неубедительность многих строк и абзацев... Да, да,
вы очень неровный писатель...
Хотелось возразить этой даме, что ровно только то,
что подстрижено. Но, зная, что менторство достав¬
ляет людям удовольствие, я смиренно, как робкий
школьник, выслушивал советы, наставления, крити¬
ку и давал обещание с этой минуты жить не так, как
хочется мне, а так, как мне предлагают мои друзья и
доброжелатели.
—	Простите за строгость, — сказала в заключение
дама, — но она продиктована любовью к вам, надеж¬
дой на вас и страхом за вас. Вы можете обогатить
сокровищницу русской словесности, но можете и,
сверкнув на мгновение своей многокрасочностью, лоп¬
нуть, как мыльный пузырь.
Вечер дал мне 220 долларов за вычетом всех расхо¬
дов по рекламе и помещению.
"ОСАННА1" И "РАСПНИ!"
Через неделю в «Русской жизни» появился отзыв
о вечере, занявший почти полстраницы. Статья была
написана самим редактором П.Н.Зайцевым, но подпи¬

сана псевдонимом «Русский». Вот несколько строк из
этого славословия:
«Характерной чертой Р. Березова во всех его преж¬
них выступлениях здесь, как и на этот раз, является
то, что между ним и публикой сразу устанавливает¬
ся душевная связь взаимопонимания, теплоты отно¬
шений и простоты, что создает атмосферу дружбы и
сердечности.
Р. Березов на сцене прост, естествен. Легко и об¬
разно рисует он своим словом, картину за картиной,
жизнь в России прошлого и жизнь русского народа
сейчас в СССР. Необыкновенная ясность дикции, вы¬
разительность декламации, образность интонаций,
жестов и мимики позволяет Р. Березову из каждой
сказанной им вещи дать скульптурный слепок живой
картины, созданной могучим русским словом.
Родиона Березова будут слушать всегда с неослабе¬
вающим интересом. Его выступления полезны и нуж¬
ны, ибо он зовет к любви, сплочению, к вере в рус¬
ский народ, к сознанию, что зло будет побеждено и
свет одолеет тьму, а Свободный мир и Свободная Рос¬
сия найдут взаимопонимание, найдут слова, которые
создадут новую прекрасную жизнь».
Мог ли я думать о том, что через несколько меся¬
цев тот же редактор, на тех же страницах газеты, на¬
печатает огромное «письмо в редакцию» за вымышлен¬
ной подписью, изображая меня как исчадие ада, ко¬
торому чуждо все человеческое. За что «Русская
жизнь» ополчилась на меня с такой жестокостью? За
то, что в газете «Наше время» я напечатал очерк
«Строки из блокнота», в котором было уделено много
места болезни русского характера — доносительству.
Я писал о доносах, которые удивляли американскую
администрацию в ди-пи лагерях и унижали русских,
как великую нацию, давшую много знаменитостей во
всех сферах искусства и науки. Некоторые работники
«Русской жизни», которым давно хотелось из чувст¬
ва зависти унизить меня, придрались к очерку о до¬
носчиках и решили смешать меня с грязью, приписав
мне качества, чуждые моему характеру: мститель¬
ность, ханжество, лицемерие, фарисейство, само-
9i|

влюбленность, притворство, склонность к клевете и
стопроцентную бессовестность.
Вот выдержки из этого страшного документа в 250
газетных строк: «Нет, господин Березов, злую, само¬
влюбленную натуру, как и шило в мешке, трудно
спрятать. Сквозь поток сладких, вернее, слащавых,
неискренних слов, то тут то там прорывается истин¬
ная, но фальшивая душа. Не помогут ни возведение
очей к небу, ни заламывание рук, ни блестящая ар¬
тистическая игра на доверии и доброте простых рус¬
ских людей. Рано или поздно, но маска, кощунствен¬
но используемая вами, спадет и горько вам будет со¬
знание своего полного одиночества! ...Я не боюсь ва¬
шего ответа, который, как и все, будет насыщен ли¬
цемерными вздохами и слащавым смирением, но молю
Бога об одном: чтобы вы не «пожалели меня», так как
ваша «жалость» страшнее самых злобных проклятий
и пожеланий. П.А.Савватеев (бывший «ди-пи»)».
Вот вам и недавние дифирамбы! Как дешевы похва¬
лы, расточаемые людьми! Сегодня они хвалят, а зав¬
тра проклянут, сегодня кричат: «Осанна!», а завтра
неистово потребуют: «Распни!»
Письмо появилось в газете в тот день, когда я дол¬
жен был вести программу «Татьянинского концерта»
в «Русском Центре». Целью редактора было — унизить
меня перед публикой. Письмо внушало каждому зри¬
телю: «Как вы можете слушать этого фигляра? Го¬
ните его со сцены в шею! Предайте его остракизму!»
Я растерялся и хотел уже отказаться от участия в
программе, но добрейший Д.С.Каргалов, подойдя ко
мне, сказал:
—	Не обращайте внимания на человеческую злоб¬
ность. Держитесь непринужденно, как будто ничего не
произошло. Будьте выше эмигрантской грязи.
—	Трудно, дорогой Даниил Семенович.
—	Знаю, но мобилизуйте все свое самообладание
и артистические способности. Будьте веселее, чем
всегда, чтобы все иуды и ваши ненавистники лопну¬
ли от злости.
Эти слова ободрили меня. Концерт прошел хорошо.
Публика смеялась и больше, чем всегда, аплодирова¬

ла мне, осуждая тем самым редактора и автора неуроч¬
ного письма.
ДЬРВАЯ КНИГА
К огда все заработанные выступлением деньги
были прожиты и в кармане оставалось только два
доллара, меня осенила идея: издать книгу! Но какую?
Собрать все свои рассказы и очерки? Напечатать от¬
дельной книгой повесть «Эфедра»? Или написать что-
то новое? И вдруг мне стало ясно, что может при¬
влечь внимание русского эмигранта: издам сборник
частушек, а вместо предисловия предпошлю автобио¬
графический рассказ «Клоун»!
В тот же вечер я написал рекламный очерк о буду¬
щей книге для «Нового русского слова». Редактор га¬
зеты был дружески расположен ко мне и через не¬
сколько дней очерк появился в газете. Читатели це¬
нили меня, доверяя всем моим планам и замыслам.
Отовсюду стали приходить чеки — предварительная
подписка на книгу. Первым откликнулся профессор
Принстонского Университета Григорий Порфирьевич
Чеботарев, прислав 10 долларов за два экземпляра
будущей книги. За три месяца набежало 600 долларов.
ЗНАКОМСТВО С ООНОВСКИМ
Большой радостью для меня было заочное знаком¬
ство с поэтом Дмитрием Осиповичем Кленовским. Он
прислал мне свою книгу «След жизни». Стихи удиви¬
ли меня искренностью, талантливостью, мастерством,
лиричностью. Несколько дней я ходил пьяный от вос¬
торга, читая и перечитывая каждое стихотворение по
нескольку раз. На одном из вторников «Русского Цен¬
тра» я предложил их вниманию публики, прочитав не
9з|

менее десяти стихотворений. Успех был ошеломляю¬
щий. Почти каждый присутствующий спрашивал:
—	Где можно достать эту книгу?
—	На нее можно подписаться, уплатив доллар.
На вторничных чаепитиях строго воспрещалось про¬
давать какую-либо литературу или принимать подпис¬
ку на книги, но для Кленовского было сделано исклю¬
чение. Меня окружила толпа любителей прекрасной
поэзии. Каждый, давая доллар, просил записать его
адрес. В несколько минут я собрал 50 долларов. На
следующий день деньги переводом были отправлены
поэту в Германию. Так началась моя дружба с Кленов-
ским. Мы ни разу не виделись, но почти уже десять
лет переписываемся, как братья. Я помогаю ему рас¬
пространять все его книги, говорю о нем своим мно¬
гочисленным знакомым. Его стихи читаются на лите¬
ратурных вечерах в Калифорнии, переписываются в
тетради, перепечатываются в здешних журналах.
Однажды одухотворенная белокурая девушка,
познакомившись со мною, сказала:
—	Я прочту вам стихотворение, которое сделало ме¬
ня мудрой... Теперь я знаю, что радость приходит че¬
рез страдания... Я не страшусь душевных болей, ко¬
торые посещают меня, потому что знаю: это мне на
пользу.
—	Скорее читайте стихотворение, сделавшее вас
мудрой!
И девушка прочла то, что я знал наизусть:
Снова ночь. И снова сердце плачет.
И тихонько кто-то говорит:
—	Милый, это ничего не значит,
Пусть немного сердце поболит.
Посмотри, ведь для такой же боли,
Взмаха затупившейся косы,
И пшеница шелестела в поле —
Золотом несжатой полосы,
Чтобы после корочкой хрустящей
Всех она порадовать могла,

Став еще душистее и слаще,
Чем она нескошенной была.
(Д. Кленовский)
ИСТОЧНИК СУЩЕСТВОВАНИЯ
X ак как две вышедшие небольшими тиражами
книги: «Народные жемчужины» и «Дождь и слезы» -
не могли меня прокормить, приходилось подрабаты¬
вать чем попало и где попало. Однажды меня осенила
наивная мысль: послать по многим адресам богатым
людям Нью-Йорка обе свои книги с сопроводительной
открыткой такого содержания: «Дорогой соотечествен¬
ник! Когда-то Вы искренне восторгались моими рас¬
сказами и стихами. Хочется верить, что Вы не забы¬
ли меня. Посылаю Вам две свои книги с надеждой, что
Вы примите их и в свободную минуту пришлете за них
2 доллара. Заранее благодарный Вам, уважающий Вас
Р.Березов».
Опыт оказался неудачным: шесть человек присла¬
ли 12 долларов, восемь человек поспешили вернуть
посланные им книги, а большинство отделалось мол¬
чанием. Этот печальный опыт стоил мне около 100
долларов. Я думал: что помешало богатым людям (вра¬
чам, инженерам, коммерсантам, владельцам фабрик,
магазинов и пр.) послать 2 доллара бедному писателю
—	занятость, скупость или беспечность? Ведь книги-
то они себе оставили. Вернее всего, каждый из них
рассудил так: «Я присланных мне книг не заказывал,
а поэтому не обязан возиться с ними: возвращать ав¬
тору или посылать за них 2 доллара. Пусть Березов
научится в Америке прежде всего уважать покой
чужих ему людей».
Да, я научился этому и позже посылал книги только
по подписке или в подарок.
95]

Одна пишущая стихи богатая женщина, которой по
ее просьбе была послана книга «Дождь и слезы», отве¬
тила таким письмом: «Уважаемый поэт! Книгу Вашу
получила, но доллара за нее не посылаю. Да будет Вам
известно, что доллары в Америке не растут на деревь¬
ях, а добываются тяжелым трудом».
Посмеявшись, я ей ответил: «Уважаемая сестра по
перу! Если доллары в Америке не растут на деревь¬
ях, то не думайте, что на них растут книги! Издать в
Америке русскую книгу — подвиг. Каждая страница
эмигрантской книги — рождена потом, кровью, само¬
ограничением, терпением, бессонными ночами. Дол¬
лар, который Вы должны были послать за книгу, не
обогатит Вас, а мне не привыкать жить без долларов.
Желаю Вам преуспевания во всех Ваших начинани¬
ях».
Я не брезговал никаким трудом: работал в садах,
мыл окна, натирал полы, убирал комнаты, готовил
вкусные пироги на «парти», водил на прогулку чужих
собак, сидел ночами возле психически больных, кра¬
сил по дешевке комнаты.
Однажды на малярной работе я стал виновником
большой беды. Престарелая одинокая американка по¬
просила меня покрасить внутри двухэтажный дом, со¬
стоящий из многих комнат, которые она сдавала оди¬
ноким жильцам. В процессе работы мне нужно было
полезть на чердак. Над потолком были положены от
одного края дома до другого деревянные узкие бру¬
сья. Не зная принципов строительства американских
домов, я, шагавший сначала по брусьям, как шагают
дети по рельсам, над серединой потолка оступился и
тогда произошло то, что повергло меня в ужас: пото¬
лок с треском и грохотом провалился. Почти все мое
туловище очутилось в комнате, а руки вцепились в
потолочные брусья. Комнату занимала девушка. На
комоде у нее было много всяких безделушек и фла¬
конов с духами. Куски потолка, штукатурка, пыль
покрыли комод, кремовое покрывало на кровати, зе¬
леный ковер на полу... Я думал, что хозяйка потребу¬
ет с меня компенсацию за повреждение дома, но она
ограничилась только удивлением и просьбой — при-
|эб

вести комнату в порядок. Для реставрации потолка был
срочно вызван специалист. В течение нескольких дней
я выкрасил все комнаты и получил за работу из рас¬
чета — доллар в час.
В другой раз, натирая до зеркального блеска ван¬
ну в доме богатой американки, я уронил очки, кото¬
рые разбились вдребезги. Мой заработок в этот день
равнялся трем долларам, а новые очки стоили 27 дол¬
ларов.
ПЕРВЫЕ БУМАГИ И... АРЕСТ
II мая 1951 года я был вызван за получением
первых бумаг. Чиновнику пришлось признаться, что
сведения, которые я давал для получения этих бумаг,
не соответствуют действительности. В феврале про¬
шлого года в Монтерее и в марте того же года в
Иммиграционном офисе в Сан-Франциско я сказал о
себе всю правду: настоящая моя фамилия — Акуль-
шин, родился я не в Польше, не в местечке Замостье,
а в России, в селе Виловатове.
Чиновник растерялся и не знал, как ему поступить:
выдавать первые бумаги или задержать их до выяс¬
нения? Подумав немного, выдал, но я почувствовал,
что за этим последует что-то серьезное. Предчувст¬
вие не обмануло меня.
Рано утром, 16 мая, из Иммиграционного офиса
справились по телефону, дома ли Березов. Хозяйка
ответила утвердительно.
—	Пусть он никуда не уходит.
Минут через 20 явился человек высокого роста, оде¬
тый в штатское и, поздоровавшись с хозяйкой
А.Ф.Исаевой, сказал, кто он. Позвали меня. Чиновник
объявил, что вынужден будет арестовать меня и увез¬
ти в иммиграционную тюрьму, если я сейчас же не
внесу 500 долларов.
—	Какой суммой вы располагаете?
97|

—	У меня всего 140 долларов... Но я сейчас позво¬
ню кое-кому... Подождите, пожалуйста...
Чиновник согласился ждать. От неожиданности я
растерялся: к кому обратиться за помощью? Позвонил
в три места, но все, на кого я надеялся, отказали.
Обратился к хозяйке.
—	Посоветуюсь с мужем, — ответила она.
—	Простите, что задержал вас, — извинился я
перед чиновником, — мне трудно достать 500 долла¬
ров... Везите в тюрьму.
ТЮРЬМА
Она на 14-м этаже.
Процедура с зачислением меня в арестанты отняла
с полчаса. Брали отпечатки пальцев, делали фотосним¬
ки анфас и в профиль с пятизначным номером на гру¬
ди. Потом, выдав тюремную одежду, предложили при¬
нять горячий душ с мылом. Нижнее белье было из
бязи, грубое, не глаженое, но чистое. Верхняя одеж¬
да заключенных похожа на ночную пижаму серого
цвета. Когда переоделся во все казенное, мой костюм
взяли на хранение. После этого меня ввели в камеру
на 16 коек.
В комнате четыре больших окна с чугунными ре¬
шетками. Много света, воздуха. Из окон открывается
живописная панорама — Сан-Франциско, Окланда и
Берклея. Знаменитые мосты через залив очень близ¬
ко. Видна федеральная тюрьма на маленьком остров¬
ке. Очутиться там было бы гораздо страшнее. Вместе
со мною в камере пока шесть человек. Четверо гово¬
рят по-русски. Один из них болгарин — известный
скрипач. Сюда попал прямо с парохода по доносу, что,
будто бы, живя на Формозе, встречался в ресторане
с советскими шпионами. Так как он склонен к полноте,
то ограничил себя в еде: на ужин совсем не ходит.
—	Прибавка в весе для меня равносильна смерти.
|э8

— В советских тюрьмах люди превращаются в «до¬
ходяг», а здесь, оказывается, полнеют? — удивился я.
—	Да, питание хорошее, скоро убедитесь сами: зав¬
траки, обеды и ужины — из трех блюд, хлеба и саха¬
ру — сколько угодно, на сладкое — фрукты, компо¬
ты, пироги.
—	Так это же санаторий, а не тюрьма, и главное
—	бесплатный! При таких условиях можно и не меч¬
тать о свободе!
—	Так кажется в первый момент. Но пробыв здесь
неделю, затоскуете по черствому хлебу и воде, но
только — на воле! Страшнее всего для человека —
четыре стены сегодня, завтра, послезавтра, недели,
месяцы и годы! Смотришь из окна на город, на бегу¬
щие по мосту машины и поезда, видишь пешеходов и
думаешь: «Счастливцы — идут, куда им хочется!»
Оказывается, в клетках могут жить только те кана¬
рейки и попугайчики, которые родились в неволе.
Клетка — их родина; тут для них все — корм, вода,
9э|

жердочка для сиденья, колокольчик и качели для за¬
бавы... Человека этим не ублаготворишь!
—	Где вы тренируетесь на скрипке?
—	В соседней уборной. Хотите посмотреть? Идите
сюда.
Уборная — чуть поменьше камеры. Чистая, ком¬
фортабельная: с зеркалом и стульями, как в жилой
комнате.
Другой говорящий по-русски — здесь уже больше
года. Его фамилия — Саранин. Он тоже из Китая. Ко-
гда-то взял советский паспорт, но поехал в Америку.
При нем в тюрьме сын и невестка. Сын проводит весь
день с женою в женской камере этажом выше и сюда
спускается только на ночь. Теперь они хлопочут об
отъезде в Советский Союз.
Я взял с собою пишущую машинку, некоторые кни¬
ги, дневник, бумагу. Мечтал здесь отдохнуть, набрать¬
ся мудрости, написать серьезные вещи в прозе и цикл
стихов: «С высоты 14-го этажа».
В половине 12-го щелкнул ключ в замочной сква¬
жине двери и она открылась.
—	Пойдемте обедать, — позвал меня скрипач. Про¬
ходя коридорами, мы услышали многоголосый шум.
Мой спутник сказал, что в этой комнате очень много
мексиканцев, нелегально переходящих мексикано¬
американскую границу в поисках работы. В другой ком¬
нате, рядом с ними, китайцы, прибывающие в Соеди¬
ненные Штаты без всяких документов в трюмах па¬
роходов. Всех таких депортируют в ту страну, откуда
они прибыли, но за некоторых хлопочут влиятельные
люди и кое-кому удается остаться в Америке.
Когда мы вошли в столовую, молодые, экспансив¬
ные и очень шумные мексиканцы, окружив меня,
стали спрашивать откуда я родом. Когда я сказал, что
из России, все стали кричать:
—	Виват, Сталин!
«Какое магическое действие у этого имени для тех,
кто не испытал на собственной шкуре сталинских ког¬
тей», — подумал я.
На обед был суп с макаронами и кусочками свини¬
ны, салат и чернослив.
|юо

Режим дня для заключенных: в 7 утра — завтрак,
в одиннадцать с половиной — обед, в 6 вечера — ужин.
В 10 часов свет в камерах выключается. Остается толь¬
ко небольшая лампочка. На время принятия пищи
двери камер открываются на полчаса. Быстро пообе¬
дав, можно погулять в коридоре, где стоят автоматы
для сигарет, жевательной резинки и кока-кола. Тут же
телефон-автомат, по которому можно, при желании,
связаться со знакомыми.
«Может быть кому-нибудь позвонить? — подумал
я. — Но кому? Мой звонок испугает, смутит... Если бы
в Сан-Франциско были родные — брат, сестра, отец
или мать, конечно, позвонил бы. А звонить знакомым
—	только отнимать у них время и покой». Когда я
пришел к такому выводу, стало грустно: значит, у
меня нет друзей!
В каждой камере много журналов и газет на англий¬
ском языке и радио.
После ужина рассказал русским о себе.
—	Вас, конечно, депортируют! — сказал тот, кото¬
рый собирался в Советский Союз.
—	Куда?
—	Вероятно, на родину.
—	О, нет, лучше петля, чем родина!
—	А мы вот с нетерпением ждем, когда нас туда от¬
правят и, представьте, ничего не боимся.
—	Меня это не удивляет: вы жили в Китае и не
имеете представления о советском режиме. Когда-
нибудь вы вспомните мои слова, но изменить своего
положения к лучшему уже не сможете.
По движению плеч (они сузились и приподнялись),
по еле заметной улыбке я понял, что он не верит мне.
Людей, никогда не живших при большевизме, кото¬
рым страшная быль Советского Союза кажется досу¬
жим и зловредным вымыслом, так же трудно убедить
в чем-либо, как трудно слепорожденным объяснить,
какого цвета — небо, трава, розы в саду, восходы и
закаты солнца.
10l|

ОСВОБОаДЕНИЬ ПОД 3АЛ ог
На следующий день в заключении я успел только
позавтракать и пообедать. В 2 часа дня смотритель вы¬
звал меня из камеры. Я думал, что опять будет какая-
нибудь процедура вроде фотографирования или отпе¬
чатков пальцев. Выйдя в коридор, я увидел квартир¬
ную хозяйку А.Ф.Исаеву и Д.И.Полона. И удивился и
обрадовался. Исаевы относились ко мне очень хорошо,
а супруги Полоны считали меня другом. Дмитрий Ива¬
нович — волжанин. Много раз бывал я в его доме и,
конечно, всегда мы не забывали поговорить о нашей
родной и любимой Волге, которую никогда и нигде
нельзя позабыть.
Когда в присутствии чиновника, приехавшего меня
арестовать, я думал о том, кому позвонить насчет
залога, Полоны почему-то не вспомнились, но, ока¬
зывается, они приняли горячее участие в моей судь¬
бе и в тот же день, когда я был увезен из дому, пред¬
ложили свою материальную услугу.
—	Хотите домой? — спросил Дмитрий Иванович.
—	Домой? Да, не прочь...
—	А почему же такая неуверенность в голосе и
даже как будто разочарование?
Я не мог сказать всей правды друзьям: да, действи¬
тельно, я был разочарован. Мне хотелось пожить здесь
хотя бы недельки две. Что мог я узнать и пережить в
заключении меньше чем за двое суток?
Скрипач - болгарин искренне порадовался за меня,
а человек с советским паспортом был очень удивлен.
Через несколько минут я принял прежний вид, пере¬
одевшись во все свое.
Хозяйка приготовила вкусный обед. Обедали мы
втроем. Мне было очень приятно узнать, что в Сан-
Франциско много хороших людей, дружески распо¬
ложенных ко мне. Слух о моем аресте распростра¬
нился по городу с быстротою молнии. Многие звонили
Исаевым, выражая свое сочувствие и соглашаясь
принять участие в залоге.
|l02

В день моего освобождения в газете «Новая заря»
появилась заметка: «Иммиграционными властями за¬
держан Родион Березов-Акулынин». Мне позвонили из
редакции и задали несколько вопросов. Последний
вопрос был такой:
—	Много ли у вас доброжелателей в Сан-Франци¬
ско?
—	Слава Богу, множество! — ответил я.
ОСКОРБИТЕЛЬНОЕ СЛОВ О
При «Русском Центре» стали устраиваться семей¬
ные вечера. Они бывали раз в месяц по пятницам — в
нижнем спортивном зале — очень неудобном, похожем
на сарай, с плохой акустикой.
Расставлялись столики. Торговал по доступным це¬
нам буфет. Молодежь танцевала под радиолу. Между
танцами были концертные номера: выступления пев¬
цов, чтецов, музыкантов, танцоров. Мне предложили
руководить программой на этих вечерах. Так как в зале
не было ни эстрады, ни усилителя, водворять тиши¬
ну и порядок было очень трудно. Из-за этого на пер¬
вом же вечере разыгралась трагикомедия. Пострадав¬
шим был я. А произошло вот что.
Мне нужно было выпустить очередного исполни¬
теля программы. Шумные разговоры за столиками
слились в сплошной гул.
—	Господа! Друзья! Милостивые государыни и ми¬
лостивые государи! — выкрикивал я, но тщетно. И
тогда, не знаю как и почему, мой язык вышел из-под
контроля рассудка и я крикнул что есть мочи:
—	Товарищи!
Моментально водворилась мертвая тишина, лица
застыли в испуге и в недоумении. Я представил пуб¬
лике певца. Но едва он закончил свой номер, как меня
окружила огромная толпа разъяренных людей с крас¬
ными лицами, сжатыми кулаками, с глазами, в кото¬

рых сверкали молнии злобы и смертоубийственных
решений.
—	Что вы сказали перед этим номером? — спро¬
сили они меня хором.
—	Я? Ничего особенного... Да и что я мог сказать
такого, что бы возмутило вас?
—	Не прикидывайтесь дурачком, как это вы час¬
то делаете!
—	Честное слово: я не помню своих выкриков сре¬
ди неумолчного шума.
—	Вы крикнули всем: «Товарищи!»
—	Я? Сказал это слово?
—	Да, да! — загудел весь зал, — вы оскорбили нас
этим гадким словом!
Окружившая меня толпа молодчиков потребовала:
—	Немедленно извинитесь перед всеми или мы со¬
трем вас в порошок!
|l04

Мне стало страшно и больно от этого ультимату¬
ма людей, которых я веселил на многих вечерах. Но
нужно было извиниться и я начал так:
—	Господа! Я прожил в Советском Союзе много лет.
Слово, которое покоробило вас, въелось в мою плоть
и кровь. Только вчера, перечитывая песенник А.И.Чер-
нова, я остановил внимание на песне: «Не осенний
мелкий дождичек», в которой есть слова:
Не тоска, друзья-товарищи,
В грудь запала глубоко,
Дни веселия, дни радости
Отлетели далёко...
В другой студенческой песенке несколько раз повто¬
ряется припев:
Налей, налей, товарищ,
Заздравную чару,
Бог знает, что с нами
Случится впереди...
Ведь вы не станете вырывать из сборника этих
песен только потому, что в них вкраплено хорошее,
благородное русское слово, которое опоганил совет¬
ский режим. Я произнес его бессознательно, не думая
никого обидеть и если вы обижены, искренне прошу
простить меня за случайную оговорку. Разве давно
живущие в Америке не делают никаких оговорок? Я
сам слышал, как один из любителей-артистов в пьесе
Островского сказал: «О’кей». Почему это словечко сор¬
валось с его языка в неподобающем месте? Да потому,
что оно въелось в него, потому что дома и на службе
он повторяет его несколько раз в день. Я хочу задать
вам один вопрос. Если ответ будет положительным,
повторите его хором. А вопрос мой такой: «Прощаете
ли вы меня?»
—	Прощаем! — стали раздаваться разноголосые вы¬
крики.

—	Итак, будем считать, как говорят, инцидент
исчерпанным. Кушайте пирожные, пейте чай! Танцуй¬
те и приготовьтесь к новым номерам программы!
После такого извинения меня прошиб пот. Я сел на
скамейку, стоявшую в стороне, совершенно испепе¬
ленный, одинокий, опозоренный. Ко мне подошла поч¬
тенная дама, любившая мои выступления. На глазах
у нее были слезы.
—	Мне больно и горько за вас! Как вы унижались
перед ними, не стоящими вашего мизинца! Вы были
похожи на дождевого червя, нанизанного на удочку...
Когда они во всеуслышание заявили, что сотрут вас
в порошок, вы должны были бы, холодно извинив¬
шись, навсегда покинуть этот зал, так называемый
«Русский Центр», но вы остались и будете вновь и
вновь ублажать дикарей...
—	Я не гордый и считаю, что мир любою ценой —
лучше ссоры, вражды и злопамятности. Мы учимся не
только тогда, когда взлетаем к небу на крыльях уда¬
чи, славы и поклонения, но и тогда, когда бываем
смешаны с грязью.
—	Как видно, в вашей жизни было больше послед¬
него... Вы, как видно, привыкли к этому и легко мири¬
тесь с каждой пощечиной, которую вам наносят.
—	Я помню слова из Евангелия: «Кто ударит тебя
в правую щеку твою, обрати к нему и другую...»
ЗЛОПОЛУЧНЫЙ ОЧЕРК
Я знал много деревенских песен и частушек. На
одном студенческом литературном вечере в Москве в
1924 году я сверх программы исполнил частушки не¬
скольких губерний. И удивительное дело: двустрочные
и четырехстрочные «припевки» затмили выступления
всех поэтов, а их было не менее 20. С тех пор нача¬
лась моя известность как «деревенского певца» и меня
стали приглашать не только на студенческие и арти¬
стические вечеринки, но и в гости к важным особам,
|l06

профессорам музыки, на съезды учителей, текстиль¬
щиков, на вечера в военные казармы, на слеты моло¬
дежи, на концерты в дом крестьянина. Вскоре ко мне
присоединился поэт Василий Наседкин, крестьянин
Оренбургской губернии, женившийся впоследствии на
сестре поэта Сергея Есенина, Кате. Вдвоем петь на¬
родные песни лучше: песня обогащается, делается
ярче, выразительнее. О нашем дуэте узнала исполни¬
тельница народных песен, Ольга Васильевна Ковалева
и, прослушав нас, предложила свое сотрудничество:
—	Давайте петь втроем!
Мы с радостью приняли это предложение. Ковале¬
ву знали как талантливую певицу, она побывала в
Скандинавии и во Франции, а кто такие мы? Неиз¬
вестные студенты Литературного института - и все
же нами не брезгуют.
Выступления наши пользовались большим успехом,
хотя внешне ни я, ни Наседкин не подходили певице
Ковалевой. Она для выступлений всегда одевалась в
старинный народный костюм Рязанской губернии, а мы
были в пиджаках, да к тому же сильно поношенных.
Перед выступлением она представляла нас как талант¬
ливых крестьянских поэтов, хорошо знающих народ¬
ную песню, впитавших ее в себя с «молоком матери».
Такие предисловия настраивали публику на друже¬
ский лад и нам не предъявлялись требования, какие
предъявляют квалифицированным певцам. Мы высту¬
пали, как неотшлифованные специальной школой «са¬
мородки».
Приходилось нам выступать и на «сборных» концер¬
тах, с огромным составом участников. Среди выступаю¬
щих были первоклассные артисты оперных и драмати¬
ческих театров. Но, вероятно, потому, что слушате¬
ли в основном были выходцами из простого народа,
наши номера принимались с большим энтузиазмом,
чем оперные арии звезд вокального искусства и мас¬
терское чтение артистов драмы. Примитивная песен¬
ка с несложным мотивом - «Как задумал сын женить¬
ся, дозволенья стал просить...» и с припевом: «Веселый
разговор» — заставляла всех неистовствовать от вос¬
торга. Я в таких случаях всегда испытывал неловкость

и смущение перед прославленными работниками эст¬
рады. Прислушиваясь к аплодисментам по нашему
адресу, они, стоя за кулисами в ожидании своего но¬
мера, пожимали плечами, саркастически улыбались,
многозначительно вздыхали, а некоторые даже не
удерживались от замечаний:
—	До чего мы докатились!
Слава о наших выступлениях дошла до народных
комиссаров, до Кремля, и мы удостоились чести по¬
бывать на семейных вечерах — у Льва Каменева (же¬
натого на сестре Троцкого), у Бубнова, Серебрякова,
Луначарского, Демьяна Бедного, Мейерхольда, Алек¬
сандра Воронского. На этих вечерах мы знакомились с
политическими деятелями, военными руководителями,
партийными писателями, посланниками и директора¬
ми трестов. Иногда кое-кто из подвыпивших гостей
пытался подпевать нам. Обычно, это портило песню
и другие гости без всякого стеснения просили замол¬
чать непрошеных певцов. Особенным успехом пользо¬
валась «Песня антоновцев», начинавшаяся словами:
Чтой-то солнышко не светит,
Над головушкой туман,
Ай уж пуля в сердце метит,
Ай уж близок трибунал...»
После каждого куплета следовал припев:
Эх, доля, неволя,
Глухая тюрьма,
Долина, осина,
Могила темна!
За выступления нам не платили ни гроша, но мы
могли кушать вместе с вельможами за столом, устав¬
ленном редкостными яствами и винами.
Наседкин возмущался:
—	Почему я должен забавлять этих господ, кото¬
рые не хотят нам дать даже несколько рублей на
дорогу? Трамваи уже не ходят, такси не по нашим
карманам и вот теперь изволь плестись пешком...
|l08

Ольга Васильевна тоже была недовольна. Я успокаи¬
вал своих друзей будущими благами.
—	Не расстраивайтесь, при случае они вспомнят
о нас и окажут нам какое-нибудь благодеяние за наши
песни.
Исключение составлял Александр Константинович
Воронский: он всегда давал нам на дорогу 10 рублей.
В годы ежовщины почти все эти люди были уничто¬
жены. И вот обо всем этом я написал очерк, который
был напечатан в «Новом русском слове». Когда газета
дошла до Сан-Франциско, мои недоброжелатели
взбеленились:
—	Ах, вот он какой этот Березов!
—	Оказывается, он ублажал власть имущих!
—	Он распивал чаи за одним столом с теми, по вине
которых мы очутились вне родины!
—	Теперь понятно, почему на семейном вечере он
всех оскорбил словом: «Товарищи»!
—	Как его терпят до сих пор в среде эмиграции?
—	Неужели не ясно, что это — коммунист под
личиной простачка?
Телефоны в «русской жизни» не умолкали. Я пошел
к секретарю газеты, хорошему поэту М. О. Надежди¬
ну, на дом.
—	Что делать Михаил Осипович?
—	Не знаю, что вам и посоветовать... Пожалуй,
лучше всего, отделаться молчанием: пошумят-пошу-
мят и перестанут... Вы, конечно, сделали ошибку, на¬
печатав этот очерк. Не обо всем, что было с нами,
можно рассказывать в данный момент...
—	Но неужели эти люди не понимают, что, высту¬
пая у советских сановников, я только выполнял их
приказания? Ведь не мог я сказать Каменеву или
Луначарскому: «Не желаю переступать порога вашей
квартиры!» Ведь все те, которые сейчас ополчились
против меня, поступили бы точно так же, как посту¬
пал я. И разве тот факт, что я сам рассказал об этом,
не свидетельствует о моем бесправии в те годы и моей
свободе здесь, в настоящее время?
—	Но все же будьте осторожны и осмотрительны
с выбором тем для ваших очерков и рассказов, —
10э|

посоветовал Надеждин, — политические страсти рус¬
ских в эмиграции бурлят и клокочут до сих пор... Вся¬
кая неосторожная искра в этот котел с горючей мас¬
сой может закончиться катастрофически для вас.
К огда я был освобожден под залог 500 долларов от
тюремного заключения, мне заявили, что в недалеком
будущем состоится суд и мне лучше всего взять ад¬
воката. Квартирная хозяйка посоветовала обратиться
к ее племяннику Петру Александровичу Филатову,
который кооперировался с адвокатом армянского про¬
исхождения Полом Варнумом. Адвокаты предупреди¬
ли, что я должен буду уплатить им 300 долларов. Когда
я познакомил их с сущностью моего дела, они сказа¬
ли:
—	На суде нужно доказать, что в скрывании ва¬
шего прошлого, во всех ваших легендах, нет злого
умысла, что все это было продиктовано одним же¬
ланием: не попасть в руки советской власти и не под¬
вергнуться жестокой расправе.
Суд был назначен на 12 сентября 1951 года. Повест¬
ку прислали за несколько дней. В качестве свидетеля
был вызван Евгений Леонидович Ивановский — быв¬
ший председатель комитета беженцев в лагере
«Парш», в городе Зальцбурге, где я жил и работал
до приезда в Америку.
Разбор моего дела начался ровно в 9 утра. Можно
ли назвать судом пытку, которая продолжалась поч¬
ти девять часов с кратким перерывом на обед? Ночь
накануне суда я провел без сна, утром и в обеденный
перерыв ничего не мог есть.
Судья — молодой офицер французского происхож¬
дения с недоброжелательным блеском в глазах. Как
представителю правосудия, ему хочется угробить меня.
—	Зачем вы допускали непростительную, ничем не
извинительную ложь перед американскими чиновни-
IllO

нами в Европе? Кому был нужен целый ворох неправ¬
доподобной фантазии, сочиненной вами? Как у вас
повернулся язык — говорить неправду во время при¬
сяги? Можно ли быть уверенным в том, что теперь
вы говорите истину, а не очередной вымысел? - Это
лишь некоторые из вопросов судьи.
Из окна комнаты видны красивые окрестности Сан-
Франциско: заливы, холмы, белые домики, два мо¬
ста. Сверкало солнце. Хотелось убежать отсюда, где
мне боятся поверить. В некоторые моменты я был бли¬
зок к обмороку.
О том, что я непримиримый враг коммунизма, сви¬
детельствовал Е.Л.Ивановский. Он говорил о любви
всех жителей лагеря ко мне за мои антикоммунистиче¬
ские стихи, которые я читал в лагерном театре. Только
поэтому я был избран закрытым голосованием в коми¬
тет ~ единственный представитель от новой эмигра¬
ции.
Судья, как мне казалось, не придавал значения по¬
казаниям Ивановского. И тогда у меня зародилось по¬
дозрение, что он располагает целой кипой доносов,

обвиняющих меня в том, чего я никогда не делал и к
чему не был причастен. Если из лагеря в две с поло¬
виной тысячи жителей на меня было подано 26 доно¬
сов, как мне сказали в Си Ай Си, то сколько же их
настряпано в Сан-Франциско, где у меня, наряду с
множеством друзей, уйма врагов, мечтающих превра¬
тить меня в порошок и даже стереть совсем с лица
земли?
Перед судьей лежала папка моего дела толщиною
в несколько дюймов. Вопросы о моей принадлежности
к коммунизму задавали много раз и всегда после того,
как судья вновь и вновь перелистывал дело.
Адвокат Пол Варнум строил свою защиту на моем
страхе перед Сталиным и перед неумолимой распра¬
вой в случае моего насильственного возвращения на
родину. Этому страху был подвержен не один Бере¬
зов. В когтях страха трепетали многие тысячи русских
людей.
Козырем в руках адвокатов был мой дневник за
1945-й год, заранее прочитанный Филатовым. Толстая
тетрадь в переплете стала вещественным доказатель¬
ством. Судья взял ее в руки, перелистал. Не понимая
русского языка, он мог понять только даты, начиная
с 10 февраля 1945 года. Запись за тот день заканчива¬
лась словами: «Сегодня в душе больше уверенности
за будущее. Бог спасет меня от большевистских лап.
Если я попаду в Англию или Америку, они не выда¬
дут меня красным людоедам». Перевод с русского на
английский делал Филатов. Следующей была переве¬
дена запись от 14 февраля: «На Ялтинской конферен¬
ции союзники договорились о том, что русские воен¬
нопленные и гражданские лица, где бы они ни на¬
ходились, будут как можно скорее возвращены на
родину. Но родина для многих — смерть. Как спастись
от такой родины, где властители — палачи и живо¬
деры?»
Видя, что судья заинтересовался дневником, адво¬
кат Пол Варнум попросил Филатова перевести еще
два-три отрывка, которые подтверждали бы мой страх
перед родиной и Сталиным. Вот строки из записи от
15 марта: «Кем будет оккупирован Зальцбург? О, толь¬
|ll2

ко бы не большевиками! Неужели Власовский Коми¬
тет ничего не предпримет для спасения русских лю¬
дей от сталинской петли?»
—	Мог ли такие записи делать человек, если бы со¬
чувствовал коммунизму? — спросил адвокат у судьи.
После короткой паузы, пожав плечами, судья отве¬
тил:
—	Пожалуй, не мог бы... Прочтите еще какую-ни-
будь запись.
Филатов прочел: «13-го апреля, 1945 года, пятни¬
ца, 8 часов утра. Ночью радио оповестило весь мир о
смерти американского президента Рузвельта. Будет ли
это иметь какие-либо последствия, отразится ли на
ходе войны? Дай Бог, чтоб отразилось, но так, что¬
бы Германия была спасена, а вместе с нею и все рус¬
ские, находящиеся на ее территории. Какое было бы
счастье для всего мира, если бы Господь сотворил
величайшее чудо и послал смерть самому страшному
палачу всех времен и народов — Сталину! С каким
облегчением вздохнуло бы все человечество!»
На следующий день допрос длился четыре часа. По¬
пытки адвоката завоевать симпатии судьи не имели
успеха. Судья оставался на стороне закона, порядка,
честности. Он не признавал смягчающих вину обстоя¬
тельств. Чтоб его поняли так, как надо, он привел
пример:
—	Представьте, что голодный человек заходит в бу¬
лочную и, схватив с прилавка хлеб, убегает на улицу.
Его догоняют, передают полицейскому. При допросе
выясняется, что у голодного в течение трех дней не
было крошки во рту. Но голод — не оправдание кра¬
жи. Человек, укравший хлеб, подлежит суду и нака¬
занию. Мистер Березов допустил неправду, чтобы не
попасть на расправу Сталину, но, с точки зрения аме¬
риканской юстиции, он въехал в нашу страну незакон¬
но и, как таковой, подлежит депортации. Это мое
решение и я буду настаивать на нем. Березов может
подать апелляцию в высшую инстанцию, но не думаю,
что там смотрят по-другому на такие вещи.
—	Итак, депортация! Вот эпилог моей монтерейской
правды! — сказал я упавшим голосом.
из|

—	До эпилога еще очень далеко! Если хотите, это
лишь пролог к тому, что будет впереди! — утешил
меня П.А.Филатов. •— Мы подадим апелляцию в Ва¬
шингтон. Думаем, там ваш случай вызовет больше
сочувствия, чем в Сан-Франциско. Во всяком случае,
предаваться пессимизму нет никаких оснований. Вы в
Америке новичок, мы — старожилы и знаем, что та¬
кие дела не решаются росчерком пера провинциаль¬
ного судьи. Здесь даже приговоренный к смерти име¬
ет возможность так затянуть дело повторными апел¬
ляциями, что в ожидании смертной казни может со¬
стариться и умереть естественной смертью.
ПОЭМА "СТРАННИК"
++ годы учительства, на родине, я увлекался
творчеством Бунина. Тогда я еще не думал, что ко¬
гда-нибудь буду писателем. Педагогическую работу я
любил и был уверен, что посвящу ей всю свою жизнь.
Поэма американского поэта Лонгфелло «Гайавата» в
переводе Бунина очаровала меня не только содержа¬
нием, но и формой — белыми стихами, написанными
четырехстопным хореем. Такие стихи понравились мне
даже больше, чем рифмованные и я затаил мечту:
когда-нибудь написать поэму ритмом «Гайаваты».
Четырехстопный хорей без рифмы, исключитель¬
но с женскими окончаниями, я почти не встречал в
лирике русских классиков, а для эпической поэмы этот
размер казался мне наиболее подходящим.
После решения судьи о моей депортации мысли о
поэме стали посещать меня все чаще и чаще. Для нее
уже было готово название: «Странник». О своих меч¬
тах и планах я написал Д.О.Кленовскому. Он ответил
мне, что не любит белых стихов и особенно размер
«Гайаваты» и «Калевалы». Ему этот ритм казался ка¬
ким-то размягченным, женственным, текучим.
—	Читаешь такие стихи и не чувствуешь, где глав¬
ное, решающее, не знаешь, где поэт поставит точку.
|ll4

Все строки одинаковые по длительности, по звуча¬
нию, и это однообразие утомляет меня.
Мнение известного человека, стихи которого лю¬
била вся европейская и американская эмиграция, не
расхолодило меня. Я жил мечтой - описать героя-
странника, пережившего Первую мировую войну,
годы советской власти, попавшего в лагерь беженцев,
а позже переселившегося в Америку.
Приступать к большой вещи всегда очень трудно.
Поэма откладывалась со дня на день. Но все же на¬
чало было положено... в автобусе, 7 января 1952 года,
когда утром я ехал на Рождественское богослужение.
Пока я доехал до Скорбященского собора, родилось
около 60 строк. То, что поэма была начата в день Ро¬
ждества Христова, казалось мне добрым предзнаме¬
нованием. Я забыл о том, что большинство критиков
не считает меня поэтом, что заочный друг Кленовский
против избранной мною формы. Строки ложились на
бумагу легко, непринужденно, радуя своей естествен¬
ностью. В церкви я просил Бога о даровании мне сил
и умения — создать это произведение, которое, как
мне казалось, согреет многие сердца в изгнании.
Вскоре после Рождества я послал Д. О. Кленовско-
му несколько страниц поэмы. Ответ поэта был неожи¬
данно одобрительным:
—	То, что в других вещах, написанных этим разме¬
ром, нисколько не привлекало меня, у Вас ожило,
наполнилось кровью, поднялось на высокую ступень
лиризма и может захватить каждого читателя. Благо¬
словляю Вас на этот славный труд. Не бросайте нача¬
того, не охладевайте, из этого может выйти толк.
Но... жизнь поэта в эмиграции, существующего на
случайные заработки, полна непредвиденностей. По¬
эма, начатая в 1952 году, до сих пор не закончена,
хотя написано уже около 2000 строк. Хочется привести
здесь несколько отрывков из написанного. Пусть добро¬
желательно настроенные читатели скажут, стоит ли
работать над поэмой дальше? Или в наше время есть
более жгучие вопросы, на которые нужно ответить
художественным словом?
Вот несколько строк из вступительной главы:
usl

Над осокой вьется сокол,
Над водой осока гнется.
Север, юг, восток и запад -
Велика Россия наша.
Соотечественник, руку!
Веселей вдвоем в дороге.
Путь начнем с полей заволжских,
С необъятного простора.
Сыплет жаворонок бисер
Над раздольями степными.
Голубеет кротко небо,
Зеленеет нежно поле.
Лентой ровною дорога
Убегает к горизонту,
Может быть, в чужие страны,
Где, по слухам, все иное...
Кто за Волгою родился,
Никогда не позабудет
Этой шири необъятной,
Тишины степной, душистой.
Кое-где мелькнет колодец
С журавцом сухим от солнца,
Телеграфными столбами
Степь гудит, поет тревожно.
Дружно птички в ряд уселись
Отдохнуть на верхний провод,
Белый клевер ароматом
Пропитал прозрачный воздух.
В ночь на куполе небесном
Вспыхнут ярко пчелы-звезды,
По степи костры зажгутся,
Заструится дым кизячный.
|иб

В тишине услышать можно
Отдаленный плач ребенка,
Лай проснувшейся собаки,
Грохот поезда ночного.
Хорошо уснуть на воле.
В головах охапка сена,
Пахнет конским потом войлок,
Сновиденья не пугают.
Спишь святым, святым проснешься:
Грех в просторах не родится,
Он заводится в трущобах,
В тесноте, в промозглом мраке.
•к * *
Привела в село дорога.
Избы, крытые железом,
Тесом, желтою соломой,
Зазывают подкрепиться
Молоком, душистым хлебом
И глазуньей с добрым салом.
У завалинок резвятся
Босоногие детишки.
Бабы, девки в холодочке
Шерсть прядут, перчатки вяжут,
Вышивают полотенца —
Рушники к осенним свадьбам.
Куры вышли на дорогу.
—	Быть дождю, — смекают люди.
Вот теленок белолобый
Из калитки бойко прыгнул,
Вслед за ним бежит молодка:
—	Ах, ты вихорь проваленный!
Долго прыгает теленок,
Рад, что вырвался на волю.
ml

В небе коршун распластался.
Голубь ластится к голубке.
Тишина и зной полдневный
Клонят в сладкую дремоту.
Налетевший смерч закрутит
Пыль в прозрачную воронку
И, слегка коснувшись кровли,
Пустит искрами солому.
После ужина гармошкой
Гармонист заманит девок
На гулянку в хороводы,
На веселье до рассвета.
Льнут красотки к музыканту,
Думы тайные лелеют,
Дарят с буквами платочки:
«Как утрешься, меня вспомни».
ОТРЫВОК ИЗ 12-й ГЛАВЫ
Дорогой, родной читатель!
Крепко верю: твое сердце
Не бесчувственно к природе,
К красоте не равнодушно.
Любишь ты бродить лугами,
Пикники справлять в июне,
Аромат вдыхать весенний,
Соловьев влюбленных слушать.
А уютные поляны,
Кукование кукушки,
А ковер цветов пахучих,
Голубая лента речки...
Как забудет сердце это,
Как желанное разлюбит?
|ll8

Счастлив странник, коль в дороге
Красота — его подруга.
Ты бывал в ночном, читатель?
Иль весной на рыбной ловле?
Ел печеную картошку,
Из ершей уху с укропом?
А когда, проголодавшись,
Хлеб макал в ручье прозрачном
Разве это не казалось
Лучшим лакомством на свете?
ОТРЫВОК ИЗ 15-и ГЛАВЫ
«Проводы на войну»
Лентой тянутся подводы,
Завернули в переулок,
Через мостик — лугом, лесом,
Мимо мельницы, к «чугунке».
Подошел огромный поезд.
Стоны с воплями смешались,
А когда пошел на запад,
Скорбь была чернее тучи.
Долго полз он еле-еле,
Вдоль состава шли родные,
Сыновей благословляя,
Спотыкаясь от печали.
Темный лес шумел, как прежде,
В берегах струилась речка,
Так же небо голубело,
Шелестели так же травы.
Только избы опустели,
Потускнели только очи
И без устали слетала
С уст горячая молитва.
ид|

Люди двигались, как тени,
Приготовясь к новым скорбям.
В ночь, на кладбище огромном,
Плакал, всхлипывая, филин.
ОТРЫВОК ИЗ 16-Л ГЛАВЫ
X ихо, медленно поэма
Подвигается дорогой
По степным раздольям нашим,
По лесам вдоль тихих речек.
Предстоит ей путь немалый:
И Россия, и Европа,
И Америки свободной
Неоглядные просторы.
Неужели сил не хватит?
Неужели смерть подкосит?
Неужели, неужели
Цель достигнута не будет?
На родной земле остались —
Детство, отрочество, юность,
Дом родимый, сестры, братья
И родителей могилы.
Как им крикнешь из-за моря:
—	Помню вас и не забуду,
Помолитесь за скитальца,
Помяните Родиона,
Что был сорван, как листочек,
С ветки дерева большого
И, гонимый вихрем жизни,
Никогда не знал покоя.
Слезы капают невольно
На листок бумаги белой,
Но и в скорби есть утеха:
Это Божье испытанье.
|l20

ГЛАВА 17
К то ты, кто ты, мой читатель,
Если этим плавным строчкам
Суждено сердец коснуться,
Разместиться по страницам,
Выйти смело на дорогу —
Не листком, а полной книгой,
И прожить не год, а годы,
Сердце радуя надеждой?
Может быть, ты академик,
Не имеющий минуты
Для художественных строчек,
Для всего, что вне науки?
Ты открыл случайно книгу,
Ты прочел одну страницу,
И, увлекшись, отрешился
От своих проблем научных.
Или ты артист известный?
Музыкант, певец, художник?
Если да, то эти строки
Глубоко проникнут в сердце.
Эта книга — отраженье
Нашей жизни быстротечной.
Много в ней тоски щемящей,
Но и радости немало.
Сколько царств подвластно слову?
Три: вчера, сегодня, завтра.
Краски слова: свет и тени.
Стержень творчества — контрасты.
Хорошо порой поплакать,
Смыть слезами нечисть сердца
А потом улыбкой теплой
Расцвети другим на радость.

Если ты, мой друг читатель,
Садовод иль земледелец,
Ты найдешь в моей поэме
Все дары земли и неба.
Может быть, ты очень юный,
Мой внимательный читатель?
И для юности пытливой
Много добрых здесь уроков.
Отмечай страницы, строки,
Что особенно запали
В твое ищущее сердце,
Осветив тебя, как солнцем.
Правда жизни — клад бесценный,
Хоть порой она печальна,
Но печаль ведет нас выше,
В ней на Бога упованье.
Кто в печаль не окунался,
Тот застрял в трясинах смеха,
Кто бахвалится весельем,
В важном деле ненадежен.
Не ищи минут веселых,
Но стремись проникнуть в бездны,
Подымись к вершинам духа,
Чтоб познать глубины жизни.
Может быть, ты проповедник,
Путь избравший христианский?
Не смущайся: эта книга
Не заманит в омут жизни.
На ее страницах светлых
Все овеяно любовью.
В каждой строчке дышит кротость,
В каждой мысли луч небесный.
Если ты стихослагатель,
Любишь звонкие созвучья,
То к моим стихам без рифмы
Отнесешься с подозреньем.

Милый брат, оставь предвзятость,
Смысл поэзии — не в рифме.
Знаменитые поэты
Не гнушались белой строчкой.
В каждой рифме есть натяжка,
Трюк, эффект, красивый фокус.
Рифма — это неумолчный
Колокольчик под дугою.
Кто б ты ни был, мой читатель,
Я тебе желаю счастья
И духовного прозренья
В этом мире, полном скорби.
В свою очередь ты спросишь,
Мой читатель терпеливый:
—	Ну, а кто же ты, писатель —
Дворянин? Купец? Военный?
Мне таиться не пристало,
Я скажу тебе всю правду:
Я крестьянин из Заволжья,
Я в семье родился бедной.
—	Это все? Скажи побольше!
—	Мать моя любила звезды,
Блеск росы, сверканье снега,
Пенье птиц, лесные шумы.
Она часто говорила:
—	Все от Бога в этом мире,
Будь всегда Ему послушен,
И тебе не будет плохо.
Мать была певицей сельской,
С песней труд ее спорился,
Песней грустной утешала
И детей она и внуков.
Я тринадцатым по счету
Был у матери младенцем.

Снохи мне молили смерти,
Но Господь судил иное.
Я остался жить на свете,
Я хлебнул немало горя,
В темной, крохотной избушке
Мое детство протекало.
Но и в доле деревенской
Были радости для сердца.
Счастьем жизни незабвенным
Были песни в зимний вечер.
Мать протяжно запевала,
Заглушая голос вьюги,
Подпевал отец... Соседи
Пели с чувством и слезою.
С колокольни доносились
Монотонные удары,
Как призывные сигналы
Заблудившимся в дороге.
Прялка матери гудела,
Как веселый рой пчелиный.
Ветер гулко бился в стекла,
Кот мурлыкал на лежанке.
Заслоняла песня горе,
Украшала песня бедность.
И убогая избушка
Мне тогда дворцом казалась.
Ой, вы горы и долины,
Золотой пшеницы волны,
Ясный сокол в поднебесье,
Ковыля степного море...
Мне об этом пела песня,
Пела сладко, заунывно,

В зимний вечер, в ночь глухую,
Под метельный плач и хохот.
Что на свете выше счастья —
Жить для творчества, для слова?
Я умру, но песни сердца
Будут жить в родном народе.
Повторять их будут в школах,
Петь на праздниках народных,
Слышу их душой бессмертной,
Вижу будущее сердцем.
Вот пишу в чужих пределах.
Грусть щемит невольно душу.
Но у грусти — крылья птицы
Для словесных ярких взлетов.
КАТАСТРОФА
Шне и Георгию Павловичу Ишевскому было пору¬
чено составить программу весеннего бала в «Русском
Центре». Зная, что каждый человек любит повеселить¬
ся и посмеяться, отрешившись хотя бы на несколько
часов от повседневной прозы, мы решили не включать
в программу ни одного номера, не вызывающего улы¬
бок. Всему серьезному, душераздирающему, назида¬
тельному мы объявили жестокую войну. «Бал веселья
и радости», — так называлась программа, составлен¬
ная нами.
Я написал специальный скетч для двух молодых
вдовушек и молодого вдовца. В скетче было много
народных песен, частушек, пляски. Вдовца должен был
изображать я. На роли вдовушек были приглашены
талантливые певицы — Нина Кравцова и Капитолина
Маше. Уже начались репетиции, но... «Человек пред¬
полагает, а Бог располагает». За двенадцать дней до
12б|

концерта я чуть не лишился жизни, превратившись
на несколько месяцев в инвалида.
Многие мои друзья и знакомые знали, что я суще¬
ствую на случайные заработки. Знала об этом и бале¬
рина Татьяна Светланова, у которой была своя тан¬
цевальная студия. Раз в год она устраивала концерт
силами своих питомцев. Во время концерта приходи¬
лось несколько раз менять декорацию и помогать за
кулисами. Для этой цели в 1952 году балерина пригла¬
сила меня, пообещав уплатить 10 долларов. В первом
антракте все сошло благополучно. Во втором антрак¬
те, меняя декорацию, я впопыхах схватил высокую
шаткую лестницу, не зная, что ею нельзя пользовать¬
ся: она хранилась за кулисами, как декоративный
предмет. Верхняя площадка лестницы была размером
с ладонь. Вихрем взлетев на нее, я не удержался,
лестница закачалась и, никем не поддерживаемая,
рухнула, задевая декорацию. Я грохнулся на цемент¬
ный пол. Сбежались дети и взрослые из зрительного
зала. Я лежал, издавая стоны.
—	Можете ли подняться?
—	Нет.
—	Что ушибли?
—	Правую ногу.
Меня подняли и вывели на воздух. Одна из знако¬
мых посоветовала сейчас же отправиться к врачу. Друг
писателей, актер-любитель Иван Григорьевич Пере¬
валов предложил свои услуги и машину. У врача был
сделан рентгеновский снимок, показавший раздроб¬
ление правой пятки. Дальнейшая процедура была
мучительной, но безрезультатной: багрово-синяя,
опухшая нога кровоточила, так как при падении мно¬
гие вены были разорваны.
Дома я провел двое суток. От болей не мог спать ни
днем ни ночью. На третий день хозяйка отвезла меня
в городской госпиталь, где я пролежал месяц. Меня
поместили в палату на 60 человек. Врачи сказали, что
мне будет сделана операция, но нужно подождать,
когда спадет опухоль.
Ночью в палате больные кричали, стонали. Чтобы
предупредить заражение, мне каждые три часа
|l26

впрыскивали пенициллин. Днем и ночью я думал о
своей судьбе, о нескладной одинокой жизни. Для чего
я существую? Есть ли смысл в моем бытии? Почему
Бог бьет меня так часто? Может быть, в этих ударах
—	вразумление свыше? Вспоминалось прошлое — год
за годом, этап за этапом, страница за страницей.
БЕЗДНА БЕЗУМИЯ
S	первые годы учительства (1915-1917) я иногда
заменял старого больного законоучителя. Мои учени¬
ки любили уроки Закона Божия. Когда я рассказывал
детям об Иосифе Прекрасном, о страданиях Христа,
многие в классе плакали. «Любите друг друга!» Что
может быть возвышеннее, чище, благороднее этого?
Я стремился к тому, чтобы мои ученики жили по за¬
поведи Христа. Не драки, не ссоры, не зависть и
мстительность, а взаимопомощь, внимание друг к
другу, мир и дружба — вот что поднимает душу выше
самых высоких гор и наполняет нашу жизнь светом и
радостью.
Но вот разразилась революция. Церковь была отде¬
лена от государства. Через несколько месяцев власть
захватили безбожники. На собраниях и митингах ста¬
ли выступать ораторы, которые доказывали, что вера
в Бога, посещение церковных богослужений —
несовместимы с учительской работой. «Кому нужна
религия, пусть уходит из школы, чтобы не засорять
детские души церковным дурманом». Моя душа был в
смятении: как быть? Совесть хотела держаться за
Бога, за правду, за многовековую традицию, но власть
всем сопротивляющимся грозила увольнением, клич¬
кой «контрреволюционер». Стал присматриваться к
поведению пожилых педагогов, проработавших в шко¬
ле десятки лет, стал прислушиваться к их мнениям.
«Против рожна не попрешь, — говорили они, — при¬
дется принять ультиматум новой власти... Верующий
ш|

в Бога может и не посещать храма, он может молить¬
ся в уединении, чтобы его никто не видел».
—	Могу ли я, как раньше, говорить ученикам о
Христе и Его учении?
—	Лучше воздержаться от этого. Не забывайте: но¬
вая власть шпионит за каждым нашим шагом...
Так материальное восторжествовало над духовным;
никому не хотелось лишиться места в школе. Сначала
новые порядки тяготили меня, но человек привыкает
ко всему. Всё же, когда раздавался колокольный звон
и люди шли в храм, душа тосковала: «Они ничего не
боятся, а я страшусь переступить церковный порог,
дрожа за свою шкуру...»
Но вот я переехал из большого села в губернский
город. Так как я писал стихи, то стал посещать литера¬
турные доклады, выступления, диспуты. На писатель¬
ские собрания приходили известные ораторы из город¬
ского комитета партии. Говорили они красиво, убеди¬
тельно, веско, издевались над Библией, доказывая,
что человек произошел от обезьяны, что Христос —
миф и только рабы цепляются за веру в Бога.
Моя молодая, жаждущая новизны, неокрепшая ду¬
ша приняла доводы безбожников и легко согласилась
с ними. Я стал писать антирелигиозные стихи, расска¬
зы, пьесы. Марксисты пожимали мне руку, поздрав¬
ляли меня: «Очень рады, что вы прозрели. Беспощад¬
но громите всех служителей культа, ведите людей к
свету, как высокоодаренный человек, боритесь с не¬
проглядной тьмой ханжества и суеверия художествен¬
ным словом, беспощадной сатирой, неотразимой прав¬
дой». Комплименты партийных главарей города льстили
моему самолюбию. Одержимый налетевшим, как
шквал, безумием, я писал кощунственные вещи, пол¬
ные неправдоподобного вымысла. Иногда я вспоминал
о матери.
Как она отнесется к моему новому творчеству?
Писать я начал в пятнадцатилетием возрасте под ее
влиянием. Первые мои стихи были пропитаны искрен¬
ним религиозным чувством. Когда я их читал, слуша¬
тели плакали. А слушателями моими были жители села
Виловатова — молодые и старые. Они гордились мною,
|l28

называли поэтом. А вот теперь, когда я, вместо про¬
славления Бога, издеваюсь над Ним, что подумают обо
мне мои односельчане? «Свихнулся, спятил с ума,
угождает властителям, прошибает кальер (т.е. делает
карьеру)», - так и только так отозвались бы обо мне
в родном селе, если б туда попали мои новые сочине¬
ния. «Этого нельзя допустить, — думал я, — пусть
родина не знает о моем увлечении безбожием!» Когда
я рисовал в своем воображении испуг, смятение, стра¬
дание матери, многочисленных родных и соседей,
совесть острыми иглами терзала мою душу. И тогда
появлялись такие мысли: «Если мне стыдно, значит,
я делаю что-то нехорошее, позорное, грязное, недос¬
тойное человека». Я старался отгонять от себя эти
мысли, которые свидетельствовали только о том, что
я еще не окреп на пути безбожия. А вот когда оконча¬
тельно сформируюсь как антирелигиозный деятель,
тогда вероятно не буду стесняться даже родной, го¬
рячо любимой и беззаветно любящей меня матери.
Переехав в Москву, я связался с журналом «Без¬
божник», для которого стал писать фальшивые, на¬
думанные рассказы. Совесть моя не успокаивалась.
И когда мне было особенно тяжело от внутреннего
конфликта, я прибегал к испытанному средству: к
водке, вину, охотно принимая участие в товарище¬
ских пирушках. Но и это не давало забвения. Я знал,
что
Отделаться от совести нельзя —
Вином, сигарой, крепким сном в постели.
Она не спит, погибелью грозя,
Коль ты к высокой не стремишься цели.
НОЧИ УЖАСА И ТРЕПЕТА
Люди не знали моих переживаний. Даже для са¬
мых близких вход в недра души был закрыт. Я слыл
весельчаком, рубахой-парнем, обо мне всюду шла
12э|

добрая молва, а мое сердце в это время скребли ког¬
ти неумолимого стыда и я думал о людской наивно¬
сти, принимающей за чистую монету фальшь и под¬
делку.
Но вот, к великому несчастью для родины, начал¬
ся небывалый террор, о котором теперь написаны
сотни книг, тысячи статей и воспоминаний. Вся стра¬
на потеряла сон. «Черный ворон» каждую ночь похи¬

щал несчетное количество жертв: из семей, из обще¬
ства, из жизни исчезали писатели, командиры, про¬
фессора, инженеры, духовные лица, артисты, музы¬
канты... Ложась в постель, люди ставили возле себя
узелок с необходимыми вещами на случай ночного
визита. Писателей арестовывали каждую ночь. Утром
было известно, кто изъят ночью. Мои друзья из кре¬
стьянской группы литераторов исчезли раньше дру¬
гих. Остался я один. Вечером думал: «Арестуют этой
ночью». А как хотелось жить! В какой трепет поверга¬
ла каждая машина, замедлявшая ход возле нашего
дома!
И тогда я обратился к единственному Защитнику,
Который мог спасти: к Богу, к Тому самому Богу, Кото¬
рому приносил со слезами все свои переживания в
годы невинного детства и от Которого отрекся в зре¬
лую пору... Стыдно было просить Христа, над Кото¬
рым я кощунственно издевался еще совсем недавно!
Родственники спали, а я, закрывшись в комнате, на
коленях, проливая слезы горечи и раскаяния, просил,
как блудный сын, как разбойник на кресте, о поми¬
ловании, о защите, о продлении жизни, о свободе,
хотя не было никаких надежд — остаться нетронутым.
—	Ты видишь меня, Господи, Ты знаешь меня, —
молился я, — когда-то морально-чистый, я доброволь¬
но залез в зловонную грязь. Получив от Тебя талант,
я направил его против Тебя. Вот теперь томятся в не¬
воле все мои друзья. Я не лучше, а во много раз хуже
их, у меня нет никаких заслуг пред Тобою. Я могу
рассчитывать только на Твое долготерпение и на Твою
милость. Только Ты можешь вырвать меня из ненасыт¬
ной пасти террора. Спаси, огради, помилуй, хотя я и
не достоин Твоей любви...
Слезы текли ручьями, душа стонала до рассвета.
Теперь уже не приедут: они работают только в тем¬
ноте. Можно лечь. Господи, благодарю Тебя за еще
один день жизни!
Утром разлеталась жуткая новость: снова аресто¬
вано несколько знакомых писателей. Я бывал у них,
они бывали у меня. Вероятно, ночью приедут за мной...

И так — день за днем, ночь за ночью, месяц за меся¬
цем...
Бог услышал мои вопли. Он заградил дорогу хищ¬
никам в мою квартиру. И когда много лет спустя, уже
в эмиграции, у меня спрашивали: «Что вас спасло от
террора?», я со всей искренностью отвечал: «Молит¬
ва».
ТРОЕ ИЗ СЕМНАДЦАТИ
азразилась война. Никогда не державшего в
руках ружья и револьвера, близорукого, неловкого,
сорокапятилетнего, меня мобилизуют в народное опол¬
чение и гонят на фронт. Тяжелые походы, бессонные
ночи, изнурительный труд, окрики начальства, тос¬
ка по родным — стали университетом, в котором ук¬
реплялись терпение, смирение, упование на Бога. О,
сколько молодых и сильных воинов пало от изнемо¬
жения в походах, а я, перенесший немало тяжелых
болезней в жизни, чудом уцелевший от менингита
головного мозга в 1922 году, до войны не выходивший
от врачей-невропатологов, теперь, в прифронтовой
полосе, изнуряемый физически, всё же не падал
духом, потому что всё время всем своим существом
ощущал присутствие Божие. Снова и снова я убеждал¬
ся в том, как полезны человеку скорби и великие ис¬
пытания. Только страдание, разочарование, непо¬
сильный гнет приводят нас к Богу и очищают от мно¬
гих скверн: самонадеянности, беспечности, лености,
гордости, похоти.
Падая от изнеможения и усталости на сырую зем¬
лю, я знал: со мною Бог! Пятого октября 1941 года
случилось то, чего мы все боялись: неподготовленных
в военном отношении, неопытных, жалких, измучен¬
ных мальчишек и стариков в возрасте от 14 до 70 лет,
нас бросили в бой с могучим противником.
Сражение началось рано утром. Над нами с гудя¬
щим свистом пролетают мины, нас косят автоматы и
|l 32

пулеметы, на моих глазах падают командиры и бой¬
цы. Бушует ветер. Горят деревни. Молюсь так, как еще.
никогда не молился! Согласен остаться в живых на
самых скромных условиях существования: вода, чер¬
ствый хлеб, ветхая одежда, лапти на ногах... Вечером
нам приказывают отступить, но куда? Мы уже в
окружении.
—	Пробиться! — командует полковник. И тогда на¬
чинается наше поголовное истребление: огонь против¬
ника усиливается во много раз. Сплошной гул, звон,
треск, свист, бушующее пламя, крики и стоны. Сем¬
надцать человек укрываются в тесной, низкой тран¬
шее. Нельзя даже спрятать голову. Закрываю лоб шан¬
цевой лопаткой. Душа горит от страха и жгучего жела¬
ния жизни. Думаю: неужели через мгновение мой взор
померкнет навсегда? Однажды, в Москве, я стоял
много часов в очереди за билетом в Художественный
театр. О, как хотелось мне тогда попасть на представ¬
ление! Но когда я подошел к окошечку кассы, оттуда
послышался равнодушный голос: «Все билеты прода¬
ны». С грустным чувством я возвращался домой. До¬
садно было, что потерял без толку много драгоцен-
133|

ного времени и не увижу спектакля, о котором трубит
вся Москва.
Сейчас мне хочется получить билет от Творца на
право жизни, на возможность созерцать не игру акте¬
ров, а величие и великолепие Божьего мира. Есть ли
что на свете дороже и прекраснее жизни? Неужели
Господь скажет, как равнодушная кассирша: «Биле¬
тов на право жизни больше нет, ты не включен в спи¬
сок счастливцев». Молюсь: «Господи, Ты можешь всё!
Ты спас меня от красного террора, спаси теперь от
вражеского огня. Всю жизнь я буду служить Тебе серд¬
цем, умом, волей, своими способностями. Моя жизнь
будет высшим Твоим даром!» В траншее стоны ране¬
ных. Мои соседи справа и слева убиты. Но вот насту¬
пает тишина: огонь прекращен. Испуганный голос спра¬
шивает:
—	Кто остался?
Ему отвечают двое. Один из двоих — я. Значит, нас
осталось трое. А было семнадцать. Я получил билет на
право жить и радоваться. Чем я смогу отблагодарить
Бога за такую милость? Чем я лучше тех четырнадца¬
ти, которые вместе со мною укрылись в траншее?
В лагере военнопленных — 70 тысяч жалких су¬
ществ. Голод, грязь, холод, непосильный труд. Смерть
косит людей. Сначала умирало по 200, потом по 300
человек в день. Наступившая ранняя зима увеличила
смертность до 500 ежесуточно. Полуживые роют ог¬
ромные ямы для мертвых на территории лагеря. Ра¬
ботая в качестве дровокола, я вижу, как трупы сва¬
ливают в яму и молюсь: «Господи, спаси, сохрани, дай
сил пережить лагерный ужас». Началось трупоедство.
Преступников казнят через повешение. На казнь вы¬
гоняют всех обитателей лагеря. Смотрю, содрогаюсь,
думаю: «Бог послал ужасы на нашу страну за тяжкий
грех безбожия. Я тоже виновен в преступлении наро¬
да».
Но долготерпение и милость Божия пощадили меня
и в лагере: я уцелел и был отпущен на свободу.
|l34

ОБЕЩАНИЯ ЗАБЫТЫ
К ак несовершенна человеческая натура: в беде
тянется к Богу, а миновала беда — и снова начинает¬
ся легкомысленное времяпрепровождение. Аплодис¬
менты, похвалы, упоминание моего имени в газетах
—	были хлебом и воздухом моей жизни.
Освободившись из плена, я стал печататься в перио¬
дических изданиях, выступать по радио, участвовать
в литературных вечерах. Знакомые и поклонники
приглашали в гости. Комплименты кружили мне голо¬
ву-
Очутившись в Берлине, снова пережил ужасы бом¬
бардировок, когда вся германская столица превраща¬
лась в сплошное море огня. И снова обращения к Богу
как к единственной Силе, Которая может спасти.
Если б Творец был таким же мстительным, как
человек, земной шар давно бы превратился в безлюд¬
ную пустыню. Но зная непостоянство человеческой
натуры, забывчивость, легкомыслие, Бог всё же тер¬
пит. В ответ на наши вопли во время беды Он мог бы
сказать: «Так как в хорошее время вы забываете обо
Мне, Я ничего не могу сделать для вас теперь, когда
вам плохо». Но Бог так не говорит. Зная наши слабо¬
сти, Он по-отечески прощает нас, забывая наше мно¬
гократное отступничество. Меня, легкомысленного пи¬
сателя и чтеца-декламатора Бог сохранил от бомб в
Берлине и Зальцбурге. Знакомые мне говорили: «Вам
везет». Но про себя я думал: «Бог, как видно, любит
меня, несмотря на мои недостатки, слабости, минусы
и пороки. А я Его? О, нет! Как редко я вспоминаю о
Нем!»
Попав в Америку, с чего я начал жизнь в этой стра¬
не? Не с благодарственной молитвы, а с организации
литературных выступлений. Русские люди восхища¬
лись моим художественным чтением, обо мне печа¬
тались восторженные заметки, разжигавшие често¬
любие и не способствовавшие духовному росту. Какие
страшные преграды стоят на пути интеллигентного

человека, решившего идти за Богом! Дьявол каждую
минуту искушает:
—	Смотри, что пишут о твоем собрате! Даст ли тебе
Христос такую известность, какую дают театр, искус¬
ство, литература?
Я переехал в Калифорнию и в первый же месяц по¬
пал в тяжелую автомобильную катастрофу. Это Бог
стучался в мое сердце: Он помнил мое обещание, дан¬
ное в траншее, в октябре 1941 года, когда из 17 в
живых осталось трое. С тех пор прошло более девяти
лет. Бог может долго терпеть, но и Его терпение —
не вечно. Что я сделал для Бога в эти девять лет? В
итоге стоял — нуль! Я забавлял и тешил русских лю¬
дей. Что это давало мне? Ничего. И вот новое несча¬
стье обрушилось на меня. Я в городском госпитале, в
палате на 60 коек. Что ждет меня впереди? Неужели
буду теперь до конца своей жизни инвалидом, не спо¬
собным к физическому труду? А ведь только такой
труд поддерживает меня в Америке. Чтоб работать в
саду, на винограднике, в кухне, чтоб убирать квар¬
тиры богатых холостяков, нужны здоровые руки и
ноги.
Тот зал, где я раздробил правую ногу, как мне ска¬
зали, не застрахован на случай каких-либо несчастий.
Меня предупредили, чтобы я оставил всякую мысль
—	получить какую-либо материальную компенсацию
от владельцев зала и, тем более, от бедной одинокой
балерины Светлановой, еле-еле сводившей концы с
концами своими скромными доходами от танцевальной
студии. Сбережений у меня — никаких. Положение
безвыходное.
Перед этим почти целый год я переписывался с
евангелистом П.К.Бондаренко. Он твердил мне, что я
обрету счастье только «в полной отдаче Христу». Как
сугубо светскому человеку, писателю и артисту, мне
было это непонятно и чуждо. Я был неравнодушен к
земному человеческому успеху, слишком любил рю¬
мочку водки и стакан вина в гостях, чтобы так легко
отказаться от всего этого и пойти по «узкому пути»,
как меня уговаривал новый друг, с которым я никогда
не встречался. «Разве узкое лучше широкого?» —
|l36

думал я. Ведь всё узкое — крайне неудобно: узкая
одежда, узкая дорога, узкий двор, узкая квартира...
Наша душа с первых моментов сознательности рвется
к широте, к простору, к необъятности. Даже малые
дети стремятся к захватам игрушек только для себя,
не желая ограничивать своего эгоизма. А что же гово¬
рить о людях искусства, для которых известность,
шумиха, слава, как вода для рыбы, как поднебесные
просторы для орла.
Но ведь в страшные минуты жизни, в траншее, я
дал обещание Богу: быть Его верным рабом, если Он
сохранит мне жизнь. Бог услышал мой вопль и оста¬
вил меня среди живых. Почему же я забыл о своих
обетах, как только миновала опасность? За Божью
верность я заплатил человеческой неверностью, чер¬
ной неблагодарностью. Лежа в госпитале, с раздроб¬
ленной ногой, я больше всего думал о том, что не смо¬
гу принять участие в пошлом водевильчике, написан¬
ном мною, не смогу показать не только своих драма¬
тических, но и вокально-танцевальных способностей.
Я написал из госпиталя письмо в редакцию «Русской
жизни», убеждая своих соотечественников не пропус¬
тить интересного весеннего бала!
Как грустно теперь, по прошествии нескольких
лет, перечитывать эти строки! Каким я был наивным
и пустым: в посещении бала русской колонией, как
почти все эмигранты, видел основу морального и
материального благополучия «Русского Центра».
ЧЕЛОВЕК В КОЛОДЦЕ
Знакомые посещали меня каждый день. Иногда
сразу приходило 10-12 человек. Остальные в палате
завидовали мне: как много друзей у этого русского!
Однажды пришли архиепископ Тихон вместе с прото¬
дьяконом Феодотом Задорожным. Они принесли мне
Новый Завет с такой надписью: «Богом одаренному
поэту — глубокоуважаемому Родиону Михайловичу
ml

Березову — от протодиакона св. Богородицкого Скор-
бященского Кафедрального Собора, Феодота Задорож¬
ного — в день посещения его в госпитале, в городе
Сан-Франциско».
Архиепископ Тихон, помолившись, благословил ме¬
ня и сказал, что всегда упоминает мое имя в утрен¬
них и вечерних молитвах.
Навестил меня в госпитале и престарелый баптист
из молокан — Фетисов. Он принес мне духовные бро¬
шюры, среди которых была проповедь очень извест¬
ного канадского пастора Освальда Смита: «Человек в
колодце». Я прочел ее прежде всего, инстинктивно
почувствовав, что содержание проповеди касается
таких людей, как я. Впечатление от прочитанного
было неотразимое. Я понял, что я в бездне греха,
легкомыслия, пошлости, бессодержательности, что
как блудный сын, питаюсь рожками.
|l38

«Без Христа мне не выбраться из этой смрадной
ямы, — подумал я, — но что нужно сделать, чтобы
Он протянул мне Свою спасающую руку? Просить?
Молиться? Каяться?» Я стал читать Новый Завет,
подаренный протодиаконом Задорожным. В холодном
и сыром мраке моей артистической души вновь забрез¬
жил рассвет мудрости, раскаяния, самобичевания.
Мне было стыдно перед Богом, перед людьми, перед
самим собой. Неужели я только пустоцвет? Неужели
нельзя радовать людей чем-то серьезным, глубоким,
волнующим? Неужели я не смогу создать что-то боль¬
шое, художественное, которое воспринималось бы
всеми как целительный бальзам?
Боже, внемли мне, услышь меня, Боже!
Дрожь от стыда пробегает по коже.
Стыд за поступки, слова, прегрешенья,
Ждут меня скорби, провалы, крушенья...
О, поддержи, Всемогущий Владыка,
Душу спаси от звериного рыка,
Острых когтей и зубного оскала,
От ядовитого тонкого жала.
Ползают страшные змеи повсюду.
Время свершиться великому чуду.
Пусть по наитию Духа Святого
В мире появится новое слово,
Слово, которое всех бы спаяло».
Слов, прежде бывших, для этого мало.
Когда я писал эти строки и томился в поисках ка-
кого-то нового слова, я забыл, что Слово это уже
было сказано Христом почти 2000 лет тому назад:
«Новую заповедь даю вам: да любите друг друга...»
ш|

ОПЕРАЦИЯ И ДЕПОРТАЦИЯ
йа восьмой день моего пребывания в госпитале,
рано утром, мне была сделана операция, продолжав¬
шаяся около трех часов. Так как оперировали ногу, то
наркоз был сделан не общий, а местный. Казалось, что
у меня в живых только верхняя половина туловища,
начиная от пояса. Передо мною на груди поставили
ширму. Я слышал удары молотка, распиливание кос¬
ти и другие звуки, но не чувствовал никакой боли и
не видел, как всё это делалось. Во время операции я
засыпал и опять просыпался. Возле меня двигались
сестры - все в белом и даже на лицах у них были бе¬
лые полумаски: нос и рот закрыты, видны только гла¬
за и лоб. Врач что-то приказывал им. Требования вы¬
полнялись немедленно и бесшумно. Всё это походило
на какое-то священнодейство. Как писателю, мне было
приятно обогащение новым опытом: первой серьезной
операцией в моей жизни. В полдень меня возвратили
в палату: ножки у койки были с колесиками и ее лег¬
ко было передвигать с места на место. Когда стало
проходить действие наркоза, появились боли. Так слу¬
чилось, что в этот день меня никто не навестил, но
пришло несколько писем, пересланных квартирной
хозяйкой на госпиталь. Среди писем одно было в длин¬
ном конверте, со штампом департамента юстиции.
Сердце сжалось от предчувствия. Вскрыл письмо. Дос¬
тал из-под подушки словарь, которым пользовался
каждый день. Меня извещали о том, что апелляция
адвоката Пола Варнума не могла изменить решения
судьи от 13 сентября 1951 года о моей депортации из
пределов Соединенных Штатов.
Это был один из грустнейших дней моей жизни. Ле¬
жу на больничной койке, в чужой стране, вдали от род¬
ных и близких, беспомощный, только что оперирован¬
ный, без всяких перспектив на будущее, без гроша в
кармане и в довершение всего — депортация, то есть
изгнание за допущенное ради спасения жизни безза¬
коние... Что делать? В первую минуту ничего не мог
|l40

придумать. Закрывшись с головою одеялом, дал волю
слезам. Хотелось только, чтоб они не превратились в
рыдания и не привлекли госпитального персонала. От
слез стало легче и я вспомнил свои строки:
Бог слезы дал не для отчаянья,
Как дождь дает не для беды,
В слезах - надежда и раскаянье,
В дожде - награда за труды.
Надо что-то предпринимать, не медля ни минуты.
На столике возле кровати лежала бумага. Лежа на
спине, я кое как написал о своем безвыходном поло¬
жении в «Новое русское слово». Я знал, что в редак¬
ции работают люди, которые не останутся равнодуш¬
ными к моим воплям и непременно что-то сделают для
облегчения моего положения.
1-41|

Как в раннем детстве, при всякой обиде со сторо¬
ны злых людей и при всяком несчастье я бежал к
матери с криком: «Мама!», так теперь, очутившись вне
родины, я со всякой бедою спешил в «Новое русское
слово» с воплем: «Помогите!» Да и один ли я? О, како¬
му множеству обездоленных людей помогла газета!
Профессор Принстонского университета Григорий
Порфирьевич Чеботарев, прочитав газетную заметку
об	осложнении в деле Березова, немедленно связал¬
ся с сенатором штата Нью-Джерси и попросил его
срочно внести в Конгресс «Прайвет билл» об оставле¬
нии Березова в Соединенных Штатах.
Я никогда не видел профессора Чеботарева, но при
издании моей первой книги он первым прислал щед¬
рый взнос, попросив выслать по выходе книги в свет
только два экземпляра, а не десять, полагавшихся
ему.
Вскоре после этого журналист А.Дикий напечатал
в «Новом русском слове» статью о таких людях, как
Березов. Их фальшивое положение в Америке (иска¬
жение или скрывание прошлого) он назвал «Березов¬
ской болезнью». Эти два слова были подхвачены все¬
ми русскими газетами и сразу стали крылатыми.
"БЕРЕЗОВСКАЯ БОЛЕЗНЬ"
7	июня 1952 года редактор «Нового русского слова»
Марк Ефимович Вейнбаум поместил в газете статью
«Березовская болезнь». Она стала началом кампании,
в которой приняли участие широкие круги русской
общественности не только в Соединенных Штатах, но
и во всех странах русского рассеяния. Марк Ефимо¬
вич писал: «О Березовской болезни заговорили, нако¬
нец, в Конгрессе, единственном учреждении, способ¬
ном прописать радикальный метод ее лечения. И про¬
изошло это, главным образом, благодаря настойчиво¬
сти одного человека, профессора Принстонского уни¬
верситета Г.П.Чеботарева, обратившего внимание се¬

натора Смита из Нью-Джерси на дело писателя Ро¬
диона Березова».
Не имея возможности полностью включить статью
М.Е.Вейнбаума в книгу, привожу из нее некоторые вы¬
держки: «Сенатор Смит получил разрешение внести
в официальный орган Конгресса статью из газеты «Нэ-
варк Сандей Ньюс» от 18 мая как дополняющую то, что
он говорил в Сенате... Статья эта сообщает о деле Бе¬
резова, о том, как профессор Г.П.Чеботарев, узнав из
нью-йоркской антисоветской газеты «Новое русское
слово» о случившемся, убедил сенатора Смита всту¬
питься за Акулыпина-Березова... Газета дальше ука¬
зывает, что насильственная репатриация в Советский
Союз, производившаяся союзниками до 1946 года, а
в некоторых случаях даже позже, вынудила тысячи
перемещенных лиц, родившихся в Советском Союзе,
скрыть свое происхождение и утверждать, что они
родились в Польше, Прибалтике или других странах.
Под вымышленными именами многие из них приеха¬
ли в Соединенные Штаты. «Сенатор Смит, респуб¬
ликанец из Нью-Джерси, — пишет нью-йоркская га¬
зета, — добивается, чтобы Конгресс принял меры с
целью освобождения находящихся здесь беженцев из
Советского Союза от так называемой «Березовской
болезни».
Вопрос о «Березовской болезни» поставлен на оче¬
редь. Но этого мало. Конгресс завален законопроекта¬
ми и может об этом вопросе забыть, если мы не бу¬
дем ему напоминать о нем, если мы не покажем, что
заинтересованы в возможно скором избавлении наших
соотечественников от «Березовской болезни».
Нужен закон, который даст возможность «березов-
цам» избавиться от опасности высылки и предоставит
им право принять американское гражданство под
собственными, а не вымышленными именами.
Как добиться проведения этого закона? На первых
порах я предлагаю вниманию читателей два письма —
одно на имя сенатора Смита, другое на имя сенатора
Мак-Кэррэна. Оба письма напечатаны в сегодняшнем
номере газеты и содержат благодарность сенаторам за

уже сделанное и просьбу оказать дальнейшее содей¬
ствие.
Вырежьте (или перепишите) оба письма, подпиши¬
те их сами и собрав возможно больше других подпи¬
сей среди русских и американцев, отправьте их либо
сенаторам по указанным в них адресам, либо в «Но¬
вое русское слово». Чем больше будет таких писем,
тем вернее будет дело.
«Березовская болезнь» излечима. Но только деятель¬
ное участие русских организаций и отдельных русских
людей сможет ускорить курс ее лечения».
отклики
Я привел почти половину статьи Марка Ефимовича.
Читатели могут представить мою радость по прочте¬
нии ее. В душе затеплилась надежда на благоприят¬
ный исход моего дела. Меня удивляла изобретатель¬
ность редактора, я был полон благодарности ему за
удивительное в наше время человеколюбие.
Русские люди в Соединенных Штатах, Канаде, Ав¬
стралии, Франции, Бельгии, Аргентине, Чили, Бра¬
зилии и других странах, познакомившись со статьей
о «Березовской болезни», собирали подписи под пе¬
тициями сенаторам Смиту и Мак-Кэррэну — в церк¬
вах после богослужений, на спектаклях, на деловых
собраниях, на именинах, на свадьбах и крестинах. В
адрес газеты на мое имя многие соотечественники (ста¬
рые и новые эмигранты) присылали письма сочувст¬
вия и одобрения, давая советы и предлагая матери¬
альную помощь, если я в ней нуждаюсь.
Откликнулся и М.Колосов, автор нашумевшего
дневника: «Прыжок из ада», депортированный из Ав¬
стралии в Германию. Он писал: «Дорогой Родион Ми¬
хайлович!
Очень огорчены ответом Вашингтона на Вашу кас¬
сацию, однако мы верим, что из этой борьбы с неспра¬
1144

ведливыми законами и отчаяньем Вы выйдете побе¬
дителем. Мы убедительно отговариваем Вас от каких
бы то ни было мрачных мыслей. Пишущему необхо¬
димо пережить всё, чтобы лучше писать. Но самое
главное: даже депортация не означает конца физи¬
ческого и духовного существования. Мы на себе это
испытали, Вы можете нам поверить. Иногда мне хочет¬
ся поднять шум в австралийских газетах вокруг моей
истории, а иногда думаю: наплевать, будь, что Бог по¬
шлет. Пока всего Вам хорошего. Михаил Колосов».
Через четыре года этот человек, когда-то сделав¬
ший «Прыжок из ада», добровольно, вместе с семь¬
ей, которой обзавелся в Европе, снова, по каким-то
соображениям «прыгнул в ад».
Особенное рвение в мою защиту, продиктованное
христианским человеколюбием, было проявлено ми¬
трополитом Леонтием. Приведу несколько строк из ста¬
тьи Е.Яковенко, напечатанной в «Новом русском слове»
21 июня 1952 г.: «Прочтя в газете от 7 июня статью
М.Е.Вейнбаума «Березовская болезнь», первосвятитель
Русской православной церкви в Америке митрополит
Леонтий близко принял к сердцу добрый почин в деле
развертывания кампании по ускорению проведения в
Конгрессе соответствующего билля. После митропо¬
личьего богослужения в Свято-Покровском соборе
8	июня православные христиане были призваны с ам¬
вона поддержать названную кампанию.
Молящиеся горячо откликнулись на призыв своего
архипастыря и в тот же день дали 552 подписи под пе¬
тициями сенаторам А.Смиту и П.Мак-Кэррэну. Но ми¬
трополит Леонтий на этом не остановился. На состояв¬
шемся 12-13 июня заседании Большого Архиерейско¬
го Собора в городе Челси владыка Леонтий произнес
свое пастырское слово, в котором дал краткую исто¬
рию происхождения «Березовской болезни».
«Православная церковь поможет «березовцам» очи¬
ститься от тяготеющего над их душами невольного
прегрешения, поможет им стать честными американ¬
цами по свободному изъявлению их воли», — закон¬
чил свое слово митрополит Леонтий.

Собор постановил: дать указание *$сем православ¬
ным приходам принять деятельное участие в прове¬
дении кампании борьбы с «Березовской болезнью».
В связи со сбором подписей под петициями двум се¬
наторам почти во всех русских газетах в эмиграции
стали появляться статьи о «Березовской болезни». В
газете «Россия» этому вопросу много внимания уделил
юрист КНиколаев. Но чаще всех остальных напоми¬
нала о Березове и «Березовской болезни» самая рас¬
пространенная, самая старая и самая авторитетная и
любимая газета - «Новое русское слово».
Вот несколько строк из большой статьи НВороно-
вича на эту тему: «К счастью, каждая, во время за¬
хваченная болезнь, - излечима. С «Березовской болез¬
нью» борются сейчас опытные врачи - американские
и русские общественные деятели, понявшие и изу¬
чившие причины и историю этой болезни. Когда уда¬
стся перебороть «Березовскую болезнь», когда она
перестанет угрожать заболевшим ею депортацией и
другими карами, десятки тысяч новых эмигрантов
воспрянут духом, избавятся от гнетущего страха и
снова войдут в свою родную семью.
Я верю, что «Березовская болезнь» и привитый дол¬
голетним бесправным положением страх, от которого
до сих пор, несмотря на пребывание в самой свобод¬
ной стране мира, не могут избавиться десятки тысяч
людей, будут скоро изжиты. И тогда десятки тысяч
выздоровевших, бывших «дипи», перестанут бояться
называть себя русскими, вольются в русские эмиг¬
рантские организации и добровольно, не ожидая при¬
казаний свыше, примут участие в общей нашей борьбе
с угнетающими все народы СССР, и в особенности —
русский народ, узурпаторами».
|l46

ПРИВЯЗАННОСТЬ К МИРУ
Я пролежал в госпитале месяц, показавшийся мне
вечностью. В предпоследний день пребывания на боль¬
ничной койке я написал такие строки:
Ошибки. Болезнь. Неудачи.
Хоть с камнем на шее - в реку.
Довольно мне жить по-собачьи,
Пора поумнеть дураку!
Опасно в толпе пребыванье,
Сжиганье себя ни за грош.
Ценою большого страданья
Я понял, где правда, где ложь.
Несколько месяцев после госпиталя я ходил на ко¬
стылях. Прооперированная нога оставалась в гипсе до
колена. День снятия гипса с ноги был днем большой
радости. Я снова стал похожим на нормального чело¬
века. Но душа моя оставалась на костылях, она была
всё еще в гипсе греха, беспомощной инвалидкой. В тот
же день я поспешил в зал «Русского Центра» на оче¬
редной концерт. Многие поздравляли меня с возвра¬
том к здоровой жизни и приглашали в гости. Но боль¬
ше всех была рада балерина Татьяна Светланова, та
самая, работая у которой в качестве перестановщика
декорации, я раздробил себе ногу и надолго выбыл из
строя. Она посещала меня в госпитале, всегда прино¬
ся целый мешок фруктов. В антракте, отозвав меня в
сторону, она сказала:
—	Как я рада, что вы опять на двух ногах, без про¬
тивных деревянных подпорок. Я предчувствовала это,
когда писала свою пьесу «Веселая ярмарка»...
—	Какая связь вашей пьесы с моими ногами?
—	Очень большая: роль коробейника-скомороха на¬
писана специально для вас. Ваши ноги в этой пьесе
будут также нужны, как и руки: руками вы будете
аккомпанировать частушкам, а ногами — плясать.
—	Чтобы меня снова наказал Бог?
147|

—	Не накажет, — уверенно сказала балерина, —
Бог всегда на стороне бедных и одиноких. Он знает,
что я бьюсь, как рыба об лед, добывая средства на кров
и пропитание... Успешная постановка пьесы поможет
мне заштопать многие дыры. Умоляю вас: не отказы¬
вайтесь, докажите свое христианство не на словах,
а на деле.
—	Как на меня посмотрит русская колония? Раздро¬
бленная нога, костыли, гипс, беспомощность, отчая¬
ние, безвыходность и вдруг, сразу после этого,
скоморошество, частушки, балалайка, дрыганье но¬
гами, точно мне 18 лет! Не забывайте, что мне стук¬
нуло уже 56!
—	Это ничего не значит! Увидев вас пляшущим,
все только порадуются! Имейте в виду, что у вас
самая веселая роль, вы будете всех смешить до упа¬
ду, а ведь вы сами любите повторять русскую народ¬
ную пословицу - смех для здоровья — лучше, чем
масло коровье... Я не отойду от вас, пока вы не дади¬
те согласия.
Артистическая натура, врожденная мягкотелость,
сочувствие одинокой бедной женщине заглушили го¬
лос благоразумия - и я... согласился. Начались репе¬
тиции. Мне трудно было отделаться от мысли, что все
эти искусственные слова, движения, прибаутки —
сплошная пустота, никчемность. В этом могут прини¬
мать участие дети, в лучшем случае подростки, но
не человек, серьезные статьи которого печатаются в
эмигрантских газетах и над которым висит «Дамоклов
меч» депортации, хотя подписи добрых соотечествен¬
ников под петициями двум сенаторам продолжают идти
отовсюду.
Я говорил и двигался на репетициях, скрепя серд¬
це, всё время испытывая чувство неловкости, как
уличенный в чем-то преступно глупом. Только мате¬
риальные затруднения артистки удерживали меня на
сцене. «Чтобы выручить человека из беды, можно
пойти на сделку с совестью», — говорил я себе в уте¬
шение, но это не утешало меня: нельзя для спасе¬
ния одного убивать ни в чем неповинного другого, а
1148

своим участием в «Веселой ярмарке» я убивал себя
морально.
СЪЕЗД НА "РУССКОЕ ГОРЕ"
За неделю до спектакля я впервые случайно по¬
пал на собрание евангелистов. В баптистской церкви
на «Русской горе» проходил годовой съезд Калифорний¬
ского объединения верующих. Съехалось много наро¬
ду из Лос-Анджелеса, Сакраменто, Кермана. С востока
был приглашен известный проповедник Вацлав Вой¬
та, чех по национальности. Всё было необычным для
меня на этом собрании: и стройное общее пение еван¬
гельских гимнов под аккомпанемент фортепиано, и
выступление прекрасного хора под управлением пас¬
тора П.В.Потлова и мастерское чтение поэмы «Капи¬
тан Бопп» Надеждой Ниденс. Слева от меня сидел хри¬
стианский поэт Николай Водневский, справа — поэт
Владимир Горбач. Мы познакомились на этом собра¬
нии. После концертной программы говорил Войта. Пе¬
ред проповедью он прочитал 15-ю главу Евангелия от
Луки — о пропавшей овце, о затерявшейся и най¬
денной драхме и о блудном сыне. Говорил он хорошо,
убедительно, зажигательно, проникновенно. Главная
часть проповеди была посвящена блудному сыну. Слова
проникали в мою душу, как дождь в иссохшую почву.
Мне казалось, что проповедник говорит обо мне,
ушедшем от своего Небесного Отца, обанкротившем¬
ся, голодающем духовно, питающемся свиными рож¬
ками... Надо вернуться, как можно скорее, в Отчий
дом, надо выполнить обещание, данное Богу в тесной
траншее под убийственным неприятельским огнем в
октябре 1941 года! Но как это сделать?
После своего слова проповедник стал приглашать
всех обремененных грехом к кафедре для публичного
покаяния. Все присутствующие в молитвенном доме
запели:
14э|

Спасенье вечное Христос
На землю нам принес,
Он отразил греха напасть
И дал с Собой нам часть.
Напев был минорный, хватающий за душу. Слова
припева повторялись дважды:
О сердце, не смущайся, верь,
Прими Христа теперь!
Слезы текли из моих глаз, душа стонала, рвалась
вперед, к кафедре, чтоб покаяться во всех прегреше¬
ниях и начать новую жизнь, но дьявол внушал:
—	Ты можешь это сделать потом, а не теперь, когда
идут усиленные репетиции пьесы... Не забудь: ты игра¬
ешь главную роль, через неделю тебе нужно плясать
и петь...
|l50

Два голоса звали меня к себе в эти минуты: голос
Христа и голос князя мира. Видя мои слезы, соседи
справа и слева убеждали выйти к кафедре.
—	Если вы стесняетесь, выйдем вместе.
Но страх удержал меня: голос дьявола оказался бо¬
лее убедительным.
Репетиции в этот вечер не было. Вернувшись до¬
мой, я не находил места от угрызений совести. Нервы
мои были напряжены до предела. Мне казалось, что
я слышу голос самого Бога:
—	Обманщик! Неверный! Трус! Так-то ты служишь
Мне?! Где твое обещание, данное в минуту смертель¬
ной опасности на фронте? Неужели Я оставил тебе
жизнь для того, чтобы ты кривлялся в какой-то жал¬
кой пьеске? Я не верю больше твоим словам и твоим
дешевым слезам. Не обращайся больше ко Мне в
катастрофические моменты! Сколько раз Я спасал тебя
и на родине, и на фронте, и в лагере беженцев, и в
Америке. Чем ты поступился ради Меня? Земная
тщета, мелкое честолюбие, аплодисменты, человече¬
ская лесть для тебя дороже всего!
Что я мог возразить этому справедливому голосу
свыше? Только немедленным действием, только
переходом с широкого пути на узкий я мог оправдаться
перед Творцом. Я позвонил Светлановой:
—	Таня, я не могу участвовать в вашей пьесе.
—	Вы шутите? — дрогнул ее голос.
—	Нет, вполне серьезно! Вы успеете найти замену
на мою роль. Звоните сейчас же господину Саблинско-
му.
В ответ послышался истерический вопль, потом раз¬
дался какой-то грохот. Никаких просьб... молчание... Я
положил на рычаг телефонную трубку, а через час-
полтора начались телефонные звонки от участников
пьесы. Прежде всего я узнал, что мой отказ парали¬
зовал артистку. У нее отнялись ноги. Она упала, как
мешок на пол. Ее стоны услышала квартирная хозяй¬
ка и вбежала помочь. Светланова попросила позвонить
по одному из телефонов в записной книжке и сказать
о своем тяжелом положении квартирантки. К балери¬
не приехал певец Ильин. Плачущим голосом она рас¬
1511

сказала ему о моем отказе. Он созвонился с некоторыми
другими участниками пьесы. И вот теперь они убеж¬
дали меня не отказываться от участия, играя на стру¬
нах жалости, сочувствия, человеколюбия и «подлин¬
ного христианства» — на деле, а не на ханжеских
словах о высшей добродетели. Уговоры были успеш¬
ными и на следующий вечер вместо того, чтобы идти
на духовный съезд, я отправился на... репетицию. Дья¬
вол одержал крупную победу. Христос стоял за две¬
рью моей души и плакал.
В первых числах декабря я переехал на жительст¬
во в Лос-Анджелес. Дамский комитет «Русского Цен¬
тра» устроил прощальное чаепитие и преподнес мне
коричневый кожаный портфель. А.В.Лукашкин от
корпорации «Русской жизни» (редактором в то время
был Чазов) вручил мне чек на 25 долларов.
В дневнике накануне отъезда я записал: «Что надо
крепко запомнить на новом месте? Поменьше говорить
о себе. Не тратить время на пустяки: гостеванья, име¬
нинные стихи, переливание из пустого в порожнее.
Ценить одиночество. Не распоясываться перед первым
встречным. Держать язык за зубами. Не метать бисе¬
ра перед свиньями. Не отзываться плохо даже о пло¬
хих людях. Всё это необходимо для спокойствия в
жизни».
ПОСДКДНЯЯ ПЫТКА
П о приезде в Лос-Анджелес я остановился на
жительство у нового эмигранта, баптиста П. Бондарен¬
ко, который был старше меня на десять лет.
Артистический кружок Лос-Анджелеса обрадовал¬
ся: «Приехал хороший артист». Меня сразу пригласи¬
ли для участия в пьесе Максима Горького «На дне»,
в роли странника Луки. Хозяин квартиры ультиматив¬
но потребовал, чтобы я отказался от участия в спек¬
такле. Но я сказал ему, что это невозможно. Правда,
немного позже, я сам увидел, что пьеса, когда-то
|l52

создавшая целую эпоху, в наше время звучит, как
скверный анахронизм.
За неделю до спектакля ко мне пришел известный
евангелист Иоанн Марк. Он говорил со мною три часа.
Его доводы в пользу жизни, в основе которой христи¬
анские принципы, были неотразимы. Я понял, что пре¬
ступно откладывать самое главное: вступление на
«узкий путь». Мое участие в светской пьесе показа¬
лось мне пошлым, недостойным серьезного человека,
безрассудным. В тот же вечер я позвонил режиссеру
Михайлову и попросил освободить меня, заменив дру¬
гим артистом. Режиссер сказал: «Если артист Тихоми¬
ров, когда-то игравший эту роль, согласится, вы сво¬
бодны». Тихомиров согласился. Это было в 8 часов
вечера, а через два часа он умер от разрыва сердца.
Князь мира пошел на убийство, чтобы только не вы¬
пускать меня из своих лап. Заменить меня было не¬
кем и я должен был довести начатое до конца. С тя¬
желым чувством я готовился к спектаклю. Душа моя
уже не принимала в нем участия. Я был роботом,
механизмом, заранее предчувствуя полный провал
постановки.
Никогда не забуду этого страшного дня: 10 января
1953 года! Загримированный стариком я выходил на
сцену, как на эшафот, где мне должны отрубить го¬
лову. Я не понимал слов, которые произносил под
суфлера, как попугай. Всё нутро горело. Стыд испе¬
пелял меня. Я был сам не свой. Из-за этого в зритель¬
ном зале раздавался хохот в те моменты, когда, обыч¬
но, все плачут. Режиссер метался за кулисами и рвал
на себе волосы. Когда я уходил со сцены, он набрасы¬
вался на меня с кулаками: «Вы режете всех нас!.. На
сцене только ваше тело, а нам нужна душа...» — «Что
же я могу поделать, если она не может принимать
участия в спектакле?» Я жадно пил холодную воду, но
это не помогало.
Пьеса не имела успеха. Это были мои последние
пытки, мой последний позор. Ночью я не спал, подво¬
дя итоги пройденного жизненного пути. С болью в
душе я отмечал: «Ничего серьезного мною не созда¬
15з|

но. Драгоценные годы потрачены на пустяки». Зажег
лампу. Написал:
Бессонница отогнала забвенье.
Уже светает. Пятый час утра.
Вся жизнь припомнилась,
как представленье,
Как скучная, ненужная игра.
Тоска. Смущенье. Бытия остатки
Вернут ли мне утраченную честь?
Возможно ли исправить опечатки
И книгу жизни заново прочесть?
ПЕРВЫЙ ШАГ К СВЕТУ
J то случилось в воскресенье. Утром хозяин повел
меня в «Славянский очаг благовестия», в Голливуде.
Собрание открылось гимном:
Мои все согрешенья
Несу к ногам Христа.
Дарует Он прощенье
И мир Свой у креста.
Святая кровь омоет,
Все пятна убелит,
Вину мою покроет
И раны исцелит.
Слова целиком относились ко мне. Я не мог удер¬
жать слез, которые каждую секунду готовы были
перейти в громкие рыдания. Проповедник Павел Ио¬
сифович Рогозин, стоявший за кафедрой, понимал мое
состояние. Его слово было посвящено таким, как я,
которые много лет ищут мира, покоя и радости, но
не хотят сделать последнего шага навстречу Христу,
протягивающему к ним Свои пронзенные руки. После
проповеди он предложил выйти к кафедре всем, кто
хочет сложить свои прегрешения у ног Спасителя.
|l54

И тогда сатана мобилизовал все свои резервы, что¬
бы удержать меня на скамейке. Он нашептывал мне:
«Изменяя вере отцов, ты делаешь дерзкий вызов всей
русской общественности в эмиграции, ты обрекаешь
себя на изгнание из многих организаций, в которых
уважаем и любим. Вспомни, какая у тебя крепкая
дружба с православным духовенством. Ты посвящал
вдохновенные стихи высшим зарубежным иерархам,
часто выступал как поэт на чаепитиях, организуемых
сестричествами разных церквей. Ты был душой мно¬
гих кружков, тебя ценили как остроумного собесед¬
ника, талантливого декламатора, как русского до
мозга костей. Отозвавшись сейчас на призыв евангель¬
ского проповедника, ты поставишь над всем своим
прошлым и настоящим крест! А твое будущее?.. Как
писатель, ты будешь конченным. Круг твоих тем ка¬
тастрофически сузится. О чем ты должен будешь пи¬
сать? Только о Боге, а разве этим исчерпывается
мировая литература? Кроме Бога всё тебе будет за¬
прещено. Твоя жизнь из цветущего сада превратится
в скучнейшую однообразную пустыню. Тебе нельзя
будет выпить рюмку водки под соленый огурчик, вы¬
курить папиросу, рассказать веселый анекдот... Доб¬
ровольно лишая себя всех удовольствий мира, ты
наклеишь на себя ярлык, который вызовет всеобщее
презрение: «Сектант!» Какой ужас охватит всю мыс¬
лящую русскую эмиграцию, когда она узнает, что
Березов дезертировал из рядов активной элиты и пе¬
рекочевал в стан полуграмотных и совсем неграмотных
верующих...»
Слушая эти нашептывания, представляя всё это,
я закрыл от страха глаза. Сердце сжималось. Хотелось
услышать другой голос. И я услышал его. Это был го¬
лос Христа: «Пусть против тебя ополчится весь мир,
на твоей стороне буду Я. С кем ты предпочитаешь идти
по жизненной дороге — с греховными удовольствия¬
ми под руководством сатаны или со Мною, пролившим
за тебя кровь на Голгофе?»
«С Тобой!» — мысленно ответил я. И тогда будто тя¬
желый камень упал с моей души в зияющую бездну.
Освобожденный от этого многолетнего груза, я легко
|l56

вышел к кафедре и стал на колени. Моя молитва была
долгой, слезной, неумелой. Я просил Христа поддер¬
жать меня, очистить от накопившейся за долгие годы
нечистоты, простить все мои тяжелые прегрешения...
Обилие слез мешало говорить. Я почувствовал руку
проповедника на моей голове. Он молился за меня.
После молитвы я встал. Ко мне стали подходить с
поздравлениями. Многие обнимали и целовали меня. А
я испытывал легкость, которую чувствует лагерник,
выйдя из бани: вся грязь смыта, тело кажется неве¬
сомым... У моей души выросли крылья и теперь она
парила в облаках радости.
Я медлил 12 лет. О, как много было потеряно за это
время! Хотелось наверстать упущенное. Найдя
драгоценный клад, я хотел всем и каждому сказать:
«Вы можете обрести эти сокровища, не откладывай¬
те на старческие годы самого главного, «ищите Гос¬
пода, когда можно найти Его, призывайте Его, когда
Он близко!» (Ис. 55:6).
НЕНАВИСТЬ, КЛЕВЕТА,
ГОНЕНИЯ
114 ое крещение состоялось 8 августа 1953 года.
Накануне я всю ночь не спал, припоминая свое про¬
шлое. О, сколько раз моя жизнь была на волосок от
смерти, но по беспредельной любви Божией я оста¬
вался живым там, где погибали тысячи справа и сле¬
ва от меня. Бог видел мою греховность, но терпел и
ждал. И вот Он дождался: утром я буду принимать
крещение. Родились строки:
Когда душа поет от восхищенья,
Уснуть нельзя, и я не спал всю ночь.
Мелькали грешной юности виденья,
И, как чужие, уходили прочь.
157I

Взлетает сердце к горнему все чаще —
Какие беспредельные края!
Я жив Христом, Он — Друг мой настоящий,
Рожденный свыше, радуюся я.
Друзья мои, порадуйтесь со мною,
Как радуются солнцу и весне:
Я поднят светоносною волною,
Как хорошо сегодня с вами мне!
О моем крещении узнали бывшие друзья, немед¬
ленно превратившиеся в моих врагов. Они пришли по¬
смотреть, как меня будут крестить, чтобы потом пи¬
сать в русских газетах ужасные статьи, полные ядо¬
витого вымысла и необоснованных обвинений. Они
называли меня беспринципным изменником вере от¬
цов, ищущим легкой жизни. Многие были уверены,
что меня «купили». Один очень известный голливуд¬
ский литератор, когда-то друживший со мною и час¬
то приглашавший к себе на ночлег, написал обо мне
статью «Цена бесстыдства», поместив ее в духовном
журнале. Статье был предпослан эпиграф: «А скажи-
ка, гадина, сколько тебе дадено?»
Писатель Борис Солоневич написал развязно-недо¬
уменное письмо, которое заканчивалось вопросом: «А
всё же я сгораю от любопытства, какую сумму вру¬
чили вам баптисты за измену православию?»
Более всего меня огорчило письмо от друзей, кото¬
рые когда-то жили, как и я, в Австрии. Я часто бы¬
вал у них. Они знали мои жизненные установки, прин¬
ципы, идеалы. Я переписывался с ними, приехав в
Америку, радовал их посылками, посылал им свои
книги. Лучше их меня не знал никто и всё же у них
не нашлось иного объяснения переменам в моей жиз¬
ни, кроме... соблазна долларами.
Пастыри, профессора, литераторы писали мне
письма, полные недоумения и осуждения. Кое-кто из
знакомых советовал мне ответить гонителям через
прессу. Но я не хотел «оправдываться». В чем оправ¬
дываться человеку, душа которого была всю жизнь
грязной и, наконец, очистилась? Разве оправдывается
|l58

бывший алкоголик в трезвости или слепой, ставший
зрячим?
—Если вы не ответите на хулу, то многие чита¬
тели могут подумать и поверить, что вы действительно
ужаснейший человек, — говорили мои доброжелате¬
ли. Таким я отвечал словами Христа: «Горе вам, ко¬
гда все люди будут говорить о вас хорошо» (Лука 6:26).
Я усиленно молился, чтобы Господь укрепил мою душу
в эти месяцы и годы моей жизни, когда люди восста¬
ли против меня. Я утешался тем, что и у псалмопевца
Давида было множество недоброжелателей. «Посмот¬
ри на врагов моих, как много их и какою лютою нена¬
вистью они ненавидят меня», — жаловался он в 24-м
псалме.
Вот одна из моих молитв того времени:
О Боже мой, обереги меня
От мстительности, зависти, богатства:
Они — собратья адского огня,
Плеть сатаны, кощунство, святотатство.
Веди меня апостольским путем
По всей земле: по городам и селам,
Дай все найти мне в царствии Твоем.
Дай силу — жечь сердца людей глаголом.
К Тебе пришел я через грех и мрак,
Чрез слезы, сокрушенье, покаянье,
Я без Тебя был немощен и наг,
С Тобою я в нетленном одеянье.
Все, чем наш мир прославлен, знаменит,
Лишь суета, лишь — взлет ракеты,
тленность.
С Тобою я, как юноша Давид,
Сразивший Голиафову надменность.
О, как, Господь, Ты одарил меня!
Что я воздам Тебе за все за это?
Веди меня, от дьявола храня,
Как Твоего глашатая-поэта!
Пусть будет добрым семенем мой стих.
Всем существом Тебя я ощущаю.
Всю силу слов, способностей моих —
Тебе, Господь, отныне посвящаю!
15э|

ТЯЖЕЛАЯ РАБОТА
Почти три года я вел переписку с издательством
имени Чехова. Книга «Слово за решеткой» (о советской
литературе) была отвергнута. Послал другую — сбор¬
ник рассказов из крестьянской жизни. Рассмотрение
рукописи откладывалось с месяца на месяц. В конце
концов был получен отказ. Конечно, одолевало недо¬
умение: некоторые писатели напечатали в издатель¬
стве по три книги — и не какие-нибудь шедевры, а
всё, что наскребли в своей затхлой творческой кла¬
довке.
Вторичный отказ был пережит мною очень болез¬
ненно, потому что я возлагал большие надежды на
материальную поддержку со стороны издательства.
Средств у меня не было никаких. Здоровье после гос¬
питаля не позволяло взяться за тяжелую физическую
работу, а легкой не находилось.
Через неделю после своего крещения я поступил
чернорабочим на кухню, где готовилась пища на 400
человек еврейского приюта для престарелых. Условия
были такие: питание, комната в общежитии и 90 дол¬
ларов в месяц. Почти все восемь часов я должен был
работать на ногах: мыть посуду, резать овощи, ста¬
вить кастрюли на плиту, вынимать из духовки жаров¬
ни, убирать кухню, чистить котлы и баки и т. д. Са¬
мым опасным считалось — вынимать огромные метал¬
лические жаровни из духовки и ставить на тележку.
Жаркое в соусе почти до краев. Две ручки очень малы
и неудобны. Вес жаркого вместе с жаровней — не
менее двух пудов. Когда духовка открывалась, отту¬
да обдавало жаром, соус бурлил. Вооружившись тряп¬
ками, за неимением специальных рукавиц, я подни¬
мал жаровни и ставил их на тележку. Толстая, кру¬
глолицая, почти всегда очень серьезная, повариха Роза
то и дело повторяла:
—	Осторожней! Все рабочие кухни обваривались со¬
усом и лежали в госпитале!
|l60

Нечего сказать: хорошее утешение и ободрение! От¬
крывая духовку, молился: «Господи, спаси от
катастрофы! Увеличь мою физическую силу...»
Комната в общежитии освободилась для меня толь¬
ко через две недели. Первый день работы показался
очень длинным. До моей квартиры от места работы
нужно было ехать автобусом больше часа.
Ложась в постель, завел будильник на 5 часов утра.
Проснувшись на другой день, я к своему ужасу уви¬
дел, что правая оперированная нога сильно опухла. Я
не мог ступить на нее, не мог сделать ни одного шага.
О том, чтобы обуться, нечего было и думать: разме¬
ры ноги увеличились вдвое. Что делать? Как добраться
до места работы? Как продержаться на такой ноге
восемь часов? Вспомнил об эластичном бинте, кото¬
рый хранился у меня с момента выхода из госпиталя.
Стянув ногу бинтом, я мог двигаться на ней. Так как в
ботинок она не влезала, сунул ее в ночную туфлю. Так
и поехал на работу: левая нога в ботинке, правая - в
туфле. На всякий случай, другой ботинок взял с со¬
бою. На место работы явился за 20 минут до начала.
Повариха, взглянув на мои ноги, испуганно спроси¬
ла:
—	Как же вы будете работать?
—	Так же, как вчера.
Это было в воскресенье. Выходной день у меня был
по вторникам. Я знал, что в 10 часов утра мои братья
и сестры по новой вере соберутся на молитву. Позво¬
нил по телефону одному из членов общины:
—	Положение мое катастрофическое: оперирован¬
ная нога так опухла, что я не знаю, как буду рабо¬
тать. Боюсь, меня прогонят, если я буду двигаться, как
больной. Мне во что бы то ни стало нужно быть здоро¬
вым, чтобы удержаться на этой работе. Молитесь обо
мне: для Бога нет ничего невозможного.
В 10 часов утра я стоял возле большой мясорубки,
запихивая в нее пестиком вместе с кусками мяса очи¬
щенные луковицы. Нога ныла, хотелось лечь или, в
крайнем случае, сесть. Прошло минут пятнадцать. И
вдруг я ощутил во всем теле необычную легкость и
16l|

бодрость. В ноге — никакой боли! Я попробовал обуть
ее в ботинок — вошла без всякого затруднения.
|l62

—	Чудо! Чудо! — закричал я в восторге. — Бог от¬
ветил на молитвы моих братьев и сестер!
Повариха посмотрела на меня с недоумением. Нахо¬
дившийся в кухне подвозчик продуктов, по нацио¬
нальности чех, на ломаном русском языке попросил
меня объяснить, как могло произойти чудо, если мою
ногу никто не трогал? Как, больная пятнадцать ми¬
нут тому назад, теперь она совершенно здорова? Я
сказал, что более 25 человек сейчас молятся обо мне.
—	Вы верите в силу молитвы?
—	Верю. Если молитва даже одного человека мо¬
жет совершить чудо, то что же говорить о молитве
всей церкви?
Переобувшись, я двигался по кухне, как ни в чем
ни бывало, к удивлению поварихи. Во время обеда она
положила на мою тарелку двойную порцию жаркого.
Я сказал ей:
—	Вы очень добрая, Роза...
—	А вы думали, я ведьма? — спросила она.
—	Нет, я этого не думал, меня только удивляли
ваши очень грустные глаза...
—	Переживите то, что пережила я, и ваши глаза
станут такие же...
В свободную минутку я присаживался и писал сти¬
хи. Чех-подвозчик просил меня читать ему каждое
новое стихотворение. Повариха, узнав, что я писа¬
тель, прониклась ко мне большим уважением и теперь
сама часто предлагала «отдохнуть и написать стихи».
В один из дней она была по-матерински предупреди¬
тельна и даже угостила печеньем, принесенным из
дому. Я вспомнил о своей матери, умершей в 1934 году
в 80-летнем возрасте. Она всегда носила в карманах
какие-нибудь гостинцы для своих и чужих детей. Па¬
мять воскресила весенний солнечный день, когда мне
шел только пятый год и в кухонном пару еврейского
приюта, под шипенье убегающих из кастрюль соусов,
родилось стихотворение:

ДАЛЕКИЙ ДЕНЬ
Мать говорит: — Тебе уже четыре,
Годишься ты в помощники отцу.
Луга. Раздолье. Как просторно в мире.
За все спасибо доброму Творцу.
Мать говорит: — Цветы, деревья, птицы -
Всем нам на радость Господом даны.
И хочется от счастья поклониться
В слезах на все четыре стороны.
Мать говорит: — Расти, сынок,
смышленым,
Хороших и плохих не обижай.
Какой простор под синим небосклоном,
С родной земли ведет дорога в рай.
Мать говорит: — Я знаю, мой желанный,
Ты будешь людям доброе давать.
Давно один. Давно — чужие страны,
Но в сердце то, что заронила мать.
СБОРНИК СТИХОВ "РАДОСТЬ"
^ Америке уже были изданы небольшими тира¬
жами три мои книги: «Народные жемчужины», «Дождь
и слезы», «Далекое и близкое». Теперь я решил напе¬
чатать сборник стихов «Радость». Как всегда, разослал
открытки с просьбой — подписаться на книгу до ее
выхода в свет. Подписка дала мне 500 долларов, а за
книгу нужно было уплатить 600, так что из своего
кармана я доплатил сотню.
Книга «Радость» вышла 6 ноября 1953 года. Решил
послать ее не только подписчикам и новым друзьям,
но и тем, с которыми дружил раньше. Один из право¬
славных священников к моей дружеской надписи сде¬
|l64

лал приписку: «Не могу принять» и вернул книгу. Дру¬
гой пастырь написал: «Вашу книгу я бросил в печку».
Епископ Иоанн Сан-Францисский прислал «Духо¬
вую рецензию» в стихах:
Раздается в мире звон.
Снова пишет Родион.
Родионовы стихи —
Это песни от сохи.
Бороздой своей идет
Родион и все поет.
Он поет теперь о том,
Что для мира стало сном,
О великой красоте,
О Спасителе Христе.
Пахарь милый, не молчи,
О святой любви кричи,
Но, зовя всех смертных в рай,
Медом их не поливай,
Чтоб полынью не взошла
Человечья похвала.
Лучше слов припрятать нить,
Смертных слишком не хвалить,
Вправив к радости своей
Осторожность в жизни сей.
Певцу Родиону спасибо за присылку хорошей кни¬
ги «Радость». «Работайте Господеви со страхом и ра¬
дуйтесь Ему с трепетом» (Псал. 2:11).
Епископ Иоанн.

«Рецензию» большого духовного деятеля и прекрас¬
ной души человека я прочитал многим своим друзьям
и знакомым. Всех удивило, что епископ пишет «такие
складные и остроумные стихи».
Впервые я услышал и увидел его в Берлине, на На-
ходштрассе. Тогда он еще не был епископом. Когда я
жил в Австрии, он присылал мне духовную литера¬
туру, хотя мы не были с ним знакомы. После опубли¬
кования в «Новом русском слове» моей повести «Эфед¬
ра», я получил от него письмо, в котором были такие
слова: «Когда вы писали это произведение, над Вашей
душой горели яркие звезды».
В Нью-Йорке я встретился с епископом в салоне
Марии Самойловны Цетлиной, на литературном вече¬
ре в день прилета из Бразилии Михаила Михайловича
Корякова и накануне моего отлета в Калифорнию, в
Монтерейскую школу. В Сан-Франциско я был не¬
сколько раз в его квартире при Троицком соборе. Меня
всегда поражала необыкновенность этого иерарха.
Высокообразованный, внимательный, чуткий и терпе¬
ливый, он всегда казался мне истинным христиани¬
ном, милосердным самарянином, другом всех страж¬
дущих. Его статьи в газетах и журналах, брошюры,
книги и выступления по радио — свидетельствуют о
его скромности, кротости, человеколюбии.
И когда я встречаю грязные статьи в эмигрантских
журналах и газетах об этом духовном деятеле, то не¬
вольно думаю: «Как поворачивается язык, как двига¬
ется рука, как бьется сердце этих людей, когда они
выливают ушаты помоев на современного апостола,
неутомимого труженика нивы Христовой?» Вспомина¬
ются слова из Нагорной проповеди Спасителя: «Бла¬
женны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всяче¬
ски несправедливо злословить за Меня; радуйтесь и
веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так
гнали и пророков, бывших прежде вас» (Матф. 5:11-12).
О книге «Радость» появился сдержанно-доброжела¬
тельный отзыв Ю.К.Терапиано в «Новом русском сло¬
ве». Я переписывался с ним уже несколько лет. Он
никогда не говорил мне, как многие другие: «Бросьте
писать стихи», но всегда советовал больше работать
Il66

над словом, избегать в стихах прозаизмов, холодной
рассудочности, ничего не выражающих слов и предло¬
жений. Больше остальных ему нравились мои стихи «с
деревенской струёй». «Это ваша сфера, — писал он
мне, — там, где вы рассказываете в прозе или в сти¬
хах о деревне, вы, как рыба в воде, это — ваше род¬
ное, близкое вам с детства».
В книге «Радость» ему очень нравилось приведен¬
ное выше стихотворение «Далекий день», написанное
на кухне еврейского приюта, и другое «В детстве».
Вот день далекий: рано поутру
К нам радость в дом спешит без остановки.
Полощутся рубашки на ветру
На узловатой старенькой веревке.
Как паруса, надулись рукава —
Пунцовые, в полоску, голубые...
И зеленеет вдоль плетней трава,
И бродят куры по двору рябые.
Какая красота и благодать,
Как солнышко весною животворно!
Изба бедна, но в ней отец и мать,
Но в ней — любовь, и ласка, и покорность.
Босой, голодный скачешь за порог,
Где радость без конца и без начала.
Какая увлекательность дорог,
Как сердце много светлого встречало.
Восторгов за день в книгу не вместить,
Все для тебя — простор лугов и неба!
Вот так бы жизнь, не мудрствуя, прожить,
Довольствуясь водой и коркой хлеба.
Из стихов, посланных Юрию Константиновичу, но
не вошедших в сборник, он отметил стихотворение
«Русский»:

Очутился русский за границей —
Без родных, без средств, без языка...
Шумный город, все чужие лица,
Ветер. Дождь. Безвыходность. Тоска.
Думает: «А кто же на ночь пустит?
Похлебать бы с черным хлебцем щец...»
Мрак в глазах от голода и грусти:
«Значит, тут, на улице, конец?..»
Прожиты еще в дороге вещи.
Ходит-бродит с утренней зари.
Серый дождь, не затихая, хлещет,
Лопаются в лужах пузыри...
«Вот какое светопреставленье!» —
Крикнул кто-то громко с мостовой.
Захватило душу от волненья:
«Русский! Братец! Милый! Боже мой!»
Вместе с чаем на столе закуски.
Он глядит с надеждою вперед.
В тяжкой скорби не погибнет русский,
Если русский в дом его введет.
В сборнике «Радость» — тридцать одно посвящение
друзьям и знакомым. Некоторых я знал только по
переписке. Мне думалось, что если я помещу в книге
имя того или иного человека, это доставит ему боль¬
шую радость. Увы, некоторые из этих людей даже не
ответили на посланную им книгу, а кое-кто был воз¬
мущен, что я без разрешения предал гласности его
имя. Это стало для меня хорошим уроком на будущее:
оказывается, не всегда доброе побуждение бывает на
пользу другим людям и часто наше внимание и сер¬
дечность воспринимаются, как медвежья услуга. Так
что глубоко прав епископ Иоанн, сказавший:
Но зовя всех смертных в рай,
Медом их не поливай,
|l68

Чтоб полынью не взошла
Человечья похвала.
Мое миросозерцание на новом жизненном этапе
лучше всего выражено стихотворением «Не одиноки».
О, непредвиденность земных стезей:
То яркий день, то нудное ненастье.
Как много прежних отошло друзей,
Как много новых Бог послал на счастье!
Не счесть провалов и душевных мук,
Приютов после длительных блужданий.
О, сколько было тягостных разлук,
Нежданных воскрешающих свиданий!
Бог видел все заранее, Он вел
От радости к раздумью и страданью,
И то, что каждый в мире приобрел,
Обязано небесному вниманью.
Уж вечности покой недалеко,
Но день земной еще цветущ и ярок,
И в сердце вновь, как в юности, светло,
Мгновение любое, как подарок.
О Господи, Ты каждого из нас
Привел сюда на подвиг созиданья,
Мы живы, если пламень не угас,
Цветем, пока боимся увяданья.
Благослови все праздники души,
Все горести, как мудрые уроки,
И в книгу вечной славы запиши,
Что в мире мы с Тобой — не одиноки!
16э|

СРОЧНОЕ дьдо
Лще до переезда в Лос-Анджелес я был переве¬
ден на положение поднадзорного. Раз в месяц мне
нужно было являться на отметку в специальную ком¬
нату Иммиграционного офиса. На столе лежал лист
бумаги для личной расписки поднадзорного. Из карто¬
теки извлекалась моя карточка и на ней отмечалась
дата явки.
Выезжать без разрешения можно было только на
100 миль от Сан-Франциско. Для того чтобы выехать
на большее расстояние, нужно было всякий раз по¬
давать письменное заявление с уважительной моти¬
вировкой отъезда.
После переселения в Лос-Анджелес мое дело было
переслано туда. При первой явке меня продержали два
часа. Из множества вопросов, заданных мне, были и
такие:
—	Переписываетесь ли с родственниками в Совет¬
ском Союзе? С кем? Их имена и адреса.
В половине марта 1964 года в «Новом русском сло¬
ве» появилась статья «Срочное дело» за подписью С.Же-
нук. Вот несколько строк из нее:
«Вопрос о последствиях ялтинской конференции,
вопрос о так называемой «Березовской болезни» снова
поднят перед мировой и особенно американской об¬
щественностью.
В прошлом многие эмигрантские организации, в том
числе и НРС, действовали в данном направлении, но
благоприятных результатов пока не добились. Необхо¬
димо всем этим организациям с новой энергией возоб¬
новить борьбу против бесправного положения значи¬
тельной части новой эмиграции. Неоценимую помощь
могли бы оказать своим личным ходатайством те, кто
уже неоднократно такую помощь оказывал: наши
архипастыри, американские общественные деятели
русского происхождения и наши американские дру¬
зья.
|l70

Действовать нужно немедленно! Необходимо иметь
в виду, что уже в этом году для многих истекает
пятилетний срок пребывания в США, после чего эмиг¬
ранты начнут принимать американское гражданство.
Этот последний этап перехода от многолетней скиталь¬
ческой жизни к законной, оседлой, должен проходить
в совершенно ясной, легальной, спокойной обстанов¬
ке. Будущий американский гражданин должен иметь
право сказать о себе всю правду перед американским
судьей, дающим ему это гражданство, перед своими
новыми согражданами и перед своими детьми (дети
иногда не знают правды!). В противном случае граж¬
данином он будет только формально: в душе, в самом
себе останется вечным изгнанником, осужденным на
пожизненный страх за свою тайну. Не будет он и пол¬
ноценным активным борцом-антикоммунистом. Он бу¬
дет улиткой, спрятавшейся в свою хрупкую «украин¬
скую», «польскую», «югославскую» или еще какую
скорлупу. Время не терпит. Как будут действовать
наши организации: все ли сообща или каждый в от¬
дельности, будет зависеть от их «внешней политики»,
важно, чтобы все начали действовать сразу — в одно
время, в одном направлении и не покладая рук сту¬
чали в дверь, пока она не откроется».
Через две недели на статью С.Женука откликнул¬
ся большой статьей М.Е.Вейнбаум. Статья называлась:
«Опять о «Березовской болезни». Вот к чему призы¬
вал в конце статьи редактор «Нового русского сло¬
ва»: «Необходимо, чтобы за это дело взялись, как
организации, так и отдельные лица. Необходимо пи¬
сать сенаторам и конгрессменам своего штата и посы¬
лать резолюции. Необходимы даже поездки отдельных
делегаций в Вашингтон для свидания с наиболее влия¬
тельными законодателями. Только дружная и упорная
работа может привести к благополучному разрешению
судьбы «березовцев», если не в нынешней сессии Кон¬
гресса, то в следующей.
Способна ли русская эмиграция в Америке на та¬
кое усилие?»
—	Какой вы знаменитый, — говорили мне с улыб¬
кой друзья и знакомые, — вся русская пресса уделя¬
1711

ет вам очень много внимания, а всякому писателю
полезна шумиха вокруг его имени.
Писатель Владимир Пименович Крымов писал:
«Дорогой коллега Березов!
Благодарю за книгу («Далекое и близкое»). Прочли
ее понятно и весьма одобрили. Какая масса энергии у
Вас, всюду встречаешь теперь Ваше имя и всей Аме¬
рике стали Вы известны, даже завидно.
Мы с Вами никогда не встречались, а вот стали
друзьями. Мне кажется, что из Ваших книг можно
сделать одну по-английски и она могла бы иметь боль¬
шой успех, темы и стиль совсем им незнакомые, да к
тому же и имя Ваше уже знают. С искренним друже¬
ским приветом Вл.Крымов».
Когда я приезжал в другой город и появлялся в рус¬
ских аудиториях, многие, подходя ко мне, говорили:
—	Так, значит, вы тот самый Березов, о котором
трубит вся русская общественность? Мы представля¬
ли вас другим.
—	Лучше или хуже?
Смущаясь, одни отвечали:
—	Солиднее!
Другие:
—	Моложе!
Третьи:
—	Старше и крепче, с большим количеством волос
на голове и без очков. Вы совсем не похожи на крестья¬
нина. Типичный интеллигент-горожанин.
Так как многие из старых эмигрантов не разбира¬
лись в сущности «Березовской болезни», нужно было
на примере показать, что это такое. Таким я читал
рассказ-шутку.
НА СКРИНИНГЕ
Американец сидит за столом с бумагами. Подходит
«дипист». Молча приветствуют друг друга вежливы¬
ми поклонами. Американец жестом приглашает сесть:
|l72

	Ду Ю СПИК инглиш?
—	Никс ферштейн.
—	Шпрехен зи дойч?
—	Чуточку шпрехаю, только самую малость.
—	Говорите по-русски? Я хотя американец, но рус¬
ского происхождения. Дома, в семье, мы говорим по-
русски. Расскажите откровенно о себе. Вы понимаете
меня?
—	Ну, еще бы... Кто ж русского языка не понима¬
ет? А насчет откровенности не сумлевайтесь: всё бу¬
дет точно, как в аптеке.
—	Значит, приступим к скринингу. Имя и фамилия?
«Дипист» роется в карманах, что-то бормочет про
себя:
—	Да где ж она проклятая? Всё время в" руках дер¬
жал.
—	Вам понятен вопрос? Имя и фамилия?
«Дипист» перестает шарить по карманам:
—	Придется без записки говорить. Мое имя, стало
быть, спрашиваете? Иван... то есть, Осман... Осман
Катушкин...
—	Осман? А почему в прежней анкете написано
«Абдулл»?
—	Так, так, правильно, Абдулл. Спасибо, что
напомнили! Это я себя с батькой спутал... Батьку,
действительно, Османом кликали, а меня завсегда
Абдуллом!
—	Когда родились?
—	Это знаю точно и никак не собьюсь: в год вступ¬
ления на престол его императорского величества,
государя императора Николая Александровича в 1894
году...
—	А месяц и число?
—	Таких точностей не помню.
—	Где родились?
—	Ну, в этой самой... Как ее?.. Ну, в Турции...
—	Так вы, значит, турок?
—	А как же? Самый, можно сказать, закоренелый.
—	И, конечно, говорите по-турецки?
—	Не... Это особь статья... Уж больно трудный их¬
ний язык... Прямо неподсильный для нашего брата.
17з|

—	А почему ж так хорошо говорите по-русски? Воз¬
можно, родились в Турции, а жили в Советском Сою¬
зе?
—	Что вы! Что вы! Да я этого проклятого СССР
никогда и в глаза не видал! А по-русски как же не
говорить, коль так уж испокон веков заведено? Как
деды и прадеды... Нам, окромя русского, никакой дру¬
гой язык в голову не лезет.
—	Хорошо, пусть так, значит родились и прожи¬
вали в Турции. Где именно? В какой местности?
—	Турецкого названия не припомню, но говорю без
обману, что от Курска не менее 20 километров в сто¬
рону... Ежели говорить по-русски, то вроде как бы
колхоз...
—	Колхоз? Недалеко от Курска? Так разве это в
Турции?
—	Извиняюсь, господин Скрининг: я малограмот¬
ный, географию не проходил... Разве ж можно все
турецкие места удержать в голове наизусть?
«Дипист» опять шарит по карманам и достает бу¬
мажку:
—	Ага! Вот она! Мне вчера наши ребята кое-что за¬
писали, чтоб я, значит, не растерялся...
—	Хорошо.
Американец закуривает и угощает «диписта». Тот
читает бумажку.
—	Так, так, вот правильно: «Абдулл Катушкин. Ро¬
дился в 1894 году, в забытом месяце»... Верно! Ну, вот,
не Курск, а Каре! Видите, почти то же самое, толь¬
ко у меня выговор не турецкий а твердый, расейский...
—	Ну, а колхоз?
—	И не колхоз, а видите — кишлак... Хе-хе-хе... И
придумают же название: кишлак!.. Чудные эти тур¬
ки, право слово, чудные...
—	Чем занимались в Турции?
—	Был, как и все, самым рядовым колхоз... тьфу,
самым рядовым турком... в полеводческой бригаде...
—	А до какого года?
—	А это уж не иначе, как до 1939-го.
—	А дальше?
|l74

—	А дальше тоже, как по нотам. Вот у меня всё тут
записано. «С сентября 1939 года по сентябрь 1944-го
—	в польском городе с чесноком»... Нет, погоди, что-
то не так... с каким же чесноком? Васька спешил и
плохо накорябал...
—	Может, Ченстохов?
«Дипист» вглядывается в шпаргалку.
—	Правильно! Ченстохов! Это уж я сам виноват: не
разобрал.
—	А в Германию как приехали — добровольно или
принудительно?
—	Где там добровольно?! Разве оттуда сам добро¬
вольно выдерешься? Принудительно немцы вывезли,
спасибо, всё-таки вытащили из того окаянного лиха.
—	А где работали в Германии?
—	А мы все пятеро, земляки то есть, попали к бо¬
гатому бауэру под Мюнхеном.
—	Земляки? Значит, все турки?
—	Какое там, все разной нации. Один я турок. А Ни¬
кита Сундуков — галичанин, Семен Вахрамеев —
итальянец, Матвей Чупров — персиянин, Захар Овеч¬
кин — индус, а Васька Самородов — халдейского
племени. Это мы всё твердо заучили: пять вечеров
бились.
—	Как вам жилось у бауэра?
—	Конечно, хвалить надо погодить, одначе, всё-
таки лучше, чем в окаянном колхо... то бишь в кишла¬
ке том самом... эх, да что там... в советском раю стало
быть...
—	Ас какого времени в лагере «Ди-Пи»?
—	Как все: с 1945 года и по сей момент.
—	Обратно на родину хотите?
—	Ох, и не спрашивайте! До чего хочется на роди¬
ну, на родимую сторонушку, что, кажется, босиком
бы, в ночь бы, в ненастье побежал туда! Ведь там у
меня, господин Скрининг, жена осталась, детишки...
Чай, понимаете?
—	Очень хорошо понимаю. Так можно хоть завтра.
—	С превеликим удовольствием хоть и сегодня, еже¬
ли сегодня там сатанинская власть сгинет в тартара-
ш|

ры... А покуда она там существует, потуда и разговору
нет! Понятно?
—	А куда бы хотели?
—	В любую страну, только не болыпевитскую! На
любую работу, только не к большевикам! Тут весь мой
сказ и последнее слово!
—	Хорошее, серьезное слово. Я прекрасно вас пони¬
маю. Вы нас тоже должны понять. Зачем «Абдулл»?
Зачем «кишлак»? Зачем вся эта шутка?
—	Милый ты мой господин Скрининг! Не шутка это,
а с перепугу всё делается. Не знаешь, что придумать,
в какую нацию записаться, чтоб на красную живодер¬
ню не попасть... Знаете ли вы, как мы намучились, как
настрадались? Ну, а ежели пошло на чистоту, на
совесть, завтра приду с утра и расскажу всё без утай¬
ки, как на исповеди. Можно?
—	О’кей.
—	За сегодняшнее простите. Завтра другое будет!
До свиданья, добрый человек.
—	О’кей. До свиданья. До завтра.
РУССКОЕ СЕРДЦЕ
S январе 1954 года я гостил у доброй Веры Никола¬
евны Яковлевой, в Берклее. Из окна солнечной ком¬
наты открывался прекрасный вид на Божий мир. Меня
захватил творческий прилив: ничем и никем не отвле¬
каемый, я писал с утра до вечера.
В этой комнате родилась идея: издать сборник рас¬
сказов «Русское сердце», снова прибегнув к предва¬
рительной подписке.
Хорошо тем, которых печатает «Чеховское изда¬
тельство». За каждую книгу оно платит полторы ты¬
сячи. Я не принадлежал к числу избранных, достой¬
ных, уважаемых, любимых авторов. Мне нужно было
действовать самому: писать сотни писем, рассылать
тысячи открыток, чтобы сколотить требуемую сумму.
Мои книги не приносят мне дохода. Хорошо, если
|l76

покрываются хотя бы частично расходы по изданию.
Но выпуск новой книги доставляет моральное удов¬
летворение: вот еще одно детище! Пусть оно радует
русских на чужбине!
Подписка на «Русское сердце» дала около 800 дол¬
ларов, а издание стоило тысячу. В книгу вошло 33 рас¬
сказа. Первый был как предисловие. Назывался он: «Ра¬
дость».
«Хотелось бы написать о радости спокойно, без вос¬
клицаний, но это очень трудно.
Множество раз я был на волосок от смерти. Но по
воле Творца смерть всякий раз щадила меня. И вот,
вместо того, чтобы лежать в могиле, я хожу по зем¬
ным дорогам, встречаюсь со множеством людей, вы¬
слушиваю одобрения и порицания, читаю стихи и рас¬
сказы, пишу письма, издаю книги, пою гимны, рабо¬
таю и молюсь.
Общение с людьми — одна из радостей жизни. Мно¬
гим ли знакомо счастье — владеть большой аудито¬
рией. Тысячи людей, затаив дыхание, слушают тебя.
Ты говоришь шёпотом, но все тебя слышат. Там и тут
мелькают платки: слушатели подносят их к глазам... А
вот засмеялись — звонко, дружно, с благодарностью.
Трудно обойтись без восклицаний, когда говоришь
о счастье и радости. Хотелось бы пропеть гимн слову,
которое заставляет плакать и смеяться, отдавать
богатство и сердце, идти безоружным на врага.
Истинных страдальцев успокаивать не трудно. Но
дай мне, Господи, силу слова — радовать безмерно
страдающих от ничтожных пустяков, дай мне умение
ободрять мятущихся, утративших спокойствие духа.
Они сами не знают, что им нужно. Переезжают с места
на место, глядят из окна автобуса или поезда, что-то
записывают, думая удивить мир своими творениями.
Но когда душа не радуется, когда глаза холодно со¬
зерцают окружающее, из-под пера выходят скучные
фразы, не способные зажечь ни одну душу, даже
легко воспламеняющуюся.
Чтобы радовать, нужно радоваться самому. Чтобы
быть любимым, нужно самому любить. Злой не может
ml

научить добру. Светляки не могут соперничать со звез¬
дами.
Холодные, брюзжащие, высокомерные души —
бремя жизни, бремя нашей планеты. Они холодят,
морозят, гасят, убивают, пугают, отталкивают, раз¬
дражают, отнимают время у себя и других. Веревоч¬
ка, связывающая этот букет ужасов, называется гор¬
достью.
Трудно обойтись без восклицаний. Хочется восклик¬
нуть, что гордая душа — черный занавес, закрываю¬
щий все радости жизни!
***
Моя комната залита светом. Из окна вижу Калифор¬
нийский залив, оба знаменитых моста, соединяющих
Сан-Франциско с Окландом и Берклеем. Январь, а в
палисаднике напротив распустились березки. Яркий
газон, кусты с красными ягодками, сиреневые ирисы,
пунцовые герани, белые левкои, всех расцветок розы.
Утром небо кое-где закрывали случайные облака. В
полдень оно чистое, бледно-голубое. Такого цвета был
батист в России. Из такого батиста мне пошили рубаш¬
ку в годы юности, а сестре - платье. Смотрю на небо
и вспоминаю молодость, родину, деревенские празд¬
ничные наряды.
Вода залива темная — серовато-синяя. Такого цве¬
та был сарафан у матери. Не хватает только розовых
мелких цветочков по этому фону. Сарафан был веч¬
но-новым. От него пахло магазином и сундуком. Он
приятно шуршал своим фабричным крахмалом. Его
складки никогда не сминались.
—	Мама, кому достанется сарафан, когда ты ум¬
решь? — спрашивал я, зная, что это будет не скоро.
—	Кто упокоит мою старость, тот возьмет себе и
сарафан.
У меня было две сестры. Каждая думала: «Живи,
мама, 100 лет, а когда умрешь, положим тебя в гроб
в этом сарафане, чтобы не было злобы из-за него
после твоей смерти».
|l78

Мать дожила до 80 лет. Сарафан в гробу казался
только что сшитым. К запаху магазина и сундука
присоединился аромат богородской травы, положенной
в изголовье покойницы.
Вода залива напомнила мне наряд матери, напомни¬
ла ее — ласковую, кроткую, незлобивую. Она прекло¬
нялась пред красотою мира. Ее умиляла каждая бы¬
линка, каждая букашка, каждая росинка на цветах.
—	Всё от Бога, — говорила она, показывая на звез¬
ды, на вечернюю зарю, на падающие осенние листья,
на бегущие весенние ручьи, на звенящего под небом
жаворонка.
Мать научила своего младшего сына во всем на¬
ходить красоту. И отец мой любил красоту и видел ее
всюду. Господи! Благодарю Тебя за моих необыкновен¬
ных родителей. Сделай меня таким, какими были они.
Ты ведешь меня, Господи, по таким дорогам и тропин¬
кам жизни, на которых я встречаюсь с удивительны¬
ми по доброте людьми.
Мне ничего не нужно, потому что я имею всё. И
всё то, что я имею, можно назвать одним коротким
словом: «Радость». Ее дал мне Бог. Мне бы хотелось
17э|

поделиться ею со всеми бедными, страждущими, пла¬
чущими, не знающими, что высшее счастье лишь в
Боге, в неразрывной дружбе с Ним.
Помоги мне, Господи, излить радость на бумагу, а
потом превратить эту бумагу в книгу, чтобы она поле¬
тела по всему миру и влила живительные соки в ка¬
ждое русское сердце».
*	* *
Как только книга вышла в свет, я поспешил ее по¬
слать Ю.К.Терапиано, думая, что она согреет его серд¬
це и он напишет о ней добрый отзыв для «Нового
русского слова». Ну, увы, он отказался это сделать.
«Моя рецензия будет отрицательной, — предупредил
он меня, — поэтому попросите кого-нибудь другого
написать критическую заметку». Начиная с этой кни¬
ги он из моего адвоката превратился в неумолимого
прокурора, не находящего в моих книгах ни одной
строки, заслуживающей внимания и одобрения. По¬
следнюю свою книгу я даже не послал ему, чтобы не
расстраивать.
Всё же о книге появилось несколько положитель¬
ных отзывов. Вот заключительные строки рецензии
Владимира Зеелера в «Русской мысли»: «Он ищет доб¬
рое начало в каждом человеке. Он всегда бодр и ра¬
дуется каждому дню своей жизни. Этой радостью на¬
поена и настоящая книга. Унынию в этом человеке нет
места. Это хорошо».
Рецензия Н.Водневского в «Новой Заре» начинает¬
ся такими словами: «Еще одна книга дополнила и
обогатила арсенал русской зарубежной литературы.
Это отрадное явление не может не приветствовать
мыслящая эмиграция, русский человек, каждый, кому
дорога правда о нашем народе, кому дорого родное
живое слово».
Евгений Степанович Степанов в «Новом русском
слове» писал: «Родион Березов как поэт и как писатель
в своем творчестве отражает одну тему: утверждение
добра. Через призму этого мироощущения звучит ос¬
|l80

новной мотив — любовь к людям, любовь и сострада¬
ние к малым мира сего».
СПАСИБО АМЕРИКЕ!
^ феврале и марте 1964 года вместе с П.И.Рогози-
ным мне удалось прокатиться вдоль побережья Тихо¬
го океана от Лос-Анджелеса до Ванкувера (Канада).
У меня не было никаких документов, по которым
пропускают через границу. Пограничный чиновник
спросил:
—	А разве у вас нет эмигрантского удостоверения
—	зеленого с фотографической карточкой?
Я постеснялся сказать, что это удостоверение нахо¬
дится у иммиграционных властей и будет возвращено
только после излечения от «Березовской болезни».
П. И. Рогозин успокоил чиновника:
—	Я ручаюсь за друга и выражаю искреннее же¬
лание прокатиться по Канаде вместе с ним.
Пограничник проникся уважением к нам и сказал,
что даст мне временный документ — с правом снова
вернуться в Соединенные Штаты.
Правда, перед этим он несколько минут рылся в
двух картотеках: в одной значатся бандиты, в другой
—	коммунисты. Не найдя моего имени в обоих ящич¬
ках, он вышел в соседнюю комнату, чтобы нащелкать
на пишущей машинке пропуск.
Поблагодарив за внимание и любезность, мы
покатили в Канаду. Мысли в эти моменты, конечно,
перенеслись в родную страну: возможна ли там такая
простота, такая доверчивость на границе? Да ведь если
бы кто-нибудь из советских людей без всякого доку¬
мента решил перейти границу Польши или Румынии,
его бы немедленно схватили и арестовали как тяжко¬
го преступника.
Наша поездка заняла месяц. На ночлег мы останав¬
ливались в мотелях. В пути часто выходили из автомо¬
биля — размять кости и полюбоваться величественным
18l|

сочетанием снежных вершин, хвойного леса, долин,
горных рек и водопадов. У нас было много радостных
встреч с верующими людьми. Как искренне рады под¬
линные христиане издалека приехавшим гостям: не
знают, где их посадить и чем получше угостить.
По возвращении в Голливуд я написал очерк «Спа¬
сибо Америке!» и послал его в «Новое русское слово».
Это был гимн моей второй родине, которая добивает¬
ся моей депортации. Заканчивался очерк таким при¬
знанием:
—	Скоро будет пять лет, как я в Америке. И всё
это время у меня такое чувство, что моя жизнь здесь
—	не реальность, а художественный вымысел. Я всё
еще не могу опомниться от всего пережитого за же¬
лезным занавесом, всё еще не могу поверить, что
окружающая меня действительность — не выдумка,
не фантазия!
Пусть в моей жизни здесь было много больших и
малых огорчений: страшная автомобильная катастро¬
фа, в другой раз - раздробление ноги, госпиталь,
угроза удаления из страны, не миновавшая до сих
|l82

пор, цубличная клевета бывших друзей, — но, несмот¬
ря на всё это, я испытываю такое искреннее чувство
радости, что хотел бы ею поделиться даже с недру¬
гами, против которых не питаю никакого недоброже¬
лательства.
Я горячо молюсь за благополучие страны, в кото¬
рой живу. Я — листик, оторванный от родного дерева
и занесенный сюда бурями жизни. Гордая чинара из
лермонтовского стихотворения не пожелала разгова¬
ривать с дубовым листочком, оторвавшимся от роди¬
мой ветки. Но со мною здесь охотно говорили, меня
выслушивали, меня обласкали и, несмотря на все мои
промахи, приняли в семью листочков ветвистого мно¬
гонационального дерева.
Прошлым летом мне пришлось прочесть несколь¬
ко лекций о жизни русских рабочих и крестьян в
здешних деловых клубах. После лекций слушатели
задавали много вопросов. Вопросы были самые разно¬
образные, но один повторялся в каждой аудитории:
—	Что вам нравится в Америке больше всего?
Спрашивающие вероятно думали, что я буду
восторгаться американскими дорогами, высоким стан¬
дартом жизни, кредитом при покупке движимости и
недвижимости, комфортом быта. Все это в Америке
прекрасно, но на вопрос я отвечал так:
—	Больше всего в Америке мне нравится то, что
я ложусь спать без малейшего страха, зная, что но¬
чью ко мне никто не придет, никто не будет делать
у меня обыска, а перед рассветом не повезет «в чер¬
ном вороне» в темный и сырой подвал энкавэдистских
застенков.
На основании наблюдений и личного опыта я убе¬
дился, что Америка — страна созидательного труда,
человеколюбия, отзывчивости, добродушия, невмеша¬
тельства в личную жизнь и такой свободы, которая
часто кажется удивительной всем нам, прибывшим из
царства неволи.
Можно ли здесь сеять злобу, интриги, религиоз¬
ную, расовую и национальную нетерпимость? Прилич¬
но ли в райских условиях существования заниматься
18з|

подсиживанием, клеветой, доносами, чудовищными
измышлениями? То, что было таким естественным в
красном аду, совершенно неуместно здесь.
Я не устану прославлять Америку, что бы ни слу¬
чилось в моей жизни. Это про нее, с полным основа¬
нием, мог бы сказать поэт:
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.
Спасибо Америке, приютившей тысячи беглецов из
царства смерти и отчаяния. Горячая благодарность
государству, охраняющему мир всего мира — не на
словах, а на деле.
Будем молиться за благополучие страны, где пев¬
чие птицы без всякого страха поют в центре больших
городов.
нкоаидАнныл конец
сентября 1954 года снова грянул гром на небе
моей новой жизни: я получил страшное письмо от
учреждения, в руках которого была моя судьба. В тот
же день я послал спешное письмо в редакцию «Ново¬
го русского слова». 28 сентября его напечатали на
первой странице, вверху справа, где помещаются
самые важные сообщения. Заголовок крупными бук¬
вами был дан редакцией. Под моим письмом опубли¬
ковали заметку о телеграммах А.Л.Толстой. Привожу
письмо и заметку.
Печальный финал «Березовской болезни».
Через 15 дней Березов будет депортирован.
Сегодня получил большое письмо от отдела имми¬
грации и натурализации.
Вот некоторые пункты письма:
1.	Частный билль § 432 — об оставлении Родиона Бе¬
резова в Соединенных Штатах — отвергнут.
|l84

2.	Закон о депортации вступает в силу через 15 дней
со дня получения уведомления о депортации.
3.	В случае неисполнения закона о депортации —
два года тюрьмы или 1.000 долларов штрафа, или же
то и другое.
4.	В случае добровольного оставления Америки, по¬
дать в четырех экземплярах заявление в двухнедель¬
ный срок.
Получив это письмо, растерялся: такого финала я
не ожидал. Завтра суббота, 25 сентября. В отдел имми¬
грации смогу пойти только через два дня. Попрошу к
15 дням хотя бы еще одну неделю, чтобы успеть попро¬
щаться с друзьями. Мне грустно, но все же такое
решение Конгресса меня не убивает: депортация — не
Колыма, жить вне СССР можно везде. У меня не от¬
нимают право переписки, на меня никто не будет
смотреть, как на зачумленного.
Очень бы хотелось, чтобы меня приняла Канада. Об¬
ращаюсь ко всем добрым людям за содействием по
переселению в Канаду.
Три года тянулась «Березовская болезнь» и вот чем
закончилась.
ТЕЛЕГРАММА А.Д.ТОДСТОЙ
вого русского слова» о решении департамента имми¬
грации и натурализации депортировать Родиона Бере¬
зова, немедленно обратилась по телеграфу к генерал-
прокурору Браунеллу с просьбой остановить депорта¬
цию до решения общего вопроса. Такие же телеграм¬
мы АЛТолстая послала ряду видных сенаторов и кон¬
грессменов. В телеграммах указывается, что приказ
о депортации на руку только большевикам.
24 сентября, 1954 г. Родион Березов.
Толстая, осведомленная редакций «Но-
l8s|

В газете «Новая заря» за 1 октября в моей заметке
«Депортация» были такие строки: «Духом не падаю.
Жить и работать можно везде, особенно одинокому,
как я. Певчая птица может петь свои песни, приютив¬
шись на веточке любого дерева, я могу писать стихи
и рассказы везде, куда бы меня ни забросила судьба.
Друзья у меня найдутся, но чувствую, что при раз¬
луке без слез не обойтись».
В «Новом русском слове» за 3 октября появилась моя
итоговая, прощальная статья «Обогащение». Писал я
ее, как говорят, кровью сердца. Привожу статью поч¬
ти в том виде, в каком она появилась в газете.
ОБОГАЩЕНИЕ
Зот и конец: вопрос о моей депортации решен
бесповоротно. В иммиграционном департаменте сказа¬
ли:
—	Бесполезно писать апелляции: ни президент, ни
сенаторы, ни конгрессмены, ни министры вас не зна¬
ют. Что бы вы ни писали, всё это вернется к нам, а
мы собрали о вас все факты, на основании которых
билль за номером § 432 отвергнут.
Еще два с половиной года тому назад, в Сан-Фран-
циско, чиновник отдела иммиграции предупредил:
—	Конгресс сделает заключение на основании на¬
ших материалов: ваша судьба в наших руках.
Тогда я не думал, что эти «руки» будут так жест¬
ки. «Собрали факты...» Что это значит? Если на осно¬
вании этих «фактов» меня депортируют, значит, факты
страшные, порочащие мое имя, не позволяющие мне
в дальнейшем пользоваться благами и гостеприимст¬
вом Америки.
Оглядываясь на пятилетний путь в этой стране, ста¬
раюсь найти что-то компрометирующее меня как чело¬
века, писателя, как друга и христианина. Но самому
найти в себе изъяны не так легко. Каждый человек
склонен к самооправданию. Оправдываю себя и я: не
|l 86

курил, не пьянствовал, не дебоширил, не нарушал
общественной тишины и спокойствия, не влезал в
долги, не гнушался никакой работой, аккуратно от¬
вечал на письма, в рассказах и очерках правдиво опи¬
сывал советскую и дипийскую действительность, вы¬
пустил пять книг, сотрудничал во многих органах
эмигрантской печати, сотни раз выступал на бесплат¬
ных вечерах и концертах, был внимателен к соотече¬
ственникам, томящимся в «Ди-Пи» лагерях, решил
следовать за Христом. За все перечисленное депорти¬
ровать как будто бы не следовало. Но в департамен¬
те иммиграции говорят: «Собрали факты...» Кто «помо¬
гал» собирать эти «факты»? Что это за «факты»? Мне,
конечно, не скажут, а хотелось бы убедиться в собст¬
венных отрицательных качествах, послуживших при¬
чиной моей депортации.
Растерянность была только в первый момент по по¬
лучении письма, растерянность от неожиданности.
Почему-то казалось, что тысячи подписей, собранных
в свое время, заступничество влиятельных лиц и мой
образ жизни — все это сыграет положительную роль
при обсуждении билля, внесенного по просьбе про¬
фессора Г.П.Чеботарева сенатором от штата Нью-
Джерси А.Смитом. Действительность оказалась иной.
Грустно ли мне? Конечно, грустно. Вот уже
несколько дней с утра до вечера пишу письма много¬
численным друзьям о том, что со мною стряслось. В
моих письмах нет отчаяния, обиды, желчи. А грусти
избежать трудно: это неизменная спутница всякого
расставанья с теми, с кем сжился за несколько лет,
кому был другом и братом.
В моем положении депортируемого есть даже эле¬
мент чего-то интригующе-нового. В связи с этим сей¬
час вспоминается ряд моментов жизни, когда положе¬
ние казалось безысходно-трагическим. Но в каждой
трагедии было наличие душевного обогащения, полез¬
ного всякому человеку.
Когда меня мобилизовали в советское ополчение,
родные ахнули: «Пропадешь! Близорукий, совсем не
приспособленный к походной жизни, никогда не дер¬
жавший в руках винтовки — погибнешь сразу...» Было
ш|

страшно, но в то же время и радостно: раз мобили¬
зовали вместе со всеми, значит, и я не хуже других.
О войне я только читал, а теперь увижу ее своими
глазами. То, что я увидел и пережил, действительно
обогатило меня новым, незабываемым опытом.
Страшен был лагерь военнопленных. Полуживые ко¬
пали ямы для мертвецов, думая о том, что, может
быть, завтра настанет их очередь — лежать в яме.
Голод, грязь, насекомые, изнурительная работа, пуб¬
личные повешения тех, у кого находили человечье
мясо — всё это могло свести с ума. И многие дейст¬
вительно теряли рассудок. Меня спасла молитва. «Гос¬
поди, — просил я, — согласен перенести все ужасы,
но спаси меня от общей ямы, сохрани мне жизнь для
свидетельства обо всем этом и для служения Тебе».
Возвращаясь в полночь с работы, еле держась на но¬
гах от усталости, я часто наступал в темноте на только
что выброшенные из бараков, еще теплые, трупы. Явь
была страшным сновидением. Реальностью было толь¬
ко небо с теми же созвездиями, которые радовали в
раннем детстве, в юности и в годы зрелости. «Они там,
высоко, такие же, как всегда, чистые, прекрасные,
почему же внизу, на земле, так страшно? Удастся ли
дожить до той поры, когда снова воцарятся мир, кра¬
сота, спокойствие за завтрашний день?» Об ужасах
плена написано множество книг. Напишу когда-нибудь
и я, но среди разгула смерти покажу цветы человечно¬
сти. Да, человечность, хотя и робкая, затравленная,
неуместная, — ютилась кое в каких углах этой юдо¬
ли скорби. Лагерь военнопленных обогатил меня до кон¬
ца моей жизни, так как же мне не благодарить Твор¬
ца за то, что Он провел меня через ад и, лишив все¬
го, как библейского Иова, сохранил мою душу?
*	* *
А разве не обогатили многих из нас лагеря «Ди-
Пи»? Пять семей в одной комнате, ситцевые и оде¬
яльные перегородки, воспоминание о прежнем, как
о чем-то приснившемся, робкое заглядывание в бу¬
|l88

дущее, довольство малым, смиренная ирония по соб¬
ственному адресу, восхищение своей приспособляемо¬
стью — да разве это не было университетом, где
тренировались наши души в терпении, кротости, вы¬
носливости, братстве и дружбе?
Многим ли знакомо состояние оклеветанного? Оно
не из приятных. Когда вы прогуливаетесь в новом свет¬
лом костюме и вас обдает грязью промчавшийся мимо
автомобиль, бывает досадно: испорчена одежда, испор¬
чено настроение, вместо прогулки надо возвращать¬
ся домой и переодеваться. Грязь клеветы страшнее
грязи из дождевой лужи: она компрометирует человека
в глазах общественности. Но когда чиста совесть, мож¬
но всё перенести спокойно. Пусть люди думают обо
мне, что угодно, лишь бы перед самим собою не было
стыдно.
Бывает очень больно, когда узнаешь, что главный
поставщик клеветы — завсегдатай моего жилья,
выставляющий себя стопроцентным другом. Не следует
указывать ему на дверь, надо принимать его, угощать,
оказывать ему всяческое внимание и наблюдать за ним.
Наблюдать за клеветником, разыгрывающим роль
друга, очень интересно: своим беззлобием и гостепри¬
имством его можно довести до раскаяния, если он не
окончательно во власти дьявола.
Газетная клевета — страшнее устной. И это богат¬
ство не миновало меня на родине и в эмиграции.
Почему-то считается, что всякий оклеветанный не¬
пременно должен оправдываться на страницах печа¬
ти. «Раз молчит, значит действительно виноват», —
рассуждают обыватели. Еще не так давно в некото¬
рых русских патриотических органах печати на меня
было вылито немало ушатов грязи и клеветы. Я не
оправдывался, зная, что Христос молчал, когда Его
обвиняли в не содеянном и кощунственно издевались
над Ним. Евангелие — пример для нас. Грош цена
нашему «христианству», если практикой своей жиз¬
ни мы доказываем, как мы мстительны, злопамятны,
придирчивы, недружелюбны, горды, самолюбивы,
чванливы, фанатичны, нетерпимы, мелочны, оттал¬
кивающи.
18э|

ic ic ic
Когда я сказал правду в Монтерейской школе, я
думал только о себе, об освобождении от душевной
тяжести, испытываемой всяким, вынужденным гово¬
рить неправду. Тогда я не предвидел всех последст¬
вий своего шага, не подумал о тысяче мне подобных
и о том, какую скорбь могу причинить им своей чест¬
ностью. Одно желание сейчас у меня: пусть я один
пострадаю за всех, пусть минует чаша депортации
моих соотечественников. Со всей искренностью прошу
простить меня за огорчения, причиненные моим при¬
знанием, что я русский, а не поляк.
И вот невольно осаждают вопросы: Есть ли в мире
хоть один человек, свободный от греха лжи? Не лгут
ли иногда те самые судьи, которые приговаривают
людей к депортации? Приведу самый распространен¬
ный пример нарушения законности: как часто ав¬
томобилисты проскакивают через красный свет! Сча¬
стье, если проскочившего не заметил полицейский.
Человек мчится дальше без «тикета», с легкой душой,
как ничем «незапятнанный», но ведь с точки зрения
закона — он допустил нарушение.
«Не пойман — не вор», — говорит русская по¬
словица. Не получивший «тикета» — не нарушитель.
Если бы я ничего не сказал о себе, не было бы ни¬
какой «Березовской болезни», я жил бы спокойно, а
теперь не увязывал бы чемоданов, готовясь к депор¬
тации. Я пострадал за правду. Раскаиваюсь ли я в сво¬
ей откровенности? Нет, не раскаиваюсь: чистая со¬
весть дороже волнений, связанных с депортацией. Но
повторяю: если бы я предвидел все неприятности для
нескольких тысяч соотечественников, то не допустил
бы откровенности в Монтерейской школе: безопасность
ближних важнее, чем спокойствие моей совести.
|l90

* * *
Пять лет тому назад, по прибытии в «Новый Свет»,
я написал большую статью «Здравствуй, Америка!»
Она заканчивалась такими словами: «Если я в Амери¬
ке не найду себе места в жизни, то посмею ли обви¬
нить экономический и политический строй приютив¬
шего меня государства? Нет, нет и нет! За все неуда¬
чи, если они будут, отвечаю я».
Теперь надо бы написать статью «Прощай, Амери¬
ка!» А, может быть, только «До свидания, хорошая,
чудная Америка!» Ты выселяешь меня, а я люблю тебя
по-прежнему, никогда не забуду этих пяти лет,
пролетевших, как сновидение. Еще совсем недавно
была опубликована моя статья «Спасибо, Америка!»
Эти два слова я буду повторять, покидая тебя, свобо¬
долюбивая, гостеприимная, но со строгими, незыбле¬
мыми законами, страна!
Пусть депортация, как погружение в прозрачные
воды реки, омоет меня от всего налипшего еще в «ди-
пийскую» эпоху, чтобы очищенным, новым, ничем не
отягощенным, я мог снова постучаться в твои, легко
открываемые двери. Как добрая, незлопамятная мать,
ты откроешь их мне, по-сыновнему влюбленному в
тебя!
общественность
всколыхнулась
У же не раз вступавшийся за меня Марк Ефимо¬
вич Вейнбаум снова выступил с присущими ему дело¬
витостью, сердечностью и бодростью. 9 октября в «Но¬
вом русском слове» появилась его статья «Дело Ро¬
диона Березова», которая заканчивалась такими ело-
19l|

вами: «Березова, конечно, жаль. Но дело идет не о
нем самом. Судьба многих тысяч «березовцев», возмож¬
но, зависит от решения по его делу. Они немало на¬
страдались в прошлом - под Сталиным и под Гитле¬
ром, испытали тюрьмы и концлагеря, пытки голода и
холода. Здесь они нашли, наконец, спокойное убежи¬
ще и мирный труд. Неужели всё это будет наруше¬
но? Неужели не исполнится их мечта — принять аме¬
риканское гражданство и окончательно включиться в
жизнь великой страны? Неужели им опять угрожает
беженство? Нет! Этого не может быть! Этого не долж¬
но быть!»
«Березовская болезнь» — это один из этапов новой
эмиграции после Второй мировой войны, история мо¬
ральных страданий, страхов, надежд нескольких ты¬
сяч русских людей, бежавших из «сталинского рая».
Может быть кто-нибудь, когда-нибудь заинтересу¬
ется вопросом невозвращенства, психологией беглецов
из родных пределов, мировоззрением изгнанников
середины XX века и задумает написать всестороннее
исследование на эту тему. Упомянутые в моей книге
документы в какой-то мере облегчат задачу будуще¬
го историка.
18 октября 1954 года в «Новом русском слове» поя¬
вилась статья Е.Степанова «Буква закона».
Добрейший философ, поэт, юморист и сатирик
Аргус также не остался в стороне от моего нашумев¬
шего дела. 19 октября в отделе «Слухи и факты» был
напечатан его остроумный фельетон «С.С.Подклепкин
о Минаевской болезни».
20 октября в «Русской мысли» (Париж) поместил
большую статью в мою защиту Владимир Феофило-
вич Зеелер - под названием «Справедливо ли?» Могу
ли я забыть рыцарство и благородство заступника?
Он не знал меня лично и тем ценнее его доброта.
|l92

ВЛАДИМИР КРЫМОВ
Читая книги Владимира Пименовича Крымова, я
всегда думал: «Как талантлив этот писатель, как он
занимателен, интересен, как всесторонне образован,
сколько в нем упорства, настойчивости, изобретатель¬
ности, сколько мудрости, афористичности, а иногда
и беспощадности в его высказываниях». Он объехал
весь земной шар, говорит на нескольких языках, пе¬
реписывается со знаменитостями всего мира, он очень
богат (об этом писала мне Тэффи) — и всё же не¬
счастлив. Уже давно его зрение начало катастрофи¬
чески слабеть, а теперь он совсем ослеп: расписыва¬
ется, ничего не видя, и все его последние произве¬
дения написаны под диктовку. Из-за этого в его сти¬
ле много шероховатостей, а в пунктуации — ошибок
и произвола.
Владимиру Крымову есть о чем рассказать, но
могут ли богатство и умудренность житейским опытом
возместить утрату зрения? У писателя нет больше
радости созерцания красок, линий, неба, звезд, об¬
лаков, произведений кисти, теперь он до конца своих
дней привязан к своей вилле, роскошь которой видят
другие, но не он. Я жалею его, искренне сочувствую
ему!
Я часто думаю о прекрасных специалистах в Рос¬
сии, которые творят чудеса, возвращая операционным
путем зрение давно ослепшим. Почему бы Владими¬
ру Пименовичу не съездить на такую операцию? Он
старый эмигрант. Его не задержат в СССР, как задер¬
жали бы всякого из новых.
Думая о писателе Крымове, я вспоминаю слепого
деда, которого в детстве водил за руку. В молодости
он собирал целебные травы и цветы. Приведенный
мною на луга, он вдыхал их аромат, но не видел ни
ярких лепестков, ни порхания бабочек над ними.
—	И-и-х, скучно!.. — вздыхал он и по его щекам
текли слезы из ослепших глаз.

В молотьбу я приводил его на гумно. По шуму рабо¬
ты, шороху снопов под ногами лошадей он рисовал в
своем воображении картины, которых уже не мог ви¬
деть и опять слышалась его слезная жалоба:
—	И-и-х, скучно!..
Слепого деда по воскресеньям возили в церковь.
Слушая пение, он успокаивался, лицо его светлело.
Дома он говорил грамотной бабке:
—	Почитай Библию.
Он любил псалмы Давида, притчи Соломона, Еккле¬
сиаст, книгу Иова. Грустные места просил повторять
по нескольку раз. Многие строки Библии он знал наи¬
зусть. Бывало, ведешь его по луговой тропинке, а он
говорит:
—	Человек не знает своего времени. Как рыбы по¬
падаются в пагубную сеть и как птицы запутываются
в силках, так сыны человеческие уловляются в бед¬
ственное время, когда оно неожиданно находит на них.
Слушая деда, я чувствовал, как ему грустно.
Библейские слова пугали меня и я думал: «За что Бог
наказал старика?» А он вспоминал другое грустное
место и читал его громко, как странствующий пропо¬
ведник: «Не определено ли человеку время на земле
и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб
жаждет тени и как наемник ждет окончания работы
своей, так я получил в удел месяцы суетные и ночи
горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю:
когда-то встану? А вечер длится, и я ворочаюсь до¬
сыта до самого рассвета».
Слепой дед находил утешение в Библии. Чем уте¬
шается слепой писатель Крымов? Диктовкой
воспоминаний и созданием новых романов? Сомнитель¬
ное утешение! Печально, что ко многому почтенный
автор относится с предубеждением, о чем свидетель¬
ствует его письмо в ответ на посланную ему книгу
«Русское сердце».
Шату, 16 ноября 1954 г.
Дорогой собрат по перу и друг,
книгу Вашу я получил и очень благодарен и ничего
не написал Вам не по небрежности, а сознательно. Я

вообще никогда не любил писать письма, писал толь¬
ко для набора и за пятьдесят лет создалась прочная
привычка — написал 29 книг и тысячи две статей и
теперь даже иногда задаюсь вопросом: зачем я это
делал?
Вы несомненно очень одаренная натура, у Вас лите¬
ратурный талант, но Вашим шедевром является рас¬
сказ «.Клоун», у Вас много юмора, что так ценно и
важно. Вы умели приводить людей в хорошее настрое¬
ние, развлекать их, вызывать улыбку, что дано не¬
многим, Вы артистическая натура. А вот теперь уда¬
рились в какую-то миндально-лампадную божествен¬
ность, это не литература, такие издания подходят
Библейскому обществу или баптистам и у многих чи¬
тателей не вызывают доверия, они для малых сих. Я
постоянно думаю о Боге, о высшем разуме, Которым
управляется мир и по воле Которого он начался, но
никогда не говорю: «Господи, помилуй» или «Благода¬
рю Тебя, Господи». Бог сам знает, что Он делает и мои
слова Ему не нужны и миловать меня не за что и бла¬
годарить мне тоже не за что, я вот теперь почти со¬
всем слепой, помимо всякой моей вины. И первородный
грех представляется мне как одна из самых абсурдных
идей.
Мы не можем жить в одиночку, без других людей,
у нас должны быть близкие и всё возможно лучшее
нужно делать для них, но только не свечками и не
молитвами, а какими-то поступками, не высоконрав¬
ственными поучениями, а лучше своим примером,
поучения теперь действуют мало, иногда обратно, а
слишком много доброты на словах не внушают дове¬
рия и тоже производят иногда обратное впечатление...
Понятно, всё это только мои личные мнения, но я так
думаю и правдиво Вам пишу. В Вас много энергии, Вы
можете ею влиять на людей и вот даже мне дали
импульс писать Вам такое длинное письмо, что так
необычно для меня.
Вашей ошибкой Вы сделали себе большую изве¬
стность в Америке, что оказалось плюсом, а не ми¬
нусом, так бывает иногда в нашей жизни. Понятно, Вас
никуда не вышлют, а если бы всё-таки и пришлось Вам
19б|

на время уехать в Канаду или в Мексику, то быстро
вернетесь обратно, создавая себе всё большую попу¬
лярность, и я вижу для Вас впереди много интерес¬
ного, но только не вдавайтесь в этот миндальный
стиль, хотя бы он и был приятен баптистам. Я наде¬
юсь, что Вы поймете искренность моего письма и не
перестанете дружески относиться ко мне.
С искренним приветом
Вл. Крымов.
Не скрою: мне было грустно читать это письмо. Бог
дал писателю всё: талант, богатство, славу, возмож¬
ность увидеть весь мир, издать много книг. И после
этого он пишет: «Благодарить мне Бога не за что».
Почему? А вот почему: «Я теперь совсем слепой,
ПОМИМО ВСЯКОЙ МОЕЙ ВИНЫ», — пишет он в
письме ко мне. Сказать так, значит, признать себя
безгрешным, непорочным. Начитанный человек, Кры¬
мов любит приводить цитаты знаменитостей, а при¬
знать авторитет Священного Писания не хочет. «Если
говорим, что не имеем греха, — обманываем самих
себя и истины нет в вас», — говорит Иоанн Богослов,
но это не убеждает Крымова.
«Такие издания подходят Библейскому обществу
или баптистам, они для малых сих», — пишет он о
моих книгах. «Для малых сих» — по мнению почтен¬
ного автора — для людей второго и третьего сорта,
для темной доверчивой массы, для примитива. Значит,
все великие реформаторы, проповедники, верующие
ученые, как Исаак Ньютон, Фарадей, Паскаль, Лю¬
тер, Ян Гус, профессор Марцинковский, доктор Пи¬
рогов, евангелист наших дней Билли Грем — писали
и говорили только для «малых сих». Значит, по Кры¬
мову, — думал я, — передовые люди, которые их
слушали и считали великим счастьем для себя — бе¬
седовать с ними, короли, государственные деятели,
политики, знаменитые ученые и люди искусства —
тоже «малые сии», люди мелкие, с незатейливыми ин¬
тересами. А вот пишущие о путешествиях, о рулет¬
ке, о всяких житейских и литературных мелочах —
титаны и богатыри!
|l96

Иногда слепые физически делаются более зорки¬
ми духовно. Но горе человеку, если его внешней сле¬
поте сопутствует внутренняя, духовная. И припомни¬
лись мне строки пророка Исаии: «...Огрубело сердце
народа сего и ушами с трудом слышат и очи свои сомк¬
нули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не
уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил
их» (Ис. 6:10).
В моем сердце, озаренном к концу земной жизни
светом Христова учения, зазвучали новые благодар¬
ственные песни. Я рад, что некоторые знаменитости
причислили меня «к малым сим». Верю: придет время
и мои песни сердца найдут дорогу к духовно изголо¬
давшейся русской душе.
ПОСЛЕДНИЕ СТРОКИ
^ конце 1965 года в Калифорнии в течение не¬
скольких недель лил беспрерывный дождь. От навод¬
нения пострадали многие поселки и города. Особенно
бедственным было положение в районе «Русской реч¬
ки»: вода ворвалась не только в первые, но и во вто¬
рые этажи. Когда дожди прекратились и река вошла
в берега, на многие дачи русских старожилов было
грустно смотреть: разбитые стекла, разрушенные
лестницы, оторванные веранды, вывороченные с кор¬
нем деревья в садах, а полы, мебель, постели, гарде¬
робы внутри домов затянуты толстым слоем ила.
В одну из поврежденных дач (Ивана Ильича Громы¬
ко) я был приглашен на несколько дней — навести по¬
рядок. Работал с утра до вечера «по-стахановски»,
почти не присаживаясь, поднимая тяжести, удаляя
ил, вынося на воздух мебель. Результат такого физи¬
ческого напряжения был весьма плачевным: я тяже¬
ло заболел. Врачи не могли поставить диагноза, а боли
в левой половине тела и в позвоночнике стали таки¬
ми мучительными, что я не мог ни спать, ни есть, ни
лежать, ни сидеть. Страдания облегчались только
ml

уколами сильных наркотических снадобий, которые
сначала действовали в течение четырех часов, потом
трех, позднее двух и, в конце концов, совсем пере¬
стали действовать. Заработав на «Русской речке» 25
долларов, я в короткое время истратил несколько сот
долларов без всякого просвета на улучшение здоро¬
вья. Лечивший меня врач посоветовал лечь в Универ¬
ситетский госпиталь. Ночь перед отправкой в госпиталь
была самой мучительной. Мне казалось, что я не до¬
живу до утра. Возле моей постели, на тумбочке, ле¬
жала бумага с карандашами. Превозмогая боли, я ре¬
шил написать последние строки, представляя, как их
будут читать возле моего гроба. И вот что удивитель¬
но: даже в эти мгновения, когда я не мог подавить
стонов от лютой боли, я думал о плавности фразы, о
ясности мысли, о картинности некоторых моментов,
описываемых мною.
1956 год, 10 февраля, 4 часа утра.
Как видно, приближается мой земной конец. Рентге¬
новский снимок в 2 часа дня 9 февраля показал опу¬
холь аорты: от этого, вероятно, мои физические боли
и уже двухнедельная бессонница. Только чудо может
спасти меня. Мне еще не перевалило за 60, я еще мог
бы много сделать в этом мире, но Творец, мудрый
Хозяин, знает лучше, как поступить со мною. О мно¬
гом бы хотелось сказать перед концом. Успею ли?
Благодарю Бога за всё, благодарю искренне, а не дек¬
ламационно, не по-фарисейски. Недавнее сновидение
сказало мне, что я буду в неувядаемом саду Блажен¬
ства — по милости Божьей, а не по своим заслугам.
Какие могут быть заслуги у меня? О, как много я
грешил — словом, делом, помышлениями, письмами,
чувствами, своей горячностью и чрезмерной обидчи¬
востью, но совесть всегда обличала меня и всякий раз
приводила к покаянию.
О своей жизни я собирался написать большую кни¬
гу, но Бог отзывает меня с земли. Ненапечатанных
рукописей останется очень много. Может быть, кто-
нибудь разберет их после моей смерти и что-нибудь
опубликует? Хотя, вероятно, этого не будет: я обык¬
1198

новенный смертный, а не знаменитость, я - один из
полевых придорожных цветов, раздавленных колеса¬
ми жизни, а не могучее дерево, живущее столетия.
Много я видел горя в жизни, но и радости немало.
Я находил радость везде: в тесной избе бедной кресть¬
янской семьи, в поле, на лугу, в лесу, в школе, где
учился, в годы своего учительства, писательства, в
путешествиях по России и другим странам и даже в
ужасах лагеря для военнопленных.
Я благодарен Богу за необыкновенную страну Аме¬
рику, где прожил почти семь лет и где теперь прича¬
ливаю к неземному берегу вечной жизни.
У меня нет детей и жены, но много родственников
на родине и друзей во всем мире. Верю: узнав о моей
смерти, они будут скорбеть и сожалеть, но в земной
жизни находки всегда рядом с потерями, радость с
горем, свет с тьмою.
У меня нет страха за будущее. Я умираю с чистой
совестью, что в продолжение 60-летней жизни боль¬
ше давал, чем брал, больше радовал, чем огорчал
людей.
Г*
19д|

Конечно, как и у всякого, у меня есть враги, хулите¬
ли, гонители, недоброжелатели. Могу ли я жаловать¬
ся на это, если они были даже у великих людей и у
самого Христа? Я жалею их. Уходя из жизни, я про¬
стил им — их непонимание меня, их лишние слова,
предубеждение и необдуманные поступки.
Главная вина, которую мне предъявляют соотече¬
ственники: измена вере отцов. Но ведь я не удалился
от Христа, а стал ближе к Нему, стал христианином
не на словах только, а в каждом миге своей жизни.
Ведь человека спасают не традиции, не обряды, не
церковные установления, не крестное знамение, спа¬
сает Христос.
Никогда в моей жизни, в особенности, в сфере
духа, не играли роль материальные соображения. Я
всегда был бедным, но любил радовать людей и де¬
литься с ними деньгами, одеждой, куском хлеба. Эту
хорошую черту мне привили с детства мои добрые
родители, бедные, чистые душой крестьяне — отец
Михаил и мать Аграфена.
Никого и никогда я не предал в жизни, никого не
оклеветал. Мне причиняли много страданий человече¬
ская нечуткость, недогадливость, скупость, мелоч¬
ность, зависть.
В эти минуты хорошо бы вспомнить о самом глав¬
ном. Ослепленные эгоизмом, честолюбием и злобой лю¬
ди не дадут счастья человечеству, пусть они будут
министрами, редакторами, общественными деятеля¬
ми. Большинство возлюбило тьму, а не свет, и от этого
все бедствия на земном шаре.
Пять часов утра. За окнами огни города, как свеч¬
ки. Скоро будет светать. Обессиленного болями и
бессонницей меня повезут в госпиталь. О Господи, по¬
моги врачам и медицинской науке вернуть меня к
жизни. Сотни людей сейчас молятся за меня. Боже,
услышь эти молитвы, откликнись на них, прибавь к
моему земному сроку еще несколько лет.
Все прожитые мною годы, как солдаты на параде.
Они замерли, ожидая появления генерала, имя кото¬
рому — СМЕРТЬ. Я вижу все события своего 60-ле-
Ьоо

тия, начиная с того момента, как стал помнить себя
—	с четырехлетнего возраста.
Я долго не понимал фразы во многих литератур¬
ных произведениях: «В это мгновение, перед смертью,
он увидел всю свою жизнь», пока однажды не пере¬
жил этого сам. Это случилось в 1925 году. Я повез с
собою из Москвы в родное село Виловатое бедного
друга, хорошего 25-летнего поэта Игоря Славнина. Всё
было ново горожанину в деревне. Он сразу полюбил
всех и все полюбили его — за мягкость, остроумие,
веселость.
12 июля, в Петров день, мы пошли на яркую, бога¬
тую, многолюдную ярмарку в районном селе, катались
на карусели, дарили игрушки детям, пили брагу. Мы
наслаждались жизнью, молодостью, единением с на¬
родом. Мы не мечтали о лучшем. Нам хотелось кри¬
чать: «Мгновение, остановись!» А на следующий день
(это был четвертый день по приезде из Москвы) друг
погиб.
Утром мы пошли на гумно к соседям, где молоти¬
ли рожь. Нас встретили радостным криком: «Москви¬
чи пришли!» и повалили на соломенный ворох. Дети и
парни стали заваливать нас свежей соломой, прони¬
занной запахами солнца, воздуха, степного раздолья.
Мы смеялись, задыхались, чихали, барахтались и...
ликовали.
Вспотевшие, оживленные, забывшие о всех горе¬
стях московской богемной жизни, мы пошли домой, к
моей сестре — завтракать. Но мелкая соломенная пыль
на теле беспокоила и нам захотелось искупаться. Вбли¬
зи виднелось болото со стоячей водой. Нам не хоте¬
лось портить настроения и мы пошли на реку, впадаю¬
щую в Волгу. За лугами - бахчи, где буйно цвели
подсолнухи на межах. Пахло поспевающими дынями.
Трещали никогда не надоедающие кузнечики. Боль¬
шие белые цветы вдоль берега, заросшего тальником,
пропитывали воздух пряным июльским ароматом.
Мы нашли золотистую, горячую отмель. Разделись.
Стали купаться в прозрачной воде. Друг-поэт всё вос¬
принимал, как четырехлетний ребенок: задавая сот-
2011

ни вопросов, он радовался, удивлялся, шутил. Порою
ему казалось, что всё это — сон.
—	Пойдем! — позвал я, — нас ждет сестра, ее мяс¬
ные пирожки стынут, после завтрака уйдем в лес на
весь день.
Пошли. Но вот еще более соблазнительный песок
—	чистый, мелкий, янтарный.
—	Покупаемся еще раз! Такие дни бывают не час¬
то в жизни!
—	Ты купайся, а я посижу на песке.
Разделись. Он пошел к реке. В сажени от берега из
воды устремлялись вверх длинные узкие листья ча¬
кона.
—	Если здесь что-то растет, значит, неглубоко, —
сказал друг, не умеющий плавать. Обойдя куст, он
успел крикнуть три слова:
—	Родя! Тону! Спасай!
До этого я никого никогда не спасал и не знал, как
это делают. Но чувство долга и дружбы заставило
меня броситься в воду. Он успел схватить меня за пра¬
вую ногу возле ступни. Нас потянуло вниз, в бездон¬
ную пропасть. Ужас охватил меня. Я работал руками.
Мы всплыли на поверхность. Друг лег мне на спину
всей тяжестью и обхватил мою грудь. Мы снова пошли
на дно. И вот тогда-то я увидел всю свою жизнь — с
детства и до этого дня. Картины жизни стояли рядом,
как солдаты на параде — яркие, манящие, влекущие...
Незадолго до этого трагически, один за другим, по¬
гибли три моих старших женатых брата. Я был послед¬
ним. За три месяца до нашего приезда из Москвы, от
разрыва сердца, напуганный пьяным коммунистом с
наганом, умер отец. Теперь настала моя очередь. Соз¬
нание мое уже угасало. Но еще была жива тоска по
жизни, по любимой матери. Если она узнает о моей
смерти, она тоже умрет. Два слова я повторял на дне
пучины: «Господи! Мама!..»
И свершилось чудо, но не для двоих, а только для
одного. Я вдруг почувствовал легкость: друг не удер¬
жался на моей спине, вероятно не успев сцепить сво¬
их рук. Я подплыл к берегу. Очки мои утонули. Ничего
I202

не видя, я закричал, застонал, заметался. По дороге
шла женщина.

—	Утонул Игорь!
Она побежала в село. Через несколько минут на бе¬
регу собралась огромная толпа. Искали семь часов. Кто-
то крикнул:
—	Бесполезно! Теперь его всё равно не откачаешь!
Утопленника нашли через неделю — на дне семиса¬
женной воронки. Похоронили рядом с моим отцом.
Тогда мне было 29 лет. Теперь 60. Много раз за это
время моя жизнь была на волосок от смерти, но Бог
всегда спасал меня. Господи, отодвинь мой смертный
конец и теперь... Да минует меня горькая чаша! Голова
моя слабеет, начинает кружиться. Мысленно я проща¬
юсь с земным бытием, со многими странами, где я
побывал, с людьми, с которыми встречался и перепи¬
сывался. О, как мне жалко их, но я «к Отцу моему
иду», я отправляюсь в последнее путешествие...
*	* *
Врачи затруднялись определить мою болезнь. Толь¬
ко через неделю было сделано открытие, что на тя¬
желой работе по удалению ила из дома Ивана Ильи¬
ча Громыко, у меня от натуги раздвинулись спинные
позвонки и защемили нерв, идущий к левой полови¬
не тела.
Бог услышал молитвы моих друзей, братьев и сес¬
тер и продлил мою жизнь. Теперь одно желание у
меня: наполнить ее глубоким содержанием, осмыслен¬
ностью, любовью к ближним и творческим трудом на
радость русским людям!
I204

В СКНАТСКОЛ КОМИССИИ
Р ано утром 22 мая 1956 года зазвонил телефон.
Взял трубку.
—	Можно позвать господина Березова?
—	Это я.
—	С вами говорят из Вашингтона. У аппарата Бар¬
мин. Можете ли срочно прибыть на специальное
заседание по вопросу о «Березовской болезни» с уча¬
стием сенатора Дженнера? Проезд вам будет оплачен
в оба конца на аэроплане. Получите также суточные.
С дрожью в голосе (от неожиданности) ответил:
—	Могу.
—	Очень хорошо. Значит, немедленно будет отда¬
но распоряжение о выдаче вам билета вне очереди.
Сейчас с вами будет говорить Владимир Иванович
Юрасов.
—	Здравствуйте, Родион Михайлович. Я очень рад,
что вы дали согласие прилететь в Вашингтон. От это¬
го заседания зависит будущая судьба всех «березов-
цев». Вас хотят видеть и слышать в сенатской комис¬
сии как родоначальника необычной «болезни». После
встречи в Вашингтоне приезжайте в Нью-Йорк, вы¬
ступите несколько раз по радиостанции «Освобожде¬
ние». Подработаете.
—	Спасибо, Владимир Иванович.
На следующий день в «Новой заре» появилась за¬
метка о моем вызове в сенатскую комиссию, а 24 мая,
в 7 утра, я уже летел в направлении на Лос-Андже¬
лес - Оклахома - Вашингтон. Почти весь путь был над
облаками, а иногда в дожде и тумане. Только перед
Вашингтоном погода прояснилась.
Дорогой писал письма. Прежде всего написал род¬
ной сестре Матрене, колхознице, в село Виловатое:
«Лечу на аэроплане. Меня срочно вызвали в американ¬
скую столицу Вашингтон по очень важному делу...»
Конечно, ни словом не обмолвился о «Березовской
болезни». Почти всё письмо было заполнено воспоми¬
наниями детства, общими играми с сестрой, описани¬
20б|

ем сбора ягод и грибов. Получив это письмо, сестра,
вероятно, подумала: «Какой важный мой брат: летит
из Калифорнии в столицу по срочному вызову... Зна¬
чит, неплохо устроился в Америке».
Подводя итоги своей 60-летней жизни, богатой при¬
ключениями, я грустил и радовался. Грустил потому,
что мало сделал хорошего, радовался потому, что
уцелел даже тогда, когда невинные погибали тысяча¬
ми в застенках НКВД, когда на фронте слева и спра¬
ва от меня люди падали, как скошенная трава... В про¬
шлом — «ежовщина», война, ужасы ночных бомбар¬
дировок, «дипийская» эпоха, несчастья в Америке,
волнения, причиненные «Березовской болезнью»,
травля в связи с уходом из православия... Что ждет
меня впереди? Где сложу голову?
И где мне смерть пошлет судьбина —
В бою ли, в странствии, в волнах,
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?
В Вашингтоне меня встретил чиновник Сената и
привез на ночлег к первому советскому невозвращен¬
цу, директору русского отдела «Голоса Америки»
Александру Григорьевичу Бармину. У него сидели
юрисконсульт Сената Роберт Моррис и супруги Шей-
ко («березовцы»). Разговоры затянулись до двух ночи.
От множества впечатлений и неожиданных событий,
от непонятного страха, возбужденности и радости
обогащения я не мог заснуть до пяти утра, а в семь
уже нужно было вставать.
После завтрака гостеприимный хозяин помог мне
выбрать из множества взятых с собою галстуков,
скромный — в косую красную и синюю полоску —
подарок Софии Моисеевны Коган. У меня было с со¬
бою два костюма: темно-синий и серовато-голубой.
Александр Григорьевич посоветовал одеть голубой,
чтобы выглядеть более молодым.
Заехали в «Голос Америки», где встретился с
друзьями по Смоленску и Германии и познакомился
со многими работниками русского отдела. Приятное
I2O6

впечатление осталось от обаятельного Николая Сер-
геича Лясковского. У профессора артистическая внеш¬
ность. Он прекрасно читает свои статьи. Если б мне
пришлось здесь остаться, он стал бы моим другом, —
подумал я.
В здание Сенатской Комиссии явились в десять. Ши¬
рокая лестница, просторные коридоры, большие окна,
высокие потолки, колонны, официальность, строгость,
холодок.
Ровно в 10.30, как было назначено, открылось засе¬
дание в большом сером зале с флагами от потолка до
пола и с огромным широким столом поперек всего зала.
За столом занял место сенатор Дженнер, похожий на
бизнесмена, и видные сенатские чиновники. За неболь¬
шими столами справа уселись журналисты. Стол для
«березовцев» с микрофоном находился посреди зала,
напротив сенатора. За барьером в другой половине зала
—	места для публики. Во вчерашних вечерних и сего¬
дняшних утренних газетах напечатано сообщение:
«25 мая в 10.30, в Сенатской Комиссии будет слушаться
207|

дело о незаконно въехавших в Соединенные Штаты.
Собралось много народу. Преобладали пожилые муж¬
чины и женщины. Вероятно, все они получают пенсию.
Времени свободного много. Куда пойти? Читают объ¬
явление: «Незаконно въехавшие...» Это, пожалуй, ин¬
тересно, надо сходить. Чистенькие, аккуратные, на¬
блюдательные.
Сначала сделал доклад о «Березовской болезни»
А.Г.Бармин на английском языке. После него говорил
Шейко — на русском. Переводила женщина из «Голо¬
са Америки». Последним выступил я. Меня предупре¬
дили, что нужно уложиться в 30 минут, поэтому го¬
ворить только о самом главном.
Каждый выступавший перед своим словом подни¬
мал правую руку, обещая говорить правду. В 30 ми¬
нут — для меня и переводчика — нужно было рас¬
сказать свою биографию и самые главные моменты
«Березовской болезни». В первой половине моего сло¬
ва было много такого, что смешило слушателей —
сенатора, журналистов и публику. Что вызвало смех?
То, что я родился тринадцатым по счету, что я был
доволен иммиграционной тюрьмой с прекрасным видом
на окрестности и жалел, что так мало пришлось по¬
быть в заключении. Но в том месте моего доклада, где
говорилось о прощании с Америкой, многие подноси¬
ли к глазам платочки. Сенатор Дженнер спросил у
меня:
—	Считаете ли вы теперешнее положение «бере-
зовцев» вредным для безопасности Америки?
—	Безусловно. «Березовцы» бесправны: они не мо¬
гут принять американского гражданства. Этим поль¬
зуются агенты враждебной страны, пуская в ход за¬
пугивания, приманки и обещания всех благ на роди¬
не, которая ждет в свои объятия «блудных сынов».
Закрывая заседание, сенатор пообещал сделать все
возможное, чтобы закон о реабилитации «березовцев»
прошел как можно скорее.
После заседания фоторепортеры фотографировали
всех нас — вместе и поодиночке. Слушатели подходи¬
ли, чтобы пожать руку, выразить сочувствие, добрые
пожелания и поблагодарить.

А.Г.Бармин остался доволен моим выступлением,
вызвавшим смех и слезы. На другой день он повез меня
к книгопродавцу Виктору Петровичу Камкину. И он и
его жена — милые, энергичные люди, полные пла¬
нов расширения своего дела. Мы поговорили о том, как
бездарно и бесхозяйственно организовано Чеховское
издательство, растранжирившее огромные деньги, но
не сумевшее за пять лет существования закрепить сво¬
его положения.
В тот же день я уехал в Нью-Йорк.
НОВОЕ РУССКОЬ слово
R
++ Нью-Йорке я остановился у своих друзей еванге¬
листов — Веры Григорьевны и Николая Антоновича
Крыжановских.
Первый визит — в редакцию «Нового русского сло¬
ва». Жизнь русских в Америке немыслима без этой га¬
зеты. Она объединяет старых и новых эмигрантов, ста¬
вит на обсуждение острые проблемы, дает возмож¬
ность высказаться людям всех направлений, взглядов
и симпатий, мобилизует отзывчивые души на множе¬
ство добрых, неотложных дел, информирует, развле¬
кает, утешает, она действительно ежедневная, а не
пятидневная, как все остальные русские газеты, она
беспристрастно-надпартийная, поэтому ее так любят
все умеющие читать по-русски. Нет уголка на земном
шаре, кроме СССР, куда бы ни проникала она. Чья в
этом заслуга? Ее работников — издателя, редактора,
сотрудников и авторов. Для пишущих газета приятна
тем, что платит гонорар, хотя и небольшой. Но луч¬
ше что-нибудь, чем ничего.
Я всегда входил в редакцию с сознанием, что отни¬
маю время у занятых людей. Восклицания работников
очень приветливы:
—	Надолго ли пожаловали в наши края? Как пожи¬
ваете? Вы ничуть не постарели.
20э|

Особенно я стеснялся редактора, но это у меня с
тех пор, как я начал печататься. В Москве я боялся и
А.К.Воронского, и В.П.Полонского, и многих других.
Мне всегда казалось, что прежде всего редактор
скажет: «Плохо, не пойдет, напишите что-нибудь
получше». Если же меня хвалили, я смущался еще
больше и начинал говорить о минусах своей вещи. Так
хозяйка, выслушивая комплименты за вкусный пирог,
скромничает, что «на этот раз тесто вышло не таким,
как обычно, а фарш слегка пересолен».
В кабинете Марка Ефимовича Вейнбаума я нико¬
гда не засиживался, боясь отнять у него лишнюю
минуту. Сколько ему нужно прочитать статей, книг и
газет — русских и английских, сколько раз ответить
на телефонные звонки. Он всегда был очень любезен
со мною, как, вероятно, и с другими людьми, нико¬
гда не говорил: «Я очень занят», но об этом красноре¬
чиво свидетельствовали горы всяких рукописей, ле¬
жавших перед ним. В его кабинет люди заходят не
лясы точить, не болтать, а проконсультироваться, вы¬
яснить что-то неотложное, сообщить что-то сенсаци¬
онное.
ВОСКРЕСШАЯ ДРУЖБА
Т рогательная встреча произошла с Федором
Кубанским. Еще не так давно он подверг меня жесто¬
кому бичеванию через прессу после моего ухода из
православия. Его негодованию не было границ. Друж¬
ба, взаимопонимание и солидарность были похороне¬
ны с бранью и презрением. В личном письме Кубан¬
ский с казачьей запальчивостью предупреждал меня,
чтобы я не только не смел переступать порога его
квартиры в городе Патерсон, но даже не попадался
бы ему на глаза.
Я воспринял его неприязнь ко мне как временную
болезнь и всегда горячо молился за бывшего друга,
Ью

которому когда-то поведал много заветных дум. Бог
услышал мои молитвы и, растопив душевный лед,
взрастил чудные цветы. Когда я очутился на востоке,
Кубанский уведомил меня письмом на «Новое русское
слово», что если я не заеду к нему, он будет смер¬
тельно уязвлен.
Не располагая временем, я все же решил поехать
в Патерсон. Это было в пятницу. В девять часов вече¬
ра я нашел его квартиру. Жена Федора Кубанского
встретила меня радушно, как давнишнего друга их
семьи, и представила двух дочерей, которые подрос¬
ли, похорошели и из резвых девочек превратились в
барышень, смущенно потупляющих глаза при встре¬
че с незнакомцем.
Хозяин семьи был на ночной работе, с которой воз¬
вращался во втором часу ночи. Мы поговорили о плю¬
сах и минусах американской жизни. В отдельной ком¬
нате меня уложили спать на широком диване. Я чув¬
ствовал себя усталым после беготни по Нью-Йорку,
но заснуть не мог: волновала предстоящая встреча. Я
думал о букете человеческих изъянов: горячности,
несдержанности, нетерпимости, безрассудности, одер¬
жимости и необузданности, которые убивают дружбу
и на долгие годы отравляют бытие в этом и без того
безрадостном мире. Как было бы хорошо и легко жить,
если бы вместо сорняков на клумбах души возраста¬
ли смирение, терпение, кротость, всепрощение, чут¬
кость, осторожность, дружелюбие, любовь. Тогда бы
человек удерживал свой язык от злых слов в разгово¬
ре и свое перо, когда пишет письма и газетные ста¬
тьи. За последние годы я спрашивал у многих, как
избавиться от изъянов души и достигнуть совершен¬
ства? У меня есть строки:
Что нужно мне, чтоб быть, Господь,
с Тобой?
Следить ежесекундно за собой,
Вооружившись верой и любовью,
Вступать с страстями собственными в бой.

—	Этого недостаточно, — говорили мне умудрен¬
ные духовным опытом люди, — главное оружие че¬
ловека — молитва, молитва искренняя, а не фальши¬
вая, молитва на коленях, не из двух слов: «Господи,
помилуй», а с излиянием своей скорби, с сокрушени¬
ем, осознанием собственной греховности и беспомощ¬
ности, молитва, орошенная слезами раскаяния. Такой
молитвой молятся немногие, можно сказать, единицы,
и потому в мире так много скорби, вражды, взаим¬
ного непонимания, разделения, настороженности, по¬
дозрительности, предубеждения, высокомерия и пре¬
зрения.
—	Какой будет наша встреча? — спрашивал я свое
сердце.
—	Хорошей, — отвечало оно.
В половине второго стукнула дверь. Трудящийся че¬
ловек вернулся с работы и осторожно вошел в столо¬
вую. Увидев свет в гостиной, вошел без стука — пере¬
пачканный, не умытый. Я встал с дивана навстречу ему
в ночной пижаме. Он метнулся ко мне. Мы крепко
обнялись. Целуя друг друга, заплакали. Это были дра¬
гоценные слезы, слезы взаимного прощения, прими¬
рения, воскресения умершей три года тому назад
дружбы. Как легко нам стало и как весело! Мы нача¬
ли шутить и смеяться. Ни он, ни я не обмолвились ни
одним словом о недавней вражде и ее причинах. Этой
вражды как будто не было никогда! Зачем на празд¬
нике дружбы и радости извлекать из могилы трупы и
скелеты для каких-то экспертиз и доказательств?
Я пробыл у вновь обретенного друга весь следую¬
щий день. Он мне показывал город, охотно знакомил
меня с земляками, встречавшимися на рынке, на ули¬
цах и площадях. Мы говорили о родине, о литерату¬
ре, о Боге. Перед обедом помолились - каждый по-
своему.
Коснулись мы в беседе и духовного возрождения.
Друг высказал мнение, что возродиться может толь¬
ко одинокий человек, у которого нет поводов для раз¬
дражения и постоянной нервозности.
I212

21

—	А если вас постоянно пилит жена, если до¬
саждают непослушные дети, то даже с ангельским
характером постепенно превратишься в демона.
Я доказывал другу, приводя примеры из жизни,
что возрожденный свыше человек получает от Бога
новое сердце, на которое не действуют ни ворчливость
жены или мужа, ни своеволие детей, ни измена дру¬
зей, ни козни врагов. У возрожденного человека ме¬
няется характер и эта перемена бывает такой рази¬
тельной, что постепенно смиряет и покоряет не только
членов семьи, но и всех окружающих.
Друг проводил меня до вокзала. Я возвращался с
таким чувством, какое бывает у нашедших что-то
ценное. Так радуются рождению первенца, так лику¬
ют престарелые родители, когда приезжает сын, с
которым они были в разлуке много лет. Что может
быть дороже мира? Недаром первыми словами Хри¬
ста по воскресении, когда Он явился ученикам, были:
«Мир Вам!»
*	* *
Я пробыл на востоке полтора месяца. Побывал за это
время на многих собраниях верующих, говорил крат¬
кое слово, читал стихи, выступал по радио, прини¬
мал участие в духовном съезде возле Хартфорда,
куда собралось около 500 человек. Литературный ве¬
чер в Бриджпорте закончился чашкой чаю с необык¬
новенно вкусными пирогами и тортами. Устройством
вечера ведали мои друзья Елена Владимировна и Вик¬
торин Романович Качинские — очень милые, культур¬
ные, высокообразованные люди. Христианство их не
ограничивается хорошими возвышенными словами. Они
знают, что вера без дел мертва, и потому делают очень
много, чтобы все несчастные, зашедшие в тупик люди
обрели покой и радость.
На некоторых собраниях я пел вместе с Алексан¬
дром Федоровичем Ефимовым, который аккомпаниро¬
вал на гитаре. Минорные мелодии на мои грустные
слова заставляли многих плакать. Русского слушате¬
ли

ля растрогать нетрудно, он любит все сердцещипа¬
тельное. Слезы, как смех, действуют заразительно.
Когда видишь там и тут плачущих, горло склеивают
спазмы, голос дрожит и только усилием воли удержи¬
ваешь себя от общей слезливости.
Перед отъездом домой, на запад, я был приглашен
на обед к друзьям Цигельникам. Они живут, как пти¬
цы небесные, ничего не скопив за долгое пребывание
в Америке. Лев Яковлевич, как многие музыканты,
непрактичен, добродушен, доверчив и, зачастую,
наивен. У Анны Самойловны с мечтательностью соче¬
тается энергия, изобретательность и деловитость. Оба
они на редкость гостеприимны и любят радовать дру¬
зей подарками, хотя сами ничего не имеют. В их об¬
ществе отдыхаешь душой, умиляешься и удивляешь¬
ся, что в наше черствое время сохранились еще та¬
кие милые, жертвенно бескорыстные люди.
БИЛЛЬ КЬННЬДИ 0 "BiiPii-
ЗОВСАХ" И ДРУГИХ
10 июля 1957 года в «Новом русском слове» сно¬
ва появилась статья М.Е.Вейнбаума на тему, к кото¬
рой он возвращался не раз в течение шести лет. На¬
звание ее приведено выше. Вот несколько строк из
этой последней статьи доброго редактора — о «бере-
зовцах».
«В начале июня сенатская подкомиссия внутренней
безопасности выясняла в Нью-Йорке причины, побуж¬
дающие некоторых беженцев от коммунизма
возвращаться в Советский Союз. Я воспользовался
тогда случаем, чтобы указать юрисконсульту подко¬
миссии Роберту Моррису на одну из таких причин —
на так называемую «Березовскую болезнь» и на необ¬
ходимость избавиться от нее как в интересах челове¬
колюбия, так и по политическим соображениям.
Я напомнил г-ну Моррису о Ялтинском соглашении,
о репатриации перемещенных лиц, о ее трагических
215I

для большого числа советских беженцев последстви¬
ях и указал, что путем вынужденного обмана многим
удалось спастись и даже получить визы в Соединен¬
ные Штаты.
Люди эти, указал я юрисконсульту Моррису, жи¬
вут в постоянной тревоге и нередко становятся жерт¬
вами вымогателей, доносчиков, а то и заведомых со¬
ветских агентов, убеждающих их возвращаться в Со¬
ветский Союз «добровольно», вместо того, чтобы быть
туда депортированными. Надо знать этих людей, надо
беседовать с ними, чтобы понять, насколько велики
их страхи и как легко убедить, если не всех, то неко¬
торых — сделаться возвращенцами.
Надо покончить с ненормальным положением «бе-
резовцев», провести закон, который избавит их от
влияния пропаганды и проделок советских агентов.
Надо предоставить им возможность стать полноправ¬
ными американскими гражданами.
Члены сенатской подкомиссии могут нанести удар
по советской пропаганде среди беженцев в этой стра¬
не, если они примут меры, чтобы внести соответствую¬
щий билль в Конгресс и постараться провести его в
нынешней еще сессии. Такой именно билль предложен
сейчас сенатором Кеннеди из Массачусетса».
ФИНАЛ ШЬСТИЛЬТНЕй
БОЛЕЗНИ
К огда побеждает болезнь, человек умирает. Когда
побеждает здоровье, человек радуется, поет, трудит¬
ся, встречается с друзьями, благодарит Бога. «Бере¬
зовская болезнь» длилась несколько лет. Много непри¬
ятностей доставила она всей русской общественности
в эмиграции, много беспокойства американским орга¬
нам власти. Было очень мало надежд, что билль Кен¬
неди успеет пройти до окончании сессии Конгресса,
но он прошел. Все русские газеты Америки поспеши¬
I216

ли сообщить: «Билль о «березовцах» подписан прези¬
дентом».
Больше всех по этому случаю радовался я. Хотя
«березовцев» в Соединенных Штатах собралось не
менее 15 тысяч, но многие ли пережили то, что пере¬
жил я? Я подвергался аресту, тюремному заключе¬
нию, меня судили, два раза я получал предписания о
депортации в двухнедельный срок, много раз меня
вызывали на скрининги в департамент иммиграции и
натурализации в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе и
однажды - в сенатскую комиссию, ежемесячно я дол¬
жен был являться на отметку и всякий раз просить
разрешение на выезд за 101-ю милю.
—	Неужели всем тревогам конец?
Моя благодарственная статья «Болезнь побеждена»
была послана в «Новое русское слово». К счастью, ре¬
дактор был в отпуске и только поэтому статья уви¬
дела свет. Вернувшись из отпуска он написал мне, что
чувство скромности не позволило бы ему напечатать
эту статью, но все же ему было приятно прочитать
оценку своих многократных стараний, увенчавшихся
полным благополучием.
БОЛЕЗНЬ ПОБЕЖДЕНА
Шесть с лишним лет длилась необычная «болезнь»,
причиняя страдания, волнения, тревоги — не только
Березову, но и многим тысячам таких, как он, при¬
бывшим в Америку с выдуманной биографией только
потому, что людям хотелось жить, радоваться, тру¬
диться, а не болтаться в петле, не гнить в общей яме,
не подвергаться издевательствам и систематическому
изнурению в концентрационных лагерях СССР.
Вспоминая пережитое, оглядевшись на все стадии
«болезни», хочется сделать такой вывод: благоприят¬
ный финал, победа «здоровья», торжество человеко¬
любия были возможны только потому, что это про¬
изошло в Америке! Что было бы в таком случае на

нашей родине? Как трудно представить 15 тысяч не¬
легально проникших в СССР иностранцев, которые
наслаждаются там всеми благами свободы, открыва¬
ют свои предприятия, беспрепятственно едут, куда им
вздумается и спокойно ждут издания закона, который
бы признал их невиновными и уравнял в правах со
всем населением страны.
Такого количества людей хватило бы для заселе¬
ния нескольких каторжных лагерей. Сколько их уце¬
лело бы за шесть лет? Немного! А здесь, в Соединен¬
ных Штатах, уцелели все! Почему? Потому что на¬
род и законодатели этой страны проявили терпение,
человеколюбие, снисходительность, внимательность к
человеческому горю, мудрость и дальновидность.
Теперь, когда тысячи моих соотечественников
вздохнули полной грудью, хочется горячо поблагода¬
рить всех тех, которые за время шестилетней «болез¬
ни» показали себя искренними доброжелателями, обес¬
покоенными «болельщиками», бескорыстными общест¬
венными деятелями, опытными «врачами», людьми в
лучшем смысле этого слова. Я уже подробно писал о
том, как помогли мне в трудную минуту М.Е.Вейнба-
ум, А.Л.Толстая, профессор Г.П.Чеботарев, митропо¬
лит Леонтий.
Когда в 1964 году мною был получен вторичный при¬
каз о депортации в двухнедельный срок, я растерял¬
ся: что делать? К кому обратиться? Духовный дея¬
тель П.И.Рогозин написал большое письмо руководи¬
телям Южного баптистского союза. Один из руково¬
дителей этой организации, доктор богословия Ллойд
Кордер срочно связался по этому делу с сенатором
от штата Джорджия — Джорджем. Престарелый се¬
натор срочно вылетел из Атланты в Вашингтон, что¬
бы приостановить мою депортацию. Вскоре я получил
письмо из Атланты, полное надежд и ободрения. В то
же время другие духовные деятели, в частности
И.В.Непраш и Д.А.Ясько, действовали в Нью-Йорке и
Филадельфии, доказывая устно и письменно, что де¬
портация Березова была бы на руку только врагам
США.
I2I8

О «березовской болезни», об откликах на нее рус¬
ской зарубежной общественности, о многих трогатель¬
ных, драматических и комических моментах можно
было бы написать большую книгу.
Я радуюсь со многими тысячами «березовцев», по¬
здравляю их с «выздоровлением», восхищаюсь не¬
обыкновенной страной Америкой — оплотом счастья,
справедливости и свободы!
НАШИ ДОРОГИ
Мне давно хотелось написать эпопею о днях и го¬
дах нашей жизни, свидетелями которых были многие
из нас на родине до войны, во время войны на фрон¬
те, в немецком плену, в «Ди-Пи» лагерях и в Амери¬
ке.
Первого августа 1957 года, в тени цветущих кус¬
тов роскошного сан-францисского парка, я приступил
к работе, которая сразу захватила меня. Первую кни¬
гу эпопеи, работая ежедневно, я закончил через во¬
семь месяцев. Написанное охватывает период с 1918 по
1924 год. В романе действуют подлинные и вымыш¬
ленные герои, как в «Войне и мире» Л.Толстого. Мно¬
го страниц уделено Сергею Есенину, с которым я час¬
то встречался в течение трех последних лет его жиз¬
ни и о котором много слышал от его близких и дру¬
зей. В моей книге поэт предстает таким, каким он был:
со всеми положительными и отрицательными черта¬
ми характера. Но я уверен, что образ Есенина, соз¬
данный мною, будет по душе русскому читателю.
Рукопись отлеживается. Впереди еще два тома. Сер¬
гей Есенин действует и во втором томе, где будет опи¬
сана его жизнь от возвращения из-за границы до по¬
хорон на Ваганьковском кладбище. Действие послед¬
него тома будет происходить в Америке. Своей трех¬
томной эпопее я дал название «Наши дороги». В по¬
следнее время стали одолевать сомнения: нужно ли
продолжать начатое, не отказаться ли от затеи, ко-
21э|

торая не по плечу мне в материальном отношении?
Пусть до сих пор я издавал в Америке ежегодно по
одной книге, но стоимость большинства из них не пре¬
вышала доллара. Я рассылал около 2000 открыток —
с просьбой о предварительной подписке и терпеливо
ждал откликов. В среднем, откликалось 25% тех лю¬
дей, к которым я обращался. Но это потому, что дать
один доллар на будущую книгу было не так уж трудно.
Чтобы напечатать 500 страниц первого тома «Наших
дорог» тысячным тиражом, нужно собрать предвари¬
тельной подпиской не менее 3000 долларов. Возмож¬
но ли это в наше время, когда интерес к русской книге
вне родины все время снижается, а количество без¬
работных растет?
Тиражи советских книг огромны. Шеститомник Кон¬
стантина Паустовского выходит 115-тысячным тира¬
жом, «Угрюм-река» Вячеслава Шишкова - 300-тысяч-
ным. Представляю, как богаты писатели. Им не нуж¬
но думать о сборе средств для очередной книги, не
нужно рассылать открытки и умолять о предваритель¬
ной подписке. А здесь, в свободном мире, русский
писатель в катастрофическом положении: некоторые
книги издаются в количестве всего... 200 экземпляров!
И этот тираж лежит в чулане у автора в продолже¬
нии нескольких лет.
Я издаю книги тысячным тиражом. Почти полови¬
ну рассылаю бесплатно в качестве подарка во все
страны русского рассеяния.
Что же делать с эпопеей «Наши дороги»? Можно,
конечно, если Бог продлит мою жизнь и даст здоро¬
вья, написать ее полностью и ждать благоприятного
случая. Но как редки теперь такие случаи! В мире
вымерли меценаты, которые когда-то поддерживали
людей искусства. Теперь нужно рассчитывать только
на свою энергию, на собственные мозолистые руки,
на время, украденное у ночи, потому что день почти
всегда бывает занят трудом ради хлеба насущного.
Хочется мне также написать большую художест¬
венную книгу о русской деревне. Это мне советовал
сделать Иван Сергеевич Шмелев. В одном из писем он
писал, что книг о деревне пока нет. «Ни Толстой, ни
1220

Бунин, ни Чехов, ни Вольнов не дали настоящей де¬
ревни. Может быть, это удастся вам».
***
Давно у меня возникло желание — написать поэму
на библейский сюжет, об Иосифе Прекрасном. Я чи¬
тал не раз эту трогательно-поучительную историю и
2 2l|

всегда она умиляла меня до слез. Путь к вершине
славы, счастья, мира и богатства — через братскую
ненависть, издевательства, рабство, тюрьму, через
терпение, смирение и упование на Бога — вот содер¬
жание повести об Иосифе. «Любящим Бога, призван¬
ным по Его изволению, все содействует ко благу», —
говорил апостол Павел. Пословицу: «Не было бы сча¬
стья, да несчастье помогло», вероятно, знают все
народы мира. Когда помнишь об этом, то легче пере¬
носить страдания, выпадающие на нашу долю.
Поэма написана. После литературного вечера, ко¬
гда я прочитал все 18 глав, слушатели обступили меня
с просьбами — написать еще ряд поэм: о Моисее,
Самсоне, Гедеоне, пророке Данииле, псалмопевце
Давиде, апостоле Павле, о последней неделе жизни
Спасителя перед Голгофой.
—	Молитесь, чтоб Бог продлил мою жизнь и дал
здоровья, уменья и мудрости, чтобы создать все пе¬
речисленное вами, — ответил я слушателям.
Надо бы сказать еще об очень многом, но книга и
без того разрослась, пугая расходами по ее изданию.
В мае 1957 года я снова попал в автомобильную ка¬
тастрофу. Были сломаны два левых ребра, но, к сча¬
стью, через два месяца они срослись.
В марте 1958 года я выдержал экзамен на американ¬
ское гражданство, а в сентябре принял присягу.
Приезжающие в Америку получают гражданство че¬
рез пять лет. Я стал гражданином только через девять
—	из-за «березовской болезни». Но прочному моему
счастью в этой благословенной стране мешает всеоб¬
щее неблагополучие. Надвигается страшная катастро¬
фа, о которой очень многие пишут и говорят.
Во взаимоотношениях многих русских обществ,
группировок и кружков — болезненность, подозри¬
тельность, неприязнь, повышенная нервозность. Друж¬
НЕ БЛАГОПОЛУЧИЕ

ба умерла. Люди чувствуют себя одинокими, беспри¬
ютными и в то же время допускают странную беспеч¬
ность по отношению к своей душе.
С душою — неблагополучье:
Душа смертельно холодна.
Взамен ветвей — сухие сучья,
Взамен дверей — тупик, стена.
О, как мы ныне одиноки!
Что встречи с ближними дают?
Чужие видим мы пороки,
Считать свои — напрасный труд.
Их больше с каждым днем и годом,
Но нет желанья сбросить груз.
Былой красавец стал уродом
В плену житейских страшных уз.
Внутри — мертво, на лицах скука,
И голос совести молчит.
Никто не слышит сердцем стука,
Никто не спросит: «Кто стучит?»
Стучит Христос, зовет очнуться —
От равнодушья, злобы, тьмы,
Но, попивая чай из блюдца,
К призывам Бога глухи мы.
В неразберихе ежедневной
Остер язык, завистлив глаз.
Что ждет всех нас? Итог плачевный,
Ответ Христа: «Не знаю вас».
Когда жизнь напоминает разбушевавшийся океан,
грозящий гибелью путешествующим на утлом суде¬
нышке, хочется скорее причалить к тихой пристани
утешения, надежды и вечной радости. Я люблю хри¬
стианский гимн, начинающийся словами:

Страшно бушует житейское море,
Сильные волны качают ладью.
В ужасе смертном, в отчаянном горе,
«Боже мой, Боже!», — к Тебе вопию.
Во время войны, под пулями и бомбами, самые лю¬
тые безбожники обращались к Богу, как к последней
и самой надежной опоре. Тысячи раз в своей жизни я
убеждался, как силен Бог, как Он долготерпелив и
любвеобилен. Благодарностью Богу за все Его мило¬
сти и благодеяния начинается и кончается мой день. И
в продолжение всего трудового дня я не забываю о
Нем. Он — воздух моей жизни. Разве я прожил бы без
Него до этой минуты? Без Него я давно задохнулся
бы в смраде неверия, кощунства, самонадеянного
эгоизма и преступной беспечности.
Вместе с псалмопевцем Давидом я часто спраши¬
ваю: «Что воздам Господу за все благодеяния Его ко
мне?».
Многие из моих бывших друзей и знакомых укоря¬
ют меня за «духовность», которая будто бы вредит
художественному слову. Многие, пожимая плечами, с
сожалением указывают на меня пальцем, как на «свих¬
нувшегося» и «загубившего свой талант». Двери мно¬
гих русских редакций для меня закрыты. А мне жал¬
ко этих, так называемых «здоровых», которые не
знают, что только в Боге может успокоиться мяту¬
щаяся душа. «Утешайся Господом, и Он исполнит
желание сердца твоего», — говорит псалмопевец.
Я читаю и перечитываю Псалтырь, Притчи Соло¬
мона, Екклесиаст, книгу Иова, пророков, Новый За¬
вет. Эти книги утешают меня в каждой горести, дают
темы для творчества, учат жить, помогают контроли¬
ровать каждодневные поступки и подниматься к той
вершине, которую Христос назвал совершенством.
I224

УСПОКОЕНИЕ
У спокоение! Вот чего жаждет в наше время каж¬
дая душа, обремененная повседневными заботами,
страхами, сомнениями, враждою, разочарованиями,
изменами друзей, семейными, церковными, общест¬
венными и мировыми неурядицами. Кто может нам
дать желанное успокоение в современном взбаламу¬
ченном мире? Кто укажет путь в тихую обитель, о
которой истосковалось сердце? Вместо умиротворения
и покоя нас терзают сенсационными лекциями и сооб¬
щениями через печать, радио и телевидение о страш¬
ных событиях, надвигающихся на человечество; вме¬
сто желанного благоденствия в жизни нам сулят все-
истребляющую мировую катастрофу; вместо семейно¬
го уюта — развалины и пепелища; вместо любви —
ненависть; вместо надежды — безвыходность; вместо
безопасной пристани — ужасы, кошмары, отчаянье.
Ложась в постель, мы уже не уверены, что доживем
до утра, а пробуждаясь, боимся включить радио: ведь
за ночь могли произойти события, придвинувшие зем¬
ной шар к пучине бедствий, крови, огня и взаимоис-
требления.
В ком же и где нам искать нравственной опоры, вер¬
ной защиты и утешения? Только Он, Спаситель мира,
Сын Божий, воплощенная Любовь, Кротость и Сми¬
рение, Источник света и радости, Тот, «Кто льна
курящегося не угасит и трости надломленной не пе¬
реломит», Кто в самый трагический момент Своей
земной жизни, прибитый железными гвоздями ко
кресту, истекая кровью, молился за Своих распина-
телей, только Он один может дать нам все то, чего
мы желаем всем сердцем. Только Христос способен
превратить наши неосуществимые мечты в ре¬
альность, наполнить сердца неизъяснимым блажен¬
ством, извлечь увязшие ноги из тинистого болота
суеты, поднять нас из глубокого рва сомнений и не-

удовлетворенности, заботливо перестроить всю нашу
жизнь на незыблемых божественных основах.
«ПРИДИТЕ КО МНЕ ВСЕ ТРУЖДАЮЩИЕСЯ И
ОБРЕМЕНЕННЫЕ И Я УСПОКОЮ ВАС», — заверя¬
ет нас Господь. Можем ли мы, смеем ли не верить Ему?
Я верю каждому Его слову! Полагаясь только на свои
силы, я ничего не мог бы достигнуть, но вместе с
апостолом Павлом повторяю:
—	Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе!
1958 г.
I226

ОГЛАВЛЕНИЕ
Напутствие	5
Песня в аду	7
Прозревшие	27
Невозвращенцы	27
Проверка	28
У меня нет ничего	29
Второй допрос	30
В третий раз	33
Тревожный слух	35
Мауэркирхен	36
Друзья Близниковы	37
Необыкновенный Англезио	39
Повестка из «Си Ай Си»	41
Луга, цветы, небо	44
Второй вызов	45
Роковая встреча	47
Отъезд	48
Страхи последних минут			50
Нью-Йорк	52
Тяжелая работа	54
Субботние и воскресные вечера	57
Содействие редактора	58
Вечер в «Карнеги Холл»	60
Коронный номер	62

Клоун	62
После вечера	80
Новый этап жизни	81
Признание	82
В Сан-Франциско	84
Первый вызов	85
Несчастье	86
Вечер состоялся	88
«Осанна» и «Распни»	90
Первая книга	93
Знакомство с Кленовским	93
Источник существования	95
Первые бумаги и... арест	97
Тюрьма	98
Освобождение под залог	102
Оскорбительное слово	103
Злополучный очерк	106
Суд	110
Поэма «Странник»	114
Отрывок из 12-й главы	118
Отрывок из 15-й		119
Отрывок из 16-й	120
Глава 17	121
Катастрофа	125
Бездна безумия	127
Ночи ужаса и трепета	129
Трое из семнадцати	132
Обещания забыты	135
Человек в колодце	137
Операция и депортация	140
„Березовская болезнь"	142
Отклики	144
Привязанность к миру	147
Съезд на «Русской горе»	149
Последняя пытка	152
Первый шаг к свету	154
Ненависть, клевета, гонения	157
Тяжелая работа	160
Сборник стихов «Радость»	164
Срочное дело	170
На скрининге	172
Ьзо

Русское сердце	176
Спасибо Америке!	181
Неожиданный конец	184
Телеграмма A. JI. Толстой	185
Обогащение	186
Общественность всколыхнулась	191
Владимир Крымов	193
Последние строки	197
В Сенатской Комиссии	205
Новое русское слово	209
Воскресшая дружба	210
Билль Кеннеди о «березовцах» и других	215
Финал шестилетней болезни	...216
Болезнь побеждена	217
Наши дороги	219
Неблагополучие	222
Успокоение	225
23l|

Printed by World Wide Printing
Duncanville, Texas-Minsk, Belarus
Религиозное издание
ЧТО БЫЛО
Подписано в печать с готовых диапозитивов 26.07.2000.
Формат 84x108'/ц. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 12,6. Уел. кр. отт. 13,44. Тираж 5000 экз. Заказ 2123А.
Типография «ПРИНТКОРП». ЛП № 347 от 11.05.99 г.
220141, Минск, ул. Купревича, 18.
Качество печати соответствует качеству
предоставленных заказчиком диапозитивов.