/
Author: Миллер Генри
Tags: художественная литература биографии эссе библиография
ISBN: 5-93381-057-6
Year: 2001
Text
Г0ЫРкМиЛЛ0р
Прискорбным обра-
зом ошибаются те, кто
считает, будто властью
вдохновлять и питать
нас обладают лишь
книги, повсеместно
признаваемые „шедев-
рами". Каждый люби-
тель книг может при-
вести дюжину назва-
ний, которые отворили
его душу, ибо они
открыли ему глаза на
реальность. Мудрый
человек учится у пре-
ступников, нищих
и шлюх столько же,
сколько у святого,
учителя или Великой
Книги.
h MillBr
BOOKS
IN MV LIFE
г Миллер
КНИГИ
В МОЕЙ
ЖИЗНИ
Б.с.Г.-ПРЕСС
НФ «ПУШКИНСКАЯ БИБЛИОТЕКА»
МОСКВА 2001
ББК 84(7Сое)—44
М60
Перевод с английского
Составление и комментарии
Алексея Зверева
Макет и художественное оформление
Александра Коноплева
Редактор
Наталья Осьмакова
Миллер Генри
М60 Книги в моей жизни: Эссе/Пер. с англ.; Составление
и комментарии А. Зверева. — М.: Б.С.Г.-ПРЕСС,
НФ «Пушкинская библиотека», 2001.—540 с. — (Камертон).
ISBN 5-93381-057-6
ISBN 5-94643-004-1
В произведении, давшем название этому тому, Генри
Миллер повествует о своих литературных пристрастиях,
говорит о любимых книгах и даже приводит весьма
объемный их список. Вкусы Миллера могут показаться
парадоксальными: элитарные Гамсун и Пруст здесь
мирно уживаются с популярными Вальтером Скоттом и
Райдером Хаггардом - но тем интереснее аргументация
писателя. Заключают том биография Артюра Рембо
«Время убийц» и несколько небольших эссе,
посвященных близким друзьям Миллера, таким как Ганс
Райхель или Анаис Нин. Большинство Миллеровских
текстов, вошедших в книгу, переведены на русский язык
впервые.
ISBN 5-93381-057-6
ISBN 5-94643-004-1
© А.Зверев, составление, комментарии,
2001
© Е.Мурашкинцева, перевод, 2001
© И.Стам, перевод, 2001
© Л. Лебе дева, перевод, 2001
© А.Коноплев, макет и художественное
оформление, 2001
© Б.С.Г.-ПРЕСС, 2001
Посвящается Лоуренсу Кларку Пауэллу
(директору библиотеки
Калифорнийского университета
Лос-Анджелеса)
уведомление овторо
ЭТА КНИГА ПОХОЖА НА РЕБЕНКА, РОДИВШЕГОСЯ С
физическим изъяном, который ему приходится преодолевать
в дальнейшей жизни. Книга сначала была отпечатана шриф-
том, который многие читатели сочли трудным для глаз; вну-
шительный список из примерно 5 тысяч названий (прочитан-
ных книг) был опущен, чтобы не увеличивать ее стоимость;
наконец, она получила плохие отзывы британских критиков.
К счастью, она пережила все эти неудачи и сейчас ста-
ла одной из трех или четырех книг, наиболее любимых мои-
ми читателями. Этой книге я отдал много размышлений и сил.
Мне хотелось бы добавить к ней второй или третий том, по-
скольку я охватил лишь малое число обожаемых мною и глу-
боко повлиявших на меня писателей. Некоторых из тех, чье
влияние было самым сильным, я даже не касался.
В последнее время я стал замечать, что молодые люди
все больше и больше склоняются к сочинениям метафизичес-
кого, оккультного или мистического характера, а также к кни-
гам порнографическим и непристойным. Надеюсь, в моей
книге они найдут ключи и намеки, которые обратят их к этим
питательным и вечным жанрам литературы.
Генри Миллер
избранные цитаты
«ВСЕ ПРОЧИТАННОЕ МНОЮ КАЖЕТСЯ МНЕ ТЕПЕРЬ НЕ
дороже соломы».
(Фома Аквинский на смертном одре)
«Когда художник исчерпал свой материал, когда вооб-
ражение не рисует картин, когда мысли не задерживаются и
книги нагоняют скуку, у него всегда остается выход — просто
жить».
(Ральф Уолдо Эмерсон)
«Поэту все кажется чудесным, святому все кажется
божественным, герою все кажется великим, но душе низкой и
грязной все кажется скверным, жалким, уродливым и мерз-
ким».
(Амьель)
«Вполне вероятно, что даже в наше время воображе-
ние художника способно получить мощный импульс, а его
творчество приблизиться к совершенству, если он знает, что
за предательство лучшего в себе попадет на виселицу — по
приговору суда или без оного...»
(Генри Адамс)
«После годичного отпуска (15 сент.49—15 сент.50), по
ходу которого я женился, совершил небольшое путешествие
в Швейцарию, Люксембург, Голландию, Англию, Бельгию,
подлечил глаза, пережил три месяца рентгенотерапии, сме-
нил место жительства, затем вновь устроился в Париже, — мне
пришлось, увы, приняться за работу! ...Мало-помалу я начну
погружаться в эту вселенную, которая заключает в себе все
остальные, словно капля воды с мириадами микробов — чер-
нильная капля, стекающая с пера... Это непостижимо... и мне
никак не удается к этому привыкнуть, как не удается и... пове-
рить в это!»
(Из письма Блеза Сандрара1
от 16 сентября 1950 года)*
* Миллер цитирует письмо в оригинале на французском языке (при-
меч. перев.).
предисловие
КНИГА ЭТА, КОТОРОЙ ПРЕДСТОИТ УВЕЛИЧИТЬСЯ НА
несколько томов в течение немногих ближайших лет, имеет
целью завершить историю моей жизни. Книги рассматрива-
ются здесь как жизненный опыт. Это не критическое иссле-
дование, и здесь нет программы для самообразования.
Одним из результатов подобного самоанализа — а к
нему вполне можно приравнять написание этой книги — ста-
ло твердое убеждение, что читать следует не как можно боль-
ше, а как можно меньше. Уже при беглом взгляде на Приложе-
ние станет ясно, что я прочел отнюдь не так много, как уче-
ный, или книжный червь, или даже «хорошо образованный
человек», — тем не менее я, несомненно, прочел в сотни раз
больше, чем это было нужно для моего собственного блага.
Говорят, лишь каждый пятый американец читает «книги». Но
и эти немногие люди читают слишком много. И вряд ли хоть
один из них живет полно или мудро.
Всегда были и будут книги по-настоящему революци-
онные— иными словами, вдохновенные и вдохновляющие. Ра-
зумеется, таких книг крайне мало. Счастлив тот, кому за всю
жизнь встретится хотя бы горстка. Сверх того, для широкой
публики эти книги интереса не представляют. Это сокрытые
источники, питающие людей менее талантливых, но умеющих
обращаться к человеку с улицы. Большая часть литературы во
всех отраслях скомпонована из расхожих идей. Вопрос — на
который, увы, нет ответа! — состоит в том, до какой степени
было бы полезно сократить несметные запасы этого дешево-
го корма. Сейчас можно быть уверенным в одном: неграмот-
ные далеко не самые тупые среди нас.
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
4+
В поисках знания или мудрости всегда лучше идти пря-
мо к источнику. Источником же служит вовсе не ученый или
философ, не мастер, святой или учитель, сама жизнь — непос-
редственный опыт жизни. То же самое относится к искусству.
И здесь мы можем освободиться от «мастеров». Говоря о жиз-
ни, я, естественно, имею в виду иную жизнь, радикально от-
личную от той, что известна нам сегодня. Я имею в виду такую
жизнь, о которой Д.Г.Лоуренс2 рассказывает в «Этрусских ме-
стах»*. Или когда Генри Адамс рассказывает о Деве, обладав-
шей верховной властью в Шартре.
В эту эпоху, свято уверенную в том, что существует
короткий путь ко всему, нужно усвоить величайший урок, а
именно: самый трудный путь в конце концов оказывается са-
мым легким. Все, что содержится в книгах, все, что кажется
таким страшно жизненным и важным, представляет собой,
однако, лишь крохотную частицу того, из чего все это выра-
стает и к чему каждый в силах приобщиться. Вся наша теория
обучения построена на абсурдном убеждении, будто мы долж-
ны сначала выучиться плавать на земле, прежде чем отважим-
ся нырнуть в воду. К овладению искусством это относится точ-
но также, как к овладению знаниями. Людей по-прежнему учат
творить путем изучения творений других людей и путем созда-
ния планов или набросков, которым никогда не суждено осу-
ществиться. Литературному творчеству учат в классных комна-
тах, а не в толще жизни. Студентам по-прежнему вручают об-
разцы, которые считают пригодными для людей всех темпера-
ментов и любого уровня интеллекта. Ничего удивительного, что
наши инженеры куда лучше наших писателей, а наши промыш-
ленные эксперты куда лучше, чем наши художники.
Мои встречи с книгами я рассматриваю почти так же,
как встречи с другими жизненными или интеллектуальными
явлениями. Встречи эти находятся в связи с другими и обо-
соблению не поддаются. В этом, и только в этом смысле, кни-
ги такая же часть жизни, как деревья, звезды или навоз. Я не
испытываю к ним почтения per se**. И вовсе не считаю писа-
* Изданы Мартином Секером в Лондоне в 1932 году. См. с. 88—93 (при-
меч. автора).
** Самим по себе (лат.).
r M . ------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
телей какой-то особой, привилегированной кастой. Они та-
кие же, как все прочие люди, они реализуют данные им спо-
собности точно так же, как любой другой социальный слой, —
не лучше и не хуже. И если я порой выступаю в их защиту —
как класса, — то лишь потому, что уверен: они никогда не име-
ли — по крайней мере в нашем обществе — заслуженного ими
статуса и уважения. В особенности великие писатели, из ко-
торых почти всегда делали козлов отпущения.
Смотреть на себя в качестве читателя, каким я неког-
да был, означает примерно то же самое, что наблюдать за че-
ловеком, прокладывающим свой путь в джунглях. Обитая в
самом сердце джунглей, я, по правде сказать, о джунглях уз-
нал очень мало. Но никогда не было у меня такой цели — жить
в джунглях — напротив, я хотел оказаться от них как можно
дальше! Мое твердое убеждение состоит в том, что нет нужды
жить в этих книжных джунглях. Жизнь сама похожа на джун-
гли — вполне реальные и вполне поучительные, если сказать
о них самое малое. Но, спросите вы, неужто книги не могут
стать помощником и проводником, когда прокладываем мы путь
сквозь чудовищные заросли? «Не продвинется далеко, — ска-
зал Наполеон, — тот, кто знает заранее, куда хочет прийти»*.
В основе моей книги лежит намерение воздать долж-
ное тому, что этого заслуживает, хотя я заранее уверен в недо-
стижимости подобной цели. Если уж делать это по-настояще-
му, мне следовало бы упасть на колени и благословить каждую
былинку за то, что она соизволила появиться на свет. Затеять
такое пустое дело понудил меня прежде всего тот неоспори-
мый факт, что мы, как правило, слишком мало знаем о влия-
ниях, сформировавших жизнь и творчество писателя. Критик
в своем тщеславном презрении и высокомерии искажает ис-
тинную картину до неузнаваемости. Автор, каким бы искрен-
ним он сам себе ни казался, неизбежно скрывает часть исти-
ны. Психолог с его односторонним взглядом на вещи напуска-
ет еще больше тумана. В своем качестве автора я не считаю
себя исключением из правил. Я тоже виновен в том, что ме-
* Ошибка автора. Это высказывание принадлежит не Наполеону, а
Кромвелю: его привел в своих воспоминаниях кардинал де Рец (примеч. пе-
рев.).
r M ------------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ----------------
няю, искажаю и скрываю факты — если, конечно, «факты» во-
обще имеются. Тем не менее осознанно я всегда стремился —
быть может, в ущерб себе — к прямо противоположному. Я пред-
почитаю откровенность, пусть даже при этом страдают красо-
та, истина, мудрость, гармония и вечно ускользающее совер-
шенство. В этой книге я излагаю новые сведения и даю инфор-
мацию, которую можно изучать, препарировать, принимать как
данность или же просто наслаждаться. Естественно, я не могу
написать обо всех и даже обо всех значительных книгах, прочи-
танных мною в течение жизни. Но я намерен и впредь писать о
книгах и писателях, покау меня не возникнет ощущения, что я
исчерпал эту важную (для меня) сферу реальности.
Неблагодарная затея составить список всех книг, ког-
да-либо мною прочитанных, доставляет мне невероятное удо-
вольствие и удовлетворение. Я не знаю ни одного писателя,
который был бы достаточно безумен, чтобы предпринять не-
что подобное. Возможно, список мой внесет еще большую су-
мятицу — однако в мои намерения это не входило. Умеющие
читать в сердце человека умеют читать и его книги. Для таких
людей список будет говорить сам за себя.
Жюль де Готье3 говорит, рассуждая об «аморализме»
Гёте и, кажется, цитируя его: «Истинная ностальгия всегдадол-
жна быть творческой, создавая новую — и лучшую — реаль-
ность». В сердцевине этой книги есть искренняя ностальгия.
Это не ностальгия по прошлому, как может временами казать-
ся, также и не ностальгия по тому, что непоправимо, — это нос-
тальгия по минутам, что были прожиты со всей полнотой. По-
добные мгновения случаются порой при встрече с книгами, а
порой при встрече с мужчинами и женщинами, возведенными
мною в звание «живых книг». Иногда это ностальгия по компа-
нии тех мальчиков, с которыми я рос и с которыми я был свя-
зан одной из сильнейших связей — книгами. (Однако тут я вы-
нужден признаться, что воспоминания эти, какими бы ни были
они яркими и живительными, ничего не стоят в сравнении с
днями, проведенными в обществе моих тогдашних идолов во
плоти, тех мальчиков — для меня они по-прежнему мальчики! —
носивших бессмертные имена Джонни Пол, Эдди Гарни, Лес-
тер Рирдон, Джонни и Джимми Дан, которых я никогда не
видел с книгой в руках, так как книги не имели для них ни
™нРШ1пер--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
малейшего значения.) Принадлежат ли те слова Гёте или де
Готье, я также в высшей степени убежден, что истинная нос-
тальгия должна быть всегда творческой, созидающей новое и
лучшее. Если бы речь шла всего лишь о том, чтобы перекроить
прошлое, в образе книг, людей или событий, моя работа оказа-
лась бы пустой и ненужной. Пусть список заглавий в Приложе-
нии кажется сейчас холодным и мертвым, но для некоторых
родственных душ он может стать ключом, которым откроются
их собственные живые мгновения радости и полноты прошлого.
Одна из причин, по которой я стал возиться с предис-
ловием, всегда нагоняющим на читателя тоску, одна из при-
чин, по которой я переписал его в пятый и, надеюсь, после-
дний раз, это опасение, что какое-нибудь непредвиденное со-
бытие может помешать мне разделаться с ним. По заверше-
нии первого тома я немедленно примусь за третью и после-
днюю книгу «Розы Распятия» — самого тяжкого из всех моих
трудов, от которого я уклонялся в течение многих лет. Вот
почему мне хотелось бы, пока время позволяет, дать некото-
рое представление о том, что я планировал или надеялся опи-
сать в последующих томах.
Естественно, когда я начал работу, у меня в голове
имелся некий гибкий план. Однако писатель, в отличие от
архитектора, часто отбрасывает предварительные наброски
в процессе возведения своего здания. Автором книга должна
быть пережита — это некий опыт, а вовсе не план, который
следует выполнять в соответствии с правилами и инструкция-
ми. Как бы там ни было, уцелевшая часть моего первоначаль-
ного замысла сплелась в тонкую и сложную, как паутина, кон-
струкцию. Только приблизившись к концу этого тома, я стал
понимать, сколь много я хочу и должен сказать о некоторых
писателях, некоторых темах, уже мною затронутых*. Напри-
* Американец, чье влияние я, вероятно, преуменьшил, — это Джек
Лондон. Заглянув в его «Заметки о бунте», изданные Леонардом Д.Эбботтом,
я отчетливо вспомнил, как четырнадцатилетним мальчиком испытывал во-
сторженный трепет, услышав одно только имя Джека Лондона. Для нас, жаж-
дущих жизни, он был блистающим светилом, которого мы обожали как за
его революционный пыл, так и за бурную, полную приключений жизнь. Те-
перь же странно читать в предисловии Леонарда Эбботта, что в 1905 году (!)
Джек Лондон провозгласил: «Революция уже здесь. Кто может ее остано-
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------------
мер, сколь бы частыми ни были мои ссылки на Эли Фора4, я
так и не сказал и, вероятно, так и не скажу все, что хотел бы
сказать о нем. Точно так же я никоим образом не исчерпал
тему Блеза Сандрара. А есть еще Селин5, гигантская фигура
среди наших современников, к которому я даже и не подсту-
пался. Что касается Райдера Хаггарда, то мне, конечно же,
нужно многое сказать о нем: в частности, о его «Аише», про-
должении романа «Она». Переходя к Эмерсону, Достоевско-
му, Метерлинку, Кнуту Гамсуну, Дж.А.Хенти, я понимаю, что
мне никогда не удастся сказать свое последнее слово об этих
людях. К примеру, такие темы, как «Великий инквизитор» или
«Вечный муж» — самые мои любимые вещи из всего Досто-
евского, — сами по себе потребовали бы отдельных книг. Быть
может, когда я займусь Бердяевым и всей этой великой ко-
гортой экзальтированных русских писателей девятнадцато-
го века, людей, обладавших эсхатологическим чутьем, мне
удастся высказать то, что я хотел сказать уже двадцать или
более лет. Затем есть маркиз де Сад, один из самых оклеве-
танных, опороченных, непонятых — не понятых умышленно
и осознанно — писателей во всей мировой литературе. У меня
руки чешутся заняться им вплотную! За ним и возвышаясь
над ним, стоит Жиль де Рэ — одна из самых прославленных,
зловещих и загадочных фигур во всей европейской истории.
вить!» И столь же странно видеть первые слова его знаменитой речи «О рево-
люции», которую он читал университетским студентам по всей Америке — как
такое вообще могло произойти ? — и говорил о семи миллионах мужчин и жен-
щин, вступивших в армию бунта по всему миру. Послушаем Джека Лондона:
«Ничего подобного этой революции не было за всю историю чело-
вечества. Нет никакого сходства между ней и Американской или Французс-
кой революцией. Она уникальная, колоссальная. В сравнении с ней другие
революции то же самое, что астероид в сравнении с солнцем. Она — един-
ственная в своем роде, первая мировая революция в мире, чья история столь
богата революциями. Сверх того, это первое организованное движение,
которое станет мировым движением, ограниченным только размерами пла-
неты. Эта революция во многих отношениях отличается от других. В ней
нет ничего случайного. Она не похожа на пламя народного гнева, вспыхнув-
шего за один день и за один день угасшего...»
Джек Лондон, полагаю, был первым американцем, которому уда-
лось достичь богатства пером. В 1916 году он вышел из Социалистической
партии, обвинив ее в недостатке рвения и энергии. Интересно, будь он жив,
что бы он сказал о «Революции» сегодня (примеч. автора).
КНИГИ В МОЕЙ жизни
4-6
В письме к Пьеру Ледену я сообщил, что до сих пор не имею
хорошей книги о Жиле де Рэ. Тем временем один из моих дру-
зей прислал мне такую из Парижа, и я ее прочел. Именно о
подобной книге я мечтал: называется она «Жиль де Рэ и его
время», автор — Жорж Менье*.
Есть и некоторые другие книги, некоторые другие
писатели, о которых в будущем мне хотелось бы поговорить:
это Алджернон Блэквуд, автор «Светлого вестника», — по мое-
му мнению, самого поразительного сочинения по психоана-
лизу, превосходящего по значению саму тему; это «Путь в Рим»
Хилери Беллока, давнего моего фаворита и прочную привя-
занность: каждый раз, читая первые страницы «В похвалу этой
книге», я приплясываю от радости; Мери Корелли6, современ-
ница Райдера Хаггарда, Йитса, Теннисона, Оскара Уайльда,
которая сказала о себе в письме к викарию приходской церк-
ви в Стратфорд-он-Эйвоне: «Что касается Писания, думаю, ни
одна женщина не изучала его столь глубоко и столь благого-
вейно, как я, или, если позволите, более глубоко и благоговей-
но». Несомненно, я напишу о Рене Кайе, первом белом чело-
веке, который побывал в Тимбукту и вернулся живым; Гэлб-
рейт Уэлч рассказал о нем в книге «Открытие Тимбукту», и
эта история является, на мой взгляд, величайшим авантюр-
ным романом современности. А также Нострадамус, Янко
Лаврин, Пол Брайтон, Пеги, «В поисках чудесного», «Письма
Махатм» Успенского, «Жизнь после смерти» Фехнера, мета-
физические романы Клода Хоктона, «Враги Обета» Сирила
Коннолли (еще одна книга о книгах), язык ночи, как выразил-
ся Юджин Джолас, книга Доналда Кейхоу о летающих блюд-
цах, кибернетике и дианетике, о значении абсурда, о возрож-
* George Meunier. Gilles de Rais et son temps. В Париже в 1931 или
1932 году Ричард Тоуме дал мне рукопись своей книги о Жиле де Рэ под
названием «Трагедия в синих тонах». Несколько недель назад я получил реп-
ринтное издание этой книги, опубликованной без имени автора и под назва-
нием «Авторизованная версия: Книга третья — сапфировая». Когда я про-
чел ее, меня захлестнула горечь, ибо я просто забыл о том, какая это мощная
и великолепная вещь. Это поэтическое оправдание, смею сказать, дифирамб
или гимн, объемом всего лишь в пятьдесят одну страницу, уникальное в сво-
ем роде и истинное в той мере, в какой может быть лишь творение высоко-
го воображения. Это молитвенник для посвященных. Прошу прощения и от
души поздравляю, Дикки! (примеч. автора).
ГЙНРШ|шр-------КНИГИ в МОЕЙ жизни-------------^7
дении и вознесении — и, среди прочих, недавняя книга Карло
Суареса (того самого, что писал о Кришнамурти) «Иудео-хри-
стианский миф».
Я собираюсь также — «почему нет?», как говорит Пи-
кассо — поговорить по поводу «порнографии и непристой-
ности в литературе». Вообще-то я уже посвятил несколько
страничек этой теме, которой намерен заняться вплотную
во втором томе. Пока же мне крайне нужны достоверные све-
дения. Например, хотелось бы узнать, какиеименно книги мож-
но считать великими порнографическими сочинениями всех
времен. (Мне известно очень мало таковых.) Каких именно
писателей можно по-прежнему считать «непристойными»?
Насколько широко и где главным образом распространены
их книги? На каких языках? Я могу назвать лишь трех вели-
ких писателей, чьи книги — причем не все, а только некото-
рые из них — все еще запрещены в Англии и Америке. Я имею
в виду маркиза де Сада (чьи самые поразительные творения
по-прежнему запрещены во Франции), Аретино и Д.Г.Лоурен-
са. Как обстоит дело с Ретифом де ла Бретонном, о котором
один американец — Дж. Ривз Чилдз — выпустил громадную
компиляцию (на французском), составленную из «свиде-
тельств и суждений»? А как обстоит дело с первым порногра-
фическим романом на английском языке — «Мемуарами Фан-
ни Хилл»? Если он такой «глупый», то почему не стал «класси-
кой»? Почему его не продают свободно в аптеках, на вокзалах
и прочих невинных местах? Вот уже два века прошло с момен-
та его издания, и он никогда не переиздавался, о чем прекрас-
но осведомлен любой американский турист в Париже.
Любопытно, но из всех книг, которые я искал по ходу
работы над этим первым томом, мне так и не удалось разыс-
кать две самые для меня желанные: «Тринадцать распятых
Спасителей» сэра Годфри Хиггинса, автора прославленного
«Анакалипсиса», и «Ключи Апокалипсиса» О.В.Милоша7,
польского поэта, который недавно умер в Фонтенбло. Равным
образом, я так и не раздобыл хорошую книгу о Крестовом
походе детей.
Говоря о хороших журналах, я забыл упомянуть еще
три: «Югенд», «Энми» (его издает Уиндхем Льюис, замечатель-
ный, светлый ум) и «Маск» Гордона Крэга.
------книоимймйжизни-----------------
И, наконец, пара слов о человеке, которому посвящена
эта книга, — о Лоуренсе Кларке Пауэлле. О книгах ему извест-
но больше, чем кому-либо из тех, с кем меня сводила в жизни
счастливая судьба, и именно он, навестив меня в Биг Суре, вну-
шил мне идею написать (пусть даже для него одного) неболь-
шую книжечку об опыте моего общения с книгами. Через не-
сколько месяцев это всегда дремавшее во мне зерно дало всхо-
ды. Написав около пятидесяти страниц, я понял, что никогда
не смогу удовлетвориться кратким обзором темы. Несомнен-
но, Пауэлл это тоже знал, но у него хватило хитрости или так-
та, чтобы придержать свое мнение при себе. Я очень многим
обязан Ларри Пауэллу. Например, что для меня очень важно,
поскольку речь идет о коррекции неправильной установки, я
обязан ему тем, что научился смотреть на библиотекарей как
на людей, порой очень живых людей, способных оказывать
динамическое воздействие в нашей среде. Конечно, ни один
библиотекарь, кроме него, не смог бы проявить большего рве-
ния с целью превратить книги в насущно необходимую часть
нашей жизни, каковыми они в настоящее время не являются.
Равным образом, ни один библиотекарь не смог оказать мне
столь большую помощь. Не было ни единого вопроса, на кото-
рый он не дал бы полный и исчерпывающий ответ. Не было ни
единой просьбы, которую он бы отверг. И если книга моя ока-
жется неудачной, это будет не его вина.
Здесь я должен добавить несколько слов о других лю-
дях, которые мне так или иначе помогали. Это прежде всего
Данте Т. Заккадтинини из Порт-Честера, штат Нью-Йорк. Как
мне выразить свою глубочайшую признательность вам, Дан-
те, которого я никогда не видел, за ваш усердный — и добро-
вольно взятый на себя! — труд ради меня? Я краснею при мыс-
ли о том, какой нудной порой оказывалась эта работа. Вдоба-
вок вы настояли, чтобы я принял в дар некоторые из ваших
самых ценных книг, поскольку вы считали, что мне они нуж-
нее, чем вам! И какие дельные советы вы мне давали, какие
делали тонкие замечания! И все это сдержанно, тактично,
смиренно и преданно. Мне просто не хватает слов.
Тут нужно помнить следующее: приступив к этой ра-
боте, я почувствовал, что мне необходимо иметь или получить
на время несколько сотен книг. Поскольку денег на покупку
ГРуНП1Ли|,
ШНИМАЛЮЕ^ЖИЗШ
4Р
их у меня не было, я прибег к единственному средству: соста-
вил список нужных мне названий и разослал его друзьям, зна-
комым — а также моим читателям. Мужчины и женщины, чьи
имена приведены в конце этого тома, снабдили меня всеми
необходимыми книгами. Многие из них были просто читате-
лями, с которыми я свел знакомство по переписке. «Друзья»
же из числа наиболее обеспеченных оказались не на высоте,
хотя я на них очень рассчитывал. Подобный опыт всегда про-
свещает. На смену друзьям, не оправдавшим надежд, всегда
приходят другие — они возникают в самые критические мо-
менты и с самых неожиданных сторон...
Одна из немногих наград, получаемых автором за его
труды, — превращение читателя в преданного личного друга.
Одно из немногих доступных автору наслаждений — обрете-
ние желаемого в дар от неизвестного читателя. Я убежден, что
каждый искренний писатель имеет сотни, возможно, тысячи
таких неизвестных друзей среди своих читателей. Могут быть
и, несомненно, есть писатели, которым читатели нужны лишь
в качестве потенциальных покупателей книг. В моем случае
дело обстоит совсем иначе. Мне нужен каждый читатель. Я
их заимодавец и их должник. Я соглашаюсь принять и исполь-
зую любую помощь. Я бы сгорел от стыда, если бы отверг столь
любезные предложения. Последнее из них поступило от од-
ного студента Йельского университета — Доналда А.Шёна.
Увидев мое письмо к профессору Генри Пейру с французской
кафедры — а в письме этом я просил совета по делам религи-
озным, — молодой человек прочел его и немедленно предло-
жил свои услуги. (Прекрасный поступок! Sehr Schon!*)
Наглядным примером может служить и случайное по-
явление Джона Кидиса из Сакраменто. Просьба выслать фо-
тографию с автографом привела к обмену письмами, за кото-
рым последовали один визит и лавина подарков. Джон Кидис
(изначально Местакидис) — грек, и это многое объясняет.
Многое, но не все. Не знаю, что было для меня более ценным:
те охапки книг (некоторые из них очень редкие), которые он
вываливал на мой стол, или же нескончаемый поток даров, а
* Превосходно! (нем.) Миллер обыгрывает фамилию студента —
Schon (примем, перев.).
генрЦИи^---------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------20
именно: связанные его матерью свитера и носки из чистой
шерсти, брюки, шляпы и прочие любовно подобранные пред-
меты одежды, испеченные его бабушкой или теткой гречес-
кие пирожные (восхитительные сладости!), банки с халвой,
детские игрушки, канцелярские принадлежности (бумага, кон-
верты всех сортов, почтовые открытки с напечатанными на
них моим именем и адресом, копирка, карандаши, бювары),
проспекты и рекламные объявления, крестильные полотен-
ца (его отец священник), финики и орехи всех видов, свежие
фиги, апельсины, яблоки и даже гранаты (все это с «мифи-
ческой» фермы), не говоря уж о том, что он печатал для меня
на машинке и выступал в роли издателя (например, «Сверка-
ющих граней»), покупал мне акварельные краски, холсты и
подрамники, добровольно принимал на себя массу поручений,
занимался продажей моих книг (выкинув весь прочий товар
и объявив себя «Домом Генри Миллера»), приобретал мне
шины и пополнял мою фонотеку (пластинки, ноты, альбомы)
и так далее, так далее ad infinitum’... Как оценить подобное
великодушие? И как вознаградить его?
Само собой разумеется, я с благодарностью приму от
читателей этой книги любые указания на ошибки, пропуски,
искажения или неверные оценки. Мне понятно, что эта кни-
га, поскольку в ней говорится о «книгах», привлечет многих
из тех, кто никогда меня не читал. Надеюсь, они разнесут доб-
рую весть не об этой книге, но о книгах, которые они любят.
Век наш быстро стремится к концу; новый вот-вот появится
на свет. Если суждено ему расцвести, основанием его будут
деяния и вера. Слову предстоит стать плотью.
Немногие из нас способны смотреть на ближайшее
будущее без страха и тревоги. Среди недавно прочитанных
мною книг есть одна, которую я рекомендую всем, кто хочет
найти слова утешения, покоя, вдохновения и восторга: «Мон
Сен-Мишель и Шартр»8 Генри Адамса. Особенно главы, посвя-
щенные Шартру и культу Богоматери. Всякое упоминание о
«Королеве» внушает трепет и уважение. Позвольте мне про-
цитировать лишь один такой отрывок* **:
* До бесконечности (лат.).
“ Изд. Хоутон, Миффлин и С°, Бостон и Нью-Йорк, 1933, с.194 (при-
меч. автора).
^РЧИиллер-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------£|_
«Она и поныне здесь — не как символ или
фантазия, а спустившаяся собственной персоной с
небес с целью оказать милосердие и выслушать каж-
дого из нас, доказательством чему служат ее чудеса,
или же исполнить наши молитвы одним своим при-
сутствием, которое успокаивает волнение наше, по-
добно тому, как мать успокаивает свое дитя. Она
здесь Королева, а не просто заступница, и столь ве-
лика власть ее, что для нее ничего не значат все раз-
личия между нами, земными существами. Пьер Мок-
лерк и Филипп Юрпель со своими вооруженными
приспешниками боятся ее, и сам епископ теряет са-
мообладание перед ней; однако на крестьян, нищих
и людей в горести исходящие от нее мощь и спокой-
ствие действуют лучше, чем деятельное сострадание.
Люди, чьи страдания уже не могут быть выражены в
словах, — те, что рухнули в безмолвие и достигли
предела мук, — не желают показывать свои чувства,
свое кровоточащее сердце — не желают лить слезы у
подножия Креста — не желают истерик — не желают
фраз! Они желают видеть Господа и знать, что Он
следит за Своими детьми».
Есть писатели, которые, как этот человек, обогащают
нас, — и другие, которые нас обкрадывают. Однако есть куда
более важная вещь. Обогащаем ли мы или обкрадываем, нас,
которые пишут, — нас, авторов, нас, литераторов, нас, бумаго-
марателей, все время поддерживает, защищает, предохраня-
ет, обогащает и одаривает множество незнакомых людей —
мужчин и женщин, которые следят за нами и, так сказать, мо-
лятся о том, чтобы мы открыли заключенную в нас истину.
Сколь велико это множество, никто не знает. Ни одному ху-
дожнику еще не удавалось объять всю эту пульсирующую че-
ловеческую массу целиком. Мы плывем в одном потоке, мы
припадаем к одному источнику, но как часто или насколько
глубоко улавливаем мы — те, кто пишет, — общественные по-
требности? Если писать книги означает возвращать то, что
мы взяли из кладовых жизни, у незнакомых братьев и сестер,
тогда я скажу: «Пусть у нас будет больше книг!»
r M------------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------gg
Во втором томе этого сочинения я напишу, помимо
прочего, о Порнографии и Непристойности, о Жиле де Рэ,
об «Аише» Хаггарда, о Мери Корелли, о «Великом инквизи-
торе» Достоевского, о Селине, Метерлинке, Бердяеве, Клоде
Хоктоне и Малапарте9. Указатель всех отсылок на все книги и
писателей, упомянутых во всех моих книгах, будет включен
во второй том.
Генри Миллер
I
они были живы
и они говорили со мной
Я СИЖУ В МАЛЕНЬКОЙ КОМНАТЕ, ОДНА СТЕНА КОТО-
рой теперь полностью уставлена книгами. Впервые мне выпа-
ло удовольствие поработать с чем-то похожим на книжную кол-
лекцию. Здесь, вероятно, не более пятисот томов, но большей
частью они выбраны мною. Впервые с тех пор, как я начал
карьеру писателя, меня окружает большое число книг, кото-
рые мне всегда хотелось иметь. Впрочем, я считаю скорее
благоприятным, чем неблагоприятным тот факт, что в про-
шлом мне пришлось создавать большую часть моих книг, не
пользуясь услугами библиотеки.
Первое, что ассоциируется у меня с чтением книг, —
это борьба за них. Не за обладание ими, прошу понять меня
правильно, а за право просто получить их. Едва лишь страсть
овладевала мною, как на моем пути возникали бесчисленные
препятствия. Та книга, которую мне хотелось взять в библио-
теке, всегда оказывалась на руках. И, естественно, у меня ни-
когда не было денег, чтобы купить ее. Было просто невозмож-
но получить разрешение в библиотеке по соседству — мне было
тогда восемнадцать или девятнадцать лет, — чтобы мне выда-
ли такую «развратную» книгу, как «Исповедь безумца» Стрин-
дберга. В те времена запрещенные для молодых людей книги
украшались звездочками — одной, двумя или тремя — в зависи-
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
мости от степени приписанной им аморальности. Подозре-
ваю, что этот метод практикуется до сих пор. И надеюсь на
это, поскольку не знаю лучшего средства возбудить любопыт-
ство, чем подобные тупые запреты и классификация.
Что делает книгу живой? Как часто об этом спрашива-
ют! На мой взгляд, ответ прост. Книга живет благодаря страс-
тной рекомендации одного читателя другому. Ничто не мо-
жет задушить этот основной импульс в человеке. Несмотря
на мнения циников и мизантропов, я убежден, что человеку
всегда будет свойственно стремление делиться своими глубо-
чайшими переживаниями.
Книги принадлежат к числу тех немногих вещей, ко-
торые вызывают глубокую любовь. И чем лучше человек, тем
охотнее делится он самыми любимыми своими сокровищами.
Праздно лежащая на полке книга представляет собой впустую
растраченный боезапас. Подобно деньгам, книги должны
постоянно обращаться. Занимайте и давайте взаймы как мож-
но больше — это относится и к деньгам, и к книгам! Особенно
же к книгам, поскольку книги бесконечно важнее денег. Кни-
га — не только друг, она создает новых друзей. Если вы владее-
те умной и тонкой книгой, она вас обогащает. Но если вы пус-
тите ее в обращение, она обогатит вас в троекратном размере.
И здесь меня охватывает неудержимое желание дать вам
бесплатный совет. А именно: читайте как можно меньше — от-
нюдь не как можно больше! О, можете не сомневаться, я все-
гда завидовал тем, кто с головой погрузился в книги. Я тоже
втайне мечтал наброситься на все те книги, с которыми долго
забавлялся в воображении. Но я знаю, что значение имеет не
это. Теперь я знаю, что мне не нужно было читать и десятой
доли того, что я прочел. Самое сложное в жизни — это научить-
ся делать лишь то, что несомненно полезно и жизненно важ-
но для вашего блага.
Есть прекрасный способ проверить ценность и разум-
ность моего совета. Натолкнувшись на книгу, которую вам
хотелось бы прочесть или, как вам кажется, вы должны про-
честь, отложите ее в сторону на несколько дней. Но размыш-
ляйте о ней столь интенсивно, как только можете. Пусть на-
звание и имя автора не выходят у вас из головы. Подумайте,
что вы сами могли бы написать, будь у вас такая возможность.
rP>HOI/kf_______
КНИГИ В МО£Й ЖИЗНИ
04
Задайте себе самым серьезным образом вопрос, действитель-
но ли вам необходимо добавить это сочинение в кладовую
ваших знаний или к запасу ваших наслаждений. Попробуйте
представить себе, что произойдет, если вы откажетесь от это-
го дополнительного просвещения или удовольствия. Затем,
если вы убедитесь, что должны прочесть эту книгу, отметьте
необыкновенную проницательность, проявленную вами в дан-
ном случае. Оцените также малую значимость книги, ведь ка-
кой бы она ни была занимательной, на самом деле в ней со-
держится очень мало действительно нового для вас. Если вы
будете честны с собой, то поймете, что масштаб вашей лично-
сти увеличился благодаря простой попытке противостояния
собственным импульсам.
Несомненно, подавляющее большинство книг повто-
ряют друг друга. Только немногие оставляют впечатление ори-
гинальных по стилю или по содержанию. Совсем мало книг
уникальных — их, быть может, меньше пятидесяти из всей со-
кровищницы мировой литературы. В одном из своих после-
дних автобиографических романов Блез Сандрар говорит, что
Реми де Гурмон10, благодаря своей образованности и понима-
нию этой присущей большинству книг однотипности, сумел
отобрать и прочесть все, что заслуживает внимания в литера-
туре. Сам же Сандрар — кто бы мог подумать? —читатель про-
сто поразительный. Большинство писателей он читает на их
родном языке. И этого мало: если автор ему нравится, он чи-
тает все, что написал этот человек, а также его письма и все
книги, написанные о нем. Мне кажется, в наше время это слу-
чай почти беспримерный. Ведь он не только читает много и
вдумчиво, но и сам написал великое множество книг. Если уж
дано, то все. Ведь Сандрар еще и человек действия, авантю-
рист и исследователь, прекрасно знающий, как королевским
образом «расточать» свое время. В каком-то смысле это Юлий
Цезарь литературы.
Как-то раз по просьбе французского издательства Гал-
лимар я составил список из ста книг*, которые, по моему мне-
нию, оказали на меня самое сильное влияние. Надо сказать,
это странный список, куда вошли такие несовместимые на-
* См. Приложение (примеч. автора).
КНИПШАОЕЙЛиВНН
25
звания, как «Плохой мальчик Пека», «Письма Махатм» и «Ос-
тров Питкерн». Первую из них, бесспорно, «плохую» книгу, я
прочел в детстве. И решил внести ее в список, потому что ни
над одной книгой не хохотал так, как над этой. Позднее, уже
подростком, я совершал периодические набеги на местную
библиотеку, чтобы нарыть книжек на полке с табличкой
«Юмор». Как же мало оказалось таких, которые действитель-
но были смешными! Этот раздел литературы отличается при-
скорбной скудостью и тупоумием. Кроме «Гекльберри Финна»,
«Золотого горшка», «Лисистраты», «Мертвыхдуш», двух-трех
рассказов Честертона, «Юноны и павлина», я и назвать-то
ничего не могу — и не вижу никаких выдающихся достижений
в сфере юмора. Правда, у Достоевского и Гамсуна есть отдель-
ные места, которые смешат меня до слез, — но это лишь от-
дельные места. Профессиональные юмористы, а имя им леги-
он, наводят на меня смертную скуку. Книги о юморе, напри-
мер, Макса Истмена, Артура Кёстлера или Бергсона11, также
кажутся мне ужасными. Если бы сам я сумел написать хоть одну
юмористическую книгу, прежде чем умру, то это было бы боль-
шим достижением. У китайцев порой встречается такое чув-
ство юмора, которое мне очень близко, очень дорого. Осо-
бенно это относится к их поэтам и философам.
В детских книгах, оказывающих на нас самое сильное
влияние — я имею в виду волшебные сказки, легенды, мифы,
аллегории, — юмор, к несчастью, полностью отсутствует. По-
хоже, их главные составляющие — это ужас и трагедия, вожде-
ление и жестокость. Но именно при чтении этих книг разви-
вается способность к воображению. Чем старше мы становим-
ся, тем реже встречаемся с фантазией и воображением. Мы
обречены тащить лямку скучной работы, которая становится
все более монотонной. Ум впадает в такое оцепенение, что
лишь необыкновенная книга может вывести его из состояния
равнодушия и апатии.
В детском чтении есть один значительный фактор, о
котором мы склонны забывать, — физическое окружение чте-
ния. Как отчетливо через много лет вспоминается запах лю-
бимой книги, шрифт, переплет, иллюстрации и тому подоб-
ное. Как легко определяется место и время первого прочтения.
Некоторые книги ассоциируются с болезнью, некоторые — с
КНИГИ В МОЕЙ жизни
26
плохой погодой, некоторые — с наказанием, некоторые — с
наградой. Когда вспоминаешь эти события, внешний и внут-
ренний мир сливаются. Такие книги, несомненно, становят-
ся «событиями» в жизни человека.
Есть и еще одно обстоятельство, которое отличает дет-
ское чтение от более позднего, — это отсутствие выбора. Кни-
ги, которые читаешь в детстве, тебе навязаны. Счастлив ребе-
нок, имеющий мудрых родителей! Тем не менее сила некото-
рых книг настолько велика, что даже невежественные родите-
ли мимо них не проходят. Кто не читал в детстве «Синдбада-
морехода», «Ясона и Золотое руно», «Али-Бабу и сорок разбой-
ников», «Сказки» братьев Гримм и Андерсена, «Робинзона Кру-
зо», «Путешествия Гулливера» и им подобные?
И кто, спрашиваю я, не испытывал того неизъяснимо-
го трепета, когда много лет спустя перечитывал первых сво-
их любимцев? Совсем недавно, после почти пятидесятилет-
него перерыва, я вновь открыл книгу Хенти «Северный лев».
Какое это было потрясение! В детстве Хенти был моим люби-
мым автором. На каждое Рождество родители дарили мне око-
ло десятка его книг. Должно быть, я прочел все его благосло-
венные книги еще до четырнадцати лет. Сейчас, и это совер-
шенно поразительно, я могу взять любую его книгу и ощутить
то же чарующее наслаждение, какое испытывал в детстве. Он
не пытался «подладиться» под своего читателя. Скорее, он
стремился войти с ним в личные отношения. Полагаю, всем
известно, что Хенти писал исторические романы. Для ребя-
тишек моего времени они были жизненно необходимы, так
как позволяли нам впервые приобщиться к всемирной исто-
рии. «Северный лев», к примеру, повествует о Густаве-Адоль-
фе и Тридцатилетней войне. Именно там появляется стран-
ная, загадочная фигура Валленштейна. Когда я недавно до-
шел до страниц, посвященных Валленштейну, мне показа-
лось, будто я прочел их всего несколько месяцев назад. Зак-
рыв книгу, я написал одному из друзей, что именно на стра-
ницах о Валленштейне мне впервые встретились слова «судь-
ба» и «астрология». Слова многозначительные, во всяком
случае для мальчика.
Я начал с разговора о моей «библиотеке». Мне срав-
нительно поздно довелось с удовольствием почитать о жизни
“киллер--------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
и эпохе Монтеня. Подобно нашему времени, это был век не-
терпимости, преследований и массовой резни. Разумеется, я
часто слышал об отходе Монтеня от активной жизни, о его
преданности книгам, о спокойном и разумном существовании,
столь обогатившем его душу. Конечно, об этом человеке впол-
не можно сказать, что он владел настоящей библиотекой! На
какое-то мгновение я ему позавидовал. Если бы, подумал я, за
моим правым плечом в этой маленькой комнатке разместились
бы все книги, которые я обожал ребенком, подростком, моло-
дым человеком, как я был бы счастлив! У меня всегда была при-
вычка исписывать все поля любимых мною книг. Как замеча-
тельно было бы, думал я, увидеть эти заметки вновь, вспомнить
мысли и чувства, испытанные много лет тому назад. Я подумал
об Арнольде Беннете12, о выработанной им прекрасной при-
вычке вклеивать в конец каждой книги, которую он читал, не-
сколько чистых страничек, куда по ходу чтения он мог вносить
свои замечания и впечатления. Всегда любопытно узнать, ка-
ким ты был, как вел себя, как реагировал на мысли и поступки
в разные периоды своего прошлого. Заметки на полях дают
возможность легко раскрыть прежнее «я».
Когда сознаешь, сколь огромную эволюцию претер-
певает человек за время своей жизни, невольно спрашиваешь
себя: «Жизнь действительно прекращается со смертью тела?
Не жил ли я прежде? Не появлюсь ли я вновь на земле или,
возможно, на какой-нибудь другой планете? Быть может, я
столь же вечен, как и все остальное во вселенной?» Возможно
также, ты вынужден будешь задать себе и куда более важный
вопрос: « Усвоил ли я урок свой здесь, на земле?»
Я с удовольствием отметил, что Монтень часто гово-
рит о своей плохой памяти. Он утверждает, что был неспосо-
бен пересказать содержание или даже припомнить свои впе-
чатления от некоторых книг, многие из которых были им про-
читаны не один, а несколько раз. Я убежден, однако, что у него
должна была быть хорошая память в других вещах. Почти каж-
дый имеет память недостаточную и с изъянами. Люди, спо-
собные обильно и точно цитировать тысячи прочитанных
ими книг, излагать во всех деталях сюжетную линию какого-
нибудь романа, приводить имена и даты исторических собы-
тий, обладают чудовищной памятью, которая всегда внушала
^РЧйиппер-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------gg
мне отвращение. Я принадлежу к тем, кто имеет слабую па-
мять в некоторых вещах и сильную — в других. Короче гово-
ря, такую память, которая нужна мне. Если я действительно
хочу что-то запомнить, мне это вполне удается, хотя требует
немало времени и значительных усилий. Я на этот счет спо-
коен, ибо знаю, что ничего не теряю. Но я знаю также, что
очень важно культивировать «забывчивость». Я никогда не
забываю вкус, запах, аромат, атмосферу, равно как и подлин-
ную значимость той или иной вещи. Есть только один вид па-
мяти, который мне хотелось бы сохранить, — память прустов-
ского типа. Мне достаточно знать, что существует такая бе-
зупречная, полная, точная память. Часто ли случается, что,
заглянув в прочитанную давно книгу, вдруг натыкаешься на
места, где каждое слово обладает обжигающим, незабвенным,
вечно живым звучанием? Недавно, при завершении рукопи-
си второго тома «Розы Распятия», мне пришлось заглянуть в
мои выписки из «Заката Европы» Шпенглера, сделанные мно-
го лет назад. Там были некоторые места, должен сказать, в
немалом количестве, где стоило лишь мне прочесть началь-
ные слова, и остальные следовали за ними, словно музыка.
Смысл некоторых слов забылся, равно как и значение, кото-
рое я им некогда придавал, но не сами слова. Каждый раз, ког-
да мне попадались эти места и я перечитывал их вновь и вновь,
язык становился все более ярким, все более многозначитель-
ным, все более насыщенным тем таинственным звучанием,
которое любой великий писатель придает своему языку и ко-
торое становится знаком его уникальности. Во всяком случае,
я был так поражен жизненностью и гипнотическим характе-
ром этих мест из Шпенглера, что решил привести многие из
них целиком. Это был своеобразный эксперимент между мной
и моими читателями — эксперимент, который я должен был
проделать. Избранные для цитирования фразы стали моими
собственными, и я чувствовал, что обязан передать их дальше.
Разве не обрели они в моей жизни такое же значение, как слу-
чайные встречи, кризисы и события, описанные мной как мои
собственные? Почему не передать дальше цельного Освальда
Шпенглера13, если уж он превратился в событие моей жизни?
Я принадлежу к тем читателям, которые время от време-
ни делают длинные выписки из прочитанных ими книг. Я на-
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-----------------
хожу эти цитаты везде, едва лишь начинаю копаться в своих
заметках. К счастью или к несчастью, они не всегда оказыва-
ются у меня под рукой. Иногда я трачу целые дни, стараясь
припомнить, куда спрятал их. Так однажды, открыв одну из
моих парижских записных книжек с целью посмотреть что-
то другое, я натолкнулся на одну из тех выписок, что живут со
мной многие годы. Это цитата из Готье, приведенная Хевло-
ком Эллисом в предисловии к роману «Наоборот». Начинает-
ся она так: «Автор «Цветов зла» любил стиль, ошибочно на-
званный декадентским, который представляет собой не что
иное, как искусство, достигшее той крайней степени зрелос-
ти, которая плодоносит под лучами заходящего солнца старе-
ющих цивилизаций: изысканный, усложненный стиль, напол-
ненный тенями и поисками, постоянно стремящийся выйти
за пределы языка, заимствующий слова из всех словарей, крас-
ки — из всех палитр, звуки — из всех клавиатур...» Дальше идет
сентенция, которая всегда действует как внезапно вспыхнув-
ший семафор: «Декадентский стиль есть предельное выска-
зывание Слова, призванного к финальному выражению и заг-
нанного в его последнее убежище».
Подобные изречения я часто записывал крупными
буквами и помещал над моей дверью, чтобы друзья, уходя от
меня, обязательно прочли их. Некоторые люди подчиняют-
ся противоположному побуждению — и утаивают эти драго-
ценные откровения. Моя же слабость в том, чтобы всякий
раз кричать с верхушки крыши об открытиях, которые ка-
жутся мне жизненно важными. К примеру, дочитав какую-
нибудь удивительную книгу, я почти всегда сажусь за стол и
пишу письма друзьям, иногда авторам, изредка издателю. То,
что я пережил по ходу чтения, становится темой моих по-
вседневных разговоров, входит даже в состав поглощаемой
мной еды и питья. Я назвал это слабостью. Быть может, это
не так. «Плодитесь и размножайтесь!» — велел нам Господь.
Грэм Хоу, автор «Воинственного танца», выразился иначе и,
полагаю, лучше. «Творите и делитесь с ближним» — вот его
совет. И хотя чтение на первый взгляд не кажется похожим
на акт творения, в глубоком смысле это именно так. Без чи-
тателя-энтузиаста, реального двойника автора и часто его
тайного соперника, книга обречена умереть. Человек, рас-
feHP^w— книги В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------------50
точающий хвалу определенной книге, умножает не только ее
жизнь, но и сам акт творения. Он вдыхает дух в других читате-
лей. Он повсюду поддерживает дух творчества. Сознает он это
или нет, но то, что он делает, есть труд, восхваляемый Госпо-
дом. Ведь хороший читатель, подобно хорошему писателю,
знает, что все происходит из одного источника. Он знает,
что не смог бы разделить личный опыт или иного автора,
если бы не был подобен ему до мозга костей. Говоря об авто-
ре, я имею в виду Автора с большой буквы. Писатель, несом-
ненно, лучший из читателей, так как при сочинении или, как
уже было сказано, «творении» он всего лишь читает и рас-
шифровывает великую весть творения, открывшуюся ему по
доброте Господней.
В Приложении читатель найдет список авторов и на-
званий — список откровенный и необычный*. Я упоминаю об
этом потому, что считаю важным с самого начала подчеркнуть
связанный с чтением психологический феномен, о котором
почти ничего не говорится в большинстве работ на данную
тему. А именно: многие из тех книг, что постоянно пребыва-
ют в сознании человека, никогда не были им прочитаны. Иног-
да это становится на удивление важным. Существуют по мень-
шей мере три категории подобных книг. К первой относятся
книги, которые человек искренне намеревается прочесть, но,
по всей видимости, не прочтет никогда; ко второй относятся
книги, которые, как кажется человеку, ему нужно прочесть,
поэтому некоторые из них он, несомненно, до своей смерти
все-таки прочтет; к третьей относятся книги, о которых мно-
го говорят и пишут, однако сами они остаются непрочитан-
ными, поскольку ничто, кажется, не способно сломать воздвиг-
нутую вокруг них стену предубеждения.
Первая категория включает в себя сочинения монумен-
тальные и большей частью классические, по поводу которых
обычно стыдятся, что не читали их: громадные тома, за кото-
рые берешься время от времени — лишь для того, чтобы от-
бросить в убеждении, что читать их невозможно. Список ва-
рьируется в зависимости от личных склонностей. Для меня,
* Он состоит из прочитанных мною книг и тех, которые я все еще
надеюсь прочесть (примеч. автора).
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-----------------
если ограничиться только самыми выдающимися именами, он
состоит из произведений таких прославленных авторов, как
Гомер, Аристотель, Фрэнсис Бэкон, Гегель, Руссо (за исклю-
чением «Эмиля»), Роберт Браунинг, Сантаяна. Во вторую ка-
тегорию я включаю «Аравийскую пустыню»14, «Историю упад-
ка и разрушения Римской империи», «Сто двадцать дней Со-
дома», «Записки» Казановы, «Мемуары» Наполеона, «Исто-
рию Французской революции» Мишле. В третью — «Дневник»
Пеписа, «Тристрама Шенди», «Вильгельма Мейстера», «Ана-
томию меланхолии», «Красное и черное», «Мария-эпикурей-
ца», «Воспитание Генри Адамса».
Порой случайного упоминания об авторе, которого
ты так и не собрался прочесть или же оставил всякую мысль
о том, что когда-либо прочтешь, — скажем, ссылки в книге
обожаемого тобой писателя или слов друга, также любяще-
го читать, — достаточно, чтобы броситься на поиски книги,
посмотреть на нее новым взглядом и понять, что она при-
надлежит к числу твоих. Однако чаще бывает, что книга, ко-
торую ставишь невысоко или сознательно отвергаешь, так и
остается непрочитанной. Некоторые темы, некоторые осо-
бенности стиля или ассоциации, по неудачному стечению
обстоятельств намертво приклеившиеся к самим названиям
некоторых книг, порождают почти непреодолимое отвраще-
ние. Ничто на свете, к примеру, не заставит меня обратить-
ся вновь к «Королеве фей» Спенсера, которую я начал в кол-
ледже и, к счастью, забросил, поскольку покинул это заведе-
ние весьма поспешно. Более никогда не прочту я ни единой
строчки Эдмунда Бёрка, или Аддисона, или Чосера, хотя
последний из названных, как мне кажется, все-таки заслужи-
вает внимания. Сомневаюсь, чтобы я взялся вновь за двух
других авторов — Расина и Корнеля, хотя Корнель интригу-
ет меня благодаря недавно прочитанному блестящему эссе о
«Федре» в книге «Фалды клоуна»*. С другой стороны, есть
книги, заложившие основы литературы, но при этом столь
далекие от личных размышлений и опыта, что становятся
«неприкасаемыми». Некоторые авторы, которых считают
* Под редакцией Уоллеса Фоули. Подзаголовок: «Исследование люб-
ви в литературе»; Деннис Добсон; Лондон, 1947 (примеч. автора).
-----ИНИГМАЛОЕЙЖИЗНИ-----------------
оплотом нашей западной культуры со всеми ее особенностя-
ми, более чужды мне по духу, чем китайцы, арабы или при-
митивные народы. Некоторые из самых захватывающих
литературных произведений порождены культурами, которые
не оказали непосредственного влияния на наше развитие. К
примеру, из волшебных сказок наиболее мощное влияние ока-
зали на меня японские, с которыми я познакомился благода-
ря книге Лафкадио Херна, одной из самых экзотических фи-
гур в американской литературе. Когда я был ребенком, ничто
не привлекало меня больше, чем истории из «Арабских но-
чей». Фольклор американских индейцев оставляет меня рав-
нодушным, тогда как африканский фольклор близок мне и
дорог*. И как я уже много раз повторял, когда я читаю китайс-
кую литературу (исключая Конфуция), мне кажется, что это
написано моими собственными предками.
Я сказал, что иногда на поиски погребенной книги
пускаешься благодаря какому-нибудь уважаемому писателю.
«Как! Он любит такую книгу!» — говорите вы себе, и барье-
ры тут же падают, ум ваш не только открыт и благосклонен,
но прямо-таки пылает. Часто случается, что интерес к мерт-
вой книге пробуждает в вас не друг со сходными вкусами, а
случайный знакомый. Порой этот человек производит впе-
чатление олуха, и кажется удивительным, что в память запа-
ла книга, которую он рекомендовал — или даже не рекомен-
довал, а просто упомянул по ходу разговора как «странную».
В рассеянном состоянии духа или обыкновенного безделья
внезапно всплывает воспоминание об этом разговоре, и мы
готовы взять книгу на испытательный срок. Тогда наступает
миг откровения — шок открытия. Примером такого рода слу-
жит для меня «Грозовой перевал». Книгу эту хвалили при мне
столь много и столь часто, что я решил: английский роман —
да еще написанный женщиной! — не может быть так хорош,
как о нем говорят. И вот однажды друг, чей вкус казался мне
поверхностным, обронил несколько многозначительных слов
по этому поводу. Хотя я постарался сразу выкинуть из памяти
его суждение, яд проник в меня. Сам того не сознавая, я вына-
шивал тайное намерение заглянуть когда-нибудь в эту прослав-
* См. «Негритянскую антологию» Сандрара (примеч. автора).
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------------
ленную книгу. Наконец, всего несколько лет назад, Джин Вар-
да вручил мне ее*. Я прочел ее залпом, крайне удивленный,
как, полагаю, многие до меня, изумительной мощью и красо-
той. Да, это один из самых великих англоязычных романов.
А я, из гордости и предубеждения, едва не упустил возмож-
ность прочесть его.
Совершенно другая история произошла с книгой
«О граде Божием». Много лет назад я, как и все, прочел «Ис-
поведь» Блаженного Августина. И она произвела на меня глу-
бокое впечатление. Потом, в Париже, кто-то всучил мне «Град
Божий» в двух томах. Я нашел его не только смертельно скуч-
ным, но местами чудовищно смешным. Один английский кни-
готорговец, услышав — к своему удивлению, конечно, — от од-
ного из наших общих друзей, что я прочел этот труд, извес-
тил меня, что даст хорошую цену за одну лишь аннотацию к
нему. Я сел читать его снова, заставляя себя исписывать поля
обильными комментариями — в большинстве своем уничижи-
тельными, и, потратив около месяца на эту дурацкую работу,
отправил книгу в Англию. Двадцать лет спустя я получил от-
крытку от этого самого книготорговца, где он сообщал, что
надеется вскоре прислать мне сигнальный экземпляр, так как
наконец-то отыскал издателя. Больше я о нем ничего не слы-
шал. Drole d’histoire!**
На протяжении всей моей жизни слово «исповедь»,
вынесенное в заголовок, всегда притягивало меня, как магнит.
Я уже упоминал «Исповедь безумца» Стриндберга. Теперь нуж-
но упомянуть знаменитую книгу Марии Башкирцевой15 и «Ис-
поведь двух братьев» Поуисов. Есть, однако, некоторые про-
славленные исповеди, которые мне так и не удалось одолеть.
Одна принадлежит Руссо, другая — Де Квинси. Совсем недав-
но я предпринял еще одну попытку прочесть «Исповедь» Рус-
со, но через несколько страниц оставил это занятие. С другой
стороны, я твердо намерен ознакомиться с его «Эмилем» —
когда найду издание с удобочитаемым шрифтом. То немногое,
что я прочел, показалось мне чрезвычайно привлекательным.
‘ Он же дал мне еще одну изумительную книгу — «Гептамерон» ху-
дожника Джорджо де Кирико (примеч. автора).
*’ Странная история (фр.).
2 «Книги в моей жизни»
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ 7/1
1 Ми/ i/юр___________________________________D4-
Я считаю, что самым прискорбным образом ошибают-
ся те, кто утверждает, будто фундаментом знаний, или культу-
ры, или чего бы то ни было обязательно являются те класси-
ки, которые находятся в каждом списке «лучших» книг. Я знаю,
что во многих университетах целые программы базируются
на подобных, тщательно составленных списках. По моему
мнению, каждый человек должен выстроить собственный фун-
дамент. Суть индивидуальности в том и состоит, что она уни-
кальна. Каким бы ни был материал, определивший само суще-
ствование нашей культуры, каждый человек должен решить
для себя, что именно он возьмет и воспримет, дабы сформи-
ровать свою собственную судьбу. Отобранные профессорами
великие произведения представляют собой их выбор. Интел-
лектуалы подобного сорта по природе своей склонны вообра-
жать, будто им предназначено стать нашими проводниками и
наставниками. Может случиться и так, что мы, если предоста-
вить нас самим себе, со временем примем их точку зрения.
Однако нет более верного способа провалить такую возмож-
ность, как обнародовать списки избранных книг — так назы-
ваемых основ. Человек должен пройти собственный путь.
Первым делом ему нужно познакомиться с миром, в котором
он живет и которым пользуется. Ему не следует пугаться, что
он читает слишком много или слишком мало. К чтению он
должен относиться так же, как к пище или физическим упраж-
нениям. Хорошего читателя притягивают хорошие книги. От
своих современников он узнает, что есть вдохновенного, или
познавательного, или просто забавного в литературе прошло-
го. Он будет получать удовольствие, совершая подобные от-
крытия сам и по-своему. Не могут быть утеряны или забыты
достоинство, очарование, красота, мудрость. Но любая вещь
теряет всякую ценность, всякое очарование и притягатель-
ность, если к ней тащат за волосы. Разве не замечали вы, умуд-
ренные пережитой головной болью и разочарованием: чем
меньше навязываешь книгу другу, тем лучше? Если вы слиш-
ком расхваливаете какую-нибудь книгу, то пробуждаете сопро-
тивление в вашем слушателе. Следует знать, когда и в каком
объеме давать дозу — а также повторять ее или нет. Как на это
часто указывали, индийские и тибетские гуру на протяжении
веков практиковали высокое искусство расхолаживать своих
----КНИГЙАЛОЕЙЖИЗНИ---------------
пылких кандидатов в ученики. Сходную стратегию можно
применять и в том, что касается чтения книг. Расхолодите
человека надлежащим образом, то есть не теряя из виду за-
данную цель, и вы тем самым выведете его на правильную до-
рогу куда быстрее. Важно не какие книги и какой опыт нужны
человеку, а то, что он сам вносит в них.
Из всего, что есть в жизни непостижимого, самое за-
гадочное то, что мы называем влияниями. Несомненно, влия-
ния подчиняются закону тяготения. Но следует помнить, что
нас тянет в определенную сторону потому, что мы устремля-
емся, быть может, сами того не сознавая, именно в эту сторо-
ну. Очевидно, что мы не находимся во власти любого влия-
ния. Но мы не всегда знаем, какие силы и факторы влияют на
нас в тот или иной период нашей жизни. Некоторые люди не
способны познать себя или определить мотивы своего пове-
дения. В сущности, большинство людей. Другие же обладают
столь ясным, столь четким пониманием своей судьбы, что им
и выбирать, кажется, не нужно: они создают влияния, необ-
ходимые для достижения их целей. Я намеренно употребил
слово «создают», ибо есть поразительные примеры того, как
личность буквально вынуждена создавать нужные влияния.
Мы вступаем здесь в странную область. Я решил ввести столь
трудный для понимания элемент по той причине, что там, где
дело касается книг, как и друзей, возлюбленных, приключе-
ний, открытий, все чрезвычайно запутано. Желание прочесть
книгу часто провоцируется неожиданной случайностью. На-
чать с того, что все происходящее с человеком есть следствие
обстоятельств. Выбранные им для чтения книги не являются
исключением. Он может прочесть «Жизнеописания» Плутар-
ха или «Пятнадцать решающих сражений в мировой истории»
потому, что обожаемая тетушка сунула ему их под нос. Он мо-
жет не прочесть их, если ненавидит свою тетку. Как получает-
ся, что из тысячи названий, которые попадают в поле зрения
даже в раннем детстве, кто-то безоговорочно склоняется к
одним авторам, а кто-то к другим? Книги, которые читает че-
ловек, определяются тем, что это за человек. Допустим, чело-
века оставляют в комнате наедине с книгой, единственной
книгой: из этого вовсе не следует, что он обязательно прочтет
ее просто потому, что ему больше нечем заняться. Если книга
2*
книги а моей жизни
ему противна, он ее отбросит, невзирая на то, что будет схо-
дить с ума от безделья. Некоторые люди по ходу чтения вни-
мательнейшим образом читают все сноски, тогда как другие
на них даже не смотрят. Некоторые люди готовы предпри-
нять опасное путешествие, чтобы прочесть книгу, одно загла-
вие которой заинтриговало их. Приключения и открытия
Никола Фламмеля16, связанные с желанием прочесть «Книгу
Авраама-Еврея», составляют одну из золотых страниц в исто-
рии литературы.
Как я уже говорил, случайная реплика друга, неожи-
данная встреча, сноска, болезнь, одиночество, странные при-
чуды памяти — словом, тысяча и одна вещь могут побудить
человека к поискам книги. Бывают периоды в жизни, когда
ты отметаешь любые замечания, намеки или советы. И быва-
ют периоды, когда срываешься с места, словно ошпаренный.
Чтение — одно из величайших искушений для писате-
ля, когда он занят созданием новой книги. Мне кажется, что в
тот момент, как я начинаю писать, у меня разгорается также и
страсть к чтению. Вообще, вследствие какого-то извращенно-
го инстинкта, в тот момент, как я берусь за новую книгу, меня
распирает желание заняться тысячью разных дел — не от же-
лания, как это часто случается, уклониться от работы. Я от-
крыл, что могу писать и одновременно делать другие вещи. Когда
человека охватывает импульс к созиданию, он становится — по
крайней мере так было со мной — созидательным во всех сфе-
рах разом.
Должен признаться, что чтение оказалось самым сла-
достным и одновременно самым пагубным занятием в те дни,
когда у меня еще не возникало помыслов писать. Оглядыва-
ясь назад, я думаю, что чтение было чем-то вроде наркотика,
который поначалу стимулирует, а затем ввергает в депрессию
и паралич. Едва лишь я начал серьезно писать, привычное чте-
ние изменилось. В него проник новый элемент. Я бы сказал,
оплодотворяющий элемент. В молодые годы, когда я отбрасы-
вал ту или иную книгу, мне часто казалось, что я сам могу сде-
лать гораздо лучше. Чем больше я читал, тем более становился
критичен. Меня уже ничто не удовлетворяло. Постепенно я
начал презирать книги — а также их авторов. И часто безжало-
стно обличал писателей, которых больше всего любил. Разуме-
г^нР^/|Илл^р_____КНИГИ fl моей жизни_______________
ется, всегда была горстка авторов, чья магическая сила сбива-
ла меня с толку и никак мне не давалась. Когда мне самому
пришла пора измерить свои возможности выражения, я при-
нялся перечитывать этих «чародеев» новыми глазами. Я чи-
тал хладнокровно, используя все свои аналитические способ-
ности. С целью — хотите верьте, хотите нет — украсть у них их
тайну. Да, я был тогда настолько наивен, что верил, будто могу
узнать, как ходят часы, если разберу их до последнего винти-
ка. Но, хотя вел я себя как глупый и тщеславный мальчишка,
этот период оказался одним из самых благодарных из всех
моих книжных запоев. Я понял кое-что насчет стиля, искусст-
ва повествования, воздействия на читателя и как его достичь.
Лучше всего я усвоил, что в создании хорошей книги действи-
тельно заключена тайна. К примеру, сказать, что стиль — это
человек, значит не сказать почти ничего. Даже когда мы име-
ем человека, мы не имеем почти ничего. В человеке все уни-
кально и непостижимо: как он пишет, как разговаривает, как
ходит, как все делает. Однако придавать этому большого зна-
чения не стоит. Самая важная вещь — настолько очевидная,
что на нее сплошь и рядом не обращают внимания, — состоит
не в том, чтобы удивляться подобным материям, а в том, что-
бы выслушать человека и позволить его словам действовать
на вас, изменять вас, все больше и больше делать вас тем, чем
вы на самом деле являетесь.
Самый важный фактор в оценке любого искусства —
его воздействие. Это изумление и упоение ребенка, впервые
соприкоснувшегося с миром книг; это восторг и отчаяние
юноши, открывающего «своих» авторов; но куда более значи-
мыми, поскольку сочетаются с ними, являются другие, дей-
ствующие острее и продолжительнее элементы, а именно:
восприятия и рефлексии зрелого человека, посвятившего
свою жизнь делу, созиданию. Когда читаешь письма Ван Гога
брату17, поражаешься тому, сколь много сумел он вместить в
них за свою короткую и бурную карьеру художника: здесь и
размышления его, и анализы, и сравнения, и восторженные
замечания, и критические оценки. Для художников здесь нет
ничего необычного, но у Ван Гога это достигло масштабов по-
истине героических. Ван Гог наблюдал не только природу, лю-
дей, предметы, но также и картины других, изучая их мето-
"»*Wp----------книтА^киажизни-----------------53
ды, технику, стиль и подходы. Он много и серьезно размыш-
лял над тем, что наблюдал, и эти мысли вкупе с наблюдения-
ми пропитали его творчество. Он отнюдь не был примитив-
ным или «диким». Подобно Рембо, он ближе всех подошел к
состоянию «стихийного мистика».
Я отнюдь не случайно выбрал художника, а не писате-
ля, чтобы пояснить свою мысль. Вышло так, что Ван Гог, не
имевший никаких литературных претензий, написал одну из
величайших книг нашего времени, причем сам он даже и не
сознавал, что пишет книгу. Жизнь его, представленная в пись-
мах, содержит больше откровений и волнует сильнее, чем
какое бы то ни было произведение искусства, — сильнее, я бы
сказал, чем подавляющее большинство знаменитых испове-
дей или автобиографических романов. Он откровенно, ниче-
го не утаивая, рассказывает нам, повествует о своей душевной
борьбе и муках. Он обнаруживает редкое понимание ремесла
художника, хотя его чаще превозносят за страстность и уме-
ние видеть, нежели за знание основ мастерства. Его жизнь —
урок на все времена, так как в ней становятся ясными ценность
и смысл призвания. Ван Гог в одно и то же время — смирен-
ный ученик, студент, возлюбленный, брат всех людей, критик,
аналитик и создатель великих творений. Как мало людей, о
которых мы можем это сказать! Возможно, он был помешан-
ным или, скорее, одержимым, но он не был фанатиком, тру-
дившимся в полном мраке. Достаточно сказать, что он обла-
дал редкой способностью критически оценивать и судить соб-
ственные работы. Ведь он оказался куда лучшим критиком и
судьей по сравнению с людьми, профессия которых, к несчас-
тью, состоит в том, чтобы критиковать, судить и осуждать.
Чем больше я читаю, тем больше понимаю, что пыта-
ются сказать мне другие в своих книгах. Чем больше я пишу,
тем снисходительнее становлюсь по отношению к моим собра-
тьям-писателям. (Исключая «плохих» писателей, так как с ними
я не желаю иметь никакого дела.) Но с теми, кто искренен, с
теми, кто честно стремится выразить себя, я гораздо более
мягок и терпим, чем в те дни, когда не написал еще ни одной
книги. Я могу чему-то научиться у самого жалкого писателя при
условии, что он творит на пределе своих сил. И я действитель-
но очень многому научился у некоторых «жалких» писателей.
"Wiwp---------книги в моей жизни----------^9
Читая их книги, я вновь и вновь поражался их свободе и дерзо-
сти, которые почти невозможно вернуть обратно, как только
оказываешься «в упряжке», как только приходит знание зако-
нов и границ ремесла. Но лишь при чтении любимых авторов
начинаешь полностью сознавать всю ценность самого процес-
са в искусстве письма. Тогда читаешь, глядя во все глаза. И, ни-
коим образом не теряя способность просто наслаждаться, по-
стигаешь изумительное восхождение духа. При чтении таких
писателей элемент тайны никогда не уходит, но заключаю-
щий их мысли сосуд становится все более и более прозрач-
ным. С восторгом осушив его, возвращаешься к своей работе
возрожденным. Критика преобразуется в благоговение. И на-
чинаешь молиться так, как никогда прежде не молился. Ты мо-
лишься уже не за себя, а за брата Жионо18, брата Сандрара,
брата Селина — в сущности, за всю когорту собратьев-авторов.
И безоговорочно признаешь уникальность своего собрата-ху-
дожника, понимая, что только через эту уникальность утверж-
дается общность. Ты больше не спрашиваешь, что отличает
тебя от любимого автора, а, напротив, хочешь найти больше
общего. Даже самый заурядный читатель испытывает подоб-
ное стремление. Разве не говорит он, дочитав последнюю кни-
гу своего любимого автора: «Почему бы ему не написать поболь-
ше книг!» А если после недавно умершего автора вдруг обна-
руживают забытую рукопись, связку писем или неизвестный
дневник, какой поднимается восторженный крик! Как все
радуются даже крошечному посмертному фрагменту! Даже
обрывок счета, просмотренного автором, и тот вызывает в нас
трепет. Стоит автору умереть, как его жизнь внезапно приоб-
ретает для нас особый интерес. Смерть его часто помогает нам
увидеть то, что мы не видели, пока он был жив: его жизнь и
творения составляли одно целое. Разве не очевидно, что за ис-
кусством воскрешения (биографией) скрываются глубокая на-
дежда и вожделение? Нам недостаточно того, что Бальзак,
Диккенс, Достоевский обрели бессмертие в своих произведе-
ниях, — мы хотим возродить их во плоти. Каждая эпоха прила-
гает усилия, чтобы сделать великих людей литературы своими,
включить их жизнь в свои представления об образцовом и зна-
чимом. Порой кажется, что влияние мертвых гораздо сильнее,
чем влияние живых. Если бы Спаситель не воскрес, люди, без
СЙЫР1^ЙИГ1ТЮр-
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
49
сомнения, воскресили бы Его своей скорбью и вожделением.
Тот русский писатель, который говорил о «необходимости»
воскрешения мертвых, говорил искренне.
Они были живы и они говорили со мной! Это самый про-
стой и самый красноречивый способ воздать тем авторам,
которые оставались со мной многие годы. Разве не странно
так говорить, учитывая, что мы имеем дело — в книгах — со
знаками и символами? Как ни одному художнику никогда не
удавалось перенести природу на полотно, так ни один автор
по-настоящему не может передать нам свою жизнь и свои
мысли. Автобиография — это чистейшей воды вымысел. Вы-
думка всегда ближе к реальности, чем факт. Фабула отнюдь не
сущность человеческой мудрости, а ее горькая скорлупа. Мож-
но по-прежнему, во всех разделах и разрядах литературы, ра-
зоблачать историю, развенчивать научные мифы, подвергать
переоценке эстетические взгляды. Как показывает углублен-
ный анализ, ничто не является тем, чем кажется или чем стре-
мится быть. Мы все еще жаждем.
Они были живы и они говорили со мной! Разве не странно
понимать и получать наслаждение оттого, что невыразимо? Это
не общение посредством слов, это человек соединяется со своим
ближним и своим Творцом. И тогда ты вновь откладываешь кни-
гу, и у тебя нет слов. Иногда так бывает потому, что кажется, буд-
то автор «сказал все». Но я думаю сейчас не об этом. Я думаю, что
подобное воцарение безмолвия имеет куда более глубокое зна-
чение. Из молчания извлечены слова — в молчание они вернут-
ся, если были использованы правильно. В промежутке же про-
исходит нечто необъяснимое: мертвец, назовем вещи своими
именами, сам себя оживляет, овладевает вами, и вы, перевора-
чивая страницы, полностью меняетесь. Он сделал это при помо-
щи знаков и символов. Что это как не магическая сила, которой
он обладал и, возможно, до сих пор обладает?
Сами того не ведая, мы владеем ключом от рая. Мы
много говорим о понимании и общении — не только с такими
же, как мы, людьми, но и с умершими, и с теми, кто еще не
родился, и с обитателями других сфер, других вселенных. Мы
верим, что будут открыты великие тайны. Мы надеемся, что
наука — или в крайнем случае религия — укажет нам путь. Мы
грезим о жизни в отдаленном будущем, которая будет совер-
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-----------------
шенно не похожа на ту, которую мы знаем; мы наделяем самих
себя мистическими способностями. Однако писатели уже до-
казали не только свою магическую силу, но и существование
вселенных, без труда проникающих в нашу маленькую вселен-
ную и столь нам знакомых, как если бы мы посетили их само-
лично. У этих людей не было «тайных» учителей, которые
посвящали их. Они появились на свет от родителей, подоб-
ных нашим собственным, они росли в той же среде, что и мы.
Что же тогда делает их стоящими особняком? Не одно только
воображение, ведь и в других сферах жизни люди проявляли
равную силу воображения. Не одно только мастерство, ведь и
другие художники используют не менее сложные технические
приемы. Нет, в писателе для меня кардинально важной явля-
ется его способность «эксплуатировать» то громадное безмол-
вие, что окутывает всех нас. Из всех художников он один в
высшей степени сознает, что «в начале было Слово, и Слово
было у Бога, и Слово бъиоБог». Улавливая дух, наполняющий
все творение, он переводит его в знаки и символы. Претен-
дуя на то, чтобы общаться с ближними, он, сам того не ведая,
учит нас соединяться с Создателем. Используя язык в каче-
стве инструмента, он показывает, что это не язык вовсе, а
молитва. Особого рода молитва, которая ничего не просит у
Создателя. «Хвали, душа моя, Господа». Так это звучит — не
важно, на каком наречии и по какому поводу. «Буду восхвалять
Господа, доколе жив; буду петь Богу моему, доколе есмь».
Разве не о «небесном творении» говорится здесь?
Так не будем спрашивать, что делают в потустороннем
мире великие и прославленные. Знайте, что они по-прежне-
му поют хвалу Господу. Здесь, на земле, они просто упражня-
лись. Там их песни достигают совершенства.
В очередной раз должен я упомянуть русских, тех за-
гадочных писателей девятнадцатого века, которые знали, что
есть лишь одна задача, лишь одна высшая радость — устано-
вить совершенную жизнь здесь, на земле*.
* В 1880 году Достоевский произнес речь о «Миссии России», где
сказал: «Стать истинным русским означает стать братом всех людей, всече-
ловеком... Наше будущее — во всечеловечности, которая достигается не на-
силием, а мощью, порожденной нашим великим идеалом — объединением
всего человечества» (примеч. автора).
-----1ШИП^О£ИЖИЗН^---------------4£
II
первые книги
ТОЛЬКО В САМЫЕ ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ Я НАЧАЛ ПЕРЕ-
читывать — и только некоторые книги. Я могу точно назвать
те книги, которые первыми отметил, чтобы перечесть: «Рож-
дение трагедии», «Вечный муж», «Алиса в Стране чудес», «Им-
ператорская оргия», «Мистерии» Гамсуна. Как я уже не раз
говорил, Гамсун — это один из тех авторов, которые оказали
жизненно важное влияние на меня как писателя. Ни одна из
его книг не заинтересовала меня столь же сильно, как «Мис-
терии». В тот период, о котором уже было сказано выше, ког-
да я начал разбирать по косточкам своих любимых авторов,
чтобы открыть тайную силу их волшебства, мое внимание
привлекли следующие люди: прежде всего Гамсун, затем Ар-
тур Мейчен19, затем Томас Манн. Когда я дошел до «Рождения
трагедии», я вспомнил, как был буквально оглушен магичес-
кой властью Ницше над словом. Лишь несколько лет назад —
спасибо за это Эве Сайкльяноу — я вновь подпал под очарова-
ние этой поразительной книги.
Я только что упомянул Томаса Манна. В течение цело-
го года я жил вместе с Гансом Касторпом из «Волшебной горы»
как с живым человеком, могу даже сказать, как с кровным бра-
том. Но очень меня интересовало и никак мне не давалось в
тот «аналитический» период, о котором я говорил, искусство
Манна как автора коротких рассказов или новелл. В то время
«Смерть в Венеции» казалась мне недостижимым образцом
рассказа. Однако через несколько лет мое мнение о Томасе
Манне и его «Смерти в Венеции», в частности, радикально
изменилось. Это довольно занятная история, вероятно, сто-
ит того, чтобы ее рассказать. Вот как все произошло... В пер-
вые мои дни в Париже я познакомился с очень обаятельным
и совершенно беспардонным человеком, которого считал ге-
нием. Его звали Джон Николс. Он был художником. Как мно-
гие ирландцы, он владел даром слова. Слушать его было ис-
ключительным удовольствием, обсуждал ли он живопись, ли-
тературу, музыку или просто нес чепуху. У него был вкус к об-
личению, и, когда он приходил в ярость, на язык ему лучше
книгиамоЕй^жизни
45
было не попадаться. Как-то раз я заговорил о своем преклоне-
нии перед Томасом Манном и стал восхвалять «Смерть в Ве-
неции». Николс отвечал мне глумливыми насмешками. В от-
чаянии я сказал, что принесу книгу и прочту ему эту новеллу
вслух. Признавшись, что никогда не читал ее, он счел мое
предложение превосходным.
Никогда мне не забыть этого опыта. Я не прочел и
трех страниц, как Томас Манн стал трещать по всем швам.
Николс, заметьте, не сказал ни слова. Но при чтении новел-
лы вслух в присутствии критически настроенного слушате-
ля весь подпиравший это сооружение скрипучий механизм
разоблачил себя сам. Я-то думал, что держу в руках кусок чи-
стого золота, а оказалось, что это папье-маше. Едва добрав-
шись до середины, я швырнул книгу на пол. Заглянув же по-
зднее в «Волшебную гору» и «Будденброков», книги, кото-
рые казались мне монументальными, я убедился, что это та-
кая же мишура.
Должен сразу сказать, что подобные переживания слу-
чались со мной редко. Было одно просто поразительное — я
краснею даже при упоминании! — связанное с книгой «Трое
в лодке». Каким образом, черт побери, мог я когда-то счи-
тать ее «забавной» — ума не приложу! Но ведь так было. И я
отчетливо помню, что смеялся над ней до слез. Однажды, лет
через тридцать, я взял ее вновь и стал перечитывать. Никог-
да не встречался я с таким ничтожным и пошлым вздором.
Еще одно разочарование, хотя далеко не такое сильное, ожи-
дало меня, когда я начал перечитывать «Торжество яйца»20.
Оно оказалось едва ли не тухлым яйцом*. А ведь когда-то я
над ним смеялся и плакал.
О, кем я был, чем я был в те давние тоскливые дни?
Итак, я начал говорить о том, что при повторном чте-
нии я постепенно убеждаюсь, что больше всего мне хочется
перечитывать те книги, которые были прочитаны в детстве и
ранней юности. Я уже упоминал Хенти, будь его имя благо-
словенно! Есть и другие — такие, как Райдер Хаггард, Мери
* Из этого не следует, будто я восстаю против Шервуда Андерсона,
который так много значил для меня. Я по-прежнему восхищаюсь такими его
книгами, как «Уайнсбург, Огайо» и «Множество браков» (примеч. автора).
-----книгивмоей жизни----------------44
Корелли, Булвер-Литтон, Эжен Сю, Джеймс Фенимор Купер,
Сенкевич, Уйда («Под двумя флагами»), Марк Твен (в особен-
ности «Гекльберри Финн» и «Том Сойер»). Не прикасаться к
этим книгам с мальчишеских лет, подумать только! Это кажет-
ся невероятным. Что же касается По, Джека Лондона, Гюго,
Конан Дойла, Киплинга, то я не много потеряю, если никогда
не загляну снова в их книги*.
Мне также очень хочется перечитать те книги, кото-
рые я некогда читал вслух дедушке, когда тот сидел за своим
портняжным столом в нашем старом доме в Четырнадцатом
округе в Бруклине. Как я припоминаю, одной из них была
биография нашего великого «героя» (тех времен) — адмира-
ла Дьюи. В другой рассказывалось об адмирале Фэррагате и,
кажется, о битве в заливе Мобл, если такое сражение вооб-
ще имело место. Что касается последней книги, я теперь не
сомневаюсь, что при работе над главой «Мой сон о Мобле» в
«Аэрокондиционированном кошмаре» живо вспоминал это
сочинение, посвященное героическим подвигам Фэррагата.
Ясно, что моя концепция Мобла была окрашена книгой, ко-
торую я прочел пятьдесят лет назад. Но именно благодаря
книге о генерале Дьюи я познакомился с моим первым жи-
вым героем, и это был вовсе не Дьюи, а наш заклятый враг —
филиппинский мятежник Агинальдо. Моя мать повесила над
моей постелью портрет Дьюи, пребывающего на борту бое-
вого корабля в открытом море. Внешность Агинальдо я те-
перь помню смутно, но чисто физически он ассоциируется у
меня со странной фотографией Рембо, сделанной в Абисси-
нии, где тот стоит в одеянии, напоминающем тюремное, на
берегу реки. Навязывая мне нашего драгоценного героя, ад-
мирала Дьюи, мои родители были далеки от мысли, что тем
самым взращивают во мне семя мятежа. Рядом с Дьюи и Тед-
ди Рузвельтом Агинальдо возвышался словно колосс. Это был
первый Враг Общества Номер Один, появившийся на моем
горизонте. Я по-прежнему чту его имя, как по-прежнему чту
имена Роберта Ли21 и Туссена Лувертюра, великого освобо-
* Однако, по некой таинственной причине, я твердо намерен про-
честь «Тружеников моря», которых упустил из виду в то время, когда жадно
глотал книги Гюго (примеч. автора).
-----книги в МОЕЙ жизни--------------45.
дителя негров, который сражался с вооруженными до зубов
солдатами Наполеона и наголову их разбил.
Продолжая в том же роде, как удержаться от упомина-
ния книги Карлейля «Герои, культ героев и героическое в исто-
рии»? Или «Представителях человечества» Эмерсона? И как
можно не упомянуть об еще одном идоле детских лет — Джоне
Поле Джонсе? В Париже, благодаря Блезу Сандрару, я узнал то,
что нельзя найти в исторических книгах или биографиях, свя-
занных с Джоном Полом Джонсом. Захватывающая история
жизни этого человека легла в основу одной из тех задуманных
Сандраром книг, которые он так и не написал — и, вероятно,
никогда не напишет. Причина проста. Двигаясь по следам это-
го отважного американца, Сандрар собрал столь богатый мате-
риал, что в буквальном смысле утонул в нем. За время своих
странствий, разыскивая редкие документы и скупая редкие
книги о неисчислимых приключениях Джона Пола Джонса,
Сандрар, по его собственному признанию, истратил в десять
раз больше аванса, выплаченного ему издателями. Ухватившись
за хвост Джона Пола Джонса, Сандрар совершил настоящее
путешествие Одиссея. В конце концов он признался, что когда-
нибудь напишет на эту тему либо огромный том, либо крохот-
ную книжечку, и я его прекрасно понимаю.
Первым человеком, кому я осмелился читать вслух,
был мой дедушка. Не потому, что он к этому побуждал! Я и
сейчас слышу, как он говорит моей матери, что она напрасно
дает мне все эти книги. Он оказался прав. Мать моя об этом
горько пожалела — позднее. Но именно моя мать, которую я,
между прочим, с книгой в руках и не видел, сказала мне од-
нажды, когда я читал «Пятнадцать крупнейших сражений в
истории», что много лет назад тоже прочла эту книгу — в туа-
лете. Я был ошарашен. Не тем, что она читала в туалете, а что
из всех книг она выбрала именно эту, чтобы читать ее там.
Чтение вслух друзьям мальчишеских лет, в частности
Джоуи и Тони, первым из числа моих друзей, вызвало у меня
сильное удивление. Я очень рано открыл то, что другие, к воз-
мущению и отчаянию своему, открывают гораздо позже, а
именно: чтением вслух можно усыпить человека. То ли мой
голос был монотонный, то ли я плохо читал, то ли неправиль-
но выбирал книги. Но слушатели мои неизменно впадали в
ГЙНРШТОр--------книги В МОЕЙ жизни--------------/|6
спячку. Что вовсе не отбило у меня охоту к продолжению по-
добной практики. И нисколько не изменило мнение о моих
маленьких друзьях. Нет, я просто пришел к выводу, что книги
существуют не для всех. Я и сейчас так думаю. Последнее, что я
хотел бы посоветовать, это научить ребенка читать. Если гово-
рить о моих предпочтениях, я бы первым делом проследил, что-
бы мальчик выучился на плотника, каменщика, садовника, охот-
ника, рыболова. Сначала и прежде всего — вещи практические,
а уж затем излишества. А книги — это излишества. Разумеется,
я считаю, что нормальный подросток должен с младенчества
уметь танцевать и петь. И играть в игры. К этому я побуждал
бы детей изо всех сил. А с чтением книг можно подождать.
Играть в игры... О, это такая важная сфера жизни.
Я имею в виду прежде всего уличные игры — игры с детьми из
бедных кварталов большого города. Я воздержусь от искуше-
ния развить эту тему, иначе мне пришлось бы написать еще
одну, и совершенно другую, книгу!
Тем не менее о детстве я говорить никогда не устану.
Как не забуду никогда те отчаянные и великолепные игры, в
которые мы играли на улицах с утра до ночи, и тех ребят, с ко-
торыми я водил дружбу и временами боготворил, к чему маль-
чики нередко склонны. Все мои переживания — в числе и опыт
чтения — я делил с товарищами. В своих книгах я неоднократ-
но упоминал об удивительной проницательности, которую мы
проявляли при обсуждении коренных проблем жизни. Такие
темы, как грех, зло, перевоплощение, хорошее правительство,
этика и мораль, природа божества, утопия, жизнь на других
планетах, были для нас повседневной пищей. Мое истинное
образование началось на улице, на пустырях в холодные но-
ябрьские дни или на ночных перекрестках, где мы часто гоня-
ли на коньках. Естественно, одной из наших вечных тем были
книги — книги, которые мы тогда читали, хотя считалось, что
мы даже не подозреваем об их существовании. Знаю, это про-
звучит экстравагантно, но мне кажется, что только величайшие
знатоки литературы могут соперничать с уличным мальчишкой,
когда дело доходит до извлечения особенностей и сути книг.
По моему скромному мнению, мальчик куда глубже постигает
Иисуса, чем священник, куда ближе к Платону во взглядах на
формы правления, чем все политические деятели мира.
-----книсиймоей жизни----------------47
В этот золотой период отрочества в мою книжную
вселенную внезапно вторглась целая библиотека детских книг,
поселившихся в прекрасном книжном шкафу орехового дере-
ва, со стеклянными дверцами и выдвижными полками. Книги
были из собрания, принадлежавшего англичанину по имени
Айзек Уолкер, который был предшественником моего отца и
имел честь быть одним из первых торговцев готовым плать-
ем в Нью-Йорке. Книги эти я словно вижу до сих пор: все они
были в красивых переплетах, названия с золотым тиснением,
как и на корешках. Бумага была толстая и глянцевая, шрифт
отчетливый и понятный. Короче, это были во всех отноше-
ниях роскошные книги. И настолько грозной выглядела их
элегантность, что я лишь через некоторое время осмелился
прикоснуться к ним.
Сейчас я расскажу одну любопытную вещь. Это связа-
но с моим глубоким и загадочным отвращением ко всему анг-
лийскому. Полагаю, я не сильно отклонюсь от истины, если
скажу, что причиной этой антипатии стало мое знакомство с
библиотечкой Айзека Уолкера. Насколько омерзительным
показалось мне содержание этих книг, можно судить по тому
простому факту, что я абсолютно не помню их названий. Толь-
ко одно застряло у меня в памяти — «Деревенская площадь»,
да и в нем я не вполне уверен. Все остальное испарилось. При-
роду моей реакции отношения я могу выразить в немногих
словах. Впервые в жизни я столкнулся с меланхолией и пато-
логией. Казалось, все эти элегантные книги были окутаны гу-
стым туманом. Англия превратилась для меня в страну, погряз-
шую в зловещей тьме, где угнездились грех, жестокость и тос-
ка. Ни один луч света не вырывался из этих заплесневелых
томов. Это была извечная слизь, на всех уровнях. Каким бы
бессмысленным и иррациональным это ни выглядело, но я со-
хранил такое представление об Англии и английском до зре-
лых лет, пока — буду честен — не посетил Англию и не получил
возможность встретить англичан на их родине*. (Тем не менее
* Когда несколько лет назад я прочел восхитительную и полную
воображения книгу — «Страна под Англией» Джозефа О'Нила, — мои пре-
жние чувства к Англии вернулись. Но эта книга написана ирландцем и весь-
ма необычным ирландцем {примеч. автора).
саыРЧЛготгрг
книги а моей жизни
48
я должен признаться, что мои первые впечатления о Лондоне
примерно соответствовали мальчишескому взгляду на него; это
впечатление полностью так никогда и не рассеялось.)
Когда я перешел к Диккенсу, эти первые впечатления,
разумеется, подтвердились и укрепились. У меня сохранились
весьма малоприятные воспоминания от чтения Диккенса. Его
книги были мрачными, местами страшными и почти всегда
тоскливыми. Один «Дэвид Копперфилд» выделяется из всех
в высшей степени радостным и почти человеческим настрое-
нием, соответствующим моему восприятию (тогдашнему)
мира. К счастью, была одна книга, которую дала мне добрая
тетушка* и которая скорректировала этот мрачный взгляд на
Англию и английский народ. Если не ошибаюсь, книга эта на-
зывалась «История Англии для детей» Эллиса. Я отчетливо
помню, какое удовольствие доставила мне эта книга. Конеч-
но, были еще книги Хенти, которые я уже читал или прочел
чуть раньше, и из них я вынес совершенно иное понятие об
английском мире. Но в книгах Хенти говорилось о ярких ис-
торических событиях, тогда как книги из библиотеки Айзека
Уолкера были посвящены недавнему прошлому. Много лет спу-
стя, когда я стал читать сочинения Томаса Харди, ко мне вер-
нулись те же отроческие ощущения — я имею в виду, неприят-
ные. Книги Харди — зловещие, трагические, полные дурных
предчувствий и случайных, не заслуженных бедствий — вновь
заставили меня вспомнить о моем «человеческом» восприятии
мира. В конечном счете я обязан был вынести Харди приго-
вор. Невзирая на атмосферу реализма, которая пропитывает
его книги, я должен признать, что в них нет «правды жизни».
Я хотел, чтобы мой пессимизм был «честным».
Возвращаясь в Америку из Франции, я познакомился
с двумя восторженными поклонниками одного английского
писателя, о котором я никогда прежде не слышал, — речь идет
о Клоде Хоктоне. Его часто называют «метафизическим ро-
манистом». Как бы там ни было, Клод Хоктон сделал боль-
ше, чем любой другой англичанин, за исключением У Трэ-
* Эта же тетка, сестра моего отца, подарила мне «Самодержца обе-
денного стола»22, пару книг Сэмюэла Смайлса и «Историю Нью-Йорка, на-
писанную Никербокером» (примеч. автора).
1шилкалю£11жиз1ш
49
верса Саймона — первого «джентльмена» из числа моих зна-
комых! — чтобы радикально изменить мое представление об
Англии. К настоящему моменту я прочел большую часть его
сочинений. Книги Хоктона, независимо оттого, хорошо или
плохо они написаны, всегда пленяют меня. Многие американ-
цы знают роман «Меня зовут Джонатан Скривнер», из кото-
рого получился бы отличный кинофильм, — впрочем, как и из
некоторых других его книг. Менее известны — и об этом мож-
но только жалеть — такие его книги, как «Джулиан Грант сбил-
ся с пути», одна из моих самых любимых, и «Меняйся во всем,
человечество!».
Но у Клода Хоктона есть один роман — здесь я лишь
касаюсь темы, которую надеюсь развить позже, — написанный
словно бы специально для меня. Он называется «Хадсон воз-
вращается в стадо». В пространном письме к автору я объяс-
нил, почему мне так кажется. Когда-нибудь это письмо будет
опубликовано*. А поразило меня при чтении этой книги то,
что в ней как будто изображена моя интимная жизнь в один
из ее высшей степени критических периодов. Внешние обсто-
ятельства были «замаскированы», но внутренние выглядели
головокружительно реальными. Лучше не написал бы я сам.
Одно время я думал, что Клоду Хоктону каким-то загадочным
путем удалось выведать факты и события моей жизни. Одна-
ко по ходу нашей переписки я вскоре обнаружил, что все его
книги рождены только воображением. Быть может, читатель
удивится, узнав, что я мог посчитать подобное совпадение «за-
гадочным». Разве жизнь и характеры литературных персона-
жей не находят своих двойников в реальности? Конечно. Но я
по-прежнему нахожусь под впечатлением этой книги. Пусть в
нее заглянут те, кто полагают, будто хорошо меня знают.
А сейчас, без всякого повода, если не считать таковым
воспоминания о закате детства, внезапно всплывает в памяти
имя Райдера Хаггарда. Это один из авторов, включенных мною
в список «Ста книг», который я составил для издательства Гал-
лимар. И это был тот писатель, который держал меня в пле-
ну! Содержание его книг смутно и неопределенно. В лучшем
* Не путать с «Письмом», Аргус Бук Инк., Моуген Лейк, Нью-Йорк,
1950 (примеч. автора).
гянР^и/1/юр
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
59
случае я могу припомнить лишь некоторые названия: «Она»,
«Аиша», «Копи царя Соломона», «Алан Квотермейн». Но, ду-
мая о них, я испытываю тот же трепет, как в те времена, когда
я вновь и вновь переживал встречу Стэнли и Ливингстона в
самом центре Черной Африки. Уверен, что, когда начну пере-
читывать его — а я собираюсь сделать это в самом ближайшем
времени, — память моя, как и в случае с Хенти, окажется та-
кой же изумительно живой и плодотворной.
Когда закончился подростковый период, стало все
труднее найти писателя, способного хотя бы приблизиться к
тому впечатлению, которое производили книги Хаггарда. По
непостижимым теперь причинам это удалось сделать «Триль-
би». «Трильби» и «Питер Иббетсон»23 являют собой уникаль-
ную пару. Крайне интересно, например, что написал их немо-
лодой художник, известный своими рисунками в журнале
«Панч». В предисловии к «Питеру Иббетсону», опубликован-
ному издательством Модерн Лайбрери, Димс Тейлор рассказы-
вает, как «Дюморье, гуляя однажды вечером с Генри Джеймсом
по Хай-стрит, Бейсуотер, предложил своему другу идею рома-
на и изложил сюжет «Трильби». «Джеймс, — говорит он, — от-
клонил предложение». Я бы сказал, к счастью, так как с ужа-
сом представляю, что сделал бы из этой темы Генри Джеймс.
Как ни странно, но именно человеку, который навел
меня на след Дюморье, я обязан знакомством с книгой Флобе-
ра «Бувар и Пекюше», открытую мною лишь тридцать лет спу-
стя. Этот том вместе с «Воспитанием чувств» он вручил моему
отцу в качестве компенсации за свой небольшой долг. Отец,
естественно, был возмущен. С «Воспитанием чувств» связана
одна необычная ассоциация. Бернард Шоу где-то сказал, что
некоторые книги нельзя должным образом оценить и, следо-
вательно, не стоит читать, пока человеку не перевалит за пять-
десят. Среди таких книг он упомянул и это знаменитое сочи-
нение Флобера. Это еще одна книга, которую, подобно «Тому
Джонсу» и «Молль Флендерс», я твердо намереваюсь про-
честь, как только достигну «совершеннолетия».
Но вернемся к Райдеру Хаггарду... Странно, что такая
вещь, как «Надя» Андре Бретона, может хоть каким-то обра-
зом быть связана с эмоциональными переживаниями, вызван-
ными чтением книг Хаггарда. Я подробно рассказывал в «Розе
-----КНИГИ в МОЕЙЖИЗНИ---------------54
Распятия» — или это было в книге «Вспоминать, чтобы по-
мнить»? — о том колдовском впечатлении, которое всегда ока-
зывала на меня «Надя». Читая ее, я каждый раз испытываю то
же внутреннее смятение, то же ужасающее и вместе восхити-
тельное ощущение, охватывающее человека, когда он вдруг
сознает, что безнадежно заблудился в комнате, знакомой ему
до последнего дюйма. Не забуду, как выделил в этой книге ку-
сок, живо напомнивший мне мое первое прозаическое сочи-
нение — или по крайней мере первое, которое я решился по-
казать издателю*. (Написав эти строки, я понял, что это не
совсем так, поскольку первым моим опытом в прозе было эссе
об «Антихристе» Ницше, которое я сочинил для себя самого
в лавке моего отца. Точно также, первый отправленный изда-
телю текст предшествует упомянутому выше на несколько лет,
поскольку это была критическая статья, которую я отослал в
журнал «Блэк кэт» и которую, к моему изумлению, не только
приняли, но и заплатили за нее ни много ни мало доллар семь-
десят пять центов, и в то время этой ничтожной суммы оказа-
лось достаточно, чтобы я пришел в неистовый восторг, швыр-
нув новую дорогую шляпу на мостовую, где она была немед-
ленно раздавлена колесами проходившего мимо грузовика.)
Нужно было бы исписать многие страницы, чтобы
объяснить, почему писатель масштаба Андре Бретона соеди-
нился в моем мозгу именно с Райдером Хаггардом, а не с ка-
ким-нибудь другим автором. Быть может, эта ассоциация и не
такая уж поразительная, если учесть те своеобразные источ-
ники, из которых сюрреалисты черпали вдохновение, подпит-
ку и поддержку. В моем представлении «Надя» по-прежнему
остается книгой уникальной. (Сопровождающие текст фото-
графии имеют собственную ценность.) В любом случае это
одна из немногих книг, которую я перечитывал несколько раз,
и она не теряла своего первоначального обаяния. Полагаю,
этого достаточно, чтобы выделить ее.
Говоря о Райдере Хаггарде и «Наде», я сознательно
воздерживался от слова «тайна». Слово это, как в единствен-
* Послал я его человеку по имени Фрэнсис К.Хакет, и я всегда буду
помнить его тактичный, но вместе с тем обнадеживающий ответ, дай ему
Бог здоровья! (примеч. автора).
' м-----------книпииймйжими----------------52
ном, так и во множественном числе, мне хотелось приберечь
для рассказа о моей восхитительной, всепоглощающей страс-
ти к словарям и энциклопедиям. Часто я просиживал в пуб-
личной библиотеке целыми днями, изучая слова и дефиниции.
Но, если быть честным, я и здесь должен сказать, что свои
самые удивительные дни провел дома, в обществе моего това-
рища Джо О’Ригана24. Это были унылые зимние дни, когда еды
не хватало, а всякие надежды или мысли о том, чтобы получить
работу, испарялись. Увлечение словарями и энциклопедиями
не затмевают воспоминаний о других днях и вечерах, когда мы
с утра до ночи резались в шахматы и в пинг-понг или с маниа-
кальной страстью плодили акварельные рисунки.
Однажды, едва встав с постели, я бросился к моему
громадному словарю — полному Фанку и Уогнеллу, — чтобы
отыскать слово, которое пришло мне на ум в момент пробуж-
дения. Как обычно, одно слово потянуло за собой другое, ибо
что такое словарь, как не самая изощренная форма «хорово-
да», прикинувшегося книгой? Поскольку рядом был Джо, этот
вечный скептик, начался спор, продолжавшийся весь день до
самой ночи, пока мы без устали искали все новые и новые оп-
ределения. И именно благодаря Джо О’Ригану, который час-
то побуждал меня отнестись критически к тому, что я слепо
принимал, в душе моей зародились первые сомнения относи-
тельно ценности словарей. До этого момента я считал слова-
ри непогрешимыми почти как Библия. Подобно многим, я ду-
мал, что найденная дефиниция содержит значение или, если
можно так выразиться, «истинную сущность» слова. Но в тот
день, когда мы двигались от одного производного к другому,
из-за чего натыкались на самые неожиданные изменения смыс-
ла, на противоречия и полное опровержение прежних значе-
ний, весь каркас лексикографии начал расползаться и усколь-
зать от нас. Добравшись до исходного «начала» слова, я обна-
ружил, что упираюсь в каменную стену. Без сомнения, было
невозможно, чтобы слова, которые мы находили, вошли в че-
ловеческий язык именно в те периоды! На мой взгляд, воз-
вращение к санскриту, ивриту или исландскому (а какие уди-
вительные слова вышли из исландского языка!) было делом
пустым. История отодвинулась больше чем на десять тысяч
лет назад, а мы были оставлены здесь, в прихожей, так ска-
-----КНИГИвМОЕЙМИЗНИ------------------
зать, отведенной для современности. Слишком много было слов
для обозначения метафизических и духовных понятий, свобод-
но применяемых греками, которые полностью потеряли свой
смысл — уже одно это обстоятельство привело нас в смятение.
Короче говоря, вскоре стало очевидным, что значение слов
изменилось, или исказилось до неузнаваемости, или перешло
в свою противоположность в зависимости от времени, места и
культуры народа, использующего это понятие. Жизнь есть то,
чем мы сами ее делаем и как воспринимаем всем своим суще-
ством — она вовсе не задана фактически, исторически или ста-
тистически. Эта простая истина относится также и к языку.
Похоже, меньше всего способен понять это филолог. Но по-
звольте мне продолжить, перейдя от словаря к энциклопедии...
Было вполне естественно, что в результате наших ме-
таний от значения к значению и наблюдений над употреблени-
ем изученных нами слов мы должны были для более полной и
глубокой их трактовки обратиться за помощью к энциклопе-
дии. В конце концов сам процесс дефиниции сводится к пере-
крестным ссылкам и отсылкам. Выяснив, что означает то или
иное слово, следует найти слова, которые, если можно так
выразиться, окружают его живой изгородью. Значение никог-
да не дается прямо: оно подразумевается, имеется в виду или
вычленяется. И, возможно, это происходит потому, что исход-
ный его источник никогда не известен.
Но ведь у нас есть энциклопедия! О, здесь мы навер-
няка ощутим себя на твердой почве! Ведь мы будем иметь дело
с предметами, а не со словами. Мы сможем выяснить, как по-
явились те непостижимые символы, из-за которых люди сра-
жались и проливали кровь, пытали и убивали друг друга. Вот,
например, удивительная статья в Британнике (прославленной
энциклопедии) под названием «Тайны»*, и если кто-то жела-
ет провести приятный, веселый и поучительный день в биб-
лиотеке, то пожалуйста начните с такого слова, как «тайны».
Оно проведет вас повсюду, и вы вернетесь домой в смятении,
напрочь забыв о пище, сне и прочих потребностях любой са-
моуправляемой системы. Но вы никогда не постигнете тай-
* Даже Анни Безант25, как я обнаружил только вчера, упоминает эту
статью в своей книге «Эзотерическое христианство» (примеч. автора).
-----книгиаммйжизни---------------54
ну! Если же вы, подобно хорошему ученому, решитесь обратить-
ся к другим «авторитетам», а не к тем, которых отобрали для
вас энциклопедические всезнайки, очень скоро ваши благого-
вейный страх и почтение перед кладезем премудрости, заклю-
ченным в обложку энциклопедии, увянут и иссякнут. И это хо-
рошо. Не следует доверять этому мертвому знанию. В конце
концов кто они, эти погребенные в энциклопедиях ученые
мужи? Могут ли они быть окончательными авторитетами? Ни-
коим образом! Окончательным авторитетом всегда должен
быть сам человек. Эти сморщенные ученые мужи глубоко
«вспахали почву» и обрели большую мудрость. Но предлага-
ют они нам не божественную мудрость и даже не сумму чело-
веческой мудрости (по любому предмету). Они трудились,
словно муравьи или бобры, и обычно с той же малой толикой
юмора и воображения, как у этих скромных созданий. Одна
энциклопедия отдает предпочтение своим авторитетам, дру-
гая — совсем иным. Авторитеты — это всегда залежалый товар.
Ознакомившись с ними, вы узнаете мало о предмете своих
разысканий и гораздо больше о вещах ненужных. Но чаще вас
настигают отчаяние, сомнение и смятение. Единственный ваш
выигрыш — это обостренное критическое чувство, которое
так восхваляет Шпенглер, считавший себя должником Ниц-
ше, ибо почерпнул у него главным образом это качество.
Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь,
что именно создатели энциклопедий, сами того не сознавая,
приучили меня бездельничать, наслаждаясь накоплением эру-
диции — глупейшим времяпровождением из всех. Чтение эн-
циклопедий было подобно наркотику — одному из тех нарко-
тиков, о которых говорят, будто они не причиняют вреда и не
вызывают эффекта привыкания. Подобно неиспорченному,
стойкому, здравомыслящему китайцу старых времен, я считаю,
что принимать опиум предпочтительнее. Если хочешь рас-
слабиться, стряхнуть с себя груз забот, стимулировать вооб-
ражение — а что еще нужно для морального духовного умствен-
ного здоровья? — то куда лучше, на мой взгляд, разумное по-
требление опиума, нежели наркотического суррогата энцик-
лопедий.
Оглядываясь назад на эти дни, проведенные в библио-
теке, — любопытно, что я не могу вспомнить первый визит в
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
библиотеку! — уподоблю их дням, которые курильщик опиу-
ма проводит в своей клетушке. Я регулярно приходил за «до-
зой» и получал ее. Часто я читал наугад, любую подвернувшу-
юся книгу. Иногда я погружался в техническую литературу, или
в учебники, или в справочники, или в литературные «курье-
зы». В читальном зале библиотеки на 42-й улице Нью-Йорка
была одна полка, набитая мифологиями (многих стран, мно-
гих народов), которые я пожирал, словно изголодавшаяся
крыса. Порой, словно побуждаемый некой ревностной мис-
сией, я в одиночестве рылся в каталогах. В другом случае я
считал чрезвычайно важным — и это действительно было важ-
ным, настолько глубоким оказалось мое наваждение, — изучить
повадки кротов, или китов, или тысячи и одной разновиднос-
ти рептилий. Такое слово, как впервые встретившаяся мне
«эклиптика», могло отправить меня в погоню, которая дли-
лась неделями, пока в конце концов я не садился на мель в
звездных глубинах созвездия Скорпиона.
Здесь я должен отклониться от темы, чтобы упомянуть
те маленькие книжечки, на которые натыкаешься случайно,
но воздействие их оказывается настолько сильным, что они
затмевают многотомные энциклопедии и прочие компендиу-
мы человеческих знаний. Книги эти, по размеру микроскопи-
ческие, а по впечатлению монументальные, можно уподобить
драгоценным камням, скрытым в недрах земли. Подобно цен-
ным породам, они обладают неким кристаллическим или «ис-
конным» свойством, что придает им простую, неизменную и
вечную ценность. Почти всегда они существуют, как и природ-
ные кристаллы, в небольших количествах и разновидностях.
Я выбрал наугад две из них, поскольку они хорошо иллюстри-
руют мою мысль, хотя знакомство мое с ними произошло мно-
го позже того периода, о котором я говорю. Первую из них —
«Символы откровения» — написал Фредерик Картер, с кото-
рым мы встретились в Лондоне при довольно странных об-
стоятельствах. Вторая называется «Круг», и она вышла под
псевдонимом Эдуардо Сантьяго. Сомневаюсь, что в мире най-
дется хотя бы сотня людей, способных проявить интерес к
последней книге. Это одна из самых необычных из извест-
ных мне книг, хотя тема ее — апокатастасис — принадлежит к
числу вековечных в истории религии и философии. Одной
г |У1И/]/Юр
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
56
из причудливых особенностей этого уникального и редкого
издания стала орфографическая ошибка, сделанная по вине
издателя. В верхнем углу каждой страницы жирным шрифтом
напечатано: АПОКАСТАСИС. Но более причудливое, хотя и
способное вогнать в холодный пот поклонников Уильяма
Блейка, это репродукция посмертной маски поэта (из Нацио-
нальной портретной галереи в Лондоне), которую можно уви-
деть на странице 40.
Поскольку я долго и со многими подробностями гово-
рил о пользовании словарем, о дефинициях, о невозможности
получить с их помощью точное определение, и поскольку нор-
мальный читатель вряд ли склонен выяснять значение такого
слова, как апокатастасис, то позволю себе привести три опре-
деления, приведенные в полном словаре Фанка и Уогнелла:
«1. Возврат к или по направлению к прежней точке
или состоянию; восстановление; полная реставрация.
2. Теология. Окончательное восстановление святости
или милости Божьей по отношению к тем, кто умер без пока-
яния.
3. Астрономия. Периодический возврат вращающего-
ся тела к определенной точке на его орбите».
В сноске на странице 4 Сантьяго приводит следующую
цитату из «Вергилия» Ж.Каркопино (Париж, 1930):
«Слово апокатастасис использовали уже халдейские
мудрецы, чтобы описать возвращение планет небесной сфе-
ры в точку их начального движения. Греческие же доктора
употребляли это слово, чтобы описать восстановление здоро-
вья пациента».
Что касается маленькой книжечки Фредерика Карте-
ра «Символы откровения», то читателю, возможно, будет ин-
тересно узнать, что именно автор этой книги снабдил Д.Г.Ло-
уренса бесценным материалом для написания «Апокалипси-
са». Хотя сам Картер этого не знал, но из его книги я почерп-
нул материал и вдохновение, благодаря которым смогу когда-
нибудь написать «Дракона и Эклиптику». Это завершение или
краеугольный камень моих так называемых «автобиографи-
ческих романов» будет, как я надеюсь, вещь сжатая, прозрач-
ная, алхимическая — тонкая, как облатка, и абсолютно герме-
тичная.
-----киилаимйжизни----------------57
Величайшей из всех таких маленьких книжечек, не-
сомненно, является «Дао дэ цзин»26. Полагаю, это не только
образец высшей мудрости, но и творение, уникальное по сте-
пени конденсации мысли. Как философия жизни оно не толь-
ко сохраняет достоинство рядом с куда более объемистыми
философскими системами, предложенными великими мысли-
телями прошлого, но и во всех отношениях, на мой взгляд, их
превосходит. Там есть один элемент, который делает его со-
вершенно отличным от других философских построений, —
юмор. За исключением прославленного последователя Лао-
Цзы, появившегося несколько веков спустя, мы не встретим-
ся с юмором в этих возвышенных сферах, пока не дойдем до
Рабле. Будучи в такой же мере врачом, как философом и писа-
телем с могучим воображением, Рабле представил юмор имен-
но тем, что он есть на самом деле — великим освободителем.
Однако рядом с тонким, мудрым, одухотворенным бунтарем
старого Китая Рабле выглядит неотесанным крестоносцем.
Нагорная проповедь являет собой, возможно, единственное
короткое послание, способное выдержать сравнение с мини-
атюрным евангелием Лао-Цзы, евангелием мудрости и душев-
ного здоровья. Быть может, это послание является более воз-
вышенным, чем труд Лао-Цзы, но я сомневаюсь, что в нем со-
держится больше мудрости. И оно, разумеется, полностью
лишено юмора.
«Серафита»27 Бальзака и «Сиддхартха» Германа Гессе —
это две чисто литературные книжечки, которые входят, по
моему разумению, в особую категорию. «Серафиту» я впервые
прочел по-французски, хотя мой французский тогда оставлял
желать лучшего. Человек, познакомивший меня с этой кни-
гой, использовал ту самую хитроумную тактику, о которой я
говорил ранее: почти ничего не сказав о самой книге, он упо-
мянул лишь, что эта вещь для меня. Его мнение оказалось дос-
таточным стимулом. Это и в самом деле была книга «для меня».
Она попала ко мне в нужный момент моей жизни и произвела
желаемое воздействие. С тех пор я стал, если можно так выра-
зиться, «экспериментировать» с этой книгой, которую подсо-
вывал людям, не готовым ее прочесть. Эти эксперименты
многому меня научили. «Серафита» одна из тех действитель-
но очень редких книг, которые пробивают дорогу к читателю
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
88
без посторонней помощи. Либо она «обращает» человека в
свою веру, либо наводит на него тоску и внушает отвращение.
Рекомендовать ее широкой публике нет никакого смысла. Ибо
ценность ее заключается в том, что в любые времена читать
ее будут только немногие избранные. Правда, в начале своего
пути она была очень модной. Разве все мы не знаем историю с
молодым студентом из Вены, который, заговорив с Бальзаком
на улице, попросил разрешения поцеловать руку, написавшую
«Серафиту»? Однако мода умирает быстро, и это большое сча-
стье, поскольку лишь тогда книга начинает свое настоящее
путешествие по дороге к бессмертию.
«Сиддхартху» я сначала прочел по-немецки, причем в
то время, когда по меньшей мере лет тридцать не читал ниче-
го на немецком языке. Эту книгу я стал бы читать, заплатив
любую цену, так как она явилась, как мне сказали, плодом ви-
зита Гессе в Индию. На английский ее никогда не переводи-
ли*, и мне тогда было трудно раздобыть французский пере-
вод, опубликованный в 1925 году парижским издательством
Грассе. Внезапно у меня оказалось сразу два экземпляра на
немецком: один прислал мой переводчик Курт Вагензейл, вто-
рой — жена Георга Дибберна, автора «Погони». Едва я закон-
чил читать оригинальную версию, как мой друг Пьер Лалёр,
парижский книготорговец, прислал мне несколько экземпля-
ров издания Грассе. Я немедленно перечитал книгу по-фран-
цузски и с восторгом убедился, что не упустил ничего из содер-
жания, невзирая на мой полузабытый немецкий. С тех пор я
часто говорил друзьям, лишь отчасти преувеличивая, что смог
бы прочесть и понять «Сиддхартху» точно так же, если бы она
была доступна только на турецком, финском или венгерском,
хотя не знаю ни единого слова из этих диковинных языков.
Будет не вполне правильно сказать, что огромное же-
лание прочесть эту книгу возникло у меня лишь потому, что
Герман Гессе побывал в Индии. Мой аппетит возбудило само
слово Сиддхартха — эпитет, который я всегда связывал с Буд-
дой. Задолго до того, как я принял Иисуса Христа, меня при-
влекали Лао-Цзы и Гаутама Будда. Просветленный принц!
* В настоящее время издательство Нью Дирекшнз обещает выпус-
тить ее английский перевод (примеч. автора).
-----КНИГИВМОЕЙМИЗНИ-----------------Б9
Иисусу это определение никак не подходит. Я бы назвал крот-
кого Иисуса мужем скорби. Слово «просветление» задело во
мне чувствительную струну: из-за него словно бы померкли
другие слова, которые, справедливо или ошибочно, ассоции-
руются с основателем христианства. Я имею в виду такие сло-
ва, как грех, вина, искупление и прочие. До сих пор я предпо-
читаю гуру любому христианскому святому или лучшему из
двенадцати апостолов. С гуру была и всегда будет связана столь
драгоценная для меня аура «озарения».
Мне хотелось бы поговорить о «Сиддхартхе» подроб-
нее, но, как и в случае с «Серафитой», я знаю: чем меньше
будет сказано, тем лучше. Поэтому я ограничусь лишь цита-
той на благо тех, кто умеет читать между строк — эти несколь-
ко строк взяты из автобиографического эссе Термана Гессе,
опубликованного лондонским издательством Херайзен в сен-
тябре 1946 года:
«Еще один выдвинутый ими [друзьями]
упрек я также нахожу совершенно справедливым:
они обвиняли меня в недостатке чувства реаль-
ности. Ни мои сочинения, ни мои полотна совер-
шенно не соответствуют реальности, и когда я
пишу, то часто забываю о вещах, которые ожида-
ет увидеть образованный читатель в хорошей
книге, — и прежде всего мне недостает чувства
подлинного уважения к реальности».
Похоже, я неумышленно затронул один из недостат-
ков или одну из слабостей слишком страстного читателя. Как
сказал Лао-Цзы, «когда человек, жаждущий обновить мир,
приступает к делу, быстро обнаруживается, что этому не бу-
дет конца». Увы, даже слишком верно! Каждый раз, когда я
чувствую потребность выступить на защиту новой книги — со
всей дарованной мне силой убеждения, — я создаю больше
работы, больше муки и больше расстройства для себя самого.
Я уже говорил о своей мании сочинять письма. Я рассказал,
как сажусь за стол, едва закрыв хорошую книгу, и начинаю
оповещать о ней весь мир. Вы полагаете, это прекрасно? Быть
может. Но это также полнейшая глупость и пустая трата вре-
мени. Именно тех людей, которых я стремлюсь заинтересо-
fR^HIW----------ИНИГИБМОСЙЖИЗНИ----------------
вать — критиков, редакторов и издателей, — меньше всего тро-
гают мои восторженные вопли. Я пришел к выводу, что моей
рекомендации вполне достаточно, чтобы редакторы и изда-
тели потеряли к книге всякий интерес. Похоже, любая книга,
которой я покровительствую и для которой пишу предисло-
вие или рецензию, обречена*. Но здесь, возможно, действует
мудрый и справедливый, хотя и неписаный закон, который я
бы сформулировал так: «Не вмешивайся в судьбу другого, даже
если этим другим является книга». К тому же я все больше и
больше постигаю причину этих своих опрометчивых поступ-
ков. Должен с грустью признать, что я отождествляю себя с
бедным автором, которому стараюсь помочь. (Смешная сто-
рона ситуации состоит в том, что некоторые из этих авторов
давно скончались. Они мне помогают, а не я им!) Разумеется,
я всегда убеждаю себя следующим образом: «Какая жалость,
что такой-то или сякой-то не прочел эту книгу! Какую радость
она ему доставит! Какую поддержку!» Я никогда не перестану
думать, что книги, которые другие находят самостоятельно,
служат так же хорошо.
Именно из-за моего неумеренного энтузиазма по от-
ношению к таким книгам, как «Совершенный коллектив»,
«Погоня», «Голубой мальчик», «Подстрочник Кабесы де Вака»,
«Дневник» Анаис Нин (до сих пор не опубликованный), и дру-
гим, многим другим начал я докучать порочному и изменчи-
вому племени редакторов и издателей, которые диктуют миру,
что мы должны или не должны читать. В частности, по пово-
ду двух писателей я сочинил столь пылкие и убедительные
послания, какие только можно вообразить. Даже школьник
не мог бы проявить такого энтузиазма и такой наивности.
Помню, что обливался слезами, когда писал одно из этих пи-
сем. Оно было адресовано издателю хорошо известных книг
в бумажных обложках. Вы полагаете, этого деятеля растрога-
ло бурное изъявление моих чувств? Ему понадобилось полго-
да, чтобы ответить мне в сухой, хладнокровной и лицемер-
* Исключением стал «Настоящий блюз»28, которому во французс-
ком издании предпослано предисловие в форме письма за моей подписью.
Мне сказали, что книга эта продается, как горячие пирожки. Тем не менее я
не придаю этому значения: несомненно, она продавалась бы так же и без
моего предисловия (примеч. автора).
™PWp------------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
ной манере, которая так характерна для издателей: мол, «они»
(всегда темные лошадки) с глубоким сожалением (та же ста-
рая песня) пришли к выводу, что мой протеже для них не под-
ходит. В качестве бесплатного приложения они сослались, как
превосходно продаются выбранные ими для публикации кни-
ги Гомера (давно покойного) и Уильяма Фолкнера. Подтекст
понятен: найдите нам таких же писателей, и мы жадно схва-
тим наживку! Это может звучать гротескно, но это истинная
правда. Именно так и думают издатели.
Однако же я считаю этот мой порок совершенно безо-
бидным в сравнении с пороками политических фанатиков,
мошенников-милитаристов, развращенных крестоносцев и
прочих омерзительных типов. Не могу понять, что я совер-
шаю дурного, когда на весь мир признаюсь в своем восхище-
нии и любви, признательности и безмерном уважении к двум
ныне живущим французским писателям — Блезу Сандрару и
Жану Жионо. Наверное, меня можно обвинить в нескромно-
сти, меня можно признать наивным идиотом, меня можно
раскритиковать за мой вкус или отсутствие такового; в выс-
шем смысле меня можно обвинить в том, что я «вмешиваюсь»
в судьбу других; меня можно разоблачить, как очередного
«пропагандиста», но разве этим я причинил какой-нибудь
ущерб людям? Я уже не юноша. Если быть точным, мне пять-
десят восемь лет. («Je me nomme Louis Salavin»*.) Страсть моя
к книгам не только не исчезает, но, напротив, растет. Быть
может, в экстравагантности моих суждений содержится толи-
ка безрассудства. Однако я никогда не отличался тем, что име-
нуют «благоразумием» или «тактом». Я бывал резок — но, во
всяком случае, прям и чистосердечен. В общем, если я дей-
ствительно виновен, заранее прошу прощения у моих старых
друзей Жионо и Сандрара. И прошу их отречься от меня,
если вдруг окажется, что я выставил их на посмешище. Од-
нако слов своих назад не заберу. Все предшествующие стра-
ницы да и вся моя жизнь ведут меня к этому признанию в
любви и восхищении.
* Меня зовут Луи Салавен29 (фр.)-
-----книпимлосюкизни--------------
III
блгв сондрор
САНДРАР БЫЛ ПЕРВЫМ ФРАНЦУЗСКИМ ПИСАТЕЛЕМ,
отыскавшим меня во время моего пребывания в Париже*, и
последним человеком, с кем я увиделся, покидая Париж. У
меня оставалось всего несколько минут, чтобы успеть на по-
езд до Рокамадура, и я сидел за последним стаканчиком на
террасе моей гостиницы у Орлеанских ворот, когда на гори-
зонте возник Сандрар. Ничто не могло бы принести мне боль-
шей радости, чем эта неожиданная встреча в последнюю ми-
нуту перед отъездом. В немногих словах я рассказал ему о моем
намерении посетить Грецию. Затем я вновь уселся и стал пить
под музыку его звучного голоса, всегда напоминавшего мне
голос моря. В эти немногие последние минуты Сандрар ухит-
рился сообщить мне массу сведений — с той же теплотой и
нежностью, которыми пропитаны его книги. Как почва под
нашими ногами, мысли его были пронизаны всевозможными
подземными ходами. Я оставил его там сидящим без пиджака,
а я ушел, совершенно не задумываясь о том, что пройдут годы,
прежде чем я услышу его вновь, совершенно не задумываясь о
том, что я, быть может, бросаю последний взгляд на Париж.
Перед тем, как отправиться во Францию, я прочел все,
что было переведено из Сандрара. Иными словами, почти ни-
чего. Первое знакомство с ним на его родном языке произош-
ло, когда мой французский был далек от совершенства. Я начал
с «Мораважина», а эту книгу никак нельзя назвать легкой для
того, кто плохо знает язык. Я читал ее медленно, держа под ру-
кой словарь и перемещаясь из одного кафе в другое. Начал я в
кафе «Либерте», на углу улицы Тэте и бульвара Эдгара Кине.
Этот день я очень хорошо помню. Если когда-нибудь Сандрару
попадутся на глаза эти строки, он будет польщен и, вероятно,
тронут тем, что я впервые открыл его книгу именно в этой гряз-
ной дыре.
Наверное, «Мораважин» был второй или третьей кни-
гой, которую я попытался прочесть на французском языке.
* Я жил в Париже с мая 1930 по июнь 1939 года (примеч. автора).
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
Перечитал я ее гораздо позднее, почти восемнадцать лет спу-
стя. И как же я был поражен, когда обнаружил, что целые аб-
зацы ее навеки отпечатались в моей памяти! А я-то думал, что
мой французский был на нуле! Приведу один из отрывков, ко-
торый я помню столь же четко, как в тот день, когда впервые
его прочитал. Он начинается с верхней строки страницы 77
(Грассе, 1926):
«Я расскажу вам о вещах, которые с самого
начала принесли некоторое облегчение. В трубах ва-
терклозета через равные промежутки времени начи-
нала булькать вода... Безграничное отчаяние овла-
дело мной».
(Вам это ничего не напоминает, дорогой Сандрар?)
Тут же мне приходят на ум еще глубже отпечатавшие-
ся в моей памяти два отрывка из «Ночи в лесу»*, которую я
прочел примерно тремя годами позже. Я привожу их не для
того, чтобы похвалиться своей способностью запоминать, а
чтобы открыть английским и американским читателям ту сто-
рону творчества Сандрара, о существовании которой они,
возможно, даже не подозревают:
«1. Хоть я самый вольный человек из всех жи-
вущих на земле, однако признаю, что в мире всегда
существует некое ограничивающее начало: свободы
и независимости нет, и я их глубоко презираю, но
вместе с тем наслаждаюсь ими, сознавая свою бес-
помощность.
2. Я все больше и больше убеждаюсь, что все-
гда вел созерцательную жизнь. Я похож на выверну-
того наизнанку брамина, который размышляет о
себе посреди общей сумятицы и всеми силами дис-
циплинирует себя, а существование презирает. Или
на атлета, боксирующего с тенью, который яростно
и хладнокровно наносит удары в пустоту, следя за
своим отражением. С какой виртуозной легкостью
и мудрым терпением он убыстряет темп! Позднее мы
* Эдисьон дю Версо, Лозанна, 1929 (примеч. автора}.
ГйнР|/ЬлИ/1/10р
КНИГИАМО£Й1КИЗИИ
ё4
должны научиться столь же невозмутимо сносить нака-
зание. Я знаю, как вытерпеть наказание, поэтому без-
мятежно взращиваю и разрушаю себя: короче гово-
ря, в этом мире труд приносит радость не тебе само-
му, а другим (мне доставляют удовольствие рефлек-
сы других людей, а не мои собственные). Только
душа, полная отчаяния, может когда-нибудь достичь
безмятежности, но, чтобы прийти в отчаяние, вы
должны сильно любить и сохранять любовь к миру.
Возможно, эти два отрывка уже многократно цитиро-
вались и, без сомнения, будут столь же обильно цитироваться
в последующие годы. Они незабываемы, и в них сразу видна
личность автора. Те, кто знают лишь «Золото», «Панаму» и
«Прозу транссибирского экспресса», с которыми знакомы
почти все американские читатели, могут очень удивиться,
прочитав приведенные выше отрывки, и у них возникнет воп-
рос, почему этого человека не переводят более полно. Задол-
го до того, как я предпринял попытку получше познакомить с
Сандраром американскую публику (и, могу смело прибавить,
весь остальной мир), Джон Дос Пассос перевел и проиллюст-
рировал акварельными рисунками книгу «Панама, или При-
ключения моих семи дядюшек»**.
Тем не менее о Блезе Сандраре в первую очередь нуж-
но знать следующее — это многосторонний человек. Он также
человек многих книг, причем книг самых разнообразных — я
имею в виду не «хорошие» или «плохие» книги, но книги, ко-
торые столь отличаются друг от друга, что создается впечат-
ление, будто Сандрар развивается во всех направлениях ра-
зом. Воистину, это развивающийся человек. И, без всякого
сомнения, развивающийся писатель.
Его собственную жизнь можно читать, как сказки «Ты-
сячи и одной ночи». И этот человек, который ведет жизнь во
множестве измерений, одновременно являет собой книжно-
го червя. Самый общительный из людей — и при этом одино-
‘ Курсив мой (примеч. автора)-
** См. главу 12 «Гомер транссибирского экспресса» в «Восточном экс-
прессе», Джонатан Кейп и Гаррисон Смит, Нью-Йорк, 1922 (примеч. автора).
1ШШ1ШЮ£11ЖИ311И
ь 1ИИ/1/10р
кий. («О mes solitudes!»*) Обладающий глубочайшей интуици-
ей и вместе с тем железной логикой. Логикой жизни. Жизни
прежде всего. Жизни, которая всегда пишется с большой бук-
вы. Вот что такое Сандрар.
Голова начинает кружиться, когда следуешь за пери-
петиями его жизни с того момента, как он пятнадцатилетним
или шестнадцатилетним мальчишкой выскользнул из роди-
тельского дома в Невшателе и вплоть до дней оккупации, ког-
да он скрывался в Экс-ан-Прованс и обрек себя на долгий пе-
риод молчания. За его странствиями труднее следить, чем за
путешествием Марко Поло, чей маршрут он, по-видимому,
пересекал неоднократно, поскольку несколько раз вступал на
этот путь, а затем возвращался обратно. Одна из причин его
колдовского воздействия на меня состоит в поразительном
сходстве между его приключениями и теми, которые ассоци-
ируются в моей памяти с именами Синдбада-морехода или
Аладдина с Волшебной лампой. Необыкновенные пережива-
ния, которые он передал персонажам своих книг, обладают
всеми свойствамилегенды, равно как и подлинностью леген-
ды. Преклоняясь перед жизнью и истиной жизни, он подо-
шел ближе любого другого писателя нашего времени к откры-
тию общего источника слова и деяния. Он возвращает совре-
менной жизни элементы героического, фантастического и
мифического. Тяга к приключениям увлекала его в почти каж-
дую точку глобуса — особенно в те места, которые считаются
опасными или недоступными. (Нужно прочесть прежде всего
повесть о ранних годах его жизни, чтобы оценить верность
этого утверждения.) Он общался с людьми всех сортов, вклю-
чая бандитов, убийц, революционеров и прочие разновидно-
сти фанатиков. По его собственным словам, ему пришлось
испробовать не меньше тридцати шести профессий, хотя со-
здается впечатление, что он, как и Бальзак, знает любое ре-
месло. К примеру, он был жонглером в лондонском мюзик-хол-
ле — как раз в то время, когда там дебютировал Чаплин. Он
торговал жемчугом и занимался контрабандой, владел план-
тацией в Южной Америке, где три раза подряд наживал гро-
мадное состояние, которое растрачивал гораздо быстрее, чем
* О, глубины моего одиночества! {фр.).
3 «Книги в моей жизни»
-----КНИГИАЛЮЕЙЖИЗНИ----------------66
приобретал. Да прочитайте повесть его жизни! В ней содер-
жится куда больше, чем кажется на первый взгляд.
Да, он первооткрыватель и испытатель путей и дел
людских. И он сам сделал себя таким, внедрившись в гущу
жизни, разделив свой удел с уделом других Божьих тварей.
Каким же великолепным, пытливым репортером стал этот
человек, у которого вызвала бы только презрение мысль, что
его могут счесть «исследователем жизни». У него есть спо-
собность добывать «свой сюжет» путем растворения перего-
родок, и он, похоже, сознательно ничего не ищет. Вот поче-
му его собственная история всегда сплетается с историей дру-
гого человека. Конечно же, он обладает искусством извле-
кать суть, но жизненно необходимым признает интерес к ал-
химической природе всех взаимоотношений. Этот вечный
поиск преображения позволяет ему открывать людей для са-
мих себя и для мира, что заставляет его превозносить досто-
инства людей, делать нас снисходительными к их ошибкам
и слабостям, увеличивать наше знание и уважение к тому, что
есть истинно человеческого, углублять нашу любовь и пони-
мание мира. Он «репортер» по преимуществу, ибо в нем со-
единяются качества поэта, провидца и пророка. Новатор и
инициатор, всегда свидетельствующий первым, он знакомит
нас с подлинными пионерами, подлинными искателями при-
ключений, подлинными первооткрывателями среди наших
современников. Больше, чем любой писатель из тех, кого я
могу вспомнить, он сумел сделать для нас дорогим «1е bel
aujourd’hui»*.
Блистая на всех поприщах, он всегда находил время
для чтения. По ходу своих долгих странствий по джунглям
Амазонки, в пустынях (мне кажется, он знает их все — пусты-
ни земли, равно как и пустыни духа), в девственных лесах, на
просторах пампы, путешествуя на поездах, в трамваях, авто-
стопом и на палубе океанских лайнеров, в великих музеях и
библиотеках Европы, Азии и Африки он зарывался в книги,
переворачивал целые архивы, фотографировал редкие доку-
менты и, насколько мне известно, порой даже воровал бес-
ценные книги, рукописи, документы всех сортов — почему бы
* Прекрасное сегодня (фр.).
ГЙНРШ1ЛОР------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ---------------67
и нет, если принять во внимание ненасытность его аппетита
ко всему редкому, странному, запретному?
В одной из своих последних книг он рассказал нам,
как немцы (эти боши!) сожгли или вывезли — я забыл, что из
двух, — драгоценную библиотеку... драгоценную для такого
человека, как Сандрар, который любит приводить самые точ-
ные цитаты, когда дело касается любимых книг. Слава Богу,
он сохранил живую память, функционирующую с безупречно-
стью машины. Невероятная память, о чем свидетельствуют
самые последние его книги: «Ампутированная рука», «Чело-
век, пораженный громом», «Бродить по свету», «Дележ неба»,
«Парижский пригород».
Между прочим — когда речь идет о Сандраре, кажет-
ся, что почти все достойное внимания было создано им «меж-
ду прочим» — он переводил сочинения других писателей, в
частности, португальца Феррейра ди Каштру («Сельва») и на-
шего соотечественника Эла Дженнингса, великого отщепен-
ца и закадычного друга О.Генри*. Каким изумительным пере-
водом стала книга «Вне закона», которая по-английски назы-
вается «Сквозь тени с О.Генри». Это нечто вроде тайного со-
трудничества между Сандраром и сокровенной сущностью Эла
Дженнингса. Когда Сандрар работал над этой книгой, он еще
не встречался с Дженнингсом и даже не переписывался с ним.
(Замечу мимоходом, что это еще одна книга, которую прогля-
дели наши издатели карманных книг. Если я не совсем кре-
тин, она может принести целое состояние, и было бы прият-
но думать, что часть этого состояния перейдет в карман Эла
Дженнингса.)
Одна из самых завораживающих особенностей темпе-
рамента Сандрара — это его способность и готовность к со-
трудничеству с собратьями по перу. Вспомните, как сразу же
после Первой мировой войны он стал издавать серию «Ла
Сирен». Какое своевременное предприятие! Именно ему мы
обязаны появлением в печати «Песен Мальдорора»30 — пер-
вым после оригинального анонимного издания автора в 1868
году. Будучи новатором во всем, всегда щепетильным, взыска-
* Сандрар перевел также автобиографию Аль Капоне (примеч. ав-
тора).
3*
f^HW------------КНИГИАМОЕЙ ЖИЗНИ-----------------££
тельным и требовательным в своих запросах, Сандрар добил-
ся того, что ныне любая опубликованная в «Ла Сирен» книга
служит приманкой для коллекционеров. Рука об руку с его спо-
собностью к сотрудничеству идет другое качество — умение,
или дарованная небом милость, первым проявлять инициа-
тиву. Будь то преступник, святой, гений, многообещающий
новичок, Сандрар первый отыскивает его, воздает ему хвалу
и помогает, причем именно так, как хочется самому челове-
ку. Я говорю об этом с горячностью, которой есть оправда-
ние. Никто из писателей не оказал мне более высокой чес-
ти, чем дорогой Блез Сандрар, который вскоре после публи-
кации «Тропика Рака» постучался в мою дверь, чтобы протя-
нуть мне дружескую руку. И я никогда не смогу забыть крас-
норечивую деликатность первой рецензии на этот роман,
вышедшей вслед за тем в «Орб» и подписанной его именем.
(Возможно, это произошло до того, как он появился в студии
на Вилле Сёра31.)
Бывали случаи, когда при чтении Сандрара — а такое
случается со мной редко — я откладывал книгу и заламывал
руки от радости или отчаяния, от муки или безнадежности.
Вновь и вновь Сандрар преграждал мне дорогу — столь же
неумолимо, как бандит, вдавивший вам револьвер в позвоноч-
ник. О да, я часто не помнил себя от восторга, читая книги
этого человека. Но сейчас речь идет не о восторге — совсем о
другом. Я говорю о некоем ощущении, когда все ваши чувства
смешиваются и приходят в беспорядок. Я говорю об ударах,
посылающих в нокаут. Сандрар посылал меня в глубокий но-
каут. Не один раз, но множество раз. А ведь я не бездарь, без-
ропотно подставляющий челюсть! Да, mon cher * Сандрар, вы
останавливали не только меня, вы останавливали часы. Мне
нужны были дни, недели, порой месяцы, чтобы прийти в себя
после этих схваток с вами. Даже годы спустя я могу, приложив
руку к тому месту, куда был нанесен удар, почувствовать ста-
рую боль. Вы избили меня до синяков, прямо-таки отдубаси-
ли. Вы оставили меня в рубцах от ран, ошеломленным, шата-
ющимся, словно пьяный. Самое странное, что я становлюсь
тем уязвимее, чем лучше узнаю вас — через ваши книги. Как
* Мой дорогой (фрд-
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------
будто вы поставили на мне индейскую метку. Я сам подстав-
ляю челюсть, чтобы «получить удар». Я ваша добыча, как мне
часто доводилось говорить. И поскольку у меня нет сомнений,
что не со мной одним такое случилось, поскольку я желаю и
другим насладиться столь необычным переживанием, то буду
продолжать в меру сил своих восхвалять Сандрара где только
и когда только возможно.
Я выразился опрометчиво, сказав «чем лучше узнаю
вас». Мой дорогой Сандрар, уверен, что мне никогда не узнать
вас так, как я знаю других людей. Не имеет значения та осно-
вательность, с которой вы открываетесь, — я никогда не по-
стигну вашей сути. Сомневаюсь, что это сможет кто-либо еще,
и на подобное утверждение меня подвигло отнюдь не тщесла-
вие. Вы непостижимы, как Будда. Вы вдохновляете, вы откры-
ваетесь, но никогда не обнаруживаете себя полностью. Не
потому, что вы таитесь! Нет, при встречах с вами — лично или
через написанное вами — возникает впечатление, будто вы
даете все, что только можете дать. Ибо вы, действительно,
принадлежите к тем немногим из числа знакомых мне людей,
кто дает — в своих книгах и лично — «сверх меры», что для нас
означает все. Вы даете все, что может быть дано. И вы не ви-
новаты, что глубинная ваша суть ускользает от испытующего
взгляда. Это закон вашего бытия. Несомненно, для людей не
столь пытливых, не столь быстро схватывающих, не столь
цепких все эти рассуждения лишены смысла. Но вы так обо-
стрили наши чувства, так возвысили наше сознание, так углу-
били нашу любовь к мужчинам и женщинам, к книгам, к при-
роде, к тысяче и одному явлению жизни, которые только вы
способны классифицировать в одном из ваших бесконечных
параграфов, что пробудили в нас желание вывернуть вас наи-
знанку. Читая ваши книги или разговаривая с вами, я всегда
отдаю себе отчет в неисчерпаемости ваших познаний: вы не
просто сидите в кресле в какой-то комнате какого-то города
какой-то страны, рассказывая нам о том, что лежит у вас на
душе или за душой, — вы заставляете вибрировать эту беседу в
кресле и саму комнату от суматохи города, жизнь которого под-
держивается невидимой внешней толчеей целого народа, чья
история стала вашей историей, чья жизнь — ваша, а ваша — их,
и, когда вы пишете или говорите, все эти элементы, образы,
ГЙНРЧИиллер-
книги в моей жизни
70
факты, творения входят в ваши мысли и чувства, образуя пау-
тину, которую неутомимо создает сидящий в вас паук, и она
проникает в нас, ваших слушателей, пока не охватит собой
весь мир, где мы, вы, они, оно и все сущее теряют прежний
облик, обретая новый смысл, новую жизнь...
Прежде чем двинуться дальше, мне хотелось бы поре-
комендовать две книги о Сандраре тем, кто хочет побольше
узнать об этом человеке. Обе называются «Блез Сандрар».
Одну написал Жан Анри Левек (Нувель Критик, Париж, 1947),
вторую — Луи Парро (Пьер Сегер, Париж, 1948), который за-
вершил свой труд на смертном одре. В обеих книгах есть биб-
лиография, выдержки из сочинений Сандрара и большое ко-
личество фотографий, сделанных в разные периоды его жиз-
ни. Не читающие по-французски могут о многом догадаться и
получить удивительно полное представление об этой загадоч-
ной личности по одним лишь фотографиям. (Поразительно,
какой размах и жизненную силу французские издатели прида-
ют своим публикациям благодаря использованию старых фо-
тографий. Сегер оказался особенно удачлив в этом отноше-
нии. В своей серии маленьких квадратных книг, названных
«Поэты современности»* он дал нам целую галерею ныне жи-
вущих и недавно скончавшихся авторов.)
Да, вы можете многое узнать о Сандраре, даже просто
изучая его физиономию. Наверное, его фотографировали
больше, чем любого другого современного писателя. Сверх
того, существует большое число набросков и портретов, сде-
ланных прославленными художниками, включая Модильяни,
Аполлинера, Леже. Перелистайте две только что упомянутые
книги—Левека и Парро, вглядитесь как следует в эту «gueule»**,
которую Сандрар представил миру в тысяче разных настрое-
ний. Некоторые заставят вас разрыдаться, другие схожи с гал-
люцинацией. Одна из фотографий была сделана в те дни, ког-
да он служил капралом в Иностранном легионе. Его левая рука,
держащая приклад, который обжигает ему пальцы, слегка вы-
совывается из-под накидки с капюшоном, и рука эта настолько
* В Соединенных Штатах распространяется издательством Нью
Дирекшнз {примеч. автора).
“ Морду {фр.).
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ------------------
выразительна, настолько красноречива, что вы сразу обо всем
догадаетесь, даже если и не знаете историю о том, как он по-
терял правую руку. Именно этой сильной и нежной рукой пи-
сал он большую часть своих книг, ставил свое имя под бесчис-
ленными посланиями и почтовыми открытками, брился, умы-
вался, водил свой стремительный Альфа Ромео по самым опас-
ным дорогам. Этой рукой он прорубал себе путь сквозь джунг-
ли, отбивался в уличных драках, защищался, стрелял в людей и
хищных зверей, хлопал приятелей по спине, сердечно обни-
мал долго отсутствовавшего друга, ласкал женщин и животных,
которых любил. На другой фотографии, сделанной в 1921 году,
когда он вместе с Абелем Гансом32 работал над фильмом под
названием «Колесо», у него нет одного зуба, к губам приклеи-
лась вечная сигарета, огромная клетчатая кепка с чудовищным
козырьком сдвинута на ухо. В выражении его лица есть что-то
от Достоевского. На обратной странице фотография, сделан-
ная Реймоном в 1924 году, во время работы над романом «Золо-
то». Он стоит здесь, широко расставив ноги, засунув левую руку
в карман мешковатых брюк, как всегда, с окурком на губе. Здесь
он похож на молодого, здорового, нахального мужика-славяни-
на. В глазах насмешливый огонек, нечто вроде откровенного и
добродушного вызова. «Здорово, Джек, старый хрен, я в поряд-
ке... а ты?» Это просто читается в его взгляде. Другая, где он
снят вместе с Левеком в Трамбле-сюр-Мон в 1926 году, запечат-
лела его в расцвете сил. Он в прекрасной физической форме,
от него веет здоровьем, радостью, уверенностью в себе. От 1928
года нам осталась фотография, которую перепечатывали ты-
сячи раз. Это Сандрар южноамериканского периода, элегант-
ный, почти прилизанный, разодетый в пух и прах, на башке
красивая мягкая шляпа с отогнутыми полями. У него горящий,
отсутствующий взгляд, словно он только что вернулся из Ан-
тарктики. (Думаю, именно тогда он писал или недавно закон-
чил «Исповедь Дэна Иэка», перевод первой части которой [«В
плане иглы»] недавно выпустил один из английских издате-
лей*.) Но лишь в 1944 году мы увидим le vieux Legionnaire** —
‘Название: «Антарктическая фуга», Пушкин Пресс, Лондон, 1948
(примеч. автора).
“ Ветерана Легиона (фр.).
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------7g
на фотографии Шардона в Кавайоне. Это период книги «Че-
ловек, пораженный громом», с моей точки зрения, одной из
самых выдающихся его книг. Здесь перед нами земной чело-
век, достигший высшей точки своего развития и составлен-
ный из многих богатейших пластов: бродяга, отщепенец, без-
дельник, нищий, рубаха-парень, головорез, авантюрист, мо-
ряк, солдат, железный малый, человек, прошедший тысячу и
одно тяжкое испытание и горькое разочарование, который
никогда не сдавался, а созревал, созревал, созревал. Un
homme, quoi!* Две другие фотографии, сделанные в Экс-ан-
Провансе, представляют его нам в нежном и трогательном
обличье. На одной он стоит, прислонившись к забору, в окру-
жении соседских сорванцов, которые учатся у него всяким
ловким трюкам. На другой его успели щелкнуть, когда он про-
гуливался по тенистой, старой, очаровательно кривой улоч-
ке. Его взгляд задумчив, если не печален. Это прекрасная фо-
тография, она вся пронизана атмосферой Юга. Будто ты сам
прогуливаешься вместе с ним, не смея нарушить молчания и
не постигая тех мыслей, на которых он сосредоточен... Тут я
вынужден натянуть вожжи. Я мог бы до бесконечности рас-
суждать о его «физиогномических» особенностях. Подобную
морду забыть невозможно. В ней есть человеческое, вот в чем
суть. Человеческое, как на лицах китайских, лицах египетс-
ких, критских, этрусских.
Против этого писателя было выдвинуто множество
обвинений... что книги его созданы в кинематографической
манере, что он ищет сенсаций, что преувеличивает и искажа-
ет сверх меры, что он нуден и многословен, что у него нет
чувства формы, что он слишком реалистичен или же, напро-
тив, что его истории слишком неправдоподобны и т.д. и т.п.
Конечно, во всех этих обвинениях есть крупица правды, од-
нако не будем забывать — лишь крупица! Они отражают точку
зрения продажных критиков, унылых академиков, завистли-
вых романистов. Но, допустим, мы примем все это за чистую
монету. И что же останется от этих обвинений? Возьмем, к
примеру, его кинематографическую технику. Хорошо, а разве
мы не живем в эпоху кино? Какой период в истории можно
* Настоящий мужик! (фр.)
-----КНИГИ в МОЕЙ жизни 73
считать более фантастическим и более «неправдоподобным»,
чем это подобие реальной жизни, которое мы видим на экра-
не? Что до стремления к сенсациям — мы разве забыли Жиля
де Рэ, маркиза де Сада, «Мемуары» Казановы? Склонность к
гиперболам? Что же тогда говорить о Пиндаре? Нудность и
многословие? Как быть тогда с Жюлем Роменом33 или Марсе-
лем Прустом? Преувеличения и искажения? А Рабле, Свифт,
Селин, если ограничиться упоминанием только этой ненор-
мальной троицы? Что до отсутствия формы, этого извечного
упрека ослов-критиков, поднимающих пыль во всех литера-
турных журналах, то разве не слышал я собственными ушами,
как культурные европейцы разглагольствуют о «раститель-
ном» характере индуистских храмов, фасады которых укра-
шены необузданными фантазиями из человеческих, животных
и других образов? Разве не видел я, как они кривятся от от-
вращения, разглядывая поразительное буйство красок в ти-
бетских свитках? Безвкусно, да? Никакого понятия о пропор-
циях? О самоконтроле? C’est 9а. De la mesure avant tout!* Эти
культурные ничтожества забыли, что их возлюбленные греки
работали с циклопическими плитами, увлекались чудовищным
в той же мере, в какой стремились к апофеозу гармонии, бе-
зупречному сочетанию изящества формы и величия духа. Они
забыли, наверное, что греческие кикладские скульптуры34 пре-
восходят по степени абстракции и упрощения все, что суме-
ли создать Бранкузи или его последователи. Именно мифоло-
гия этих почитателей красоты с их припевом «никаких край-
ностей» раскрывает «чудовищную» сторону их существования.
Да, Сандрар весь состоит из излишеств. Некоторые
эпизоды разрастаются в теле его книг, как злокачественные
опухоли. Окольные пути, обилие вставок, отступления и воз-
враты — все это эмбриональная энергия и содержание буду-
щих его книг. Великолепное набухание почек и множество на-
ростов — в его книгах щедро расходуется обильнейший мате-
риал. Сандрар не сдерживает себя, никогда не истощаясь до
дна. Когда наступает момент ослабить поводья, он многосло-
вен. Когда же обстоятельства и замысел требуют краткости,
он краток, и краток в высшей степени — как кинжал. На мой
‘ Именно так. Мера прежде всего! {фр.).
™PWep-----------книги В МОЕЙ жизни-------------74
взгляд, его книги отражают отсутствие устойчивых привычек
или, скорее, способность разрушать привычки. (Признак ис-
тинного освобождения!) В этих разбухших, напоминающих
mer houleuse* параграфах, с которыми некоторые читатели,
судя по всему, просто не могут справиться, раскрывается оке-
анический дух Сандрара. Мы привыкли превозносить безумие
нашего дорогого Шекспира, его стихийные порывы, — так
почему мы должны бояться этих космических взрывов? Мы
сумели переварить, при посредничестве Аркхерта, «Гарган-
тюа и Пантагрюэля», — так почему мы должны быть обескура-
жены этим нескончаемым списком имен, стран, дат, событий?
Мы сотворили самого странного писателя из всех пишущих
на любом языке — Льюиса Кэрролла. Так почему мы должны
робеть перед игрой слов, перед смешным и гротескным, пе-
ред невыразимым или «абсолютно невозможным»? Нужно
быть человеком, чтобы задержать дыхание, как это делает Сан-
драр, безоглядно устремляясь в один из своих трехстранич-
ных параграфов. Человеком? Глубоководным водолазом. Или
китом. Именно так: человекокитом.
Примечательно, что этот же человек дал нам несколь-
ко самых кратких сентенций из когда-либо написанных, осо-
бенно в своих поэмах и стихотворениях в прозе. Здесь он ис-
пользует в ритме стаккато — не забудем, что он был музыкан-
том, прежде чем стать писателем! — телеграфный стиль. (Ко-
торый можно также назвать «телеэстетическим».) Читать
можно с такой же быстротой, как читает китаец, чьи иерогли-
фы, по моему разумению, имеют странное сходство с вокабу-
лами Сандрара. Его особая техника производит нечто вроде
изгнания духов — избавления от тяжкого бремени прозы, от
грамматических и синтаксических помех, от иллюзорной
внятности самого коммуникативного общения. В книге
«Жрец», например, мы открываем для себя пророческие свой-
ства мысли и высказывания. Это одна из его странных книг.
Это крайний предел. Начало и одновременно конец. Сандра-
ра действительно трудно классифицировать, хотя я не знаю,
почему мы так жаждем классифицировать его. Иногда я ду-
маю о нем как о «писателе для писателей», хотя это опреде-
* Волнующееся море {фр.).
«^Миллер— книги а МОЕЙ жизни
ленно не так. Я лишь хотел сказать, что любой писатель мо-
жет многому научиться у Сандрара. Помню, в школе нас все-
гда заставляли выбирать в качестве образцов для подражания
таких людей, как Маколей35, Колридж, Рёскин или Эдмунд
Бёрк — и даже Мопассан. Не знаю, почему не назывались име-
на Шекспира, Данте, Мильтона. Смею сказать, что ни один из
наших преподавателей не верил, что кто-либо из нас, сопля-
ков, в один прекрасный день станет писателем. Сами они были
неудачниками, следовательно, учителями. Сандрар ясно по-
казал, что есть только один учитель, только один образец для
подражания, и это сама жизнь. Любой писатель учится у Сан-
драра руководствоваться собственным чутьем, повиноваться
требованиям жизни, поклоняться только одному божеству —
жизни. Некоторые интерпретаторы добавят, что Сандрар
имеет в виду «опасную жизнь». Я не верю, что Сандрар огра-
ничивается лишь этим. Он имеет в виду жизнь в простом и яс-
ном значении этого слова, во всех ее аспектах, со всеми от-
ветвлениями и окольными тропами, искушениями, опаснос-
тями — почему бы и нет. Пусть он авантюрист, но это авантю-
рист во всех сферах жизни. И его интересует каждая фаза жиз-
ни. Затронутые им темы, описанные им события имеют энцик-
лопедический размах. Еще один признак «эмансипации» — все-
объемлющее поглощение всех бесчисленных жизненных про-
явлений. Зачастую именно тогда, когда он кажется наиболее
«реалистичным», ему не терпится нажать на все лады своего
органа. У реалиста скудная душа. Он видит лишь то, что нахо-
дится прямо перед ним — как лошадь с шорами. Взгляд Санд-
рара всегда распахнут: у него словно бы имеется дополнитель-
ный глаз, верхний свет, запрятанный в макушку, — нечто вро-
де фонаря, открытого всем космическим лучам. Такой чело-
век, можете быть уверены, никогда не завершит труд своей
жизни, ибо жизнь всегда будет на шаг впереди него. Кроме
того, жизнь не ведает завершения, а Сандрар всегда заодно с
жизнью. В статье Пьера де Латиля в «Газет де Летр» (Париж,
6 августа 1948 года) сообщается, что Сандрар задумал в бли-
жайшие годы написать дюжину или больше книг. Это оше-
ломляющая программа, если учесть, что Сандрару пошел седь-
мой десяток, что у него нет секретаря, что пишет он левой
рукой, что у него шило в заднице и вечный зуд куда-то отпра-
генру^__________KlUinLBJAOCgJKil^________________
виться с целью увидеть как можно больше, что он в настоя-
щее время ненавидит писать и смотрит на свою работу как на
подневольный труд. Он работает над четырьмя или пятью
книгами одновременно. Уверен, он все их закончит. Я молюсь
лишь о том, чтобы дожить до того, как смогу прочесть трило-
гию его «souvenirs humains»* под названием «Архивы моей
башни из слоновой кости», которая будет состоять из следую-
щих частей: «Литераторы», «Бизнесмены» и «Жизнь неизве-
стных людей». Особенно привлекает меня последняя...
Я много размышлял об общеизвестной бессоннице
Сандрара. Если память мне не изменяет, он приписывает ее
жизни в окопах. Конечно, доля истины в этом есть, но я подо-
зреваю здесь и более глубокие причины. В любом случае я хочу
отметить несомненную связь между его плодовитостью и от-
казом от сна. Для обычного человека сон является а/швнъш
средством восстановления сил. Люди необыкновенные — свя-
тые, гуру, изобретатели, вожди, бизнесмены или некоторые
типы душевнобольных — обладают способностью спать очень
мало. Очевидно, у них есть другие средства восполнить свой
энергетический потенциал. Некоторые люди, только изменяя
род своих занятий, могут продолжать работать почти без сна.
Другие же, подобные йогам и гуру, по мере достижения все
большей ясности сознания, фактически освобождаются из-под
ига сна. (Зачем спать, если цель жизни — как можно полнее
насладиться творением?) Что касается Сандрара, у меня есть
ощущение, что он восполняет себя, переходя от активной
жизни к письму и наоборот. Это чистое предположение с моей
стороны. Иначе мне придется считать его человеком, кото-
рый жжет свечу с обеих концов, но не сгорает. Сандрар где-то
упомянул, что он из рода долгожителей. Разумеется, он по-
королевски промотал родовое наследство. Но при этом у него
нет признаков разрушительной старости. Напротив, кажет-
ся, будто он вступил в период второй молодости. Он признал-
ся, что, когда достигнет зрелого возраста в семьдесят лет,
вновь будет готов погрузиться на корабль для новых приклю-
чений. Меня нисколько не удивит, если так и случится: я лег-
ко могу представить, как он в девяносто лет штурмует Гима-
* Воспоминания о людях (фр.).
ганр^И1тер-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-----------------77
лай или усаживается в первую ракету, которая отправляется
на Луну.
Но вернусь к связи между его писательством и бессон-
ницей... Когда смотришь на даты, поставленные в конце его
книг и указывающие на то, сколько времени на них потраче-
но, поражаешься, с какой быстротой он писал и сколь стре-
мительно появлялись один за другим его труды (а это все уве-
систые тома). Все это, по моему мнению, предполагает нали-
чие одного качества — «одержимости». Чтобы писать, нужно
быть завороженным и одержимым. Чем же одержим и заво-
рожен Сандрар? Жизнью. Этот человек влюблен в жизнь — et
c’est tout*. Не важно, что иногда он это отрицает, не важно,
что иногда он подвергает суровой критике или поносит со-
временных художников, не важно, что он сравнивает свое
недавнее прошлое с настоящим и находит в последнем изъя-
ны, не важно, что он порицает направления, тенденции, фи-
лософию и поведение людей нынешней эпохи, все равно это
единственный человек нашего времени, который провозгласил,
что сегодняшний день глубок и прекрасен — и воздал ему за это
честь. Сандрар бросил якорь в самой гуще современной жиз-
ни, откуда обозревает, словно из боевой рубки, всю жизнь —
прошлую, настоящую и будущую, жизнь звезд и жизнь океанс-
ких глубин, жизнь с маленькой буквы и жизнь грандиозную.
Поэтому я и ухватился за него, видя в нем ослепительный при-
мер правильных принципов, правильного отношения к жиз-
ни. Никто не может погрузиться в великолепие прошлого глуб-
же, чем Сандрар, никто не может с большим жаром привет-
ствовать будущее — но только настоящее, вечное настоящее
он прославляет, вступая с ним в неразрывный союз. Такой это
человек, и лишь такие люди принадлежат традиции, продол-
жают ее. Другие смотрят назад: это идолопоклонники или
же духи надежды, являющиеся перед смертью, bonimen-
teurs**. Вместе с Сандраром вы открываете месторождение
руды. И именно потому, что он так глубоко понимает настоя-
щее, принимает его и составляет с ним единое целое, ему уда-
ется безошибочно предсказывать будущее. Нет, он не позиру-
‘ Вот и все (фр.).
'* Зазывалы (фр.).
-----КНИПкйМОЕЙЖИЗНИ----------------
ет в роли провидца! Его пророческие замечания возникают
случайно и непроизвольно, теряясь в грудах необработанно-
го материала. В этом смысле он напоминает мне хорошего
врача. Он знает, как щупать пульс. В сущности, он знает все
пульсирующие точки, подобно древним китайским врачева-
телям. Называя некоторых людей больными, некоторых ху-
дожников продажными или фальшивыми, политиков всех
мастей безумными, а военных преступниками, он знает, о чем
говорит. Здесь в нем говорит судья.
Однако он умеет говорить и в другой, более близкой
мне манере. Он может говорить с нежностью. Напомню, что
Лоуренс первоначально хотел дать название «Нежность» кни-
ге, известной как «Любовник леди Чаттерли». Я упоминаю имя
Лоуренса потому, что живо помню, как Сандрар заговорил о
нем во время своего памятного визита на Виллу Сёра.
— Должно быть, вы много думаете о Лоуренсе, — воп-
росительно произнес он.
— Так и есть, — ответил я.
Мы обменялись несколькими словами, а затем он, как
мне помнится, спросил меня прямо и недвусмысленно, не счи-
таю ли я, что Лоуренса сильно переоценивают. Полагаю, ему
не нравилась и даже казалась «подозрительной» метафизичес-
кая позиция Лоуренса. (А ведь тогда я был целиком поглощен
именно этой стороной Лоуренса!) Во всяком случае, уверен,
что я защищал Лоуренса слабо и неубедительно. По правде
говоря, мне было гораздо интереснее выслушать мнение Сан-
драра о нем, нежели оправдывать собственное. Позднее, ког-
да я читал Сандрара, слово «нежность» часто слетало с моих
губ. Это слово непроизвольно пробуждало меня от моих грез.
Хоть это пустое занятие, но я позволю себе удовольствие бес-
конечного размышления, сравнивая нежность Лоуренса с не-
жностью Сандрара. Я думаю, что они принадлежат к двум раз-
ным типам. Слабость Лоуренса — человек, слабость Сандрара
— люди. Лоуренс стремился лучше узнать людей и желал тру-
диться вместе с ними. В его «Апокалипсисе» некоторые из
самых трогательных пассажей посвящены усыханию «обще-
ственного» инстинкта. Эти страницы приносят нам подлин-
ное страдание — за Лоуренса. Они дают нам возможность по-
нять муки, которые он перенес, пытаясь быть «человеком сре-
-----КНИГИ В МОЕЙМИЗНИ---------------79
ди людей». У Сандрара я не нахожу и намека на подобную ут-
рату или ущербность. В человеческом океане Сандрар плава-
ет столь же свободно, как морская свинка или дельфин. В сво-
их сочинениях он всегда вместе с людьми, вместе как в дей-
ствиях, так и в мыслях. Пусть даже он отшельник — но при
этом целиком и полностью человек. И он брат всех людей.
Никогда не считает он себя высшим существом по отношению
к ближним. Лоуренс часто, слишком часто думал о себе как о
высшем существе — полагаю, это неоспоримо — и очень часто
таковым не был. Очень часто человек меньшего калибра «по-
дучивал» его. Или стыдил. Лоуренс слишком сильно любил
«человечество», чтобы понять ближних своих или поладить
с ними.
Но главное различие между этими двумя людьми мож-
но увидеть, познакомившись с их вымышленными персона-
жами. За исключением автопортретов, данных в книгах «Сы-
новья и любовники», «Кенгуру», «Жезл Аарона» и других, все
персонажи Лоуренса — рупоры для его философских взглядов
или тех философских взглядов, которые он желает ниспро-
вергнуть. Это искусственно созданные личности, и ими мож-
но манипулировать, как шахматными фигурами. Разумеется,
в их жилах течет кровь, но эту кровь накачал в них Лоуренс.
Персонажи Сандрара взяты из жизни, и их активность выте-
кает из водоворота жизни. Конечно, они также знакомят нас
с жизненной философией Сандрара, но косвенным образом,
в эллиптической художественной манере.
Сандрар источает нежность всеми порами. Он не жа-
леет своих персонажей, но не бранит их и не наказывает. Са-
мые резкие слова, замечу в скобках, он приберегает для тех
поэтов и художников, чьи работы считает фальшивыми. Ис-
ключая подобные обличительные пассажи, мы редко видим,
чтобы он выносил приговор другим людям. Но мы видим, что
он, разоблачая слабости и проступки своих героев, раскрыва-
ет или пытается раскрыть их подлинную, героическую нату-
ру. В книгах его толпятся разнообразные персонажи — чело-
веческие, слишком человеческие, и все они воспеваются в их
истинной, изначальной сущности. Они могут или не могут
проявить героизм перед лицом смерти, они могут или не мо-
гут проявить героизм перед судом или трибуналом, но они
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
80
проявляют героизм в повседневной борьбе за отстаивание, ут-
верждение своего главного существа. Я уже упоминал о книге
Эла Дженнингса, которую Сандрар так превосходно перевел.
Сам выбор подобной книги подтверждает мою мысль. Этот
маленький человек, этот отщепенец с преувеличенным чув-
ством справедливости и чести, «загремевший на пожизнен-
ное» (и лишь случайно помилованный Теодором Рузвельтом),
этот наводивший на всех ужас монстр Запада, которого пере-
полняла нежность, — именно такую личность и должен был
выбрать Сандрар для рассказа об окружающем нас мире, имен-
но такую личность ему следовало поддержать, так как в ней воп-
лощалось жизненное достоинство. О, как бы мне хотелось
оказаться там, где Сандрар случайно поймал его — только пред-
ставьте себе, в Голливуде! Сандрар описал эту «короткую встре-
чу», а я узнал о ней из уст самого Эла Дженнингса, когда не-
сколько лет тому назад случайно столкнулся с ним в книжном
магазине — все там же, в Голливуде.
В книгах, написанных после оккупации, Сандрару при-
шлось много говорить о войне: о Первой мировой, естествен-
но, — не потому лишь, что она была менее бесчеловечной, а
еще и потому, что она, как мне кажется, определила весь ход
его последующей жизни. Он писал также и о Второй мировой
войне — особенно о падении Парижа и невероятном исходе,
который этому предшествовал. Пронзительные страницы,
напоминающие «Откровение». В литературе о войне с ними
может сравниться только «Военный летчик» Сент-Экзюпери.
(См. в книге «Дележ неба» раздел, озаглавленный «Новый
покровитель авиации»)*. Во всех этих недавних книгах Санд-
рар раскрывается все более и более. Настолько потрясающи-
ми, настолько откровенными предстают эти мелькающие пе-
ред нашими глазами сцены, что мы инстинктивно отшатыва-
емся. Настолько точными, стремительными и искусными выг-
лядят эти откровения, что начинает казаться, будто смотришь
на работу дробильной машины. Эти мгновенные вспышки
выхватывают громадную толпу близких ему людей, чья жизнь
неразрывно сплелась с его жизнью. Оказавшись незащищен-
ными под мертвенно-бледным прожектором этого циклопи-
* Эдисьон Деноэль, Париж, 1949 {примеч. автора).
КНИГИВЛЮЕЙЖИЗНИ
34
ГР>Нр1Лц|,
г 1ПИ/1/10р
ческого глаза, они уловляются в потоке света и изучаются со
всех сторон. Повсюду «завершение» разного рода. Ничто не
опущено и не искажено ради повествования. В этих книгах
«повествование» обретает такое напряжение и размах, что все
опоры и подпорки разрушаются с тем, чтобы книга могла стать
частью жизни, плыть вместе с течением жизни и навсегда ос-
таться тождественной жизни. Здесь мы вступаем в соприкос-
новение с людьми, которых Сандрар по-настоящему любил,
рядом с которыми сражался в окопах и видел, как они умыва-
ются, словно крысы. Этих цыган Зоны он сравнивал со зна-
комцами старых добрых дней: с плантаторами и прочими оби-
тателями Южной Америки — носильщиками, швейцарами,
торговцами, водителями грузовиков и другими «незначитель-
ными людьми» (как мы говорим), которых он описывает с
предельной симпатией и пониманием. Какая галерея! Гораз-
до более захватывающая во всем смысле этого слова, чем га-
лерея бальзаковских «типов». Вот где настоящая «Человечес-
кая Комедия». Это не социологические исследования на ма-
нер Золя. Не сатирическое кукольное представление на ма-
нер Теккерея. Не человечество в целом на манер Жюля Роме-
на. В этих последних книгах Сандрар дает нам французский
эквивалент лучших творений Достоевского — таких, как «Иди-
от», «Бесы», «Братья Карамазовы». Быть может, по замыслу и
целям они уступают книгам великого русского писателя, но в
них имеются свой замысел и цель, которые мы сумеем понять
лишь по прошествии времени. Однако по масштабу, мощи,
юмору, нежности и религиозному (да, религиозному!) рвению
они равны. Подобный уровень может быть достигнут только
в зрелые годы жизни.
Все, что будет сказано дальше, говорилось уже тысячу
раз. Вновь и вновь Сандрар возвращается вспять — куда? в ка-
кие глубины? — к многообразной истории своей жизни. Это
тяжкая, литая масса пережитого, сырая и обработанная, не-
уловимо тонкая и грубая, непрожеванная и переваренная, за-
полняет его нутро, словно вялый и бесформенный динозавр,
праздно сложивший свои недоразвитые крылья, этот груз
предназначен для доставки в определенное время и в опреде-
ленное место, но для начала ему требуется заряд динамита,
чтобы отправиться в путь. С июня 1940 года по 21 августа 1943-
------книоиивмйжизии--------------------gg
го Сандрар хранил пугающее молчание. Il s’est tu. Chut! Motus!*
Он сам рассказал на первых страницах книги «Человек, пора-
женный громом», что вернулся к письменному столу благода-
ря визиту друга — Эдуара Пейсона. Попутно он вспоминает об
одной ночи в 1915 году, на фронте — «1а plus terrible que j’ai
vecue»**. Вполне можно предположить, что до решающего ви-
зита его друга Пейсона некоторые другие события также мог-
ли послужить детонатором. Но тогда, вероятно, или фитиль
слишком быстро выгорел, или он отсырел, или потух под тя-
жестью происходящего в мире. Но оставим эти бесполезные
догадки. Давайте лучше погрузимся в раздел 17 книги «Новый
покровитель авиации»...
Этот короткий раздел начинается с сентенции Реми
де Гурмона: «Великий прогресс виден в том, что молитвою
женщин коровы вновь принялись жевать свою жвачку...» Че-
рез несколько строк слово берет уже сам Сандрар:
«Начиная с 10 мая, сюрреализм спустился на
землю: не творения поэтов абсурда, которые счита-
ли себя сюрреалистами, тогда как были по большей
части субреалистами, ибо молились на подсознание,
а творение Христа, единственного поэта сюрреаль-
ности...
Если бы я имел хоть крупицу веры, именно в
этот день меня могла бы коснуться благодать...»
В следующих двух абзацах он с неукротимой, сдержан-
ной яростью повествует об извечной мерзости войны. И, подоб-
но Гойе, повторяет: «J’ai vu»***. Второй абзац заканчивается так:
«Солнце остановилось. Прогноз погоды воз-
вестил о сорокадневном циклоне. Этого просто не
может быть! По какой-то причине все пошло напе-
рекосяк: зубчатые колеса перестали сцепляться, тех-
ника везде пришла в негодность — наступил после-
дний час для всего и вся».
‘ Он умолк. Тише! Ни слова! (фр.).
” Самой ужасной из всех, что я пережил (фр.).
*“ Я видел это (фр.).
-----книги В МОЕЙ жизни---------------§3
Следующие пять строк навечно останутся в моей па-
мяти:
«Нет, 10 мая человечество оказалось не го-
товым к такому событию. Господи! Небо над голо-
вой походило на жопу со сверкающими ягодицами,
а солнце — на воспаленный задний проход. Что, кро-
ме говна, могло появиться оттуда? И современный
человек завизжал от страха...»
Этот человек, который 21 августа 1943 года взорвался
во всех направлениях сразу, разумеется, уже успел выразить
себя в целой кипе книг — и среди них в столь значительной
(мы это когда-нибудь поймем), как десятитомный «Хлеб наш
насущный», который он создавал с перерывами на протяже-
нии десяти лет в замке под Парижем, но своим именем так
никогда и не подписал, доверив сундуки с рукописями надеж-
ным подвалам в разных местах Южной Америки, а ключи
потом выкинул. («Je voudrais Tester ГАпопуте»*, — говорит он.)
В книгах, начатых в Экс-ан-Провансе, есть обширные
примечания, завершающие тот или иной раздел. Я приведу
только одно из них, из книги «Бродить по свету» (раздел о
Генуе), которое представляет собой дань извечного восхище-
ния поэтом, столь любезным сердцу каждого французского
литератора:
«Дорогой Жерар де Нерваль36, человек тол-
пы, ночной бродяга, знаток жаргона, неизлечимый
мечтатель, неврастеник, влюбленный в маленькие
парижские театры и громадные восточные некропо-
ли, архитектор храма Соломона, переводчик Фаус-
та, личный секретарь царицы Савской, друид 1-го и
2-го класса, сентиментальный пилигрим Иль-де-
Франса, последний из Валуа, дитя Парижа, золотые
уста, ты повесился на водосточной трубе, швырнув
стихи свои в небо, но опередил их, и твоя тень кача-
ется теперь, с каждым разом увеличивая амплитуду,
между Нотр-Дам и Сен-Мерри, а твои огненные хи-
‘ Я хотел остаться Анонимом (фр.).
1е"Р'Ш.тер------книги в моей жизни---------------§4
меры стерегут этот квадратик неба, словно шесть ра-
стрепанных и страшных комет. Но призыв твой к
Новому Духу навеки смутил наши сердца, и ныне
человек не может существовать без этой тревоги:
«Орел уж пролетел: Дух Новый зовет меня...»
(Гор, строфа III, ст.9)».
На странице 244, в том же корпусе примечаний, Сан-
драр признается: «Вчера мне исполнилось шестьдесят лет, но
лишь сегодня, завершив эту повесть, я начинаю верить в свое
писательское призвание...» Намотайте это себе на ус, моло-
дые люди двадцати пяти, тридцати и сорока лет, перестаньте
хныкать, что вам до сих пор не удалось утвердить свою репу-
тацию. Радуйтесь тому, что вы еще живы, что еще живете соб-
ственной жизнью, еще накапливаете опыт, еще наслаждаетесь
горькими плодами одиночества и пренебрежения!
Мне хотелось бы задержаться на многих прекрасных
страницах этих последних книг, переполненных самыми уди-
вительными фактами, происшествиями, литературными и
историческими событиями, научными и оккультными аллю-
зиями, литературными курьезами, эксцентрическими особя-
ми мужского и женского пола, празднествами, пьяными дра-
ками, юмористическими эскападами, нежными идиллиями,
забавными историями об отдаленных местах, временах, леген-
дах, поразительными разговорами с поразительными людь-
ми, воспоминаниями о золотых днях, фарсами, фантазиями,
мифами, изобретениями, самоанализом и вытряхиванием
собственных потрохов. Мне хотелось бы подробнее погово-
рить о необычном писателе и еще более необычном челове-
ке, Гюставе Ле Руже, авторе 312 книг, о которых читатель,
скорее всего, никогда не слышал, тогда как Сандрар говорит
об их разнообразии, стиле и содержании con amore*. Мне хо-
телось бы, чтобы читатель хоть немного ощутил аромат «Вен-
детты» — заключительного раздела книги «Человек, поражен-
ный громом», где рассказ ведется от лица цыганки Саво; мне
хотелось бы отвести читателя к дом к Паките или в то удиви-
тельное убежище на юге Франции, где Сандрар, намереваясь
* С любовью (итал.).
“Ww---------------книги В МОЕЙ жизни-----------------
закончить книгу в тишине и спокойствии, после двух-трех
строк оставил начатую страницу в пишущей машинке и боль-
ше к ней не прикасался, ибо целиком отдался удовольствиям,
праздности, грезам и выпивке; наконец, мне хотелось бы дать
читателю хотя бы слабое представление об истории «гомун-
кулов», от которой волосы встают дыбом и которую Сандрар
подробно рассказывает в книге «Бродить по свету» (раздел
«Генуя»). Но если я позволю себе погрузиться в этот изуми-
тельный мир, то никогда не смогу оттуда выбраться.
Я лучше остановлюсь на последней книге, полученной
от Сандрара: она называется «Парижский пригород» и выш-
ла в издательстве Ла Гильд дю Ливр в Лозанне. В качестве ил-
люстраций использованы 130 фотографий Робера Дуано — эти
откровенные, неприкрашенные, волнующие документальные
свидетельства служат красноречивым дополнением текста. De
nouveau une belle collaboration. (Vive les collaborateurs, les
vrais!)*. Сам текст благородно лаконичен — всего пятьдесят
страниц. Но эти страницы не отпускают, ибо взяты sur le vif **.
(С 15 июля по 31 августа 1949 года.) Если бы на этих страни-
цах не было ничего, кроме описанной Сандраром ночи в Сен-
Дени в канун неудавшейся революции, то этот короткий текст
уже следовало бы сохранить для потомства. Но здесь есть и
другие пассажи — столь же мрачные и завораживающие, нос-
тальгические и горькие, насыщенные атмосферой убогого
предместья. Многие отмечали богатый словарь Сандрара,
поэтические достоинства его прозы, умение включить в воз-
вышенную речь ужасающий жаргон и терминологию из сфе-
ры науки, промышленности, изобретений. Этот документаль-
ный текст, похожий на обращенную в прошлое элегию, пред-
ставляет собой великолепный образец виртуозного мастер-
ства Сандрара. В его памяти оживают предместья Востока,
Юга, Севера, Запада и, словно по мановению волшебной па-
лочки, воскрешается драма надежд, вожделений, неудач, от-
чаяния, тоски, разочарований, мук и негодования, перепол-
няющих жителей этих обширных пространств, опоясываю-
‘ Вновь прекрасный образец сотрудничества. (Да здравствуют те, кто
готов к сотрудничеству — разумеется, истинному!) (фр.\
'* Прямо из жизни (фр.).
е0Ь^Лтп0р
книги в моей жизни
36
щих города. В сжатом абзаце, втором в разделе «Север», Сан-
драр дает графическое, физически осязаемое обозрение все-
го, что составляет суть мерзостных кварталов предместья. Это
взгляд с птичьего полета на опустошения, причиненные раз-
витием промышленности. Чуть ниже он дает нам детальное
описание одного из английских военных цехов, «фабрики
теней», которая разительным образом отличается от промыш-
ленного предместья. Это блестящий репортаж, где пушке от-
ведена role de vedette *. Но, воздав должное фабрике, Сандрар
недвусмысленно формулирует свою позицию. Подобная рабо-
та его нисколько не привлекает. Он повторяет, как заклина-
ние: «Mieux vaut etre un vagabond»**. В немногих четких фра-
зах он сводит счеты с извечным военным бизнесом на крови
и, плача от стыда за «эксперимент» с Хиросимой, вытаскива-
ет на свет Божий потрясающие изображения последнего во-
енного хаоса, поместив их в одном из швейцарских журналов
для нас и для вразумления тех, кто готовит грядущий карна-
вал смерти. Все они составляют одно: и эти изображения, и
этот прекрасный завод, и отвратительное предместье. А в за-
вершение он спрашивает о том, что никогда не упускает из
виду: «Как насчет детей? Кто они? Откуда они взялись? Что
они делают?» Отсылая нас к фотографиям Робера Дуано, он
напоминает нам о Давиде и Голиафе, дабы мы не забывали,
что дети — тот единственный запасной фонд, которым мы
обладаем.
Эта книга — не просто документ. В ней есть нечто та-
кое, что я хотел бы иметь ее в виде издания для нагрудного
кармана, чтобы носить с собой, если мне придется вновь стран-
ствовать. Нечто такое, что освобождает душу от бремени...
Мне довелось много бродить как днем, так и ночью по
улицам этих забытых Богом мест, где все дышит скорбью и
нищетой — не только здесь, в моей стране, но также и в Евро-
пе. Все они похожи друг на друга атмосферой отчаяния. Но
нет хуже тех, что окружают самые надменные города земли.
Они смердят, словно язвы. Оглядываясь назад, в прошлое, я
словно ощущаю вновь запах этих заброшенных, пустынных
* Роль звезды {фр.).
“ Уж лучше быть бродягой {фр.).
•^Митпр-
книги а моей жизни
S7
углов, этих грязных и унылых улиц, этих мерзких и вонючих
мусорных куч, где вперемешку валяются сломанные и утеряв-
шие всякий смысл предметы домашнего обихода, игрушки,
превратившаяся в лохмотья одежда, дырявые ночные горш-
ки, которые были брошены обитателями этих районов, изну-
ренными бедностью, потерявшими надежду и лишенными
защиты. В минуты душевного подъема я пробирался через эти
жалкие, захламленные кварталы, думая про себя: «Какая по-
эма! Какой документальный фильм!» Часто я обретал здравый
рассудок, только выругавшись и сжав зубы в приступе дикой,
но бесполезной ярости, воображая себя благодетельным дик-
татором, который со временем мог бы «восстановить поря-
док, мир и справедливость». Целыми неделями и месяцами вос-
поминание об увиденном неотвязно преследовало меня. Одна-
ко мне никогда не удавалось создать из этого музыку. (А при
мысли, что Эрик Сати37, постоянное местожительство кото-
рого Робер Дуано показал нам на одной из своих фотографий,
при мысли, что этот человек «создавал музыку» в таком безум-
ном доме, мой скальп начинает зудеть.) Нет, я так и не сумел
создать музыку из этого бессмысленного материала. Много раз
я пытался, но дух мой все еще слишком юн, слишком напол-
нен отвращением. Мне не хватает этой способности отсту-
пать, усваивать и толочь в ступе с мастерством ловкого хи-
мика. А вот Сандрар сумел, и я снимаю перед ним шляпу. Salut,
cher Blaise Cendrars!* Ты истинный музыкант. Привет! И сла-
ва тебе! Поэты ночи и отчаяния нужны нам не меньше, чем
поэты другого рода. Нам нужны утешительные слова — и ты
даешь их нам — не меньше, чем язвительные обличения. Гово-
ря «нам», я имею в виду всех нас. Все мы неутолимо жаждем
такого взгляда, как твой — взгляда, который осуждает, но не
выносит приговор, острого взгляда, который ранит и, обна-
жая истину, одновременно исцеляет. Особенно здесь, в Аме-
рике, «мы» нуждаемся в твоем прикосновении к нашей исто-
рии, чтобы бархатная метла твоего пера прошлась по нашему
прошлому. Да, в этом мы нуждаемся больше всего. История
галопом промчалась над нашими terrains vagues**, покрыты-
* Привет тебе, дорогой Блез Сандрар! {фр.).
" Пустырями, пустынными землями {фр.).
-----КНИГМВЛЙОЕЙЛШЗНИ----------------gg
ми рубцами. Она оставила нам несколько имен, несколько
уродливых памятников — и хаотичную груду разного барахла.
Единственной расой, которая обитала в этих местах и не на-
носилаущерба творению Господа, были краснокожие. Теперь
они живут в резервациях. Для их «защиты» мы милосердно
создали нечто вроде концлагерей. В них нет колючей прово-
локи, нет орудий пыток, нет вооруженной охраны. Мы про-
сто оставили их умирать там...
Но я не могу закончить на этой печальной ноте, не-
избежно возникающей при раскатах невидимого грома, ко-
торый раздается заново всякий раз, когда оживает прошлое.
Всегда нужно смотреть с другой стороны на эти безумные
дома, с которыми так свыкся наш ум. Взгляд из заднего окна
жилища Сати дает представление о том, что я имею в виду.
Везде, где существует «зона»38 с ее обветшалыми строения-
ми, живут, как мы говорим, маленькие люди — соль земли,
поскольку без них мы были бы обречены на вымирание. Без
них эта брошенная собакам корка, на которую мы набрасы-
ваемся, словно волки, имела бы только привкус смерти и воз-
мездия. Сквозь эти продолговатые окна, откуда свисали мат-
расы, я могу увидеть свой тюфяк в углу, куда я плюхался на
ночь, но на закате следующего дня меня всегда чудесным об-
разом спасал «полный нуль», что означает, если научиться
понимать человеческую речь, переодетого ангела. И не важ-
но, что вместе с кофе ты проглотил emmenagogue *. Не важ-
но, что заблудившийся таракан уцепился за твои лохмотья.
Если смотреть на жизнь как бы из заднего окна, можно уви-
деть сверху свое прошлое — словно в неподвижном зеркале,
где дни отчаяния сливаются с днями радости, спокойствия,
чистейшей дружбы. Особенно усиливаются во мне эти чув-
ства и эти мысли, когда я смотрю на свой французский задний
двор. Там все бессмысленные дни моей жизни обретают зна-
чение образцовых. Я не вижу ни одного пустого мгновения.
Это столь же очевидно, как «Краковская поэма» для знатока
шахмат. Звучащая там музыка столь же проста* как была ме-
лодия «Доброй Алисы» для моих детских ушей. Более того,
она прекрасна, ибо, как сказал сэр Райдер Хаггард в своей
* Средство, стимулирующее менструацию (фр.).
ГЙН^|/МИ/1/10р-
4ШИЛШ&ОЕЮКИЗНИ
автобиографии, «неприкрашенная истина всегда прекрасна,
даже если речь идет о зле».
Дорогой Сандрар, должно быть, ты временами ощу-
щаешь во мне эту зависть ко всему, что ты пережил, перева-
рил и выблевал извергнуть преображенным, превращенным
и пресуществленным. Мальчиком ты играл у могилы Верги-
лия; совсем юнцом исходил Европу, Россию, Азию, чтобы очу-
титься в захудалой пекинской гостинице перед печуркой с
дровами; молодым человеком, в кровавые дни Легиона, ты
предпочел оставаться капралом — и не более; инвалидом вой-
ны ты просил милостыню в своем дорогом Париже, а чуть
позже стал бродягой в Нью-Йорке, Бостоне, Новом Орлеане
и Фриско... Ты много странствовал, ты проводил в празднос-
ти целые дни, ты зажигал свечу с обоих концов, ты заводил
друзей и врагов, ты осмеливался писать правду, ты учился без-
молвию, ты доходил до конца каждой тропы, и ты по-прежне-
му в расцвете сил, по-прежнему строишь воздушные замки, по-
прежнему разрушаешь все планы, привычки, заготовленные
заранее решения, ибо главная твоя цель жизнь, и ты действи-
тельно живешь и продолжаешь жить как во плоти, так и в спис-
ке знаменитостей. Какая абсурдная мысль, какая глупость с
моей стороны — думать, будто я могу помочь тебе, будто дело
твое продвинется, если я, как было сказано выше, там и здесь
замолвлю за тебя словечко. Ты не нуждаешься в любили в чьей-
либо еще помощи. Уже живя своей жизнью, как ты живешь
автоматически, ты поддерживаешь нас, всех нас — везде, где
только существует жизнь. Вновь снимаю перед тобой шляпу.
И благоговейно кланяюсь. Я не имею права приветствовать
тебя, потому что я тебе не ровня. Я предпочитаю оставаться
твоим поклонником, твоим любящим учеником, твоим духов-
ным братом in der Ewigkeit*.
Ты всегда завершаешь свои послания словами «та
main amie»**. Схватив эту протянутую тобой теплую левую руку,
я пожимаю ее с радостью, признательностью и вечным благо-
словением на устах.
‘ В вечности
“ Дружески пожимаю руку (фр.)-
99
IV
ройдер хоггорд
ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я УПОМЯНУЛ РАЙДЕРА ХАГГАРДА,
мне в руки попала его книга «Она». Я сейчас прочел уже две
трети, впервые увидев эту книгу, если память мне не изменяет,
в 1905 или 1906 году. Я чувствую необходимость рассказать —
столь спокойно и сдержанно, как смогу — о необычных ощу-
щениях, которые испытываю, снова перечитывая эту книгу.
Начну с признания: до того момента, как я приступил ко вто-
рой главе «Долина Кора», мне никак не удавалось припомнить
хоть что-нибудь из этой поразительной книги. Тем не менее я
был уверен, что память моя оживет в тот момент, когда я встре-
чусь с таинственным созданием по имени Аиша (Она). Все про-
изошло именно так, как я ожидал. Подобно «Льву Севера», о
котором говорилось раньше, в книге «Она» я вновь пережил
те чувства, которые впервые овладели мной при свидании с
femme fatale (the femme fatale!) * Аиша, чье имя означает не-
тленную красоту**, с этой погибшей душой, которая отказалась
умереть, пока возлюбленный ее не вернется на землю. Аиша
занимает — по крайней мере в моем представлении — место,
сравнимое с Солнцем, в галактике бессмертных любовников,
получивших в дар вечную красоту. На этом звездном небоск-
лоне Елена Троянская — всего лишь бледная луна. Ведь Елена,
о чем я с уверенностью могу сказать только теперь, никогда
не была для меня реальной. Аиша более чем реальна. Она су-
перреальна во всех смыслах этого опороченного слова. Вок-
руг этой фигуры автор соткал паутину таких размеров, что она
почти заслуживает наименования «космогонической». Елена
представляет собой легенду и миф — de la litterature***. Аиша
принадлежит вечным стихиям, как воплотившимся в ней, так
и бесплотным. Она из тех темных матерей, о таинственном
происхождении которых сохранились отголоски и намеки в
немецкой литературе. Но прежде чем я начну болтать о чуде-
‘ Роковой женщиной (воплощением роковой женщины!) {фр.).
" Это также имя второй и любимой жены Магомета {примеч. автора).
‘“Принадлежит литературе {фр.).
шшоиимюсйлшзни
94
сах этого повествования, охватывающего период от первого
до последнего десятилетия XIX века, позвольте мне расска-
зать о некоторых открытиях, имеющих отношение к моему
собственному характеру и личности.
Работая над этой книгой, я записываю названия про-
читанных мною произведений, едва лишь они всплывают в
моей памяти. Эта игра полностью мной завладела. И только
сейчас я начинаю понимать причины этого. Главная состоит
в том, что я вновь открываю собственную личность, которая
оставалась тайной для меня, была придушена или подавлена
на страницах некоторых книг. Иными словами, отыскивая
себя с помощью некоторых авторов, которые действовали в
качестве моих посредников, я также (не сознавая этого) себя
терял. И это должно произойти вновь. Ибо сейчас со мной
каждый день происходит следующее: простое воспоминание
о забытом названии возвращает к жизни не только ауру со-
храненной в целости индивидуальности той или иной книги,
но также осознание и реальность моих прежних «я». Нет нуж-
ды добавлять, что мною начинают овладевать чувства, очень
похожие на благоговейный трепет, страх, ужас. Я вступаю в
схватку с собой совершенно необычным и неожиданным об-
разом. Это почти то же самое, как если бы я отправился в дав-
но замышляемое путешествие на Тибет, в котором я нужда-
юсь все меньше и меньше, ибо время движется и сам я про-
двигаюсь на манер краба — такова, видимо, моя судьба.
Я все глубже понимаю, что цепляюсь за детские вос-
поминания не случайно. И не случайно придаю я такое значе-
ние «уличным мальчишкам», нашей жизни вместе, нашим по-
искам истины, нашему отчаянному стремлению понять пороч-
ную природу общества, опутавшего нас щупальцами, из мерт-
вой хватки которых мы тщетно пытались высвободиться.
Как есть два типа человеческого познания, два рода
мудрости, две традиции и два разряда во всем, так есть — мы
поняли это еще в мальчишеские годы — и два вида обучения:
один из них мы обнаружили сами и силились сберечь, никому
не открывая своей тайны, а второму подчинялись в школе,
что превращало нас не только в дураков и неудачников, но
также в людей дьявольски лицемерных и развращенных. Один
вид обучения питал нас, другой разрушал. Я понимаю это «бук-
' м---------------КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ-------------------92
вально и в полном смысле слова», если воспользоваться выра-
жением Рембо.
Каждый настоящий мальчишка — мятежник и анар-
хист. Если бы ему позволили развиваться согласно его соб-
ственным инстинктам, его собственным наклонностям, обще-
ству пришлось бы пережить такую радикальную трансформа-
цию, по сравнению с которой любая взрослая революция
выглядела бы жалкой и усохшей. Возможно, созданная маль-
чишкой модель общественного устройства была бы не слиш-
ком комфортной или милосердной, но зато в ней нашли бы
свое выражение справедливость, цельность и красота. Пульс
жизни забился бы быстрее, и самой жизни стало бы больше.
А что может быть ужаснее для взрослых, нежели подобная
перспектива?
«А bas 1’histoire!»* (Слова Рембо.) Вы начинаете пони-
мать их смысл?
Книги, которыми мы обменивались, а их было очень
много, книги, которые мы с жадностью глотали в любой час
дня и ночи — и порой в самых странных местах! — книги, кото-
рые мы обсуждали на пустыре, или на углу улицы под фона-
рем, или на окраине кладбища, или в ледяном доме нашей
собственной конструкции, или в вырытой на склоне холма
пещере, или в каком-нибудь потайном месте для сбора, ибо
мы всегда встречались как члены одного клана, как братья по
крови, как члены тайного ордена — Ордена Юных Защитни-
ков Традиций Юности! — эти книги были частью нашего еже-
дневного обучения, частью нашего спартанского воспитания
и духовного образования. Это было наследие прежних орде-
нов — тех незаметных групп, похожих на нашу, которые сра-
жались за то, чтобы остаться живыми и продлить, если воз-
можно, золотой век юности. Мы тогда не понимали, что наши
старшие — по крайней мере некоторые из них — оглядывались
назад, на это святое время своей жизни, с завистью и вожде-
лением. И мы не подозревали, что наша славная династия
может быть определена как «период конфликта». Мы не зна-
ли, что мы маленькие дикари — или архаические герои, свя-
тые, мученики, боги и полубоги. Мы знали, что мы есть, — и
* «Долой историю!» (фр.).
книги амоЕйлшзни
95
этого было достаточно. Мы желали иметь собственный голос
в правительстве: мы не желали, чтобы с нами обращались, как
со взрослыми в зародыше. Большинство из нас не испытыва-
ли к отцу или матери никакого уважения, еще меньше восхи-
щения. Мы сопротивлялись их сомнительной власти как толь-
ко могли — разумеется, это приводило к крупным скандалам.
Нашим законом был закон жизни — и это был единственный
авторитет, который мы признавали. Наше понимание этого
закона проявлялось в наших играх, вернее, в нашей манере
играть в них и в выводах, которые мы извлекали из манеры
разных игроков вступать в игру. Мы создали настоящую иерар-
хию, давая оценку в соответствии с нашим различным уров-
нем понимания, нашим различным уровнем жизни. Мы четко
различали как вершину, так и основание пирамиды. Мы вери-
ли, почитали и соблюдали дисциплину. Мы создали свою сис-
тему испытаний — для проверки силы и ловкости. Мы испол-
няли приказы наших лидеров и нашего вождя, который был
королем, воплощавшим достоинство и могущество своего
звания. Но сверх отпущенного ему времени он никогда не
правил — ни единого дня!
Я говорю об этих фактах с таким волнением потому,
что меня крайне изумляет, как смогли взрослые их забыть — а
я вижу, что они забыли. Мы все испытываем трепет, когда пе-
ред нами возникает прошлое и мы внезапно оказываемся сре-
ди «дикарей». Я говорю сейчас об истинных дикарях — перво-
бытных людях. Антропологические исследования имеют одно
неоспоримое достоинство: они позволяют нам вновь вернуть-
ся в юность. Истинный ученый, изучающий примитивные
народы, проникается уважением, глубоким уважением к этим
«предкам», которые существуют бок о бок с нами, но так и не
«выросли». Он считает, что человек на ранних стадиях разви-
тия никоим образом не стоит ниже человека последующих
эпох — некоторые полагают даже, что ранний человек во мно-
гих отношениях превосходит позднего. «Ранний» и «поздний»
используются здесь в расхожем значении этих слов. В сущно-
сти, мы ничего не знаем о происхождении раннего человека
или о том, был ли он молод или клонился к упадку. И мы мало
знаем о происхождении «гомо сапиенс», хотя претендуем на
то, что знаем много. Пропасть лежит между самыми отдален-
гснРШтшр-------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------94
ними эпохами истории и реликтовыми свидетельствами, ко-
торые оставил нам доисторический человек. Некоторые его
ветви — такие, как кроманьонцы — ставят нас в тупик своим
умом и эстетической восприимчивостью. Мы все время ждем
чудес от археологов, чтобы восполнить недостающие звенья
в поистине тончайшей цепи познания нашего собственного
вида, тогда как эти пробелы восполняются — самым удиви-
тельным образом — теми авторами, которых мы снисходи-
тельно именуем писателями «воображения». Я остановлюсь
пока именно на них, поскольку другим писателям, которых
иногда называют «оккультными» или «эзотерическими», мы
доверяем еще меньше. Они будто бы принадлежат «второму
детству» (sic).
Райдер Хаггард — один из тех писателей воображения,
которые, несомненно, питались из многих источников. Мы
сейчас считаем его автором книг для детей и охотно соглаша-
емся предать его имя забвению. Быть может, лишь тогда, ког-
да наши ученые наткнутся на истину, уже открытую вообра-
жением, мы поймем истинный масштаб подобных писателей.
«Что такое воображение^» — спрашивает Райдер Хаггард
в середине своего повествования. И отвечает: «Быть может,
это тень неуловимой истины, быть может, это душа мысли!»
Блейк прожил всю свою жизнь в воображении. И имен-
но воображение заставило скромного приказчика бакалейной
лавки (Шлимана), воспламененного чтением Гомера, отпра-
виться на поиски Трои, Тиринфа и Микен. А как насчет Якоба
Бёме39? И бесстрашного француза Кайе, первого белого чело-
века, который побывал в Тимбукту и выбрался оттуда живым?
Ведь это подлинное эпическое сказание!
Любопытно, что примерно в то самое время, когда я
впервые познакомился с тайнами Египта, ослепительной ис-
торией Крита, кровавой хроникой Дома Атридов, как раз в
то время, когда я был ошеломлен своим первым соприкосно-
вением с такими темами, как перевоплощение, раздвоение
личности, Святой Грааль, воскресение, бессмертие и тому
подобное, — благодаря таким «романистам», как Геродот, Тен-
нисон, Скотт, Сенкевич, Хенти, Булвер-Литтон, Мери Корел-
ли, Роберт Льюис Стивенсон и другие, многие другие, — как
раз в это время все так называемые легенды, мифы и суевер-
гвнРШ1шр
книгиамоЕйжизни
9S
ные представления начали обретать реальность. Шлиман, сэр
Артур Эванс, Фрэзер, Фробениус, Анни Безант, мадам Блават-
ская, Поль Раден — целая когорта смелых первопроходцев
трудилась для того, чтобы открыть истину в одной за другой
сферах, и все они действовали заодно, все способствовали
разрушению завороженности и паралича, в которых держат
нас доктрины девятнадцатого века. Новое столетие началось
многообещающе и величаво: прошлое вновь ожило, но при
этом стало осязаемым, вещественным и почти более реаль-
ным, чем настоящее.
Когда я стоял посреди развалин Кноссаи Микен, вспо-
минались ли мне школьные учебники, надзиратели-учителя и
их очаровательные басни? Нет. Я вспоминал те истории, ко-
торые прочел ребенком; я узнавал иллюстрации тех книг, ко-
торые казались мне навеки позабытыми, я думал о наших улич-
ных спорах и поразительных размышлениях, которым мы с
удовольствием предавались. Я вспомнил свои собственные
размышления обо всех этих непостижимых, захватывающих
темах, связанных с прошлым и будущим. Вглядываясь в доли-
ну Аргоса под Микенами, я пережил вновь — и с какой остро-
той! — историю аргонавтов. Рассматривая циклопические сте-
ны Тиринфа, я вспомнил крохотное изображение этой стены
в одной из моих чудесных книг — оно в точности соответ-
ствовало представшей предо мной реальности. В школе ни
один учитель истории никогда даже и не пытался оживить
для нас эти прославленные эпохи прошлого, в которые лю-
бой ребенок входит с легкостью, едва лишь обретает способ-
ность читать. С какой детской верой отважный исследова-
тель совершает свое трудное дело! Мы ничему не научились
от педагогов. Истинные наставники — авантюристы и бро-
дяги, люди, которые ныряют с головой в живую плазму исто-
рии, легенды, мифа.
Только что я говорил о мире, который могли бы со-
здать юные, если бы им дали шанс. Я неоднократно замечал,
как пугает родителей сама мысль о воспитании ребенка в со-
ответствии со своими собственными понятиями о жизни. Я
пишу эти строки и вспоминаю очень важный разговор на эту
тему, который произошел между мной и матерью моего пер-
вого ребенка. Это было на кухне нашего дома, и все началось
ганРШТОр--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------9^
с того, что я стал горячо доказывать, как бесполезно и глупо
отправлять ребенка в школу. Необыкновенно увлекшись, я
вскочил из-за стола и принялся расхаживать взад и вперед по
маленькой кухне. Внезапно я услышал, как она почти в ужасе
спрашивает: «Но с чего же ты начнешь? Как?» Я был настолько
погружен в свои мысли, что понял весь смысл ее слов bien еп
retard*. Расхаживая взад и вперед с опущенной головой, я ока-
зался напротив двери, ведущей в прихожую, и лишь тут слова
ее достигли моего сознания. Тут же мой взгляд задержался на
маленьком сучке на панели двери, и я заорал: «Как это с чего?
Да со всего!» И, ткнув пальцем в сучок, я разразился таким
блестящим, сокрушительным монологом, что она даже пик-
нуть не посмела. Должно быть, я ораторствовал не менее по-
лучаса, сам не зная толком, что говорю, настолько овладел
мною поток слишком долго сдерживаемых идей. Речь моя
была сдобрена перцем, если можно так выразиться, ибо па-
мять о пережитом в школе возродила прежние раздражение
и отвращение. Начав с этого маленького сучка, я объяснил,
откуда он взялся и что означает, а затем шагнул или, вернее,
ринулся в настоящий лабиринт знания, инстинкта, мудрости,
интуиции и опыта. Все столь божественно взаимосвязано, так
прекрасно согласовано — отчего же воспитание ребенка счи-
тается исключением? Все, чего мы касаемся, что видим, обо-
няем или слышим, мы всегда в выигрыше. Словно нажимаешь
на кнопку, которая открывает магические двери. Все проис-
ходит само собой, порождая собственную силу сцепления и
инерцию. Нет никакой нужды «готовить» ребенка к уроку:
урок сам по себе нечто вроде колдовства. Ребенок рвется к
знанию: он буквально томим голодом и жаждой его, которые
стремится утолить. И так же поведет себя взрослый, если толь-
ко мы развеем поработившие его гипнотические чары.
Чтобы понять, каких высот может достичь учитель,
как далеко может он пойти и какие способности высвободить,
следует обратиться к истории Элен Келлер40, в которой про-
снулось желание учиться. Ее наставницей была мисс Салли-
вен — великий педагог. Иметь дело с глухонемой и слепой уче-
ницей — что может быть труднее! Сотворенное ею чудо было
* С большим опозданием (фр.).
fRHP^lH/i/1gp------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ---------------------Q7
рождено любовью и терпением. Терпение, любовь, понима-
ние. Но прежде всего терпение. Кто не прочел о поразитель-
ной жизни Элен Келлер, тот пропустил одну из величайших
глав в истории образования.
Когда я читал о Сократе и школе перипатетиков, ког-
да позднее в Париже бродил по местам, над которыми витает
тень Данте (в те времена университетский курс обучения не
замыкался в четырех стенах... в этом квартале, недалеко от
Нотр-Дам, есть улица, получившая название от соломы, слу-
жившей постелью ревностным школярам Средневековья),
когда читал о происхождении нашей почты и роли, которую
в этом сыграли студенты университета (они работали курье-
рами), когда думал об очень похожем образовании, которое
нечаянно получил в таких местах, как Юнион-сквер и Мэди-
сон-сквер, где витийствуют уличные ораторы, когда вспоми-
нал о героической и, в сущности, воспитательной роли, кото-
рую сыграли в общественной сфере такие люди, как Элиза-
бет Гэрли Флинн41, Карло Треска, Джованитти, Большой Билл
Хейвуд, Джим Ларкин, Хьюберт Харрисон и им подобные, то
все более и более убеждался, что мальчишками мы самостоя-
тельно выбрали правильный путь: мы почувствовали, что об-
разование — это живой процесс, который происходит в самой
гуще жизни и в борьбе с жизнью. И я ощутил себя ближе к
Платону, Пифагору, Эпиктету, Данте, чем ко всем прославлен-
ным людям, когда-либо появившимся до или после них. Когда
мальчик-индус, рассыльный телеграфной компании, расска-
зал мне о знаменитом «Шантиникетане» («Обитель мира»)
Тагора, когда я прочел о солнечном доме Рамакришны, когда
я вспомнил о святом Франциске и его птицах, то мне стало
ясно, что мир устроен неправильно и существование его в
нынешнем виде является настоящим бедствием. Нас держали
за запертыми дверьми, в гадких помещениях, на жестких ска-
мьях, под суровыми и враждебными взглядами учителей, мы
были обмануты, преданы, искусственно задержаны в росте,
замучены. A bas les ecoles! Vive le plein air!* Скажу еще раз, не
боясь повториться: я твердо намерен прочесть «Эмиля». Какое
имеет значение, что теории Руссо потерпели фиаско? Я буду
й Долой школы! Да здравствует свежий воздух! (фр.).
4 «Книги в моей жизни»
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ 9g
читать его, как труды Феррера, Монтессори, Песталоцци и
всех остальных. Что угодно, лишь бы вбить клин в нашу ны-
нешнюю систему, которая плодит ослов, идиотов, неудачни-
ков, марионеток, фанатиков и слепых поводырей для слеп-
цов. Если нельзя иначе, то позвольте нам выбрать джунгли!
«Да будет ведома тебе судьба человека! Не-
избежно она настигнет тебя, и ты заснешь. Но так-
же неизбежно проснешься ты и будешь жить снова,
и снова заснешь, и так будет продолжаться, пока сме-
няют друг друга эпохи, пространства и времена, пока
один эон сменяется другим, пока мир не умрет, и не
умрут иные миры, и не останется ничего, кроме Духа,
который и есть Жизнь...»
Так говорит Аиша в гробнице Кора.
Любого мальчишку чрезвычайно интересует такая
фраза, как эта: «И не останется ничего, кроме Духа, который
и есть Жизнь». Если его отправляли в церковь, как в школу,
он много слышал, что говорят о Духе с амвона. Но к словам,
услышанным с амвона, остаешься глух. Только позднее, когда
просыпаешься — через двадцать, тридцать, сорок лет, — слова
Евангелия обретают глубину и значение. Церковь не имеет
никакого отношения к другим сферам мальчишеской жизни.
Из этой дисциплины, из этого обучения сохраняется только
устрашающее, величественное звучание английской речи,
достигшей полного своего расцвета. Все остальное — сумяти-
ца и хаос. Нет посвящения, подобного тому, которое прохо-
дит обыкновенный «дикарь». И нет никакого духовного раз-
вития. Мир часовни и мир улицы никак не соприкасаются, они
четко отделены друг от друга. Слова и поведение Христа об-
ретают смысл, лишь когда человек познал горе, отчаяние и
тяжкий труд, когда ощутил себя одиноким, покинутым, всеми
преданным и заброшенным.
Однако каждый мальчишка инстинктивно угадывает,
что есть нечто за пределами его мира — в горних высях и в
глубинах времени. Всего несколько лет назад он сам жил толь-
ко в Духе. Он имеет личность, которая была явлена при рож-
дении. Он сражается, чтобы сохранить эту драгоценную лич-
ность. Он повторяет ритуалы своих первобытных предков,
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ----------------Q9
переживает битвы и испытания мифических героев, образу-
ет собственный тайный орден — с целью сохранить священ-
ную традицию. Родители, учителя и священники не играют
никакой роли в этой жизненно важной для юных сфере. Ог-
лядываясь назад на свои детские годы, я чувствую себя точно
так же, как если бы принадлежал к исчезнувшему колену Из-
раиля. Некоторые — примером может служить Ален Фурнье и
его «Большой Мольн»42 — просто не могут выйти из этого тай-
ного ордена юных. Набивая синяки при каждом соприкоснове-
нии с миром взрослых, они приносят себя в жертву грезам и
мечтам. Особенно страдают они, столкнувшись с любовью.
Иногда они оставляют нам небольшую книжку — завет истин-
ной и древней веры, который мы читаем со слезами на гла-
зах, изумляясь колдовскому очарованию, сознавая, но созна-
вая слишком поздно, что мы вглядываемся в самих себя, что
плачем над собственной судьбой.
Более чем когда-либо, я убеждаюсь, что в определен-
ном возрасте просто необходимо перечитывать книги своего
детства и юности. Иначе мы сойдем в могилу, так и не узнав,
что из себя представляем и как прожили свою жизнь.
«У матери нашей земли — каменное сердце,
и камни дает она детям своим для их повседневного
пропитания. Камни для еды, и горькую воду для уто-
ления жажды, и удары плетьми — для лучшего вскар-
мливания».
Мальчик задается вопросом, верно ли это. Подобные
мысли приводят его в смятение и заставляют страдать. У него
вновь возникают вопросы, когда он читает, что «из добра про-
исходит зло, а из зла — добро». Хотя он привык к таким речам
из уст Аиши, мысль эта смущает его. О подобных вещах он
почти ничего не слышал. Он догадывается, что оказался в
некоем загадочном храме.
Но до самых глубин потрясают его объяснения Аиши,
что власть ее держится не на силе, а на страхе, возглас ее:
«Царство мое порождается воображением». Что это значит — во-
ображением? Он прежде не слышал о «безымянных законода-
телях мира». И хорошо, что не слышал. Здесь есть и другая
мысль, которая действует еще сильнее, поскольку возносит
4*
^ПЧИи,,,,^------книги в моги жизни-------------
нас над миром и всеми проблемами, связанными с господством
над ним. Здесь есть намек — по крайней мере для мальчика! —
на то, что лишь человек, осмелившийся хотя бы вообразить
поразительные возможности жизни, способен полностью
осознать их. И в душу его закрадывается подозрение — пусть
даже и мимолетное, — что старость, смерть, зло, грех, урод-
ство, преступление и безысходность являют собой ограниче-
ния, измышленные человеком и навязанные им самому себе,
а также другим людям... В этот краткий миг сотрясаешься всем
существом своим. Начинаешь все подвергать сомнению. Не-
зачем и говорить, что в результате тебя поднимают на смех и
осыпают насмешками. «Ты глуп, сын мой!» Вечный припев.
Затем наступает черед сходных конфликтов с миром
книг — чем дальше, тем больше. Некоторые из них потрясают
даже сильнее, и смысл их невозможно постигнуть. Некоторые
могут привести на грань безумия. И ни один никогда не про-
тянет руку помощи. Нет, чем дальше продвигаешься, тем бо-
лее становишься одиноким. Ты словно нагой младенец, бро-
шенный в пустыне. В конечном счете ты либо сходишь с ума,
либо приспособляешься. В этот момент раз и навсегда реша-
ется судьба драмы под названием «личность». В этой точке
бросают бесповоротный жребий. Ты присоединяешься к дру-
гим — или бежишь в джунгли. Переход от мальчика к мужу,
отцу, кормильцу семьи, затем судье — кажется, все это совер-
шается в мгновение ока. Каждый старается, как может, —
обычное оправдание. Тем временем жизнь уходит от нас.
Изогнув спину, чтобы нас удобнее было ударить ремнем, мы
способны пролепетать лишь несколько слов благодарности
и признательности тем, кто преследует нас. И остается толь-
ко одна надежда — самому стать тираном и палачом. Из «Ме-
ста Жизни», где мальчиком ты имел свое место, вступаешь в
Могилу Смерти, той единственной смерти, от которой чело-
век имеет право обороняться и получить избавление от нее —
смерти в жизни.
«Есть только одно бытие, один закон и одна вера, как
есть только одна раса людей», — сказал Элифас Леви43 в своей
прославленной книге «История магии».
Не буду опрометчиво утверждать, что мальчик пони-
мает подобное суждение, но хочу сказать, что он гораздо бли-
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
W4-
же к этому пониманию, чем так называемый «мудрый» взрос-
лый. У нас есть все основания верить, что этой мыслью был
одержим чудо-ребенок Артюр Рембо, этот сфинкс современ-
ной литературы. В посвященном ему исследовании* я окрес-
тил его «Колумбом Юности». Я чувствовал, что эта сфера при-
надлежит только ему. Не пожелав отречься от видения исти-
ны, мелькнувшего перед его глазами еще в отроческие годы,
он отвернулся от поэзии, порвал со своими собратьями и,
избрав жизнь, полную тяжкого труда, фактически совершил
самоубийство. В аду Адена он вопрошает: «Что я здесь делаю?»
В знаменитом «Письме Ясновидца» мы находим отголоски той
идеи, которую Леви сформулировал следующим образом: «Уже
в ближайшем будущем люди, возможно, поймут, что видение —
это, в сущности, говорение, а осознание света — сумерки веч-
ной жизни бытия». Именно в этих сумерках проводят дни свои
многие мальчишки. Что ж удивляться, если они присваивают
некоторые книги, изначально предназначенные для взрослых?
Говоря о Дьяволе, Леви утверждает: «Мы должны по-
мнить, что все, имеющее имя, существует; высказывание мо-
жет быть сделано впустую, но само по себе оно не является
пустым и всегда имеет значение». Обычный взрослый с тру-
дом воспринимает подобное суждение. Даже писатель, осо-
бенно «культурный» писатель, для которого слово вроде бы
священно, считает его неприятным. С другой стороны, если
объяснить подобное суждение мальчику, он увидит в нем исти-
ну и смысл. Для него ничто не происходит «впустую», и ничто
не кажется ему слишком невероятным или чудовищным — усво-
ить можно все. Наши дети чувствуют себя как дома в мире,
который нас, похоже, ошеломляет и ужасает. Я никоим обра-
зом не имею в виду садистское направление, выдвинувшееся
сейчас на первый план. Я имею в виду, скорее, неизвестные
миры микрокосма и макрокосма, чье проникновение в нашу
собственную хрупкую реальность становится сейчас угнетаю-
щим и угрожающим. Наши выросшие мальчишки, ученые,
разглагольствуют о неизбежном завоевании Луны, тогда как
наши дети уже путешествуют далеко за ее пределами. Они го-
* Публиковалось выпусками в ежегодных антологиях «Нью Ди-
ректив IX» и «Нью Директив XI» (примеч. автора).
‘М-------------КНИГИ 8 МОЕЙ ЖИЗНИ------------
товы в любой момент отправиться на Вегу — и дальше. Они
взывают к нашему будто бы превосходящему интеллекту, умо-
ляя нас дать им новую космогонию и новую космологию. В них
растет неприятие наших наивных, ограниченных, устарелых
теорий о строении Вселенной.
Сердце Рембо, можно сказать, разбилось от горя из-за
того, что он потерпел полную неудачу в попытке увлечь своих
собратьев-поэтов к новому, истинно современному: и тогда он
отрекся от желания создать новые небеса и новую землю.
Причину этого мы теперь знаем. Тогда еще не пришло время.
Кажется, и сейчас еще не пришло. (Хотя мы должны все боль-
ше и больше остерегаться всех «мнимых» препятствий, барь-
еров, помех.) Ритм времени убыстрился настолько, что это
выходит за пределы понимания. Мы продвигаемся — с устра-
шающей скоростью — к тому дню, когда прошлое, настоящее
и будущее сольются воедино. Грядущее тысячелетие по своей
продолжительности будет отличаться от любой другой про-
шедшей эпохи. Оно уподобится мгновению.
Но вернемся к роману «Она»... Глава, в которой Аиша
сгорает в огне жизни, — поразительный образец писательско-
го мастерства! — опалила мою душу. До такой степени, что,
когда я просыпался, тут же вспоминал ее. Именно из-за этой
жуткой, душераздирающей сцены книга Хаггарда столько лет
жила со мной. Иногда мне бывало трудно вызвать ее из глу-
бин памяти — и, полагаю, причиной тому был внушенный ею
ужас. Читая те немногие страницы, на которых Хаггард опи-
сывает смерть Аиши, испытываешь всю гамму чувств. Ибо он
описывает не смерть, а отречение. Быть свидетелем такого
зрелища — Природы, повелевающей своей жертве вернуть ук-
раденную у нее тайну, — это воистину счастье. А возвращаясь
к истокам этого события, ощущаешь, как усиливается чувство
благоговейного страха, заложенного в самые основы нашего
бытия. В ожидании чуда нас принуждают стать участниками
катастрофы, выходящей за пределы человеческого понима-
ния. Позвольте мне напомнить, что эта уникальная в своем
роде смерть происходит в Месте Жизни. Жизнь и смерть,
говорит нам Хаггард, очень близки друг к другу. Возможно,
он дает нам понять, что жизнь и смерть близнецы: только один
раз дано нам испытать чудо жизни, и только один раз — чудо
-----КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ---------------
смерти. А все, что случается между ними, подобно поворотам
колеса, вечному кружению во внутренней пустоте и нескон-
чаемому сну — ибо вращение колеса не имеет ничего общего с
движением, давшим ему импульс.
Райдер Хаггард неспешно, но искусно раскрывает пе-
ред нами это загадочное существо — Аишу. Ее нетленная кра-
сота, ее кажущееся бессмертие, ее вековечная мудрость, сила
ее волшебства и чар, ее власть над жизнью и смертью — во
всем этом можно увидеть изображение души Природы. Под-
держивает Аишу и одновременно сжигает ее вера в то, что
она когда-нибудь воссоединится со своим возлюбленным. Кто
же может быть ее возлюбленным как не Святой Дух? Лишь
такой дар может принять душа, одаренная несравненной жаж-
дой, терпением и стойкостью. Любовь, способная сама по себе
преобразовать душу Природы, есть божественная любовь.
Время теряет смысл, когда душа и дух разъединены. Величие
обоих может проявиться только в слиянии. Человек — един-
ственное создание, обладающее двойственной природой, —
остается загадкой для себя самого, вращаясь вместе с коле-
сом жизни и смерти, пока не проникает в тайну личности. И
ключ к тайне дает ему драма любви — высшая драма, которую
только может он пережить. Один закон, одно бытие, одна
вера, одна раса людей. Именно так! «Смерть означает отсече-
ние от бытия, а не прекращение его». В своей неспособности
преклониться перед жизнью, человек отсекает себя от нее.
Аиша, казавшаяся бессмертной, отсекла себя от жизни, когда
отреклась от живущего в ней духа. По воле самой Аиши Кал-
ликрат — возлюбленный, вторая душа — был убит, ибо оказал-
ся не способен вынести величие ее души при первом взгляде
на нее. Наказанием за это кровосмесительное убийство стало
заточение. Блистающая красотой, силой, мудростью и юнос-
тью Аиша обречена ждать, пока ее Возлюбленный не явится
вновь во плоти. Бесчисленные эпохи, промелькнувшие меж-
ду этими двумя событиями, подобны периоду, который отде-
ляет одно воплощение от другого. Темница Аиши — это пеще-
ры Кора. Здесь она так же отделена от жизни, как душа в пред-
дверии ада. И в этом же ужасном месте находится Калликрат —
вернее, сохранившаяся оболочка ее бессмертной любви. Его
образ не покидает ее. Собственница в жизни, Аиша остается
----книпимюнЮнмзни----------.... ]Q4
собственницей и в смерти. Ревность, проявившаяся в тирани-
ческом приказе, в ненасытной жажде власти, сгорает в ней
при ярком свете погребального костра. Ей словно бы дается
время, чтобы пересмотреть свое прошлое, взвесить свои дея-
ния, мысли и чувства. Бесконечное время для подготовки к
единственному уроку, который она еще не усвоила, — уроку
любви. Подобная божеству, она уязвима куда больше, чем са-
мый жалкий из смертных. Ее вера рождена отчаянием, но не
любовью, не пониманием. Эта вера будет подвергнута жесто-
чайшему из испытаний. Обволакивающий ее покров, сквозь
который не проникал ни один смертный мужчина — речь идет
о ее божественной девственности, — будет совлечен, сорван с
нее в решающий момент. Тогда она поймет себя. Тогда, открыв-
шись для любви, соединит душу и дух. Тогда она будет готова к
чуду смерти — той смерти, что приходит один раз. С прихо-
дом этой окончательной смерти она вступит в бессмертную
сферу бытия. И не станет Исиды, которой она поклялась в
вечной преданности. Преданность, преображенная любовью,
сольется с пониманием, затем со смертью, затем с божествен-
ным бытием. Тем, что всегда было, всегда будет и от века есть
в настоящем. Лишенная имени, времени, определения при-
рода истинной личности поглощается подобно тому, как дра-
кон глотает свой хвост.
Кратко суммировать самые яркие черты этого вели-
кого романа и в особенности предлагать собственную интер-
претацию темы означает совершить несправедливость по от-
ношению к автору. Но в Райдере Хаггарде есть двойствен-
ность, которая меня в высшей степени интригует. Этот чело-
век — вполне земной, с традиционными привычками и орто-
доксальными убеждениями, но вместе с тем переполненный
любопытства и чрезвычайно терпимый, обладающий боль-
шой жизненной силой и практическим умом, молчаливый и
сдержанный, одним словом, англичанин до мозга костей —
через свои «романы» раскрывает скрытую натуру, скрытую
сущность и поразительные скрытые познания. Его манера
писать эти романы — очень быстро и, если можно так выра-
зиться, ни на секунду не переставая размышлять, — дает ему
возможность легко и глубоко проникать в собственное под-
сознание. Благодаря этому он словно бы нашел способ пока-
ГЙНР|^1и/к1ер
ЛНИГИ&МОЕЙЖИЗНИ
105
зать живую плазму своих предыдущих воплощений. Плетя
кружева своих историй, он позволяет герою свободно фило-
софствовать, позволяя тем самым читателю увидеть отблес-
ки и вспышки своих истинных мыслей. Однако его дар рас-
сказчика слишком велик для того, чтобы он мог придать глу-
бочайшим своим размышлениям насыщенную форму и подо-
бающий размах, которые сумели бы разрушить чары самого
повествования.
Эти краткие суждения предназначены читателю, ко-
торый, возможно, не знает романа «Она» и его продолжения
«Аиша». Теперь позвольте мне рассказать о таинственных
нитях, опутавших одного мальчика — а мальчиком этим был я
сам — и, несомненно, сформировавших его, хотя сам он этого
не сознавал. Я уже говорил, что Елена Троянская никогда не
была для меня реальной. Конечно, я прочел о ней раньше,
чем мне попалась в руки «Она». В детстве я не мог оторваться
от книг, имевших отношение к золотым легендам Трои и Кри-
та. Благодаря сказкам, похожим на легенды, благодаря рома-
нам о короле Артуре и его рыцарях Круглого Стола я познако-
мился с другими легендарными и бессмертными красавица-
ми — например, с Изольдой. Я также хорошо знал об ужасаю-
щих деяниях Мерлина44 и других древних волшебников. Я ос-
воился даже с похоронными обрядами, распространенны-
ми в Египте и других местах. Я упоминаю об этом, желая пока-
зать, что сюжет Райдера Хаггарда отнюдь не стал для меня
первым потрясением. Я, можно сказать, был подготовлен к
нему. Но либо из-за его искусства рассказчика, либо из-за того,
что он выбрал верный тон и доступный мальчику уровень по-
нимания, либо в силу всех этих факторов в сочетании стрела
впервые достигла заранее намеченной цели. Несколько раз
меня пронзило насквозь: в Месте Любви, в Месте Красоты, в
Месте Жизни. Но смертельную рану я получил в Месте Жиз-
ни. В точности, как Аиша, которая принесла возлюбленному
смерть вместо жизни и тем самым обрекла себя на долгое ис-
купление, я, видимо, пережил свою «маленькую» смерть, ког-
да закрыл эту книгу сорок пять лет назад. Ушли — казалось,
навсегда — мои видения Любви, Вечной Красоты, Отречения
и Самопожертвования, Вечной Жизни. Однако и я, подобно
Рембо, могу вослед поэту-провидцу сказать о моих видениях:
^"Р-Штср---------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
«Я видел их!» Аиша, сгоревшая в поглотившем ее огне у самого
источника и родника жизни, забрала с собой в преддверие ада
все, что было для меня святым и бесценным. Лишь один раз
дано испытать чудо жизни. Смысл этих слов я постигаю мед-
ленно, очень медленно. Вновь и вновь я восстаю против книг,
против жестокого опыта, против самой мудрости, как и про-
тив Природы и Бог знает чего еще. Но я всегда возвращаюсь,
отступая порой от самого края роковой пропасти.
«Кто не сумел стать полностью живым в этой жизни,
не станет таким и по смерти»*. Я верю, что этот смысл сокрыт
во всех религиозных учениях. «Умереть, — говорит Гуткинд, —
означает быть отсеченным, а не прерванным». От чего отсечен-
ным? От всего: от любви, деятельности, мудрости, опыта — но
прежде всего от самого источника жизни.
Юность — это лишь одна разновидность бытия. Не
единственная, но жизненным образом связанная с миром духа.
Поклоняться юности, а не самой жизни столь же пагубно, как
поклоняться власти. Одна мудрость обновляется бесконечно.
Но современный человек мало что знает о жизни-мудрости.
Он потерял не только свою юность, но и свою невинность.
Он цепляется за иллюзии, идеалы, верования.
В главе под названием «Что мы увидели», которая и
сейчас действует на меня столь же сильно, как много лет на-
зад, герой-рассказчик, став свидетелем того, как Аиша сгоре-
ла в огне жизни, размышляет следующим образом: «Аиша, за-
живо погребенная в могиле, ожидающая в течение многих
эпох прихода возлюбленного, совсем немного изменила по-
рядок вещей. Но Аиша, сильная и счастливая в любви, в блес-
ке своей бессмертной юности, божественной красоты, мощи
и извечной мудрости, могла бы произвести подлинную рево-
люцию в обществе и даже, быть может, изменила бы судьбу
Человечества». И он выносит ей приговор, о котором я долго
размышлял: «Ибо она нарушила вечный закон и, как ни была
сильна, возвратилась в небытие...»
Тут сразу приходят на ум великие герои мифов, легенд
и истории, которые пытались произвести революцию в об-
ществе и тем самым переделать судьбу человека: Люцифер,
* «Совершенный коллектив» Эриха Гуткинда (примеч. автора).
КНИГИВМОЕЙЖИЗНН
W
Прометей, Эхнатон, Ашока, Иисус, Магомет, Наполеон... Осо-
бенно выделяется среди них Люцифер, Князь Тьмы, самый
блистательный революционер из них всех. За его «преступле-
ние» платит каждый. Однако их всех почитают. Я твердо верю,
что мятежник ближе к Богу, чем святой. Ему дана власть над
темными силами, которым мы должны подчиняться, пока нас
не озарит свет истины. Возвращение к источнику, единствен-
ная революция, имеющая значение для человека, есть высшая
цель человека. Это революция, которая может совершиться
только внутри его существа. В этом истинный смысл стреми-
тельного погружения в поток жизни, ощущения полноты бы-
тия, пробуждения, обретения подлинной личности.
Личность!Вот слово, о котором я непрестанно думал,
перечитывая Райдера Хаггарда. Именно загадка личности ста-
ла причиной того, что надо мной обрели власть такие книги,
как «Луи Ламбер»45, «Серафита», «Подстрочник Кабесы де
Вака», «Сиддхартха». Я начал свою писательскую карьеру с
намерением рассказать правду о себе. Какое глупое самодо-
вольство! Что может быть более вымышленным, нежели ис-
тория чьей-либо жизни? «Мы ничему не учимся, когда читаем
[Винкельман], — сказал Гете, — мы становимся чем-нибудь». Точ-
но так же и я могу сказать: мы ничего не открываем о себе,
говоря правду, но иногда мы постигаем себя. Я полагал, что
даю, тогда как на самом деле получал.
Почему в своих сочинениях я придаю такое значение
грубому, повторяющемуся житейскому опыту? Не пускаю ли я
пыль в глаза? Открываю я себя или нахожу? В сфере секса я,
кажется, поочередно теряю и нахожу себя. Конфликт, кото-
рый, если не скрывать его, несомненно затухает, — это конф-
ликт между Духом и Реальностью. (К слову сказать, «Дух и
Реальность» — это название книги моего кровного брата, ко-
торого я обнаружил совсем недавно.) Долгое время реальнос-
тью для меня была Женщина. Иначе говоря — Природа, Миф,
Страна, Мать, Хаос. Я много рассуждаю — и читатель, конеч-
но, изумляется этому — о романе под названием «Она», совсем
забыв, что посвятил лучшую часть своей автобиографии «Ей».
Как много от книги «Она» в «Ней»! Вместо великих гробниц
Кора я описал бездонный черный колодец. Как и в книге
«Она», отчаянным «Ее» стремлением было подарить мне
’^РЧИи.чер------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
жизнь, красоту, власть и превосходство над другими — пусть
лишь через магию слов. И «Ее» судьбой также было бесконеч-
ное самопожертвование, ожидание (и в каком страшном смыс-
ле слова!) возвращения Возлюбленного. И если «Ее» стремле-
ние завершилось тем, что я встретился со смертью в Месте
Жизни, разве не произошло это также из-за страха и ревнос-
ти? В чем секрет Ее ужасной красоты, Ее пугающей власти над
другими, Ее презрения к угодливым поклонникам? В желании
искупить свое преступление. Что за преступление? Да ведь она
похитила мою личность в тот самый момент, когда я готов был
обрести ее вновь. В Ней я жил так же истинно, как образ уби-
енного Калликрата жил в уме, сердце и душе Аиши. Неким
странным, окольным путем, посвятив себя цели обессмертить
Ее, я убедил себя, что даю Ей Жизнь в обмен на Смерть. Я
думал, что смогу воскресить прошлое, оживить его, сделать
истинным. О суета, суета! Все, чего я добился, — это разбере-
дил нанесенную мне рану. Рана эта до сих пор кровоточит, и
боль от нее напоминает мне, кем я был. Вижу ясно, что не был
тем, не был этим. «Небытность» яснее, чем «бытность». Я вижу
смысл долгой моей одиссеи — и узнаю всех Цирцей, держав-
ших меня в рабстве. Я обрел отца — и того, который во плоти,
и того, кто не может быть назван по имени. И понял, что отец
и сын — одно. И более, неизмеримо более: понял наконец что
все есть одно.
В Микенах, стоя перед могилой Клитемнестры, я пе-
режил вновь древние греческие трагедии, которые насыща-
ли меня больше, чем великий Шекспир. Карабкаясь вниз по
скользким ступеням в колодец, описанный мною в книге о
Греции46, я ощутил тот же ужас, какой пережил мальчиком,
спускаясь в недра Кора. Мне казалось, что я стою перед мно-
гими бездонными колодцами, смотрю на многие гробницы.
Но по сию пору еще больше потрясает меня и внушает трепет
воспоминание о том, что, когда бы ни приходилось мне со-
зерцать Красоту, особенно красоту женщины, я всегда испы-
тывал чувство страха. Страха и еще нечто вроде ужаса. Отку-
да этот ужас? Смутное воспоминание о том, что я был другим,
чем сейчас, что был (некогда) способен получить благослове-
ние красоты, дар любви, Божью истину. Разве не спрашиваем
мы себя порой, отчего в великих героинях любви во все века
-----книги В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------W9
есть нечто роковое? Отчего их смерть кажется такой логич-
ной и естественной, отчего склонны они к преступлению,
отчего вскормлены злом? В романе «Она» есть одна особенно
пронзительная фраза, которую произносит Аиша в тот мо-
мент, когда понимает, обретя своего Возлюбленного, что фи-
зическая близость между ними пока невозможна. «Я еще не
могу стать твоей, ибо мы с тобой разные, и внутренний свет
мой опалит тебя, и, быть может, уничтожит». (Я бы отдал все,
чтобы узнать, как воспринял эти слова, когда прочел их маль-
чиком!)
Сколько бы я ни распространялся о сочинениях других,
я неизбежно возвращаюсь к одной и единственной книге — кни-
ге обо мне самом.
«Могу ли я, — говорит Мигель де Унамуно47, — быть
таким, каким сам себя считаю или таким, каким другие счи-
тают меня? И эти строки становятся исповедью перед лицом
неизвестного и непостижимого во мне, неизвестного и не-
постижимого для меня. И я создаю легенду, где должен похо-
ронить себя».
Эти строки находятся на форзаце «Черной весны» —
книги, которая выражает меня самого куда больше, чем дру-
гие из уже написанных мною или будущих моих книг. Я обе-
щал себе создать книгу как памятник Ей, я собирался открыть
в этой книге «тайну» — но у меня хватило смелости начать эту
книгу лишь восемь лет назад. А затем, едва начав, отложил ее
еще на пять лет. Краеугольным камнем этого монументально-
го сооружения должен был стать «Тропик Козерога». Но он
больше похож на вестибюль или прихожую. По правде гово-
ря, я написал эту ужасную книгу* в голове, когда набрасывал
(в течение примерно восемнадцати часов подряд) подробный
план или заметки, в которых заключалось основное содержа-
ние вещи. Я наметил этот таинственный план главного свое-
го труда в период краткой разлуки — с «Ней». Я был совершен-
но одержим и пребывал в полном отчаянии. Сейчас исполни-
лось почти двадцать три года с момента, когда я завершил этот
предварительный проект. Тогда я не хотел писать ничего дру-
гого, кроме этой грандиозной книги. Она должна была стать
* «Роза Распятия» {примеч. автора).
f^miep---------книгиамоейжизни-------------H9
Книгой Моей Жизни — моей жизни с Ней. Из каких порази-
тельных, невообразимых поворотов состоит наша жизнь! Вся
она — странствие, вся она — поиск. Мы даже не сознаем свою
цель, пока не достигаем ее и не сливаемся с ней. Употребляя
слово «реальность», мы имеем в виду миф и легенду. Говоря о
созидании, погребаем себя в хаосе. Мы не знаем, откуда при-
шли, куда идем и даже кто мы есть. Мы направляем парус к
золотым берегам, мчимся порою, словно «стрелы вожделе-
ния», и прибываем к месту назначения, покрытые славой удач-
ных свершений — или попадаем в недоступную пониманию
бесформенную груду, из которой была выдавлена сама сущ-
ность жизни. Но пусть нас не обманывает слово «провал», ибо
оно неотделимо от многих прославленных имен — это не что
иное, как проклятие писательства и символ мученичества.
Когда славный доктор Гаше написал Тео, брату Ван Гога, что
по отношению к Винсенту нельзя применить выражение «лю-
бовь к искусству», что в его случае речь, скорее, идет о «муче-
ничестве» в искусстве, мы всем сердцем осознаем, что Ван Гог
был собой одним из самых великолепных «провалов» в исто-
рии искусства. Точно так же, когда профессор Дандьё утверж-
дает, что Пруст был «самым живым из мертвецов», мы сразу
понимаем, что этот «живой труп» замуровал себя, чтобы об-
нажить абсурдность и пустоту нашей лихорадочной деятель-
ности. Луч света из «убежища» Монтеня прошел сквозь века.
Книга «Конченый человек» Папини привела меня в крайнее
возбуждение и помогла мне изгнать из головы всякие мысли о
поражении. Как Жизнь и Смерть, успех и поражение очень
близки друг к другу.
Наша великая удача состоит в том, что мы порой не
можем правильно истолковать свою судьбу, — до тех пор, пока
она нам не откроется. Мы часто добиваемся цели помимо соб-
ственной воли. Мы пытаемся обойти болота и джунгли, при-
лагаем безумные усилия, чтобы избежать диких мест или пус-
тыни (одной и той же), неотступно следуем за вождями, по-
клоняемся разным богам вместо Одного и Единственного,
плутаем в лабиринте, летим к далеким берегам и говорим на
чужих языках, принимаем чужие обычаи, условности и нра-
вы, но при этом всегда движемся в направлении истинной
нашей цели, до последнего мгновения сокрытой от нас.
f M -----------КНИОШЮЕЮКИЗНИ---------------Щ-
V
ЖОН ЖИОНО
ВПЕРВЫЕ Я НАТОЛКНУЛСЯ НА СОЧИНЕНИЯ ЖИОНО В
скромном магазине канцелярских товаров на одной из улиц
Алезии. Дочь хозяина — дай ей Бог здоровья! — буквально
навязала мне книгу под названием «Да пребудет моя радость».
В 1939 году, после паломничества в Маноск вместе с другом
детства Жионо Анри Флюшером, тот купил для меня роман
«Голубой мальчик», который я прочел на корабле, плывущем
в Грецию. Я потерял оба этих французских издания во время
своих странствий. Тем не менее почти сразу же по возвраще-
нии в Америку я свел знакомство с Паскалем Ковиси, одним из
редакторов издательства «Викинг-Пресс», и благодаря ему по-
знакомился со всеми переводами Жионо на английский язык—
с грустью должен признать, весьма немногочисленными.
Время от времени я поддерживал переписку с Жио-
но, который продолжал жить там, где родился, в Маноске48.
Как часто я сожалел, что так и не встретился с ним, когда по-
сетил его дом, — он тогда отсутствовал, совершая пеший по-
ход по провинции, описанной в его книгах с таким глубоким
поэтическим воображением. Но хотя мне не довелось встре-
титься с ним во плоти, я могу сказать, что встретился с его
духом. И это могли бы повторить многие люди во всем мире.
Некоторые, полагаю, знают его только по экранизациям его
книг — «Жатва» и «Жена булочника». Еще никто не выходил
из кинотеатра после просмотра этих фильмов с сухими глаза-
ми. Посмотрев «Жатву», никто уже не может смотреть на бу-
ханку хлеба привычным взглядом. А после «Жены булочни-
ка» никому не придет в голову относиться к рогоносцам с пре-
жним оскорбительным легкомыслием.
Но это все пустые рассуждения...
Несколько секунд назад, с нежностью перелистывая
страницы его книг, я сказал себе: «Сделай подушечки пальцев
нежнее! Подготовься к великому делу!»
Вот уже несколько лет я проповедую евангелие — от
Жана Жионо. Я не утверждаю, что слова мои обращены к глу-
хим, я просто недоволен тем, что аудитория у меня слишком
гонр^ИЛЛ0р______] о
ограниченная. Не сомневаюсь, что я надоел нью-йоркскому
издательству «Викинг-Пресс», ибо я досаждаю им непрестан-
ными просьбами ускорить перевод сочинений Жионо. К сча-
стью, я могу читать Жионо на его языке и, рискуя показаться
нескромным, способен понять его диалект. Но я, как всегда,
продолжаю думать о множестве людей в Англии и в Америке,
которым приходится ждать, пока книги Жионо будут переве-
дены. Чувствую, что сумел бы ввести в постоянно растущие
ряды его поклонников бесчисленных читателей, которых
американские издатели отчаялись привлечь. Думаю, что су-
мел бы даже затронуть сердца тех, кто никогда о нем не слы-
шал — в Англии, Австралии, Новой Зеландии и других местах,
где говорят на английском языке. Но я, похоже, не способен
справиться с теми немногочисленными увертливыми типами,
которые, образно говоря, держат его судьбу в своих руках. Ни
логикой, ни страстными речами, ни статистическими данны-
ми и примерами не могу я поколебать позицию редакторов и
издателей в этой — моей родной — стране. Возможно, я добь-
юсь, чтобы Жионо перевели на арабский, турецкий и китайс-
кий раньше, чем сумею убедить его американских издателей
двинуть вперед дело, столь искренне ими начатое.
Перелистывая страницы книги «Да пребудет моя ра-
дость» — в поисках сноски к Ориону, «похожему на кружева
королевы Анны», — я обратил внимание на эти слова Боби,
главной героини романа:
«Мне никогда не удавалось что-то доказать
людям. Это любопытно. Меня за это всегда упрека-
ли. Мне говорили: «Никто не понимает, что ты име-
ешь в виду».
Никто не мог бы лучше выразить то, что я временами
ощущаю. Добавлю не без колебаний — Жионо также должен
был испытывать подобное чувство безысходности. Иначе я
не в состоянии объяснить, почему, несмотря на несокруши-
мую логику долларов и центов, с помощью которой всегда за-
тыкают мне рот издатели, книги его не могут с молниеносной
быстротой распространиться по всему континенту.
Меня невозможно убедить с помощью такой логики.
Мне можно заткнуть рот, но убедить меня нельзя. С другой
-----КНИГИАМОЕЙЖИЗНИ---------------Щ
стороны, должен признаться, что «формула успеха» — в том
смысле, как это понимают издатели, — мне неведома. Сомне-
ваюсь, чтобы и они ее знали. Кроме того, я не думаю, что та-
кой человек, как Жионо, поблагодарил бы меня за коммер-
ческий успех своих книг. Конечно, ему хотелось бы, чтобы его
читали. Какой автор этого не хочет? Подобно любому автору,
ему хотелось бы, чтобы его читали те, кто понимает, что он
хочет сказать.
Герберт Рид49 воздал ему красноречивую хвалу в га-
зетной статье, написанной во время войны. Он окрестил его
«крестьянином-анархистом». (Уверен, что тупым издателям
не пришло бы в голову использовать подобный ярлык в рек-
ламных целях!) Сам я не считаю Жионо крестьянином или
анархистом, хотя ни одно из этих наименований не являет-
ся, на мой взгляд, уничижительным. (Конечно, и Герберт Рид
так не думает.) Если Жионо анархист, то анархистами были
Эмерсон и Торо. Если Жионо крестьянин, то крестьянином
был Толстой. Однако мы не будем рассматривать эти вели-
кие фигуры под таким углом, в таком аспекте. Жионо обла-
гораживает крестьянина в своих книгах, Жионо расширяет
понятие анархизма в своих философских набросках. Когда
он заводит речь о таком человеке, как наш соотечественник
Герман Мелвилл, — в книге, названной «Приветствуя Мелвил-
ла» (которую издательство «Викинг-Пресс» отказывается пуб-
ликовать, хотя перевод у них уже имеется), мы очень близко
подходим к истинному Жионо — и, что даже важнее, к ис-
тинному Мелвиллу. Этот Жионо — поэт. Поэзия его рождена
воображением и раскрывается с такой же силой в его прозе.
Именно через поэзию Жионо раскрывает свою мощь, пле-
няя бесчисленных мужчин и женщин, независимо от их зва-
ния, классовой принадлежности, социального статуса или
профессии. Это наследие, завещанное ему родителями, в осо-
бенности, думаю, отцом, о котором он так нежно и так тро-
гательно написал в «Голубом мальчике». В его корсиканской
крови есть крепость, которая, подобно греческому вину, до-
бавленному к французской лозе, придает терпкий вкус и за-
пах галльскому наречию. Что же касается почвы, в которую
вросли его корни и истым патриотом которой он предстает
во всех своих творениях, то мне кажется, что лишь колдун
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ-------------И4
мог бы так описать ее. Подобно нашему соотечественнику
Фолкнеру, Жионо создал свое личное земельное владение —
мифическое владение, которое гораздо ближе к реальности,
чем книги по истории и географии. Это край, над которым
мощно пульсируют звезды и планеты. Это земля, где с людь-
ми «случается» то же, что много эонов тому назад случалось
с богами. Здесь по-прежнему можно встретить Пана. Почва
насыщена космическими соками. События «выявляются».
Происходят чудеса. И никогда автор не предает тех личнос-
тей, тех персонажей, что были рождены в глубинах его бога-
того воображения. Его мужчины и женщины имеют прото-
типов в легендах провинциальной Франции, в песнях труба-
дуров, в повседневных деяниях простых, никому не извест-
ных крестьян, в бесконечной цепи поколений от Карла Ве-
ликого до наших дней. В книгах Жионо мы встречаем мрач-
ные вересковые заросли Харди, красноречие цветов Лоурен-
са, бедных людей и очарование колдовского валлийского лан-
дшафта Артура Мейчена, свободу и ярость мира Фолкнера,
шутовство и распущенность средневековых мистерий. И все
это сочетается с языческим обаянием и чувственностью, ве-
дущими свое происхождение из мира Древней Греции.
«Оглянувшись на десять лет назад, на те
годы, которые предшествовали войне и означали
стремительное сползание к катастрофе, мы увидим,
что знаковыми фигурами на французской сцене
были тогда не люди типа Жида50 и Валери, не про-
чие соискатели лавров Академии, а крестьянин-
анархист Жионо, безупречный христианин Берна-
нос и суперреалист Бретон. Это фигуры знаковые
и позитивные, творческие в силу их склонности к
деструктивному, высоконравственные в их бунте
против современных ценностей. Внешне это лич-
ности совершенно непохожие, работающие в раз-
ных сферах, на разных уровнях человеческого со-
знания. Но в полном объеме этого сознания их ор-
биты пересекаются, и в таких точках соприкосно-
вения нет ничего компромиссного, реакционного,
упаднического — напротив, все в них предстает по-
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
зитивным, революционным и творческим в новом,
стойком мире»*.
Бунт Жионо против современных ценностей сквозной
нитью проходит через все его книги. В «Отказе от повинове-
ния», перевод которого появился, сколько мне известно, толь-
ко в маленьком журнале Джеймса Куни «Феникс», Жионо му-
жественно выступает против войны, против военного призы-
ва, против службы в армии. Подобные диатрибы не способ-
ствуют тому, чтобы автор обрел популярность в своей родной
стране. Когда начинается война, такой человек становится
меченым: все, что он говорит или делает, описывается в газе-
тах, преувеличивается, искажается, фальсифицируется. Имен-
но людей, болеющих душой за свою землю, поносят последни-
ми словами, обзывают «предателями», «ренегатами» или чем-
нибудь похуже. Вот бесстрастные суждения Жионо из романа
«Голубой мальчик» — они позволяют хотя бы немного понять
природу его бунта. Начинается этот пассаж так:
«Не помню, как зародилась наша с Луи Дави-
дом дружба. Говоря о нем сейчас, я уже не могу вспом-
нить мою чистую юность, очарование волшебников
и тогдашних дней. Я пропитался кровью. За преде-
лами этой книги осталась глубокая рана, которая сад-
нит у всех людей моего возраста. Поля этой страни-
цы испоганены гноем и мраком...
Если бы ты (Луи) погиб за что-то достойное,
если бы ты сражался за любовь или за кусок хлеба
для твоих малышей. Так ведь нет. Они сначала обма-
нули тебя, а потом убили на войне.
Скажи мне, что я должен делать с этой Фран-
цией, которой ты, похоже, помог сохраниться, да и
я сам делал то же самое? Что нам делать с ней — нам,
потерявшим всех наших друзей? Ах, если бы нам
пришлось защищать реки, холмы, горы, небеса, вет-
ры, дожди, я бы сказал: «С радостью. Это наша рабо-
та. Давайте сражаться. Все наше счастье в жизни за-
* Герберт Рид. Политики Неполитического. Лондон: Раутледж, 1946
(примеч. автора}.
-----КНШМАМОЕЙЖИЗНИ----------------
висит от этого». Нет, мы защищали поддельные на-
звания всего этого. Когда я вижу реку, то говорю:
«Это река». Когда я вижу дерево, то говорю: «Это
дерево». Я никогда не говорю: «Франция». Она не
существует.
Ах, с какой радостью отдал бы я это фаль-
шивое название за всего лишь одну жизнь: пусть
самый простой и самый скромный из умерших ожил
бы вновь! Ничто не стоит больше человеческого
сердца. Они все время толкуют нам о Боге! Имен-
но Бог еле заметным движением пальца запускает
маятник кровавых часов в тот самый момент, когда
младенец выбирается из материнского чрева. Они
все время толкуют о Боге, а ведь единственный плод
Его благого искусства, единственное подобие боже-
ства — это жизнь, которую только Он мог создать,
назло всей вашей науке и суждениям очкастых иди-
отов. И эту жизнь вы сознательно уничтожаете,
превращая омерзительный раствор слизи и грязи,
с полного благословения всех ваших церквей. Хо-
роша логика!
Нет ничего славного в том, чтобы быть фран-
цузом. Есть только одно славное деяние — быть жи-
вым».
Когда я читаю пассажи, подобные этому, то ощущаю
потребность сделать необычные для себя признания. Кажет-
ся, где-то я уже говорил, что, если бы мне пришлось выбирать
между Францией и Жионо, я бы выбрал Жионо. То же самое
я чувствую по отношению к Уитмену. Для меня Уолт Уитмен в
сто, в тысячу раз больше Америка, чем сама Америка. И имен-
но этот великий Демократ написал следующие слова о нашей
хваленой демократии:
«Мы часто поминаем в печати слово Демок-
ратия. Однако я уже устал повторять, что истинная
суть этого слова еще спит, спит беспробудным сном,
невзирая на производимый им резонанс и многочис-
ленные яростные бури, которые его породили. Это
великое слово, чья история, полагаю, остается не
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
написанной, ибо этой истории еще только предсто-
ит совершиться»*.
Нет, человек, подобный Жионо, никогда не может
стать предателем, пусть даже он бездействует, позволяя врагу
разорять свою страну. В книге «Вечный Мауриций»51, где не-
сколько страниц посвящено его «Отказу от повиновения», я
даже выразился следующим образом и повторяю это сегодня
с еще большей страстностью: «Говорю вам, что-то неладно с
обществом, которое из-за несогласия со взглядами того или
иного человека осуждает его как архиврага. Жионо не преда-
тель. Предатель — общество. Общество предает свои прекрас-
ные принципы, пустые принципы. Общество постоянно ищет
жертв — и находит их среди великих духом людей».
Что сказал Гёте Эккерману? Ведь крайне интересно, что
«первый европеец» высказался так: «Люди станут более искус-
ными и более сообразительными, но они не станут лучше, сча-
стливее и разумнее в поступках — по крайней мере это возмож-
но лишь временами. Я предвижу время, когда Господь разру-
шит все ради обновленного творения. Уверен, что все задума-
но именно с этой целью, и в отдаленном будущем уже назначе-
ны времена и сроки для прихода этой обновленной эпохи...»
Не так давно кто-то упомянул в моем присутствии о
том, что в жизни автора очень важную роль всегда играет отец.
Мы говорили о Джойсе, Утрилло, Томасе Вулфе, Лоуренсе,
Селине, Ван Гоге, Сандраре, а также о египетских мифах и
легендах Крита. Мы вспомнили тех, кто так и не нашел свое-
го отца, равно как и тех, кто продолжал вечно искать его. Мы
говорили об Иосифе и его братьях, об Ионафане и Давиде, о
магическом звучании таких названий, как Геллеспонт и форт
Тикондерога. Пока все говорили, я лихорадочно отыскивал в
памяти те случаи, когда важную роль сыграла мать. Мне уда-
лось вспомнить только два, но, правда, прославленных име-
ни — Гёте и Леонардо да Винчи. Потом я завел разговор о «Го-
лубом мальчике». Я привлек внимание к тому, полному значе-
ния для любого писателя эпизоду, где Жионо рассказывает,
что значил для него отец.
* Из «Демократической перспективы» (примеч. автора).
-----КНИГИКМОЕЙЖИЗНИ---------------
«Если я с такой любовью храню память об
отце, если мне никогда не удавалось отделить его
образ от себя самого, если само время не властно
оборвать эту нить, причиной тому мой повседнев-
ный опыт, поскольку я сознаю, что он для меня сде-
лал. Он был первым, кто обратил внимание на мою
чувствительность. Его серые глаза первыми увиде-
ли, что именно чувствительность заставляет меня
прикасаться к стене и воображать ее шершавую по-
верхность в виде пористой кожи. Это чувствитель-
ность помешала мне учиться музыке, поскольку я
больше ценил опьянение, вызываемое звуками, чем
искусство их извлечения. Это чувствительность пре-
вратила меня словно бы в каплю воды, пронизанную
солнцем, пронизанную образами и красками мира,
рождающую поистине, как и капля воды, все обра-
зы, краски, звуки, ощущения собственной плотью...
Он ничего не сломал и ничего не повредил
во мне, ничего не задушил, ничего не стер своим ув-
лажненным пальцем. С провидческим инстинктом
насекомого он дал все снадобья, необходимые тако-
му маленькому головастику, каким я был, — в один
день то, в другой день это. Он взвалил на меня расте-
ния, деревья, землю, мужчин, холмы, женщин, горе,
доброту, гордость — все это как снадобья, все это как
пищу, предвидя то, что могло бы стать гнойной яз-
вой, но благодаря ему превратилось в громадное
солнце во мне».
Ближе к завершающим страницам книги, когда отец
уже чувствовал приближение конца, они спокойно беседуют
под липой. «Ошибка моя была в том, — говорит его отец, —
что я хотел быть добрым и приносить пользу. Ты совершишь
ошибку, как ия».
Сердце разрывается от этих слов. Они слишком, слиш-
ком верны. Я плакал, когда читал их. Я плачу и сейчас, вспо-
миная слова его отца. Плачу над Жионо, над самим собой, над
всеми, кто стремился «быть добрым и приносить пользу». Над
теми, кто по-прежнему стремится к этому, пусть даже зная в
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ----------------W
сердце своем, что совершает «ошибку». Наше знание — ничто
в сравнении с тем, что мы стараемся делать по доброте сер-
дец наших. Мудрость от одного к другому не передается. Да и
в конечном счете разве не жертвуем мы мудростью во имя
любви?
Есть еще одно место — там, где отец и сын разговари-
вают с Франческо Одрипано. Речь у них идет об искусстве
исцеления.
«Если у человека чистое дыхание, — сказал
отец, — он может гасить всякую боль вокруг себя,
словно это простые лампы».
Но я не был в этом уверен и сказал: «Если ты
погасишь все лампы, папа, ты уже ничего не смо-
жешь увидеть».
Его бархатные глаза не потеряли своего спо-
койного выражения, и взгляд их был обращен вдаль —
за пределы моей великолепной юности.
«Это верно, — ответил он, — боль излучает
свет. Ты хорошо усвоил слова Одрипано. Он много
пережил. А молодость свою сохранил потому, что он
поэт. Ты знаешь, что такое поэзия? Ты знаешь, о чем
говорит он в своих стихах? Знаешь, сынок? Понять
это крайне важно. Слушай же. Я тоже многое пере-
жил и повторяю тебе, что ты должен гасить боль.
Если, когда придет твое время стать мужчиной, ты
будешь знать две вещи — поэзию и науку гасить боль,
тогда ты мужчиной станешь».
Я прошу у читателей прощения за то, что привожу
столь пространные выписки из сочинений Жионо. Если бы я
хоть на секунду заподозрил, что с его творчеством почти все
знакомы, мне было бы стыдно за подобные цитаты. Один из
моих друзей недавно сказал мне, что практически все, с кем
он встречается, знают Жана Жионо.
— Ты имеешь в виду его книги? — спросил я.
— По крайней мере некоторые из них, — ответил он. —
В любом случае они, несомненно, знают, за что он выступает.
— Это история другая, — возразил я. — Тебе повезло,
что ты вращаешься в таких кругах. У меня есть совсем иная
книги в моей жизни
120
история о Жионо. Порой я сомневаюсь, что даже его издате-
ли прочли что-либо из его книг. Как читать, вот в чем вопрос.
Сегодня вечером, перелистывая книгу Холбрука Джек-
сона*, я натолкнулся на классификацию Колриджа, выделив-
шего четыре типа читателей. Позвольте мне назвать их:
1. Губки, которые поглощают все прочитанное и воз-
вращают его практически в том же состоянии, но с некото-
рым количеством грязи.
2. Песочные часы, которые ничего не удерживают в
памяти и довольствуются тем, что книга помогла им коротать
время.
3. Дырявые сумки, в которых задерживаются только
выжимки прочитанного.
4. Монгольские алмазы, равно редкие и бесценные,
которые извлекают пользу из прочитанного и облагоражива-
ют других, дабы те тоже извлекли пользу.
Большинство из нас принадлежит к третьей катего-
рии — либо даже к первым двум. Монгольские алмазы действи-
тельно редко встречаются! И в связи с этим я хочу рассказать
о моих наблюдениях, связанных с одалживанием книг Жио-
но. У меня их немного — в частности, «Песня мира» и «Влюб-
ленные никогда не проигрывают», о которых я, похоже, за-
был упомянуть, — но все они вновь и вновь давались взаймы
людям, изъявившим желание познакомиться с Жаном Жио-
но. Это означает, что я одалживал его книги не только внуши-
тельному числу моих гостей, но также заворачивал эти томи-
ки в бумагу и отсылал по почте — порой даже за рубеж. Никто
из рекомендованных мной писателей не получал столь высо-
кой хвалы, как Жионо. Реакция отличалась редким единоду-
шием. «Изумительно! Спасибо вам, спасибо!» — таков был обыч-
ный отклик. Лишь один человек выразил свое неодобрение,
сказав уныло, что ничего не смог почерпнуть из Жионо — и это
был мужчина, умирающий от рака. Я одолжил ему книгу «Да
пребудет моя радость». Он был один из тех «удачливых» биз-
несменов, который достиг всего и не нашел ничего, что бы
могло его поддержать. Полагаю, мы должны принять его вер-
дикт за исключение. Все остальные, а в их число входили муж-
* «Чтение книг». Нью-Йорк: Скрибнер, 1947 (примеч. автора).
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
чины и женщины всех возрастов, всех профессий, какие толь-
ко встречаются в жизни, мужчины и женщины самых разных
взглядов, самых противоположных целей и склонностей, еди-
нодушно выразили любовь, восхищение и признательность
Жану Жионо. Это вовсе не «избранная» публика, все они были
выбраны случайно. Единственным их общим свойством была
жажда хороших книг...
Это моя частная статистика, и я считаю эти данные не
менее достоверными, чем у издателей. Подобные голод и жаж-
да наверняка обеспечат будущее сочинениям Жионо.
Есть еще один человек, фигура трагическая, чью кни-
гу я часто подсовываю друзьям и знакомым. Это Вацлав Ни-
жинский. Его «Дневник» имеет какое-то странное сходство с
«Голубым мальчиком». Я черпаю в нем то, что имеет прямое
отношение к писательскому ремеслу. Писал его человек отча-
сти ясного рассудка, отчасти безумный. Это настолько непри-
крашенные, настолько отчаянные признания, что они разру-
шают форму повествования. Мы оказываемся лицом к лицу с
реальностью, и это почти невыносимо. У него такая ориги-
нальная техника письма, что любому писателю не грех по-
учиться. Если бы Нижинский не попал в сумасшедший дом,
если этой книгой он окрестился в литературную веру, получи-
ли бы писателя, равного танцовщику.
Я упомянул эту книгу потому, что досконально изучил
ее. Быть может, мои слова прозвучат самонадеянно, но это
книга для писателей. Жионо я не могу ограничивать лишь
этим, однако должен сказать, что и он тоже питает писателя,
обучает писателя, вдохновляет писателя. В «Голубом мальчи-
ке» он дает нам генезис любого писателя, рассказывая об этом
с совершенным мастерством писателя состоявшегося. Чувству-
ется, что он «прирожденный писатель». Чувствуется, что он
мог бы стать также художником, музыкантом (невзирая на его
собственные утверждения). Это «История Сочинителя Исто-
рий», 1’histoire de 1’histoire*. Она срывает облачение, в кото-
ром писатель превращается в мумию, и открывает нам изна-
чальное существо. Она дает нам физиологию, химию, физи-
ку, биологию этого любопытного животного — писателя. Это
* История истории {фр.}.
_____КНИПкВ2/Ю£ЙЖИЗНИ________________] ОО
руководство, погруженное в магическую текучую среду меди-
ума, который излагает его. Оно связывает нас с источником
любой творческой деятельности. Оно дышит, трепещет, вос-
станавливает кровообращение. Это книга такого рода, кото-
рую мог бы написать — но, увы, никогда не пишет — любой
человек, если у него есть хотя бы одна история, достойная
рассказа. Это история, которую пересказывают вновь и вновь
авторы, выступающие во множестве обличий. Редко история
эта появляется прямиком из родильной палаты. Обычно ее
сначала обмывают и одевают. Обычно ей дают имя, которое
не является подлинным.
Чувствительность Жионо, развитие которой он при-
писывает деликатному воспитанию своего отца, без сомнения,
одна из основополагающих черт его искусства. Она присуща
его персонажам, его пейзажам, его повествованию в целом.
«Сделаем нежным подушечки наших пальцев, ведь ими мы
прикасаемся к миру...» Жионо именно это и сделал. В резуль-
тате мы обнаруживаем в его музыке звучание инструмента,
подверженного тому же процессу созревания, что и музыкант.
У Жионо музыка и инструмент едины. Это его особый дар.
Если он не стал музыкантом, поскольку считал, как он гово-
рит, что быть хорошим слушателем важнее, то стал писате-
лем, который довел слушание до такого искусства, что мы сле-
дим за его мелодиями так, словно сами их написали. И, читая
книги Жионо, мы уже не знаем, кого слушаем -- его или самих
себя. Мы даже не сознаем, что мы слушаем. Мы живем его сло-
вами и внутри них настолько естественно, как если бы пари-
ли на комфортной высоте, погружались в глубины моря или
устремлялись вниз, подобно ястребу под действием нижней
тяги каньона. Механизм его повествования опирается на воз-
душную подушку среди земных испарений, и механизм этот
никогда не скрипит, так как постоянно омывается космичес-
кой смазкой. Жионо дарит нам людей, зверей и богов — в их
молекулярной консистенции*. Он не видит необходимости опус-
каться в сферу атомов. Он имеет дело с галактиками и созвез-
диями, со стадами и стаями, с биологической плазмой, с изна-
‘ Et bien mieux qu’Ossendowski! [И гораздо лучше, чем Оссендовс-
кий!52 (фр.)] (примеч. автора}.
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
чальными магмой и плазмой. Имена его персонажей, а также
названия окружающих их холмов и рек обладают пряным вку-
сом и терпким ароматом сильных трав. Это имена коренные,
рожденные Югом. Когда мы их произносим, мы возвращаем-
ся памятью к другим эпохам; сами того не зная, мы вдыхаем
запахи африканской земли. Мы догадываемся, что Атлантида
не так уж далека от нас, как во времени, так и в пространстве.
Сейчас прошло чуть более двадцати лет, как роман
«Холм», опубликованный нью-йоркским издательством Брен-
тано под названием «Холм судьбы», сделал Жионо известным
во всем читающем мире. В предисловии к американскому из-
данию переводчик Жак ле Клерк излагает, в чем цель «Пре-
мии Брентано», которая была впервые присуждена Жану
Жионо.
«Для французской публики «Премия Брента-
но» имеет особое значение. Начать с того, что это
первая американская награда, увенчавшая роман
французского автора, что повлекло за собой публи-
кацию книги в Америке. Уже одно то, что призна-
ние пришло из-за границы — I’etranger, cette posterite
contemporaine*, — вызывает живейший интерес, ибо
сам факт, что жюри состоит из иностранцев, дает
полную уверенность в том, что здесь нет propagande
de chapelle**, нет никаких групповых интриг, как это
неизбежно случилось бы, если бы премию вручали
французы. Наконец, сама материальная ценность
премии способна обеспечить будущие издания».
Уже двадцать лет прошло! А всего несколько месяцев
назад я получил две новые книги Жионо — «Король без дивер-
тисмента» и «Ной» — первые из задуманной им серии в двад-
цать томов. «Хроники» — так он их называет. Ему было трид-
цать лет, когда «Холм» завоевал «Премию Брентано». За это
время он написал внушительное число книг. Теперь же, в свои
пятьдесят, он планирует серию в двадцать книг, из которых
некоторые уже написаны. Перед самой войной он начал свой
* Иностранец равен потомку, будучи современником {фр.).
“ Клановая пропаганда {фр.).
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
прославленный перевод «Моби Дика», многолетний труд, в
котором ему помогали две одаренные женщины, и их имена
поставлены вместе с его именем в качестве переводчиков.
Грандиозное предприятие, ведь Жионо в английском не слиш-
ком силен. Но, как он объяснил в следующей книге «Привет-
ствуя Мелвилла», многие годы «Моби Дик» был его постоян-
ным спутником во время пеших прогулок по холмам. Он жил
с этой книгой, и она стала частью его самого. Было неизбеж-
но, что именно ему суждено стать тем, кто познакомит фран-
цузскую публику с этим романом. Я прочел часть перевода,
который кажется мне вдохновенным творением. Мелвилл не
принадлежит к числу моих любимых авторов. «Моби Дик»
всегда был для меня чем-то вроде bete noir*. Но, читая фран-
цузскую версию, которая нравится мне куда больше оригиналь-
ной, я пришел к выводу, что когда-нибудь прочту эту книгу.
Прочитав «Приветствуя Мелвилла» — эту интерпретацию по-
эта поэтом, «чистая выдумка», как сказал сам Жионо в одном
из писем, я просто вышел из себя. Как часто «иностранец»
учит нас должным образом оценивать наших собственных
писателей! (Мне на память сразу же приходит удивительная
книга об Уолте Уитмене, написанная французом, который в
полном смысле посвятил свою жизнь его творчеству. Я также
вспомнил о Бодлере, сделавшем имя Эдгара По общеевропей-
ской притчей во языцех.) Вновь и вновь мы убеждаемся, что
понимать один язык не означает понимать язык. Это всегда
единение через общение. К примеру, даже в переводе некото-
рые из нас лучше понимают Достоевского, чем его русские
современники, — или, добавлю я, лучше, чем нынешние наши
русские современники.
Читая предисловие к «Холму судьбы», я заметил, что
переводчик выразил опасение, как бы эта книга не оскорбила
некоторых «щепетильных» американских читателей. Порази-
тельно, с каким предубеждением относятся в англосаксонском
мире к французским писателям. Даже некоторые католичес-
кие авторы из Франции считаются «аморальными». В связи с
этим я всегда вспоминаю, в какое негодование пришел мой
отец, поймав меня за чтением «Шкуры дикого осла». Ему было
* Предмет особой ненависти; противный до последней степени (фр.).
™PWP-------------книги В МОЕЙ жизни---------------^5
достаточно увидеть лишь одно имя Бальзака, и он сразу при-
шел к выводу, что это «аморальная» книга. (К счастью, он так
и не поймал меня за чтением «Забавных историй»!) Разумеет-
ся, отец за всю свою жизнь не прочел ни единой строчки Баль-
зака. Впрочем, он вряд ли читал и книги английских или аме-
риканских писателей. Был только один писатель, которого он,
по собственному признанию, прочел, и это оказался — c’est
inoui', mais c’est vraiP — Джон Рёскин. Рёскин!${ едва не упал со
стула, когда он это сболтнул. Я не знал, как оценить подобную
нелепость, однако позднее выяснил, что ответственность за
это несет тот самый священник, который обратил его (на вре-
мя) к Христу. Еще больше удивили меня его слова, что он чи-
тал Рёскина с удовольствием. До сих пор я не могу это себе
объяснить. Но о Рёскине как-нибудь в другой раз...
В книгах Жионо, а также Сандрара и многих, многих
других французских писателей удивительно большое место
отведено еде и питью. Иногда это пиршество, как в книге «Да
пребудет моя радость», а иногда — простая трапеза. В любом
случае слюнки текут. (Как американец американцам, скажу, что
нам необходимо иметь поваренную книгу, которая включала
бы в себя рецепты, заимствованные со страниц французской
литературы.) Каждый, кто имеет отношение к кино, знает,
какое внимание французские режиссеры уделяют процессу
еды и питья. В американских фильмах такие сцены отсутству-
ют, и это бросается в глаза. Если же нечто подобное появляет-
ся, то это не имеет никакого отношения к реальности — будь
то сама пища или же участники пиршества. Во Франции, сто-
ит только собраться двум или больше людям, между ними сра-
зу начинается как чувственное, так и духовное общение. С ка-
ким вожделением всматривается в подобные сцены американ-
ская молодежь. Часто трапеза происходит на свежем воздухе.
Это волнует нас даже больше, ибо мы воистину почти лише-
ны радости есть и пить вне четырех стен. Француз «любит»
свою еду. Мы едим лишь для того, чтобы насытиться, — или
потому, что не можем избавиться от этой привычки. Француз,
даже если он горожанин, ближе к земле, чем американец. Он
не портит и не изменяет дары земли. Он получает удоволь-
* Невероятно, но это правда! (фр.\
____________книги в моей жизни
* п1и/1110р
ствие и от домашней пищи, и от изысканных творений гурма-
на. Ему нравятся продукты свежие, а не консервированные
или замороженные. И почти все французы умеют готовить. Я
не встречал ни одного француза, который не сумел бы сде-
лать, например, такую простую вещь, как омлет. Но я знаю
многих американцев, не способных сварить яйцо.
Естественно, с хорошей едой органично связана хо-
рошая беседа — еще один элемент, напрочь отсутствующий в
нашей стране. Чтобы завязать хорошую беседу, почти всегда
необходимо иметь на столе хорошее вино. Не коктейль, не
виски, не холодное пиво или эль. О, эти вина! Как они разно-
образны, как тонко, как неуловимо воздействуют! И я не забу-
ду добавить, что с хорошей едой органично связано присут-
ствие красивых женщин, которые не только возбуждают ап-
петит, но и вдохновляют беседу. Как ужасны наши банкеты
только для мужчин! Как мы любим кастрировать, уродовать
себя! Как искренне мы ненавидим все плотское и чувствен-
ное. Я совершенно серьезно полагаю, что американцев гораз-
до больше, чем «аморальность», возмущает та радость, кото-
рую дают пять чувств. Мы никоим образом не представляем
собой «нравственный» народ. Нам не нужно читать «Шкуру»
Малапарте, чтобы понять, какое зверское начало таится под
нашими рыцарскими униформами. Говоря об «униформе», я
имею в виду облачение, укрывающее как гражданских, так и
военных. Мы от начала до конца люди в униформе. Мы — не
индивидуальности и не члены большого коллектива. Мы так-
же не демократы, не коммунисты, не социалисты и не анархис-
ты. Мы — буйная толпа. И узнают нас по нашей вульгарности.
Даже в самых грубых описаниях Жионо нет никакой
вульгарности. Там может быть вожделение, сладострастие,
похоть — но только не вульгарность. Его персонажи время от
времени позволяют себе завести интрижку на стороне, иног-
да их даже можно назвать «распутными», но в этих легкомыс-
ленных сношениях нет и тени той мерзости, какая присутству-
ет на страницах Малапарте, посвященных американским сол-
датам за границей. Никогда французскому писателю не при-
ходилось прибегать к манерным ухищрениям — наподобие тех,
что встречаются у Лоуренса в такой книге, как «Любовник
леди Чаттерли». Лоуренсу следовало бы познакомиться с
----КНИГИАМОЕЙЖИЗНИ-----------------W
Жионо, с которым у него, между прочим, много общего. Ему
следовало бы проделать путь от Ванса до равнин Верхнего
Прованса, о котором Жионо, описывая окружение «Холма»,
говорит так: «...бесконечный простор голубых земель, дерев-
ня за деревней погружается во мрак на этих лавандовых по-
лях. Горсточка людей — столь жалких в своей малочисленнос-
ти, столь неудачливых в жизни. А среди трав изогнулся зарос-
ший камышом холм — словно бык». Но Лоуренс уже избрал
смерть, хотя и сумел подарить нам такие книги, как «Покой-
ник» или «Сбежавший петух». В нем еще оставалось достаточ-
но дыхания, если можно так сказать, чтобы отринуть болез-
ненный образ страдающего Спасителя и возродить образ че-
ловека, наделенного плотью и кровью, стремящегося просто
жить, просто дышать. Очень жаль, что он не встретился с
Жионо в первые годы жизни. Даже мальчиком Жионо сумел
бы избавить его от многих заблуждений. Лоуренс всегда от-
рицательно относился ко всему французскому, хотя жить во
Франции ему, кажется, нравилось. Он видел во всем француз-
ском лишь больные, «упаднические» стороны. Он сразу заме-
чал именно это, где бы ни оказался, — у него был слишком ос-
трый нюх. Жионо буквально врос в родную землю, а Лоуренс
нигде не мог задержаться надолго. Оба восславили изобилие
жизни: Жионо в гимнах жизни, Лоуренс в гимнах ненависти.
Жионо не только бросил якорь на своей «почве», но и закре-
пился в традиции искусства. И нисколько не страдал от нало-
женных на себя ограничений. Напротив, он расцвел. Тогда как
Лоуренс выломился из своего мира и из сферы искусства. Он
бродил по свету, словно потерянная душа, которой нигде не
суждено обрести покой. В романах он проповедовал возрож-
дение человека, но сам погиб жалким образом. Я очень мно-
гим обязан Д.Г.Лоуренсу. Мои замечания и сравнения не на-
правлены на то, чтобы отторгнуть этого человека — я просто
хотел показать его ущербность. Я тоже англосакс и в силу это-
го могу свободно говорить о его ошибках. Нам всем страшно
необходима Франция. Я неустанно повторял это. И, вероят-
но, буду повторять до самой смерти.
Vive la France! Vive Jean Giono!*
* Да здравствует Франция! Да здравствует Жан Жионо! (фр.).
га"РШ.юр---------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
Всего несколько месяцев назад я отложил в сторону эти
страницы, посвященные Жану Жионо, поскольку знал, что еще
многое должен сказать, но решил выждать нужный момент. Вче-
ра мне нанес неожиданный визит один литературный агент, с
которым я много лет назад познакомился в Париже. Он принад-
лежит к тому типу людей, которые, войдя в дом, направляются
сначала в вашу библиотеку, чтобы взглянуть на книги и рукопи-
си, а уж затем смотрят на вас. И при этом видят не вас, а лишь то,
из чего можно извлечь выгоду. Когда он заявил с ослиной, на мой
взгляд, тупостью, что его единственная цель — помогать писате-
лям, я ухватился за эти слова и назвал имя Жионо.
«Есть человек, для которого ты, если не врешь, мог
бы кое-что сделать», — прямо сказал я.
И показал ему книгу «Приветствуя Мелвилла». Я объяс-
нил, что «Викинг» как будто не желает больше публиковать
Жионо.
«Аты знаешь причину?» — спросил он.
Я повторил ему то, что они мне написали.
«Истинная причина не в этом», — возразил он и изло-
жил мне «известные» ему истинные причины.
«Даже если то, о чем ты говоришь, правда, — сказал я, —
хотя мне в это не верится, остается книга, которую хотелось
бы увидеть в печати. Это прекрасная книга. Я люблю ее».
И добавил:
«В сущности, мне плевать на то, что Жионо делает и
что о нем говорят. Я его очень люблю и безмерно им восхища-
юсь. И я знаю моего Жионо».
Он взглянул на меня с иронической улыбкой и, слов-
но желая подзадорить меня, произнес:
«Ты же знаешь, есть несколько Жионо».
Я знал, на что он намекает, но ответил просто:
«Я их всех люблю».
Кажется, он понял, что здесь больше вынюхивать не-
чего. Я же был уверен, что он вовсе не был так близок с Жио-
но, как хотел показать. А сказать он хотел, несомненно, следу-
ющее: Жионо определенного периода был гораздо лучше, чем
Жионо другого периода. «Лучший» Жионо был, конечно, его
Жионо. Именно подобная болтовня поддерживает литератур-
ные круги в постоянном брожении.
™нРШ1/юр
J№H£MJkMOEHJKM3HM
Когда появился <Холм», весь мир признал этого че-
ловека — Жана Жионо. Это повторилось, когда была издана
книга «Да пребудет моя радость». Возможно, это случалось
много раз. В любом случае, когда бы такое ни происходило,
когда бы ни выходила книга, сразу же получившая всемир-
ное признание, люди считают само собой разумеющимся, что
книга эта выражает истинный образ своего автора. Словно
бы этот человек и не существовал прежде. Или, вернее, счи-
тается, что человек существовал, а писатель нет. Однако пи-
сатель начинает свое существование прежде человека, как
ни парадоксально это звучит. Человек не станет тем, чем он
стал, если нет в нем творческого зерна. Он проживает жизнь,
которую потом расскажет в словах. Ему снится жизнь преж-
де, чем он проживает ее, — жизнь снится ему для того, чтобы
он ее прожил.
В своих первых «успешных» книгах некоторые авто-
ры дают настолько полное представление о себе, что позднее,
невзирая на все их опровержения, этот образ сохраняется,
превалирует и порой даже стирает все последующие образы.
Нечто подобное случается при нашей первой встрече с дру-
гими людьми. Личность столь полно запечатлевает себя, что
позднее — невзирая на все изменения и проявления других
сторон — именно первый образ доминирует. Порой наша спо-
собность сохранить изначальный, полный образ идет во бла-
го — порой это гнусная несправедливость по отношению к
тому, кого мы любим.
Я и не думаю отрицать, что Жионо — личность много-
ликая. Также не буду отрицать, что в нем, как и во всех нас,
есть хорошие и дурные стороны. Что касается Жионо, то он
в каждой своей книге раскрывается полностью. Происходит
это в каждом его предложении. Он всегда остается собой и
всегда отдает себя целиком. Это одно из тех редких качеств,
которым он обладает, что отличает его от более мелких писа-
телей. Сверх того, я легко могу представить себе, как он, по-
добно Пикассо, говорит: «Разве все, что я делаю, обязательно
должно быть шедевром?» Я бы сказал о нем, как и о Пикассо,
что «шедевром» был сам творческий акт, а не конкретное тво-
рение, которому посчастливилось угодить широкой публике
и быть принятым так, словно это тело Христово.
5 «Книги в моей жизни»
ГЙНРШъюр--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
Предположим, у вас есть определенное представление
о человеке, но вот однажды, совершенно случайно, вы прихо-
дите к нему в необычном расположении духа и видите, что он
разговаривает или ведет себя так, как вы и подумать не могли.
Отвергнете вы эту не приемлемую для вас сторону или вклю-
чите ее в более широкое представление об этом человеке?
Когда-то он раскрылся перед вами полностью, думаете вы.
Теперь вы находите его совершенно другим. Его это вина или
ваша?
Я могу легко представить себе человека, для которого
писательство — дело всей жизни, так как он раскрывается в
столь многообразных аспектах, что это озадачивает и приво-
дит в замешательство читателя. Но чем больше они озадаче-
ны и приведены в замешательство, тем меньше, на мой взгляд,
способны рассуждать о «шедеврах» и «открытиях». Открытый
и восприимчивый ум подождет по крайней мере, пока не бу-
дет написано последнее слово. Это по крайней мере. Однако
природа маленьких умишек такова, что они норовят перебить
человека, остановить его развитие в точке, наиболее удобной
для достижения собственного душевного комфорта. Когда
автор ставит проблему, которая не нравится или не понятна
нашему маленькому человечку, что происходит? Раздается
классический вопль: «Он не тот, что был прежде!» Что всегда
означает: «Он не тот писатель, которого я знаю».
Как писатель творческого типа Жионо еще сравни-
тельно молод. У него будут другие взлеты и падения — с точки
зрения придирчивого критика. Его станут датировать и пере-
датировать, классифицировать и переклассифицировать, вос-
крешать и перевоскрешать — до финальной предсмертной
строчки. А те, кому нравится подобная игра, кто отождеств-
ляет ее с искусством интерпретации, переживут множество
изменений — изменений в себе. Догматики будут жонглиро-
вать им до самого конца. Нежные идеалисты будут поперемен-
но разочаровываться и влюбляться. Скептики всегда будут
выжидать — склоняться то на одну, то на другую сторону, но
при этом выжидать.
Что бы ни писалось о таком человеке, как Жионо, это
больше скажет вам о критике или интерпретаторе, чем о
Жионо. Ибо, подобно песне мира, он продолжает двигаться
------книги В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------Н4-
вперед. Критик вечно кружится вокруг его цельной, но состав-
ленной из многих гранул личности. Он, словно girouette*,
показывает направление ветра — но ничего не говорит о вет-
ре и воздухе. Он словно автомобиль без свечей зажигания.
Простой человек, который не чванится своими суж-
дениями, но способен растрогаться, простой человек — пре-
данный, любящий и верный — гораздо лучше может оценить
такого писателя, как Жионо, нежели ученые критики. Верьте
человеку, чье сердце взволновано, человеку, чья душа растро-
гана. Такие люди заодно с писателем, когда тот выстраивает
свое творение. Они не бросают писателя, когда тот выходит
за пределы их понимания. Их молчание достойно и поучитель-
но. Подобно мудрейшим из мудрым, они знают, как держать
паузу.
«С каждым днем, — говорит Мигель де Унамуно, — я
все меньше и меньше верю в социальные вопросы, политичес-
кие вопросы, нравственные вопросы и все прочие вопросы,
придуманные людьми для того, чтобы не отвечать на единствен-
ный реальный из всех существующих вопросов — человеческий
вопрос. Пока мы не отвечаем на этот вопрос, все дела наши —
не более чем шум, поднятый нами с целью не слышать его».
Жионо — это один из тех писателей нашего времени,
кто честно пытается ответить на этот вопрос. Во многом имен-
но этим объясняется дурная слава, которой он пользуется. Те,
кто действует на периферии, считают его ренегатом. С их
точки зрения, он играет не по правилам. Некоторые отказы-
ваются серьезно воспринимать его, поскольку он «всего лишь
поэт». Некоторые считают, что он обладает великолепным
даром рассказчика, но лишен чувства реальности. Некоторые
полагают, что он пишет легенду своего края, а не историю
нашего времени. Некоторые хотят внушить нам, что он всего
лишь мечтатель. В нем есть все это — и намного больше. Это
человек, который никогда не отрывается от мира, даже когда
грезит. В особенности от мира человеческих существ. В сво-
их книгах он говорит как отец, мать, брат, сестра, сын и дочь.
Он не изображает человеческую семью на фоне природы —
он делает человеческую семью частью природы. Если в при-
* Флюгер (фр.).
5*
-----КНИГИВЛОЕЙЖИЗНИ--------------
роде есть муки и наказания, то лишь потому, что в ней осуще-
ствляется божественный закон. Космос, в котором обитают
персонажи Жионо, упорядочен строжайшим образом. В нем
есть место для всех иррациональных элементов. Космос этот
не исчезнет, не рухнет и не поколеблется, ибо живущие в нем
вымышленные персонажи порой вступают в противоречие
или в борьбу с законами, управляющими нашим повседневным
миром. Мир Жионо обладает реальностью куда более внят-
ной, куда более прочной, чем та реальность, которую мы при-
нимаем за единственно существующую. В своем последнем
произведении Толстой выразил суть этой иной и более глубо-
кой реальности:
«Разрешение не одного вопроса обществен-
ного устройства, а всех, всех вопросов, волнующих
человечество, в одном, в перенесении вопроса из
области кажущейся широкой и значительной, но в
сущности самой узкой, ничтожной и всегда сомни-
тельной: из области внешней деятельности (имею-
щей, будто бы, в виду благо всего человечества, дея-
тельности научной и общественной) в область, ка-
жущуюся узкой, но в сущности самую широкую и глу-
бокую и, главное, несомненную: в область самой лич-
ной, не телесной, но духовной жизни, в область ре-
лигиозную.
Только сделай это для себя каждый человек,
спроси себя, настоящего себя, свою душу, что тебе
перед Богом или перед своей совестью (если не хо-
чешь признавать Бога) нужно, и тотчас же получат-
ся самые простые, ясные, несомненные ответы на
самые казавшиеся сложными и неразрешимыми воп-
росы, и все, что было сложно, запутанно, неразре-
шимо, мучительно, все тотчас станет просто, ясно,
радостно и несомненно.
Кто бы ты ни был: император, король, палач,
миллиардер, тюремщик, нищий, министр, вор, пи-
сатель, монах, остановись на минуту в своей деятель-
ности и загляни в свою святую святых, в свое сердце
и спроси себя, что тебе, настоящему тебе нужно для
^HPWp--------книги В МОЕЙ жизни----------
того, чтобы прожить наилучшим образом те часы
или десятилетия, которые еще могут предстоять
тебе. И кто бы ты ни был, если ты только искренно и
серьезно спросишь себя об этом, ты не можешь не
ответить себе то же, что отвечали и отвечают себе
все люди, серьезно и искренно ставившие и ставящие
себе вопрос этот: нужно тебе одно, наверное одно,
то самое, что всегда было и теперь нужно для всех:
благо, истинное благо, не такое благо, которое нын-
че может быть благом, а завтра может стать злом, и
не такое, какое было бы благом для одного тебя, а злом
для других, а одно истинное несомненное благо, та-
кое благо, которое благо и для тебя, и для всех лю-
дей, и сегодня и завтра и во всяком месте. А такое
истинное благо дается только тому, кто исполняет
закон своей жизни. Закон же этот ты знаешь и по ра-
зуму, и по учениям всех мудрецов мира, и по влече-
нию своего сердца. Закон этот любовь: любовь к выс-
шему совершенству, к Богу и ко всему живому и в осо-
бенности к подобным себе существам — людям. (...)
В наше время продолжение жизни на осно-
вах отжитых и резко противуположных сознаваемой
уже всеми истине стало невозможно, и потому, хо-
тим ли мы или не хотим этого, мы должны в устрой-
стве своей жизни поставить закон любви на место
насилия. Но как же сложится жизнь людей на осно-
вании любви, исключающей насилие? На вопрос
этот никто не может ответить, да, кроме того, ответ
этот никому и не нужен. Закон любви не есть закон
общественного устройства того или другого народа
или государства, которому можно содействовать,
когда предвидишь, или, скорее, воображаешь, что
предвидишь те условия, при которых совершится
желательное изменение. Закон любви, будучи зако-
ном жизни каждого отдельного человека, есть вмес-
те с тем и закон жизни всего человечества, и потому
безумно было бы воображать, что можно знать и
желать знать конечную цель как своей жизни, так тем
более жизни всего человечества. (...)
fmPUiwp---------книгилмоейжизни---------------^4
Всей душой веря в то, что мы живем накану-
не всемирного великого переворота в жизни людей
и что всякое усилие для скорейшего разрушения
того, что не может не быть разрушено, и скорейше-
го осуществления того, что не может не быть осуще-
ствлено, всякое усилие, хотя бы и самое слабое, со-
действует наступлению этого переворота, я не мог,
доживая по всем вероятиям последние дни моей
жизни, не попытаться передать другим людям эту
мою веру»*.
Заметьте, что Толстой говорит о «радости» и об «ис-
тинном благе». Уверен, что именно эти две цели ставит перед
человечеством и Жионо. Радость! Кто еще, после Метерлин-
ка, хоть сколько-нибудь останавливался на этом состоянии
бытия? Кто в наши дни говорит об «истинном благе»? Разго-
воры о радости и благе вызывают теперь подозрение. Для них
нет места в нашем представлении о реальности. Да, здесь ве-
дутся бесконечные разговоры о политических, социальных и
нравственных вопросах. Суеты много, но до сих пор ничего
не сделано. И не будет сделано, пока человеческое существо
не станут рассматривать в целом, пока не взглянут на него сна-
чала как на человеческое существо, а не политическое, соци-
альное или нравственное животное.
Приобретя последнюю книгу Жионо — «Сильные
души» — с целью еще раз получить полный список его опубли-
кованных произведений, я вспомнил о том, как побывал у него
дома в его отсутствие. Войдя в дом, я сразу понял, как много
здесь книг и пластинок. Казалось, это место лопалось от ду-
ховной пищи. В шкафу, доходившем почти до потолка, сто-
яли написанные им книги. Даже тогда, тринадцать лет назад,
их было удивительно много для человека его возраста. Сей-
час я вновь смотрю на список, приведенный на обороте ти-
тульного листа его последнего произведения, опубликованно-
* «Закон Любви и Закон Насилия». [По всей видимости, это очень
вольный перевод статьи Толстого «Неизбежный переворот», законченной
5 июля 1909 года. Цит. по изд.: Потное собрание сочинений. Т.38. М., 1936
(с.95—98)], (примеч. пере в.)
™нРШгер-------книги а МОЕЙ жизни-----------^5
го издательством Галлимар. Сколько же еще мне надо про-
честь! И как красноречивы одни только заглавия! «Одиноче-
ство жалости», «Бремя неба», «Рождение «Одиссеи», «Змей
звезд», «Истинные богатства», «Фрагменты Потопа», «Фраг-
менты Рая», «Знакомство с Паном»... Тайное понимание свя-
зывает меня с этими незнакомыми книгами. Часто, когда я
выхожу вечером в сад, чтобы спокойно покурить, когда смот-
рю на Орион и другие созвездия, которые входят неотъемле-
мой частью в мир Жионо, то пытаюсь представить содержа-
ние этих еще не прочитанных книг и обещаю себе, что про-
чту их в минуту высшего спокойствия и безмятежности, ибо
«загромождать» ими ум было бы несправедливостью по отно-
шению к Жионо. Я воображаю себе, как он тоже прогуливает-
ся по саду, поглядывая на звезды, размышляя над книгой, ко-
торую держит в руке, укрепляясь духом для новых столкнове-
ний с издателями, критиками и читателями. В такие моменты
я не убежден, что он находится далеко отсюда, в стране под
названием Франция. Он в Маноске, а между Маноском и Биг
Сур есть родство, уничтожающее время и пространство. Он в
том саду, где по-прежнему царит дух его матери, поблизости
от яслей, где родился, и сапожных колодок, за которыми
трудился так многому его научивший отец. Сад его окружен сте-
ной, а здесь ее нет — вот и вся разница между Старым и Новым
Светом. Но между духом Жионо и моим духом стены нет. Имен-
но это влечет меня к нему — открытость духа. Это ощущаешь в
тот самый момент, когда открываешь его книги. И погружаешь-
ся в них — одурманенный, опьяненный, восхищенный.
Жионо дарит нам мир, в котором сам живет — мир меч-
ты, страсти и реальности. Это творение принадлежит фран-
цузу, но такая характеристика вряд ли будет достаточной. Это
творение принадлежит одной из провинций Франции, одна-
ко и такое определение не может быть исчерпывающим. Этот
мир создан Жаном Жионо, и никем другим. Если вы родствен-
ны ему по духу, то воспримете это сразу, где бы вы ни роди-
лись и воспитывались, на каком бы языке ни говорили, какие
бы обычаи ни соблюдали, какой бы традиции ни следовали.
Человеку не нужно быть китайцем или даже поэтом, чтобы
сразу воспринять такой дух, каким обладал и Лао-Цзы и Ли Бо.
В творчестве Жионо чувствующий и полнокровный человек
f^lHW-----------КНИГИВЛОЕЙ ЖИЗНИ-------------
должен быть в состоянии осознать «песню мира». Эта песня,
бесконечные припевы и вариации которой присутствуют в
каждой новой книге, кажется мне куда более ценной, куда бо-
лее волнующей, куда более поэтической, чем «Песнь Песней».
Это песня глубоко личная, космическая, свободная — и бес-
предельная. В ней слышатся напевы жаворонка, соловья, дроз-
да; в ней слышится шелест планет и почти беззвучное движе-
ние созвездий; в ней слышатся как рыдания, крики, вопли,
визг раненых смертных душ, так и радостный смех благосло-
венных; в ней слышится серафическая музыка сонма ангелов
и завывания проклятых. В дополнение к этой пандемической
музыке Жионо дарит нам полную гамму красок, запахов, вку-
сов и ощущений. Самый безжизненный предмет не может ута-
ить свою таинственную вибрацию. У философии, лежащей в
основе этой симфонии, нет имени: ее основная функция —
освобождать, держать открытыми все шлюзы души, побуждать
к размышлениям, приключениям и страстному почитанию.
«Будь тем, что ты есть, но будь им в высшей степени!»
Эти слова нашептывает каждая книга.
Быть может, в этом суть французскости ?
VI
влияния
Я УЖЕ УПОМИНАЛ, ЧТО В ПРИЛОЖЕНИИ I СОДЕРЖИТ-
СЯ список всех когда-либо прочитанных мной книг — тех, что
я смог вспомнить. Я сделал это по многим причинам. Одна из
них состоит в том, что я с удовольствием играю во всякие
игры, а это одна из древнейших игр — салочки. Более веская
причина в том, что мне никогда не доводилось увидеть спи-
сок книг, прочитанных кем-либо из моих любимых авторов. К
примеру, я бы отдал все на свете, чтобы узнать названия всех
книг, которыми упивался Достоевский или Рембо. Но есть и
куда более важная причина, а именно: люди всегда желают
знать, каким влияниям был подвержентот или иной автор, кого
избрал образцом для подражания великий писатель или пи-
сатели, кто более всего вдохновлял его, кому в наибольшей
ГЙНРШ1/1ер-
ШШГИАМОЕЙШВНИ
437
степени обязан он своим стилем и проч. Я как раз и намерева-
юсь предъявить свое генеалогическое древо — придержива-
ясь, насколько это возможно, строгой хронологии. Я назову
особо значимые для меня имена, а также включу в список тех
немногих мужчин и женщин (некоторые из них вовсе и не пи-
сатели), кого считаю «живыми книгами», понимая под этим,
что они обладали (для меня) таким же весом, мощью, прести-
жем, магией и колдовством, которые обычно приписывают-
ся авторам великих книг. Равным образом, я включу в список
некоторые «страны»: все они без исключения представляют
собой страны, которые я постигал только посредством чте-
ния, однако для меня они были живыми и воздействие их на
мои мысли, на мое поведение было столь же велико, как если
бы они были книгами.
Но вернемся к списку... Я хочу подчеркнуть, что вклю-
чил в него как плохие, так и хорошие книги. При всем моем
уважении к некоторым авторам, должен признаться, что не
могу сказать, какие из них были хорошими или плохими для
меня. Если же говорить о книгах, то я бы предложил такой
критерий для определения хороших и плохих: те, что живы,
и те, что мертвы. Отдельные книги не только дарят ощуще-
ние жизни и поддерживают жизнь, но — подобно очень ред-
ким людям — прибавляют жизнь. Некоторые давно умершие
авторы менее мертвы, чем живущие, или, если выразиться
иначе, являются «самыми живыми из покойников». Не имеет
большого значения, когдан кем были написаны эти книги. Они
будут раздувать пламя жизни до тех пор, пока существуют кни-
ги. На мой взгляд, не стоит спорить, какие именно книги при-
надлежат к этой категории: выдвигать доводы за или против —
занятие пустое, поскольку каждый человек в этом деле луч-
ший судья. И он всегда будет прав — для себя самого. Нам не
нужно приходить к согласию относительно источника вдох-
новения писателя или степени его жизненности: главное — это
знать и понимать, что он обрел вдохновение и остается в выс-
шей степени живым.
Несмотря на все вышесказанное, я уверен, что начнут-
ся бесконечные рассуждения о том, какие авторы и какие кни-
ги больше всего на меня повлияли. Я не надеюсь остановить
эти спекуляции. Как любой человек толкует авторское произ-
в^РШтлер
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
из
ведение со своей ограниченной точки зрения, так и читатели
этой книги, изучая мой список, придут к собственному выво-
ду об испытанных мной «истинных» влияниях. Эта тема пол-
на тайн, которые я раскрывать не буду. Однако я знаю, что
список этот доставит необыкновенное удовольствие некото-
рым из моих читателей — особенно, полагаю, читателям гря-
дущего века. Хотя все прочитанные книги вспомнить невоз-
можно, я имею все основания утверждать, что смог включить
в список хотя бы половину. Повторяю еще раз — я отнюдь не
считаю себя великим читателем. Те немногие из моих знако-
мых, кто читает много и кого я подробно выспрашивал о мас-
штабах их чтения, изумили меня своими ответами. От двадца-
ти до тридцати тысяч книг — вот средний показатель для куль-
турного человека в наше время. Что касается меня, я сомне-
ваюсь, что прочел больше пяти тысяч, хотя ошибиться здесь
несложно.
Когда я смотрю на свой постоянно растущий список,
то прихожу в ужас при мысли, как много времени было оче-
видным образом потеряно зря за чтением большей части из
этих книг. Часто говорят, что писатель «каждое зернышко в
дом несет». Эту пословицу, подобно всем остальным, следует
воспринимать с долей юмора. Для стимула писателю нужно
совсем немного. Быть писателем означает прежде всего раз-
вивать свое воображение — этим писатель и отличается от
других людей. Жизнь сама предоставляет обильный матери-
ал. Сверхобильный материал. Чем больше пишешь, тем мень-
шим стимулом становятся книги. Читаешь для подтверждения
собственных мыслей — и радуешься, что они выражены ины-
ми, самыми разнообразными способами.
В юности стремление — к непосредственному опыту и
одновременно к книгам — контролю не поддается. Когда воз-
никает неуемная жажда, а не просто стремление, это должно
иметь под собой жизненно важную причину. Невозможно от-
рицать, что наш нынешний образ жизни не способен дать
настоящую пищу. Будь иначе, мы бы меньше читали, меньше
работали, меньше боролись — я в этом уверен. Мы не нужда-
лись бы в подменах, не принимали бы чуждые нам условия
существования. Это относится ко всем областям: питание,
секс, путешествия, религия, приключения. Мы плохо старту-
шипка^доЕЮкизни
^9
ем. Движемся по широкой автостраде, но одной ногой стоим
в могиле. У нас нет определенных целей и намерений — и нет
свободы, чтобы жить без целей и намерений. Большинство
из нас идет, словно во сне, и мы умираем, так и не открыв глаз.
Если бы люди получали подлинное наслаждение от
прочитанного, разговор такого рода не имел бы оправданий.
Но они читают, как живут — бесцельно, случайно, вяло и трус-
ливо. Если они уже спят, то погружаются в еще более глубо-
кий сон — что бы ни читали. Если они находятся в состоянии
летаргии, то их летаргия усугубляется. Если они бездельни-
ки, то становятся еще худшими бездельниками. И так далее.
Только человек, который полностью очнулся от сна, спосо-
бен наслаждаться книгой и извлекать из нее то, что жизненно
важно. Подобный человек наслаждается всем пережитым и
не делает различия — или я ужасно ошибаюсь — между пере-
житым благодаря чтению и разнообразными переживаниями
повседневной жизни. Извлекает максимально возможную
пользу лишь человек, который истинно наслаждается тем, что
он читает и делает или даже тем, что он говорит, или просто
тем, о чем он мечтает и что воображает. А человек, который
старается извлечь пользу из того или иного предмета, обма-
нывает себя. Именно потому, что я в этом абсолютно убеж-
ден, мне глубоко отвратительны списки книг, предназначен-
ные для тех, кто только входит в жизнь. Преимущества тако-
го самообразования, на мой взгляд, еще более сомнительны,
нежели преимущества, которые можно получить благодаря
обычным методам обучения. В большинстве своем книги из
этого списка могут быть поняты и должным образом оцене-
ны лишь после того, как человек научился жить и размышлять.
Раньше или позже все это снаряжение и все это хозяйство
придется выбросить.
А теперь предлагаю вам мои имена. Имена тех людей,
чье влияние я сознаю — и много раз говорил об этом в своих
книгах*. Для начала позвольте мне сказать, что на меня повли-
яло все, что вошло в сферу пережитого мной. Пусть знают те,
’ См. Приложение, где приведены авторы и книги, упомянутые в
моих книгах, а также полный список эссе, посвященных некоторым из них
(примеч. автора).
-----книгивллоей жизни-------------М9
кого я не упомянул, что они также входят в список. Что каса-
ется мертвых, то они, несомненно, заранее знали, что поста-
вят на меня свою печать. Я упоминаю их лишь для полноты
картины.
В первом ряду стоят детские книги, в которых речь
идет о легендах, мифах, воображаемых историях: все они на-
сыщены тайнами, героизмом, супернатурализмом, чудесным
и невозможным, преступлениями и ужасами всякого рода и
всех степеней, жестокостью, справедливостью и несправед-
ливостью, магией и пророчествами, извращениями, невеже-
ством, отчаянием, сомнениями и смертью. Эти книги затро-
нули все мое существо: они сформировали мой характер, мои
взгляды на жизнь, мое отношение к женщинам, к обществу,
законам, морали, правительству. Они определили ритм моей
жизни. Начиная с подросткового возраста и далее прочитан-
ные мною книги — особенно те, которыми я восхищался или
был покорен, — действовали на меня выборочно. Это означа-
ет, что одни воздействовали на мужчину, другие — на писате-
ля, третьи — на обнаженную душу. Возможно, это происходи-
ло потому, что моя личность уже тогда стала фрагментарной.
Но, возможно, и потому, что взрослое чтение по сути своей
уже не способно воздействовать на человека в целом, на все
его существо. Разумеется, бывают исключения, однако очень
редко. Как бы то ни было, вся сфера детского чтения находит-
ся под знаком анонимности—любопытные могут найти эти заг-
лавия в Приложении. Я читал то, что читали другие дети. Я не
был вундеркиндом, и каких-то особых запросов у меня не было.
Брал то, что мне давали, и проглатывал. Читатель, который
следовал за мной до этого момента, знает круг моего тогдашне-
го чтения. Я уже называл прочитанные в отроческие годы кни-
ги и приводил имена: Хенти в первую очередь, затем Дюма,
Райдер Хаггард, Сенкевич и другие — в большинстве своем хо-
рошо известные. Ничего необычного в этот период не было —
если не считать того, что я читал слишком много.
Влияния особого рода возникли накануне моего пре-
вращения в мужчину — иными словами, когда я впервые стал
мечтать, что когда-нибудь тоже смогу стать «писателем». На-
званные ниже имена принадлежат тем авторам, которые по-
влияли на меня как на мужчину, так и на писателя, причем обе
-----книгиамоЕйжиани---------------
эти ипостаси с ходом времени разделить было все труднее. С
момента превращения в мужчину вся моя деятельность опре-
делялась и вдохновлялась тем фактом, что я смотрел на себя
как на писателя — сначала потенциального, затем эмбриональ-
ного и, наконец, состоявшегося. И вот как выглядит, если па-
мять меня не подводит, мое генеалогическое древо: Боккач-
чо, Петроний, Рабле, Уитмен, Эмерсон, Торо, Метерлинк,
Ромен Роллан, Плотин, Гераклит, Ницше, Достоевский (и дру-
гие русские писатели девятнадцатого века), античные гречес-
кие драматурги, елизаветинские драматурги (за исключени-
ем Шекспира), Теодор Драйзер, Кнут Гамсун, Д.Г.Лоуренс,
Джеймс Джойс, Томас Манн, Эли Фор, Освальд Шпенглер,
Марсель Пруст, Ван Гог, дадаисты и сюрреалисты, Бальзак,
Льюис Кэрролл, Нижинский, Рембо, Блез Сандрар, Жан
Жионо, Селин, все, что я читал о дзен-буддизме, все, что я
читал о Китае, Индии, Тибете, Аравии, Африке и, конечно
же, Библия, т.е. написавшие ее люди и особенно те, кто со-
здал текст о патриархе Иакове, ибо меня увлекло не столько
библейское «послание», сколько потряс библейский язык,
который я постиг в первую очередь и от которого никогда не
смогу освободиться.
Какие темы заставляли меня искать любимых авторов,
испытать их влияние, сформировать собственный стиль, ха-
рактер, подход к жизни? Несомненно, вот эти: любовь к са-
мой жизни, поиски истины, мудрость и понимание, тайна,
сила языка, древность и величие человека, вечность, цель
существования, единство всего сущего, самоосвобождение, че-
ловеческое братство, смысл любви, отношение секса к любви,
наслаждение сексом, юмор, странное и эксцентричное во всех
сферах жизни, путешествия, приключения, открытия, проро-
чества, магия (белая и черная), искусство, игры, исповеди, от-
кровения, мистицизм и особенно сами мистики, разнообразие
религий и культов, чудесное во всех областях и во всех видах,
ибо «есть только чудесное и ничего, кроме чудесного».
Упустил ли я что-нибудь? Дополните сами! Я интере-
совался и до сих пор интересуюсь всем. Даже политикой —
если смотреть на нее «с птичьего полета». Но главнейшая для
меня тема — это борьба человеческого существа за свою неза-
висимость, что означает борьбу за освобождение из тюрьмы,
ГЙНРШ|шр
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
+42
построенной им самим. Возможно, именно поэтому мне так и
не удалось стать настоящим «писателем». Возможно, именно
поэтому в своих книгах я уделил столько места очевидному жиз-
ненному опыту. Возможно также, хотя критики слишком часто
не способны это понять, именно поэтому меня так мощно вле-
кут к себе мудрецы — люди, прожившие жизнь во всей полноте
и дарующие жизнь: художники, религиозные лидеры, исследо-
ватели, первопроходцы и иконоборцы всех видов. И, возмож-
но, именно поэтому — почему бы мне в этом не признаться? — я
так мало уважаю литературу, так слабо почитаю признанных
авторов, так низко оцениваю мимолетных революционеров.
Для меня истинными и единственными революционерами яв-
ляются те, кто вдохновляет и побуждает к действию, — такие
фигуры, как Иисус, Лао-Цзы, Гаутама Будда, Эхнатон, Рамакриш-
на, Кришнамурти. Мерилом мне служит жизнь: какую позицию
люди занимают по отношению к жизни. А не их успехи в том
или ином предприятии — ниспровержении правительства, ре-
лигиозного культа, морального кодекса, системы образования,
экономической тирании. Гораздо важнее другое: удалось ли им
изменить жизнь? Ибо людей, о которых я думаю, отличает от
других то, что они не пытались подчинить всех своей власти —
напротив, они стремились уничтожить власть. Намерением их
и целью было сделать жизнь открытой, пробудить в человеке
жажду жизни, восславить жизнь — и поверять все проблемы
жизнью. Они внушали человеку, что свобода заключена в нем
самом, что ему следует не тревожиться о судьбе мира (ибо это
не его проблема), а решать собственную проблему, а это про-
блема освобождения и ничего больше.
И в заключение о «живых книгах»... Несколько раз я
повторял, что есть мужчины и женщины, повлиявшие в раз-
ное время на мое воспритятие жизни, — именно их я считаю
«живыми книгами». Я уже объяснял, почему дал им такое наи-
менование. Сейчас я постараюсь выразиться точнее. Эти люди
всегда рядом со мной, как хорошие книги, и я могу открыть
их по своему желанию — как книгу. Когда я вглядываюсь, если
можно так сказать, в страницу их существования, они разго-
варивают со мной так же красноречиво, как это было во вре-
мена моих встреч с ними во плоти. Книги, которые они мне
оставили, это их жизни, их мысли, их поступки. Именно един-
-----КНИГИЛМОЕЙЖИЗНИ------------
ство мысли, существования и действия сделало каждую из этих
жизней столь необычной и ценной для меня. Вот их имена, и
я уверен, что ни одного не забыл: Бенджамен Фей Миллс, Эмма
Голдман53, УЭ.Бёркхардт Дюбуа, Хьюберт Харрисон, Элиза-
бет Гэрли Флинн, Джим Ларкин, Джон Каупер Поуис, Лу Дже-
кобс, Блез Сандрар. Компания действительно необычная. Все,
кроме одного, являются или являлись людьми известными.
Разумеется, есть и другие — те, кто, сам того не ведая, сыграл
значительную роль в моей жизни, кто помог мне открыть кни-
гу жизни. Однако только названные мной имена принадлежат
людям, которых я буду безмерно почитать всегда, ибо нахо-
жусь перед ними в вечном долгу.
VII
живые книги
ЛУ ДЖЕКОБСА - ЭТОГО ЕДИНСТВЕННОГО НЕИЗВЕСТ-
НОГО человека — я могу вспомнить мгновенно, едва лишь про-
изнесу название «Асмодей»54 или «Хромой бес». Странно, что
магическим оселком послужила книга, которую я так и не про-
чел. Книга всегда была на полке, в отведенной для нее норе.
Несколько раз я снимал ее с полки, изучал одну-две страницы
и ставил назад. Вот уже сорок лет на задворках моей памяти
хранится этот непрочитанный «Асмодей». Рядом, на той же
полке, стоял «Жиль Блаз», которого я также не прочел.
Почему я чувствую себя обязанным рассказать об этом
неизвестном человеке? Потому что, помимо многих других
вещей, он научил меня смеяться над горестями. Когда я с ним
познакомился, я переживал период ужасающих мучений. Все
было черным, черным, черным. Никакого выхода. Никакой
надежды на выход. Я пребывал в такой тюрьме, какая и не
снилась осужденному на пожизненное заключение*. Жил я
* «И вот приходит ночь, когда к нам приближается столько хищ-
ных челюстей, что у нас уже нет сил встать, плоть наша становится такой
дряблой, словно ее разжевали в каждом рту. Приходит ночь, когда мужчина
плачет, а женщина опустошена» (Из романа Шарля-Луи Филиппа55 «Бубу с
Монпарнаса») (примеч. автора).
------книги в моей жизни--------------^44
тогда вместе со своей первой любовницей в четырехэтажном
доме, где мы делили квартиру с юношей, умиравшим от тубер-
кулеза, и водителем троллейбуса, который был звездой наше-
го дома, ибо за ним неусыпно наблюдала людоедка-хозяйка.
Денег не было, работы не было, я сам не мог понять, чем хочу
или могу заняться, и при этом был убежден в своей бездарно-
сти — двенадцати накарябанных карандашом строк было дос-
таточно, чтобы утвердиться в этом мнении. Пытаясь спасти
жизнь молодому человеку — сыну моей любовницы, прячась
от друзей и родных, терзаясь угрызениями совести из-за того,
что оставил девушку, которую любил (первая моя любовь!),
раб секса и флюгер, изменяющий направление при легком
дуновении ветерка, я был одинок — бесконечно одинок. Вот в
такой-то момент мне встретился на нижнем этаже этот чело-
век—Лу Джекобс, который стал моим Вожатым, моим Утеши-
телем, моим Ясным Зеленым Ветром. В любой час суток и ка-
ким бы ни был повод — пусть даже сама Смерть постучалась
бы в дверь — Лу Джекобс не терял способности смеяться и за-
ставлял меня смеяться вместе с ним. «Над всеми бедами своими
смейся!»
Если память мне не изменяет, тогда я имел довольно
смутное представление о Рабле. Но Лу Джекобс, не сомнева-
юсь, был с ним знаком очень близко. Он знал всех, кто несет
радость, а также всех, кто познал горе. Проходя мимо статуи
Шекспира в парке, он каждый раз снимал шляпу. «Почему бы
и нет?» — как сказал бы он сам. Он мог повторять наизусть
ламентации Иова, а в следующее мгновение — исцелять меня.
(«Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обраща-
ешь на него внимание Твое, посещаешь его каждое утро, каж-
дое мгновение испытываешь его?»)
Он всегда вел себя так, будто не делает ничего — абсо-
лютно ничего. Дверь всегда была открыта для всех и каждого.
Разговор начинался сразу — с порога. Обычно он был наполо-
вину вымотан — и вне этого состояния не мог прогрессиро-
вать или, если вам так больше нравится, деградировать. Кожа
его походила на пергамент, лицо было изборождено тонкими
морщинами, густые волосы — всегда маслянистые и взъеро-
шенные — падали ему на глаза. Он казался столетним старцем,
хотя я сомневаюсь, чтобы ему было тогда больше шестидесяти.
^РШт/юр--------книги в моей жизни------------ИБ
«Вкалывал» он бухгалтером, за что ему хорошо плати-
ли. Похоже, никаких амбиций у него не было. Шахматы он
считал хорошим способом провести время — как, впрочем, и
салочки. (Он играл в самые необычные, самые сумасброд-
ные и эксцентричные игры, какие только можно вообра-
зить.) Спал он мало, всегда отличался живостью и бодрос-
тью, был весел, насмешлив и ироничен: внешне всегда был
готов подтрунить, а на самом деле — склонен к почтению,
обожанию, преклонению.
Книги! Какое бы название я ни упомянул, он эту вещь
прочел. И он говорил правду. У меня осталось впечатление,
что он читал все, достойное прочтения. В разговорах он все-
гда возвращался к Шекспиру и Библии. В этом он напоминал
мне Фрэнка Хэрриса56, который также без конца поминал Шек-
спира и Библию — вернее, Шекспира и Иисуса.
Совершенно об этом не догадываясь, я получил от это-
го человека первый настоящий урок. Это был непрямой спо-
соб обучения. Как у древних, методика его состояла в указа-
нии, что «это» не есть то и не есть другое. Чем бы ни было
«это» — а как правило, речь шла обо всем, — он учил меня ни-
когда не бросаться к нему, никогда не торопиться с определе-
ниями и названиями. Кружной метод. Первые и последние
вещи. Но нет первых и последних. Всегда стремиться из цен-
тра наружу. Всегда двигаясь по спирали: никаких прямых ли-
ний, никаких острых углов, никаких тупиков.
Да, Лу Джекобс обладал мудростью, которую я толь-
ко начинал обретать. Он обладал способностью смотреть на
все как на открытую книгу. Он перестал читать с целью разга-
дать тайну жизни — он читал, чтобы получить истинное на-
слаждение. Прочитанное им проникло во все его существо,
соединившись со всем накопленным жизненным опытом. «Во
всей литературе есть только двенадцать основных тем», — как-
то сказал он мне. Но тут же добавил, что у каждого человека
есть собственная история, достойная рассказа, и история эта
уникальна. Я подозревал, что он также сделал попытку напи-
сать что-нибудь. Естественно, никто не смог бы выразить его
лучше или яснее, чем он сам. Однако мудрость его была такого
рода, что не подлежала передаче. Хотя он умел держать язык за
зубами, разговоры были его подлинной страстью. К тому же
te4i,.w---------книгиа моей жизни--------------
ему всегда удавалось оставлять тему открытой. Он произво-
дил разведку, завязывал небольшую стычку, забрасывал проб-
ный шар, дергал за ниточку, отделывался намеками — не
столько информировал, сколько подсказывал. Хотел он того
или нет, но слушатель его был вынужден думать сам. Не могу
припомнить, чтобы он дал мне совет или сделал внушение —
тем не менее все исходившее от него было именно советом и
внушением... если человек способен правильно понять!
В сочинениях Метерлинка, особенно в такой книге,
как «Мудрость и судьба», приводятся вдохновляющие приме-
ры великих людей прошлого (в жизни и в литературе), кото-
рые претерпевали бедствия с благородной безмятежностью
духа. Боюсь, подобные книги вышли из моды. Мы уже не ищем
утешения, успокоения и возрождения мужества у писателей,
подобных Метерлинку. Или Эмерсону, с которым его имя час-
то связывается. Их духовная пища в наши дни стала подозри-
тельной. Dommage! * По правде говоря, сейчас и нет таких
великих авторов — если речь идет о поиске вечных истин. Мы
предпочитаем плыть по течению. Похоже, наши надежды —
жалкие и смутные — целиком обращены на решение полити-
ческих проблем. Люди отвернулись от книг, иными словами,
от писателей, от «интеллектуалов». Это было бы превосход-
но, если бы они повернулись от книг к жизни! Но так ли это?
Никогда еще страх перед жизнью не был столь велик. Страх
перед жизнью пришел на смену страху перед смертью. Жизнь
и смерть стали означать одно и то же. А ведь никогда еще
жизнь не обещала столько надежд. Никогда прежде история
человека не имела такого ясного выбора — выбора между со-
зиданием и уничтожением. Да, конечно, вышвырните ваши
книги! Особенно если они затемняют выбор. Сама жизнь ни-
когда не походила так на открытую книгу, как в настоящий
момент. Но способны ли вы читать Книгу Жизни ?
(«Что это ты делаешь на полу?
Обучаю азбуке муравьев».)
Странная и вместе с тем возмутительно очевидная
вещь — в последнее время веселым и юношеским духом облада-
ют только «старые псы». Они продолжают беспечно и жизне-
* Очень жаль! {фр.).
^РЦДи/ъюр-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------^47
радостно творить, не обращая внимание на мерзкие предзна-
менования, отравляющие атмосферу. Я имею в виду главным
образом некоторых художников — людей, которые уже успели
создать громадное количество картин. Возможно, их вйдение
мира никогда не затуманивалось из-за страшного воздействия
многих книг. Возможно, сам выбор профессии уберег их от уны-
лого, бесплодного, болезненного взгляда на вселенную. Их зна-
ки и символы — это явления другого порядка, чем знаки и сим-
волы мыслителя или писателя. Они имеют дело с формами и
образами, а образы обладают способностью оставаться свежи-
ми и живыми. Мне кажется, что художник с большей непосред-
ственностью воспринимает мир. Как бы там ни было, эти вете-
раны, эти старые псы сохранили юношеское восприятие. Тог-
да как наши молодые воспринимают все тусклым и блеклым —
они полны смятения и страха. Денно и нощно их преследует
одна мысль: загнется ли этот мир до того, как мы получим шанс
насладиться жизнью? И нет никого, кто посмел бы объяснить
им, что, даже если мир загнется завтра или послезавтра, это
значения не имеет, ибо жизнь, которой они так жаждут насла-
диться, погибнуть не может. И никто не сказал им, что уничто-
жение планеты — или спасение ее в нетленном величии — зави-
сит от их собственных размышлений, от их собственных дея-
ний. Личность в наши дни неосознанно отождествила себя с
обществом. Немногие все еще способны понять, что само об-
щество состоит из личностей. Кто еще остается личностью? И
что такое личность? И что это за общество, если оно перестало
быть общностью, совокупностью составляющих его личностей?
Я помню, как ежедневно читал по дороге на работу и с
работы — с тех пор прошло уже больше тридцати лет — книгу
Карлейля «Герои, культ героев и героическое в истории».
Читал я его в поезде надземной железной дороги. Однажды
высказанная им мысль настолько глубоко поразила меня, что
я, оторвавшись от страницы, с трудом узнал окружавшие меня
и очень знакомые мне лица. Я пребывал в другом — абсолют-
но другом мире. Что-то сказанное им, чего я уже не могу при-
помнить, потрясло меня до самых основ моего существа. Я сра-
зу проникся убеждением, что моя участь — или моя судьба —
будет полностью отличаться от жизни тех, кто был вокруг.
Внезапно я ощутил себя вознесенным — вырванным! — из кру-
гкнр^и/1/]0р
книги в моей жизни
Мб
га, в котором был заточен. За этим откровением последовала
мгновенная вспышка гордости, восторга, а также, несомнен-
но, тщеславия, которые вскоре исчезли, уступив место спо-
койной уверенности и твердой решимости, одновременно
пробудив более сильное чувство общности, сопричастности,
гораздо более глубокой близости между мной и моим соседом.
Карлейль — это еще один писатель, о котором в наши
дни почти не вспоминают. Конечно, «слишком высокопар-
ный». И слишком затхлый. Кроме того, мы теперь не прекло-
няемся перед героями — когда же используем это слово, то
выделяем людей, стоящих на одном уровне с нами. Линдберг57,
к примеру, был потрясающим героем — на один день. У нас
нет постоянного пантеона, куда мы могли бы поместить на-
ших героев, чтобы обожать их и почитать. Наш пантеон — это
ежедневная газета, которая день за днем создается и делается
ненужной сразу после прочтения.
Одна из причин того, что лишь немногие из нас спо-
собны действовать, а не просто реагировать, заключается в
том, что мы постоянно душим наши собственные глубинные
импульсы. Я могу проиллюстрировать эту мысль, избрав в ка-
честве примера то, как большинство из нас читает. Если кни-
га приводит нас в восторг и будит в нас мысль, мы скачем по
ее страницам галопом. Мы не можем задержаться, чтобы по-
нять, что руководит нами; мы жаждем ухватить тайное посла-
ние, завладеть им. В подобных книгах мы раз за разом спотыка-
емся на какой-либо фразе, абзаце, порой на целой главе — та-
кой возбуждающей, такой провокационной, что мы едва созна-
ем смысл прочитанного, так как ум наш переполнен собствен-
ными размышлениями и ассоциациями. Как редко прекраща-
ем мы читать, чтобы полностью отдаться богатству наших соб-
ственных мыслей! Нет, мы душим и подавляем свои мысли, убеж-
дая себя, что непременно вернемся к ним, когда прочтем кни-
гу. И, разумеется, никогда этого не делаем. Если бы мы тащи-
лись, словно черепаха, насколько это было бы лучше и мудрее,
насколько полезнее для нашего развития! Что случилось бы,
если бы мы прочли книгу за год, а не за несколько дней?
«Но у меня нет времени, чтобы читать книги таким
образом! — непременно возразят мне. — У меня много других
дел. У меня есть долги и обязанности».
генрчи^р-------КНИГИ а МОЕЙ ЖИЗНИ-----------И9
Именно так. Мои слова предназначены как раз тому,
кто говорит это. Человек, который боится пренебречь дол-
гом из-за того, что читает неспешно и вдумчиво, обогащая
собственный разум, в любом случае пренебрежет своим дол-
гом — и по причинам куда более худшим. Быть может, вам было
предначертано оставить работу, жену, дом. Если чтение книг
так глубоко волнует вас, что вы готовы забыть свои обязанно-
сти, эти обязанности для вас большого значения не имеют.
Значит, у вас есть обязанности высшего порядка. Если бы вы
доверились вашим внутренним побуждениям, то последова-
ли бы за ними на более твердую и более нужную вам почву. Но
вы боитесь, что некий голос шепнет вам: «Поверни туда! По-
стучись сюда! Войди в эту дверь!» Вы боитесь, что вас оставят
и бросят. Вы думаете о безопасности, вместо того, чтобы ду-
мать о новой жизни, о новых сферах, где вас ждут приключе-
ния и открытия.
Это всего лишь один пример того, что может произой-
ти или не произойти при чтении книги. Если распространить
это на многообразные возможности, которые нам постоянно
дарит жизнь, то мы легко поймем, почему человеку не удается
стать не только героем, но даже просто личностью. Как чита-
ешь книгу, так читаешь и жизнь. Метерлинк, которого я упо-
минал чуть выше, писал о насекомых, цветах, звездах и даже
о самом пространстве столь же глубоко и увлекательно, как о
мужчинах и женщинах. Для него мир представлял единое це-
лое — непрерывное, постоянно взаимодействующее и взаимо-
связанное. Без стен и барьеров. И смерти нет нигде. Одно
мгновение столь же богато и полно, как десять тысячелетий.
Поистине, роскошный образ мыслей!
Но позвольте мне вернуться к моему «Ясному Зелено-
му Ветру»... Я отвлекся на Метерлинка и Карлейля, потому что
в характере Лу Джекобса было нечто, напоминавшее мне об
этих двух людях. Возможно, за его веселостью и светлой без-
заботностью я распознавал нюансы мрачного и трагическо-
го. Должен сказать, что это был человек, о котором мало что
было известно. Казалось, у него не было близких, и он никог-
да не рассказывал о себе. Когда он выходил из своего офиса в
четыре пополудни, никто на этой Божьей земле не мог бы
предсказать, куда приведут его ноги до того, как он явится
г^ГОр-----------книоимйосйжизни--------------
ужинать домой. Обычно на пути он задерживался в каком-ни-
будь баре, где услаждал себя беседами с жокеем, боксером-про-
фессионалом, ушедшим на покой сутенером. Он определен-
но лучше чувствовал себя с подобными людьми, чем с более
почтенными членами общества. Иногда он отправлялся на
рыбный рынок и зачарованно разглядывал обитателей морс-
ких глубин, не забывая, однако же, прикупить устриц, моллюс-
ков, креветок, угрей и все прочее, что взбредет ему в голову.
Или же он заходил в букинистический магазин — не столько в
поисках редкой старой книги, сколько желая потрепаться с
приятелем-продавцом, ибо он любил разговоры о книгах даже
больше, чем сами книги. Но какими бы свежими впечатлени-
ями он ни загрузился, когда вы встречали его, он был всегда
свободен, готовый приняться за какую-нибудь stance * и откры-
тый для любых предложений. Мы всегда виделись с ним по
вечерам. Когда я входил, он обычно сидел у окна, разглядывая
прохожих. Подобно Уитмену, он на все взирал с одинаковым и
неослабным интересом. Мне никогда не доводилось видеть его
больным или в дурном настроении. Он мог бы потерять свой
последний цент, но никто бы этого не заподозрил.
Я говорил о том, как он играл в шахматы. Ни один парт-
нер не пугал меня так, как он. Разумеется, я не был тогда —
как, впрочем, и сейчас — хорошим игроком. Возможно, я иг-
рал даже хуже Наполеона. К примеру, когда Марсель Дюшан58
однажды предложил мне сыграть с ним партию, я забыл все,
что знал об этой игре, настолько овладело мной нечестивое
благоговение перед его шахматной эрудицией. С Лу Джекоб-
сом было и того хуже. Мне никак не удавалось определить сте-
пень его познаний. Окончательно же добивала меня его пол-
ная беспечность. «Хочешь, я дам тебе фору в ферзя, или в две
ладьи, или в коня, или в два слона?» Он никогда не произно-
сил этих слов, но они явственно читались в его манерах. Он
мог начать с очень старого дебюта — словно бы из презрения
ко мне, хотя ничего подобного здесь не было — он никого не
презирал. Нет, он поступал так просто, чтобы насладиться
игрой, выявить таившиеся в этом дебюте возможности и вы-
жать из него максимум. Казалось, ему совершенно безразлич-
* Строфу (фр.\
ШШСИАШ>ЕЙЖИЗНИ
но, выиграет он партию или проиграет: он двигал фигуры с
легкостью и уверенностью волшебника, наслаждаясь невер-
ными ходами точно так же, как блестящими. Кроме того, что
означало для подобного человека проиграть одну партию —
или десять, или сто? «Я буду играть в шахматы в раю, — словно
бы говорил он. — Ходи, давай повеселимся! Сделай смелый
ход, рискованный ход!» Разумеется, чем опрометчивее он иг-
рал, тем осмотрительнее я становился. Я подозревал, что он
гений. И разве не был он гением, если приводил меня в такое
замешательство и смятение?
Как он играл в шахматы, так он разыгрывал и партию
жизни. Только «старые псы» могут это делать. Лао-Цзы был
одним из таких веселых старых псов. Порой, когда перед моим
взором возникает образ Лао-Цзы, сидящего на спине плыву-
щего быка, когда я думаю об этой его спокойной, терпеливой,
добродушной, проницательной усмешке, об этой неуловимой
и благожелательной мудрости, на память мне приходит Лу
Джекобс, сидящий напротив меня за шахматной доской. Го-
товый сыграть в любую игру, которая вам нравится. Готовый
подтрунить над своим невежеством и весело посмеяться над
собственным дурачеством. Без всякой злобы, без мелочнос-
ти, без зависти, без ревности. Великий утешитель — но при
этом столь же далекий, как созвездие Пса. Всегда норовящий
выйти из кадра, но чем дальше он отступал, тем ближе стано-
вился. Все эти его цитаты из Шекспира и Библии, которыми
он уснащал свою речь, — насколько же они были поучитель-
нее, чем самая веская проповедь! Никогда он не поднимал
палец, чтобы подчеркнуть значение своих слов, никогда не
повышал голос, чтобы сделать ударение, — все, что было в дан-
ный момент важным, выражалось смеющимися морщинами,
возникавшими на его высохшем лице по мере того, как он го-
ворил. Звук его смеха могли бы воспроизвести только «древ-
ние»: этот смех нисходил с высоты, словно настроенный на
нашу земную вибрацию. Это был смех богов, исцеляющий
смех, который — при опоре на собственную мудрость жизни —
разносит в клочья и разбивает в щепу любое учение, любую
серьезность, любую мораль, любые претензии и хитрости.
Здесь позвольте мне расстаться с ним, с его испещрен-
ным морщинами лицом и смехом, который отражается в кан-
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
делябрах ада. Позвольте мне только вспомнить, как он откла-
нивается, желая мне доброй ночи, держа в руке последний
стаканчик, где лед позвякивает о стекло, глаза его блестят,
словно бусины, усы влажны от виски, рот благоухает боже-
ственным запахом чеснока, лука и спиртного. Он был не из
этого времени — да и никакого другого из тех, что мне извест-
ны. Он был законченным неудачником, веселым шутом, ис-
кусным учителем, великим утешителем, таинственной в сво-
ей анонимности личностью. И он был не что-то одно из это-
го, а всем этим одновременно. Славься, ясный дух! Ты был
дивной книгой жизни!
Поговорим теперь о другой «живой книге», на сей раз
о личности известной. Этот человек еще жив, благодарение
Господу, и его насыщенная, мирная жизнь проходит в одном
из глухих уголков Уэльса. Я имею в виду Джона Каупера Поуи-
са или, как он сам окрестил себя в своей «Автобиографии»*,
«Змея Джона».
Всего лишь через несколько лет после того, как Лу
Джекобс исчез из моей жизни, я повстречался с этим прослав-
ленным лектором и писателем. Мы познакомились после од-
ной из его лекций в Лейбор-Темпл, на Второй авеню Нью-
Йорка.
За несколько месяцев до этого, раздобыв его адрес
через одного из друзей, я поддался искушению и сделал то,
что долго не решался сделать, — написал ему почтительное
письмо. Это письмо мне следовало отправить по крайней мере
двадцать лет назад. Я был бы сегодня гораздо богаче, если бы
поступил так. Ибо получить ответ от «Змея Джона» — собы-
тие в жизни любого человека.
С этим человеком, чьи лекции я часто посещал, чьи
книги с жадностью поглощал, мне удалось поговорить только
один раз. Мне понадобилось собрать все свое мужество, что-
бы подойти к нему после лекции, произнести несколько хва-
лебных слов, пожать ему руку и удалиться, поджав хвост. Я
жутко благоговел перед этим человеком. Любое произнесен-
* Издана Джоном Лейном, Бодли Хед, Лондон, 1934 (примеч. авто-
ра).
ггнр^1Л0р_______1шиша1лоеижи1ни_______________1 53
ное им слово било точно в цель. Обо всех писателях, которых
я тогда страстно любил, он писал и говорил в своих лекциях.
Он был для меня чем-то вроде оракула.
Теперь, когда я обрел его вновь, теперь, когда я посто-
янно слышу о нем, у меня возникает впечатление, будто ко мне
вернулась молодость. Он по-прежнему для меня «учитель».
Слова его даже и сегодня способны околдовывать меня. В эту
самую минуту я не могу оторваться от его «Автобиографии» —
в высшей степени питательной, стимулирующей книги из 652
плотно сброшюрованных страниц. Я упиваюсь этой предель-
но искренней, честной, откровенной биографией, в которой
содержится немыслимое количество как бесценных мелочей
(в высшей степени поучительных!), так и крупных событий —
роковых поворотов в жизни любого человека. «Если бы все
люди, которые пишут автобиографию, осмелились рассказать
о вещах, ставших причиной самого сильного горя в их жиз-
ни, это принесло бы куда больше пользы, чем их гневные от-
поведи в делах общественных», — говорит автор. Подобно Се-
лину, Поуис умеет говорить о своих несчастьях с юмором.
Подобно Селину, он может рассказывать о себе в самых уни-
чижительных выражениях, называя себя дураком, клоуном,
слизняком, трусом, дегенератом и даже «недочеловеком», что
никоим образом не уменьшает масштаб его личности. Книга
его полна жизненной мудрости, которая раскрывается не
столько в значительных, сколько в мелких инцидентах.
Он дописал свою книгу, когда ему шел шестидесятый
год. Там есть два пассажа — всего лишь два из многих, очень
многих, которые я хотел бы процитировать, — где этот чело-
век раскрывается с особо ценной для меня стороны. Вот один
из них: «Что теряем мы, становясь старше? Нечто от самой
жизни. Да, от самой жизни, но есть вещь куда более важная —
нет! дело не в том, что более важная: я имею в виду некую бо-
лее ценную субстанцию — то, как мы представляем себе
«жизнь», становясь старше. Сейчас мне кажется, что на шес-
тидесятом году я сумел сохранить необычайно многое из мое-
го поведения в раннем детстве, и, поскольку так получилось,
у меня возникает искушение придерживаться такого подхо-
да: чем упорнее использую я это детское во мне, чем сильнее
цепляюсь за это детское, тем мудрее — пусть с потерей челове-
генР^иллер
книги в моей жизни
Гз4
ческого — становится моя зрелая жизнь». В другом месте го-
ворится следующее: «Вся моя жизнь делится на две части: пер-
вая до сорока лет, вторая — после сорока. В течение первой
половины я отчаянно стремился пробудить именно те чувства,
которыми восхищался в своих любимых книгах, тогда как всю
вторую половину я стремился открыть свои истинные чувства,
оттачивая их, оценивая и совершенствуя в соответствии с
моими собственными, а не чужими понятиями».
Но вернемся к человеку, которого я знал — по лектор-
ской кафедре. Именно Джон Каупер Поуис, потомок поэта
Каупера, сын английского священника с валлийской кровью
в жилах — с тем огнем и магией, которые всегда присущи гэль-
скому духу, первым познакомил меня с ужасающими и вели-
чественными деяниями Дома Атридов. Это очень яркое воспо-
минание: я помню, как он, завернувшись в мантию, смежив веки
и закрыв глаза ладонью, начал свою вдохновенную речь — по-
лет красноречия, от которого у меня закружилась голова и
пропал дар речи. Его поза и жесты показались мне тогда не-
мыслимыми, тогда как выражения обличали, вероятно, слиш-
ком драматический темперамент. (Конечно, он актер, этот
Джон Каупер Поуис, однако не на той сцене, на какой себя
показывает. Он, скорее, актер в духе Шпенглера.) Но чем чаще
я его слушал, чем больше читал его книги, тем больше терял
свой критический запал. Когда я выходил из зала после его
лекций, у меня часто возникало впечатление, будто он окол-
довал меня. И это было удивительное колдовство. Ибо, за ис-
ключением знаменитой встречи с Эммой Голдман в Сан-Дие-
го, это был мой первый личный опыт, мой первый реальный
контакт с живым духом из числа тех редких существ, которые
посетили нашу землю.
Не стоит и говорить, что у Поуиса были свои светочи,
о которых он повествовал с неистовым восторгом. Я употре-
бил слово «неистовый» вполне сознательно. Прежде мне не
доводилось слышать, чтобы кто-нибудь публично выражал
неистовый восторг — особенно в отношении писателей, мыс-
лителей, философов. Эмма Голдман, столь же вдохновенная
на кафедре и порой вещавшая на манер сивиллы, производи-
ла тем не менее такое впечатление, будто сам ее интеллект
излучает свет. При всей ее пылкости и эмоциональности она
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
дарила огонь электрического свойства. Поуис полыхал пла-
менем и дымился, словно огонь вырывался из самых глубин
его души. Литература была для него манной, посланной свы-
ше. Раз за разом он срывал с нее покровы. Чтобы напитать
нас, он наносил раны, и эти шрамы никогда не заживали.
Если память мне не изменяет, одним из излюбленных
прилагательных Поуиса было слово «пророческий». Сам не
знаю, почему я решил заговорить о нем сейчас, но, вероятно,
в этом прилагательном заключались таинственные и бездон-
ные ассоциации, имевшие для меня колоссальное значение.
Как бы там ни было, расовые мифы и легенды, воспоминания
о магических деяниях и сверхчеловеческих подвигах были у
Поуиса в крови. При взгляде на ястребиные черты его лица,
чем-то напоминавшие нашего соотечественника Робинсона
Джефферса59, у меня всегда создавалось впечатление, что у это-
го человека другая, отличная от наших, генеалогия — более
древняя, более тайная, более языческая, гораздо более язы-
ческая, чем у наших предков. Я считал подлинной его роди-
ной средиземноморский мир — вернее, предшествующий сре-
диземноморскому мир Атлантиды. Одним словом, он был в
«традиции». Лоуренс сказал бы о нем, что он «аристократ
духа». Возможно, именно по этой причине он вспоминается
мне как один из немногих знакомых мне людей культуры, кого
можно назвать также и «демократом» — демократом в уитме-
новском смысле слова. С нами, существами низшего порядка,
его объединяла высочайшая оценка прав и привилегий отдель-
ной личности. Он интересовался всеми жизненными вопроса-
ми. Именно благодаря этой широкой и одновременно страст-
ной любознательности он сумел извлечь из «мертвых» эпох и
«мертвых» книг то общечеловеческое значение, которое не
способны увидеть ученые педанты. Это было великим счасть-
ем: мы сидели у ног живого человека, современника, чьи мыс-
ли, чувства и эманации были родственны по духу прославлен-
ным личностям прошлого. Я могу представить, как этот пред-
ставитель нашего времени свободно и легко беседует с таки-
ми мыслителями, как Пифагор, Сократ или Абеляр60. Но ни-
когда я не мог бы представить в таком качестве Джона Дьюи
или, например, Бертрана Рассела. Я мог бы оценить и воздать
должное ухищрениям подобного ума, когда речь идет об Уай-
^ир^и/тер
Ь6
тхеде или Успенском. Сам я на это не способен — несомненно,
виной тому моя ограниченность. Однако некоторым людям
удается за считанные мгновения убедить меня в своей «округ-
ленности» — я не знаю лучшего слова для определения каче-
ства, которое, на мой взгляд, суммирует и представляет в сжа-
том виде все, что есть в нас истинно человеческого. Джон
Каупер Поуис был именно такой «округляющей» личностью.
Он освещал все, к чему бы ни прикасался, всегда устанавли-
вая связь с пламенем, питающим сам космос. Он был «интер-
претатором» (или поэтом) в высшем смысле этого слова.
В наше время существуют и другие, более одаренные,
возможно, более блестящие, вероятно, более глубокие люди,
однако ни по масштабу своему, ни по устремлениям ни один
из них не соответствует этому сугубо человеческому миру, в
котором черпает свою поэзию и живет Поуис. На заключи-
тельной странице «Автобиографии», от которой я не могу
оторвать глаз, есть абзац, характеризующий самую глубинную
сущность Поуиса: «Астрономический мир — это еще не все,
что есть. Мы соприкасаемся с иными измерениями, иными
уровнями жизни. И среди прочих сил, возникающих из этих
иных уровней, возвышается одна Сила, одна Власть, внушаю-
щая страх тем, что она отказывается практиковать жестокость.
Это Власть не Капиталистическая, не Коммунистическая, не
Фашистская, недемократическая, не Нацистская, это Власть
не от мира сего, но лишь она способна внушить душе челове-
ческую мудрость змеи и кротость голубя».
Меня совершенно не удивляет, что на склоне лет своих
Поуис нашел время, чтобы одарить нас книгой о Рабле, а также
книгой о Достоевском — этих двух полюсах человеческого духа.
Только необычный интерпретатор человеческого духа спосо-
бен оценить и уравновесить столь разных людей. На всем про-
странстве литературы мне трудно найти две более великие про-
тивоположности, чем Рабле и Достоевский — два писателя, ко-
торых я по сию пору глубоко почитаю. Нет более зрелых авто-
ров, чем эти двое, — и никто не показал вечную юность духа
более выразительно. Любопытно, что мне лишь сейчас пришла
в голову эта мысль: я сомневаюсь, что Рембо, этот истинный
символ юности, слышал хоть одно слово о своем современнике
— Достоевском. Это одна из загадочных и аномальных особен-
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ---------------
ностей Нового времени, которое так кичится широкими воз-
можностями для коммуникации. Если говорить, в частности, о
девятнадцатом веке — столетии, столь богатом на демоничес-
кие, провидческие и крайне индивидуалистические фигуры, то
мы с удивлением узнаем, что тот или иной один из этих вели-
ких людей не подозревал о существовании другого. Читатель
может сам найти подтверждение этому в высшей степени зна-
менательному и неоспоримому факту. Рабле, человек эпохи Воз-
рождения, знал своих современников. Люди Средневековья, не-
взирая на массу неудобств, сообщались друг с другом и наноси-
ли друг другу визиты. Тогдашний образованный мир представ-
лял собой некую громадную паутину, нити которой были проч-
ны и наэлектризованы. Наши писатели, имеющие возможность
выражать и формировать общемировые тенденции, произво-
дят впечатление людей, совершенно отрезанных от мира. В лю-
бом случае значение их и влияние буквально ничтожны. Ны-
нешние интеллектуалы, писатели, художники обитают на мор-
ском рифе, чье существование эфемерно — каждая следующая
волна грозит ему полным уничтожением.
Джон Каупер Поуис принадлежит к той породе людей,
которая никогда не вымрет. Он принадлежит к немногим из-
бранным, и какие бы катаклизмы ни сотрясали мир, ему все-
гда найдется место в Ковчеге. Залогом и гарантией его гряду-
щей жизни является договор, который он заключил с собра-
тьями своими по человечеству. Как мало тех, кто сумел от-
крыть тайну! Для меня это тайна соединения с живым духом
вселенной. Я назвал его «живой книгой». Разве это не то же
самое, что сказать о нем — он весь пламя, он весь дух? Живет
лишь та книга, в которой бьется пылающее сердце. И книга
мертва для нас, пока не озарит ее дух столь же пламенно жи-
вой, как тот, что дал ей рождение. Слова, утратившие магию,
не более чем мертвые иероглифы. Жизнь, лишенная поиска,
энтузиазма, дарения и ответного дара, столь же бессмыслен-
на и бесплодна, как мертвые буквы. Встретить человека, ко-
торого мы называем живой книгой, означает припасть к са-
мому источнику творения. Он показывает нам всепожираю-
щий огонь, бушующий во всей вселенной и дарующий нам не
только тепло или озарение, но также бессмертное видение,
бессмертную силу, бессмертное мужество.
книги а моей жизни
VIII
«дни моей жизни»
Я ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧИЛ ОТ МОЕГО ДРУГА ЛОУРЕНСА
Пауэлла два тома автобиографии Райдера Хаггарда*, которые
ожидал с величайшим нетерпением. Едва развернув книги и
поспешно изучив оглавление, я тут же сел читать — с лихора-
дочным предвкушением — главу десятую, в которой говорит-
ся о романах «Копи царя Соломона» и «Она».
Перечитав роман «Она» всего лишь несколько недель
назад, я непрестанно возвращался мыслями к генезису этой
«фантастической истории». И вот передо мной объяснение
самого автора — изумившее меня до крайности. Привожу его
собственные слова:
«Помню, что у меня были самые смутные
представления о развитии сюжета, когда я принял-
ся за работу. Единственная четкая мысль была, что я
хочу изобразить бессмертную женщину, вдохновлен-
ную бессмертной любовью. Все остальное возникло
вокруг этой фигуры. И это пришло сразу — быстрее,
чем успевала записывать моя ноющая от боли рука».
Это буквально все, что он счел нужным сказать о за-
мысле этой замечательной книги. «Роман в целом, — утверж-
дает он, — был завершен за полтора месяца с небольшим. Кро-
ме того, я ничего не переписывал, а в рукопись внес только
небольшие поправки. Фактически я написал его на одном ды-
хании — и это лучший способ сочинять книги».
Вероятно, мне следует процитировать то место, кото-
рое может по-настоящему удивить поклонников этой необык-
новенной истории:
«Я хорошо помню, как принес законченную
рукопись в офис моего литературного агента, мис-
тера А. П.Уатта, и бросил ее на стол со словами: «Вот
* Сэр Райдер Хаггард. «Дни моей жизни»: Автобиография. Лондон:
Лонгмане, Грин и С°, 1926 (примеч. автора).
ге>'нРШ1лер
КНИГИвМОЕЙЖИЗНИ
4-Б9
за это меня будут вспоминать». Я также хорошо по-
мню, как зашел в офис мистера Уатта, который на-
ходился тогда в доме № 2 на Патерностер-сквер. Не
застав его на месте и не желая возвращаться, я усел-
ся за его стол, попросил бумаги и за пару часов напи-
сал ту сцену, где Она исчезает в Огне Жизни. И это
произошло незадолго — быть может, всего за несколь-
ко дней — до того, как я отдал всю рукопись».
Хаггард утверждает, что он написал продолжение под
названием «Аиша» или «Она возвращается» двадцать лет спу-
стя — «время, как всегда, пролетело незаметно».
Что же касается заглавия, которое пробуждает столько
ассоциаций и которое невозможно забыть, то его происхож-
дение, по словам самого автора, таково: «Название «Она», если
память мне не изменяет, возникло благодаря получившей это
прозвище тряпичной кукле, которую нянька в Брейдхеме вы-
нимала из какого-то темного угла, чтобы хорошенько припуг-
нуть кукол моих братьев и сестер, находившихся на ее попе-
чении».
Что может быть более разочаровывающим или в то
же самое время более волнующим, чем эти мелкие, незначи-
тельные подробности? Применительно к художественной ли-
тературе я считаю их классическими. Если позволит время, я
приведу как-нибудь и другие подобные «факты», имеющие от-
ношение к другим великим художественным произведениям.
И поскольку сейчас, как мне сообщили, возрождается инте-
рес к Райдеру Хаггарду, я считаю уместным процитировать
письмо, которое написал автору не кто иной, как Уолтер Бе-
зант61. Вот оно:
«Хемпстед,
Гейтон-Крезнт, 12
2 января 1887 года
Дорогой Хаггард,
Пока я нахожусь под чарами «Аиши»*, которую
только что закончил читать, считаю своим долгом по-
здравить вас с этой книгой, ибо она безусловно поставит
* Имеется в виду роман «Она» (примеч. автора}.
------КНИГНАЛОаОКИЗЯИ----------------
вас выше-намного выше-всех современных творцов худо-
жественной литературы. Если вымысел наиболее успеш-
но произрастает на поле чистой фантазии, то нет со-
мнений, что первый из современных романистов - это вы.
«Копи царя Соломона» остались далеко позади. Меня по-
разила не только главная мысль, великолепная в своей дер-
зости, но также ваше логичное и безжалостное заверше-
ние сюжета со всеми его неизбежными подробностями.
Не знаю, что скажут о книге критики. Вероят-
но, они прочтут лишь то, что сочтут необходимым, а
затем отделаются от вас общими фразами. Если крити-
ком окажется женщина, она сокрушит книгу утвержде-
нием, что это невозможно - почти все женщины именно
так относятся к чудесному.
Что бы вы еще ни написали, «Она» всегда будет
маячить за вашей спиной в качестве ненавистного образ-
ца для сравнения. И, что бы ни говорили критики, эта
книга будет иметь оглушительный успех. К тому же она
породит толпу подражателей. А всем маленьким тради-
ционным писателям придется выскочить из привычной
колеи - пока они не освоят новую...»
Действительно, книга имела большой успех, о чем сви-
детельствуют составленные издателем отчеты о продажах, —
не говоря уже о письмах, которые посыпались на автора со
всех концов света, причем некоторые из них были написаны
людьми, хорошо известными в литературном мире. Сам Хаг-
гард утверждает, что «в Америке насчитывалось сотни тысяч
пиратских изданий».
Хаггард создал роман «Она» на тридцатом году жиз-
ни, где-то между началом февраля 1886-го и 18 марта того же
года. Он начал писать примерно через месяц после того, как
завершил «Джесс». Это был замечательно плодотворный пе-
риод, о чем можно судить по следующим строкам:
«Итак, между январем 1885 и 18 марта 1886
года я написал собственной рукой, без помощи ка-
кого бы то ни было секретаря, «Копи царя Соломо-
на», «Алан Квотермейн», «Джесс» и «Она». Кроме
того, я продолжал заниматься своим ремеслом, про-
-----книги а МОЕЙ жизни------------1^4.
сиживая ежедневно многие часы в адвокатской кон-
торе или в суде, где у меня было жуткое количество
дел. Я также вел свою обычную корреспонденцию и
консультировал человека, который недавно обзавел-
ся семьей и имел обширную земельную собствен-
ность».
Поскольку мне самому приходится отвечать на тыся-
чи писем и я часто с горечью жаловался на это бремя, думаю,
что следующий пассаж Хаггарда окажется не лишенным ин-
тереса для «всех и вся»:
«Чуть позже работы стало больше, ибо ко
всему прочему добавился тяжкий труд отвечать на
громадное количество писем, приходивших ко мне
со всей земли от людей всякого сорта. Если судить
по тем, что помечены буквой «О», означающей «от-
вечено», я справился со своей задачей, ответив на
все эти послания, а их было несколько сотен, при-
чем некоторые из них были написаны только с це-
лью получить автограф. Хотя это отнимало у меня
большую часть дня, я продолжал заниматься и все-
ми другими делами. Неудивительно, что здоровье
мое начало наконец сдавать — вдобавок ко всему, в
этот период жизни я был крайне раздражен посто-
янными и злобными нападками на меня».
В «Розе Распятия», где я подробно рассказываю об отно-
шениях с моим первым другом Стэнли, часто встречаются иро-
нические замечания по поводу любви Стэнли к романам. Стэнли
всегда надеялся когда-нибудь написать не больше не меньше как
хороший «роман». Сейчас я могу лучше понять и оценить это
его заветное желание. Тогда же я смотрел на него как на второго
Поула—любителя всякого романтического вздора.
Мне никак не удается припомнить каких-либо дискус-
сий по поводу Райдера Хаггарда, хотя я помню, что мы время
от времени говорили о Мери Корелли. Мы почти не виделись
в промежутке между десятью и восемнадцатью годами, а до
того любой «спор» о книгах большого значения не имел. Лишь
когда Стэнли открыл для себя Бальзака — прежде всего «Шку-
6 «Книги в моей жизни»
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
ру дикого осла», а затем других европейских писателей — та-
ких, как Пьер Лоти62, Анатоль Франс, Джозеф Конрад, мы на-
чали обсуждать книги — и самым серьезным образом. Честно
говоря, сомневаюсь, чтобы я четко понимал, какой смысл вкла-
дывает Стэнли в слово «роман». Для меня это слово ассоции-
ровалось со всем, рассчитанным на дешевый эффект. Я и по-
дозревать не мог, какую роль играет «реальность» в сфере
чистого воображения.
У Райдера Хаггарда есть описание очень интересного
и повторяющегося сна. Он завершается так:
«Я вижу себя самого... моложе, чем сейчас, в
некоем белом одеянии, за рабочим столом, где пе-
редо мной раскиданы какие-то бумаги. При взгляде
на них меня охватывает ужас, ибо я понимаю, что
это прекрасное место — не что иное, как благоухан-
ное чистилище, где мне предстоит, в наказание за
мои грехи, сочинять книги до скончания веков!
«Над чем я работаю?» — в тревоге спраши-
ваю я своего вожатого, который стоит рядом и, из-
лучая негасимый свет, показывает мне все это.
«Ты пишешь историю мира (или же «ми-
ров»?)», — звучит ответ».
Мира или миров — в чем разница? Если использовать
формулировку Уильяма Джеймса в предисловии к книге Феч-
нера «Жизнь после смерти», суть заключается в том, что «у Бога
есть история». Воображение создает из всех миров одгшмир, и
в этом мире Реальности человек играет главную роль, ибо здесь
Бог и человек едины и все божественно. Когда Хаггард выска-
зывает надежду, что в другой жизни главной темой его труда
станет не вымысел, а история («которую я люблю»), когда он
добавляет, что «во всех мирах над нами должно быть много ис-
торий, достойных рассказа (и достойных того, чтобы хорошо
поработать)», он говорит, как мне кажется, о том, что истин-
ная тема любого писателя — это бесконечная история творе-
ния. История человека тесно связана с историей Бога, а исто-
рия Бога есть откровение о вечной тайне творения.
«Думаю, что я прав, — утверждает Хаггард, — когда го-
ворю, что никому еще не удавалось написать по-настоящему
------книги «моей жизни---------------
первоклассный роман, целиком посвященный, например, со-
вершенно чуждой жизни другого мира или планеты, с кото-
рыми человеческие существа, по всей вероятности, не имеют
никакого контакта».
Верно это или нет, но нельзя тем не менее отрицать:
некоторые авторы до такой степени используют воображение,
что реальности этого, нашего мира кажутся невероятными.
Возможно, нет необходимости посещать отдаленные миры,
чтобы усвоить основополагающие истины вселенной или по-
нять ее устройство и способ существования. Книги, которые
не принадлежат к великой литературе, книги, которые не от-
личаются «совершенным стилем», часто подводят нас ближе
к тайне жизни. Фундаментальный опыт человека и его «неиз-
менная» природа показываются в них совершенно иначе, чем
в сочинениях писателей-классиков. В них говорится о том
общем достоянии, что связывает нас не только друг с другом,
но также и с Богом. В них утверждается, что человек — это
неотъемлемая часть вселенной, а не «шутка творения». В них
о человеке говорится так, словно именно ему дано открыть
Творца. Они соединяют судьбу человека с судьбой любого тво-
рения, и человек в них не является жертвой рока или «объек-
том искупления». Прославляя человека, они прославляют все-
ленную во всей ее полноте. Стиль их может быть не соверше-
нен, как я уже отметил. Они интересны не языком своим, а
главной темой — концепцией своей, а не выражающими ее
мыслями. В результате они часто кажутся плохо написанны-
ми, смешными и почти карикатурными. Нет ничего проще,
как насмехаться над стремлением к возвышенному. Не забу-
дем, что это стремление иногда скрыто или замаскировано —
а часто и сам автор не сознает, что именно он ищет или пыта-
ется выразить в завуалированной форме.
Что же является главной темой этих презираемых
книг? Если говорить коротко, это паутина жизни и смерти;
поиск идентичности через драматическое ее формирование;
ужасы инициации; соблазны неописуемых видений; путь к
приятию мира; исправление тварного мира и преобразование
Природы; конечная потеря памяти — в Боге. В ткань подоб-
ных книг вплетено все, что есть символического и нетленно-
го — не звезды и планеты, а бездны между ними; не другие
6*
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
464
миры и их вероятные фантастические обитатели, а ведущие
к ним лестницы; не законы и принципы, а вечно разворачива-
ющиеся циклы, движущиеся круги творения и составляющие
их иерархии.
Что же касается драмы, которая одушевляет эти кни-
ги, то она не имеет никакого отношения к столкновению ин-
дивидуума и общества, никакого отношения к «борьбе за ку-
сок хлеба» и в конечном счете никакого отношения даже к
противостоянию добра и зла. Она имеет отношение к свободе.
Ибо ни одной строки не написали бы авторы, о которых я
думаю, если бы человек когда-либо сумел познать свободу или
хотя бы то, что под ней подразумевается. Здесь истина и сво-
бода являются синонимами. В этих книгах драма начинается
лишь тогда, когда человек по собственной воле открывает гла-
за. Этот акт — единственный, о котором можно сказать, что
он имеет героическое значение — вытесняет на задний план
весь шум и ярость исторической материи. Будучи скован из-
вне, человек получает наконец возможность заглянуть в свою
душу с уверенностью и достоинством. Перестав смотреть на
жизнь с плоскости мира, человек перестает быть жертвой слу-
чая или обстоятельств: он «выбирает» свое собственное вйде-
ние и соединяется с воображением. С этого момента начина-
ется его странствие: все предыдущие путешествия были все-
го лишь плаванием по кругу.
Названия этих драгоценных книг?
Я отвечу вам словами Гурджиева63, как их передает Ус-
пенский: «Если вы поняли все, что прочли в своей жизни, вы
всегда будете знать, к чему стремитесь»*.
Это утверждение принадлежит к числу тех, над кото-
рыми следует размышлять постоянно. В нем выражено истин-
ное отношение между книгами и жизнью. Оно учит, как нуж-
но читать. Оно доказывает — по крайней мере мне — то, что я
повторял много раз, не боясь насмешек, а именно: в чтении
мы находим радость подтверждения, и в этом заключается
наше последнее открытие о книгах. Что же касается истинно-
го чтения, которое не кончается никогда, то материалом для
* П.Д.Успенский. В поисках чудесного. Нью-Йорк: Харкот, Брасе и
С°; Лондон: Раутледж и С°, 1949 (примеч. автора).
rwqfrmep-------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ------------- ] <55
него служит все: травинка, цветок, лошадиное копыто, глаза
изумленного или ликующего ребенка, лик настоящего воина,
форма пирамиды или же безмятежность, запечатленная в
любой статуе Будды. Если способность задавать вопросы не
умерла, если чувство удивления не подверглось атрофии,
если сохранилась подлинная жажда, а не просто желание или
вожделение, человек не может не читать на протяжении всей
жизни. И вселенная может тогда стать для него открытой
книгой.
Это радостное чтение жизни или книг вовсе не озна-
чает ослабления критического восприятия. Напротив. Если
полностью отдаешься автору или Автору с большой буквы, то
способность к критическому восприятию достигает высших
пределов. Понося последними словами так называемую «кон-
структивную» литературную критику, Поуис пишет так:
«О, эта «конструктивность»! Именем тайны
гения спрашиваю вас, может ли критика быть чем-
либо иным, как не идолопоклонством, благоговени-
ем, преображением, любовной страстью?»*
Снова и снова тревожащий перст касается самого со-
кровенного нашего «я» — не ради предостережения, а ради
любви. Письмена на стене не являются тайной или угрозой
для того, кто способен истолковать их. Стены рушатся, а вме-
сте с ними наши страхи и предубеждения. Но последняя сте-
на, которую необходимо обрушить, — это стена, ограничива-
ющая наше «я». Кто не читает глазами своего «я», тот не чи-
тает вовсе. Внутренний взгляд проникает сквозь все стены,
расшифровывает все рукописи, передает все «послания». Это
взгляд не читающий или оценивающий, а взгляд одушевляю-
щий. Он не получает свет извне, а сам излучает свет. Свет и
радость. Светом и радостью делается доступным мир, позна-
ющий самого себя как неизбывную красоту и бесконечное тво-
рение.
* Джон Каупер Поуис. Воззрения и прозрения. Нью-Йорк: Дж. Ар-
нольд Шоу, 1915 (примеч. автора).
fgHP^w---------к>шпкВ21О£1кжизни------------
IX
кришноллу рти
КТО-ТО СКАЗАЛ, ЧТО «МИР ТАК И НЕ УЗНАЛ СВОИХ ВЕ-
личайших людей». Если бы мы знали их жизнь и деяния, то
могли бы получить «истинную биографии Бога на земле».
Рядом с вдохновенными писаниями, которых суще-
ствует великое множество, бледнеют творения поэтов. Сна-
чала идут боги, затем герои (воплощающие миф), затем про-
видцы и пророки, а уже затем поэты. Назначение поэтов —
возрождать величие и блеск вечно обновляющегося прошло-
го. Поэт ощущает почти невыносимое чувство громадной ут-
раты, поразившей человечество. Ему «магия слов» сообщает
нечто такое, чего совершенно не слышит обычный человек.
Даже будучи узником породившего его окружения, реальной
своей страной он считает ту, где не ступала нога обычного
человека, который самим рождением своим, кажется, отлучен
от нее. Поэт обретает бессмертие благодаря нерушимой вер-
ности Источнику, из которого он черпает свое вдохновение.
Послушаем, что говорит Пико делла Мирандола64:
«В центр мира, — сказал Творец Адаму, — я
поставил тебя, дабы легче тебе было озирать все вок-
руг и видеть все, что существует. Я создал тебя суще-
ством не небесным и не земным, не смертным и не
бессмертным, дабы творил ты себя по воле и по ра-
зумению своему, и не можешь ты превратиться в
животное, и через себя самого родишься вновь, дабы
стать подобным Богу...»
Не в этом ли суть и цель человеческого существова-
ния? В центр мира поставил Творец человека. «Антропоцент-
рическая» точка зрения, скажут наши унылые ученые люди.
Озираясь вокруг себя, видят они только тлен. Для них жизнь —
это история, рассказанная глупцом и лишенная смысла. Если
мы последуем за их размышлениями до конца, то признаем,
что истинная суть нашей матери-Земли есть небытие. Вырвав
из космоса дух, они в конечном счете сумели уничтожить саму
почву, на которой стоят — цельную материю. Они говорят с
-----КНИППМЛОЕЙЖИЗНИ---------------
нами сквозь пустоту своих гипотез и предположений. Никог-
да им не понять, что «мир — это обобщенная форма духа, его
символическое изображение»*. Хотя они и говорят, что «у
каждой скалы есть история, запечатленная на ее изборожден-
ном морщинами и иссушенном ветрами лице», но сами отка-
зываются читать написанное — и противопоставляют свои
жалкие рассказы о творении мифам и легендам, в которых
живут истина и реальность. Они откровенно кичатся знака-
ми и символами своей жреческой касты, но не могут скрыть
тревоги, когда слышат, что высшая порода людей и высший
порядок цивилизации переживали расцвет как недавно, так и
сто тысяч лет назад. Когда речь шла о человеке, древние при-
знавали за ним большую древность, больший ум и большее
понимание, чем это делают наши маловеры, тщеславие кото-
рых находит опору в претенциозной учености.
Все это я говорю к тому, что мне доставляют наиболь-
шее наслаждение книги, в которых передо мной раскрывает-
ся невероятная природа человека. Я готов проглотить все, что
прославляет его силу и славу. И мне кажутся здравыми все ис-
тории, имеющие отношение к нашей земле и наполняющим
ее чудесам. Чем большее отвращение внушает мне то, что по-
лучило название «история», тем восторженнее становится мой
взгляд на человека. Если я испытываю страстный интерес к
жизни великих художников, проявивших себя в любой сфе-
ре, то еще более страстный интерес вызывает у меня человек
в целом. Во время моего недолгого опыта в качестве читателя
написанных слов я получил возможность стать свидетелем
таких чудес, которые превосходят всякое воображение. Даже
если они были только вдохновенными «выдумками» писате-
лей, их реальность для меня неопровержима. Мы стоим сей-
час на пороге мира, где становятся возможными все самые
дерзновенные помыслы людей. (Подобная мысль возникала
в некоторые моменты прошлого, но это было всего лишь гре-
зой, возникшей в глубинах воображения или подсознания.) К
примеру, нам каждый день повторяют, что прозаические и
практичные умы, возглавляющие некоторые отделы нашего
правительства, вполне серьезно занимаются усовершенство-
* Новалис65 {примеч. автора).
-----КНИПНМЙОЕЙМИЗНИ----------------
ванием аппаратов, способных достичь Луны — и даже более
отдаленных планет — в течение ближайших пятидесяти лет.
(Очень скромная цель!) Другое дело, что лежит в основе этих
планов и проектов. «Мы» намерены защищать планету Земля
или атаковать жителей других планет? Или же мы намерены
покинуть место своего обитания, где беды наши, судя по всему,
не могут быть утолены? Однако, будьте уверены, какими бы ни
были причины, их никак нельзя считать возвышенными.
Но стремление завоевать пространство — это всего
лишь одна из тех прежде «невозможных грез», что обещают
реализовать наши ученые. Читатели ежедневных газет или
популярных научных журналов умеют красноречиво рассуж-
дать на эти темы, хотя сами почти ничего не знают об осно-
вах наук, коренящихся в этих некогда диких и невероятных
теориях, планах и проектах.
В жизнь Никола Фламеля вплетена история книги
Авраама-Еврея. Поиски этой книги и попытка раскрыть за-
ключенный в ней секрет являют собой рассказ о земном при-
ключении высшего порядка. «Научившись создавать золото
из любого материала, — говорит Морис Магр*, — он [Фламель]
одновременно обрел такую мудрость, что стал презирать его
в сердце своем». Как в любой книге о знаменитых алхимиках,
в этой также содержатся поразительные и, если мы обладаем
открытым умом, в высшей степени поучительные суждения.
Я хочу процитировать только один абзац — с единственной
целью показать оборотную сторону того, о чем говорилось
ранее. Речь идет о двух выдающихся алхимиках семнадцатого
века: читатель может, если желает, считать их «исключени-
ем» из правил.
«Вполне вероятно, что они достигли макси-
мально возможного для человека высокого состоя-
ния, ибо осуществили трансмутацию души. Продол-
жая жить на земле, они стали составной частью ду-
ховного мира. Они преобразовали свое бытие, осу-
ществив назначение человека. Они дважды роди-
* Морис Магр. Волшебники, провидцы и мистики. Нью-Йорк: Е.П.
Даттон и С°, 1932 (примеч. автора).
1шипка1Ю£11жиз1ш
1 П1И/1/]0р
4-69
лись66. Они посвятили себя помощи другим людям и
делали это самым полезным для них образом, хотя
телесных ран не исцеляли и физическое состояние
не улучшали. Они использовали более высокий ме-
тод, который поначалу может быть применен толь-
ко к немногим людям, но впоследствии затронет
всех. Они помогали самым благородным умам дос-
тичь той цели, которую достигли сами. Они искали
таких людей в городах, через которые они проходи-
ли и вообще во время своих странствий. У них не
было школы и регулярных занятий, ибо их обучение
находилось на грани между человеческим и боже-
ственным. Но они знали, что слово, посеянное в оп-
ределенный момент в определенной душе, принесет
результаты, тысячекратно превосходящие те, что
происходят от знаний, извлеченных из книг или
обыкновенной науки».
Чудеса, о которых я говорил, бывают всех родов. Иног-
да это просто мысли или идеи; иногда — невероятные верова-
ния или обряды; иногда — физические опыты; иногда — искус-
ство стиля; иногда — технические устройства; иногда — откры-
тия или изобретения; иногда — рассказ о сверхъестественных
происшествиях; иногда — проявления мудрости, источник
которой сомнителен; иногда — суждения о фанатизме, пресле-
дованиях и нетерпимости; иногда они принимают форму Уто-
пий; иногда это сверхчеловеческие героические подвиги;
иногда — деяния или вещи непостижимой красоты; иногда —
хроники всего, что есть на свете уродливого, дурного и извра-
щенного.
Чтобы дать понятие о том, что имеется в виду, я свел
вместе и без разбора примеры подобных чудес: Иоахим Флор-
ский67, Жиль де Рэ, Якоб Бёме, маркиз де Сад, И Цзин, Кнос-
ский дворец, альбигойцы, Жан-Поль Рихтер, священный Гра-
аль, Генрих Шлиман, Жанна д’Арк, граф де Сен-Жермен, «Сум-
ма теологии», великая Уйгурская империя, Аполлоний Тианс-
кий, мадам Блаватская, св. Франциск Ассизский, легенда о
Гильгамеше, Рамакришна, Тимбукту, пирамиды, дзен-буддизм,
остров Пасхи, великие соборы, Нострадамус, Парацельс,
книги в моей жизни
оэ
Библия, Атлантида и Му, Фермопилы, Эхнатон, Куско, Крес-
товый поход детей, Тристан и Изольда, Ур, инквизиция,
«Арабская пустыня», царь Соломон, Черная смерть, Пифагор,
Сантос-Дюмон, «Алиса в Стране чудес», Наакальская библио-
тека, Гермес Трисмегист, Белое Братство, атомная бомба, Гау-
тама Будда.
Есть одно не названное мной имя, которое находится
в контрасте со всем, что имеет отношение к тайнам, подозре-
ниям, тревогам, педантизму и порабощению. Это Кришнамур-
ти. Вот человек нашего времени, достойный наименования
«владыка реальности». Он один такой. Думаю, что с его само-
отречением может сравниться только самоотречение Хрис-
та. Учение его так легко постичь, что без труда понимаешь,
почему эти ясные, четкие суждения и поступки вызывают та-
кое смятение. Люди отвергают то, что легко достижимо. В силу
нашей извращенности, превосходящей все уловки Сатаны,
человек отказывается воспринять свои собственные, дарован-
ные Богом права: он требует освобождения или спасения от
тех или иных напастей посредством кого-либо другого, взы-
вает к проводникам, советчикам, лидерам, общественной си-
стеме, ритуалам. Он ждет решений, которые должен прини-
мать сам. Образование он ставит выше мудрости, силу — выше
искусства постижения. Но главное состоит в том, что он от-
казывается работать во имя собственного освобождения, ут-
верждая, что сначала должен быть освобожден «мир». Одна-
ко, как неоднократно повторял Кришнамурти, проблема
мира связана с проблемой личности. Истина всегда существу-
ет, Вечность рядом с нами — здесь и сейчас. А как быть со
спасением? О человек, что же ты хочешь спасти? Свое жал-
кое я? Свою душу? Свою личность? Оставь все это — и ты об-
ретешь себя. Не тревожься о Боге — Бог знает, как позабо-
титься о Себе. Взращивай свои сомнения, дорожи каждой
крупицей опыта, береги свои желания, стремись не к тому,
чтобы забывать или помнить пережитое, но к тому, чтобы
осознавать его и усваивать.
Кришнамурти изъясняется довольно резко. Порой его
выводят из себя те жалкие, тупые вопросы, на которые ему
приходится отвечать. Освободи самого себя! — требует он.
Никто этого не сделает за тебя, ибо никто не может это еде-
------КНИГИЛЛОЕЙ ЖИЗНИ----------------
лать. Этот голос из пустыни, несомненно, голос лидера. Но
Кришнамурти отказался и от такой роли.
Открыла мне глаза на этот живущий среди нас феномен
книга Карло Суареса о Кришнамурти*. Я впервые прочел ее в
Париже и с тех пор перечитывал несколько раз. Нет другой
книги, если не считать «Совершенного коллектива», которую
я читал бы с таким вниманием, делая столь обширные выпис-
ки. После многих лет борьбы и поисков я нашел золото.
Не думаю, что эта книга переведена на английский
язык и равным образом не знаю, что думает о ней сам Криш-
намурти. Я никогда не встречался с Кришнамурти, хотя нет
другого человека из ныне живущих, встречу с которым я по-
считал бы за большее счастье. Забавно, что жилище его рас-
полагается не так уж далеко от моего. Однако мне кажется,
что этот человек, если и дорожит чем-нибудь, то лишь пра-
вом вести собственную жизнь — и, разумеется, не жаждет быть
на побегушках у всякого Тома, Дика или Гарри, которым при-
спичит познакомиться с ним, чтобы разжиться у него кроха-
ми мудрости. «Вы можете не знать меня», — сказал он где-то.
Достаточно знать, что он собой представляет, за что борется
по-настоящему и по существу.
Этой книге Карло Суареса нет цены. Она насыщена
высказываниями самого Кришнамурти, извлеченными из его
бесед и сочинений. Каждая фаза его развития (вплоть до года
опубликования книги) описана детально — и при этом четко,
ясно, убедительно. Суарес скромно держится на заднем пла-
не. Он мудро предоставляет слово самому Кришнамурти.
На 116—119 страницах читателю книги Суареса следу-
ет обратить внимание на одно место, суть которого я изложу
вкратце...
После долгой дискуссии с одним жителем Бомбея тот
сказал Кришнамурти: все, что вы говорите, может привести к
созданию сверхчеловека —людей, способных управлять собой
и упорядочить собственную душу, людей, которые могут стать
полными владыками самих себя. Но как быть с людьми у под-
* «Кришнамурти». Париж: Эдисьон Адьяр, 1932. Эта работа попол-
нилась теперь другой, озаглавленной «Кришнамурти и единство человека»,
Париж: Лё Серкль дю Ливр, 1950 (примеч. автора).
гр.нп^а __________КНИГИ В МОСЙ ЖИЗНИ________________1TZO
г Миллер I /Z_
ножья общественной лестницы — тех, кто зависит от внеш-
ней власти, кто использует всевозможные костыли, кто вы-
нужден подчиняться моральному кодексу, который на самом
деле ему совершенно не подходит?
Кришнамурти ответил: взгляни на то, что происхо-
дит в мире. На самом верху стоят сильные, неистовые, над-
менные — те, кто узурпировал и сохранил власть над други-
ми. А внизу — слабые и кроткие, которые бьются за жизнь и
барахтаются в ней. Какой контраст с деревом, чья сила и кра-
сота исходят из глубоких и скрытых корней, тогда как навер-
ху у него — тонкие листочки, нежные побеги и самые хрупкие
ветви. В человеческом обществе — по крайней мере так об-
стоит дело сейчас — сильные и мощные опираются на слабых.
Напротив, в Природе именно сильные и мощные поддержи-
вают слабых. До тех пор, пока будешь упорствовать в том, что-
бы смотреть на каждую проблему извращенным и запутавшим-
ся взглядом, будешь соглашаться с существующим положени-
ем вещей. Я смотрю на эти проблемы с другой точки зрения...
Поскольку убеждения ваши не являются плодом вашего соб-
ственного понимания, вы повторяете то, что предлагают ав-
торитеты; вы нагромождаете цитаты, побивая один автори-
тет другим, старый — новым. Тут мне сказать нечего. Но если
посмотришь на жизнь с позиции, не поколебленной и не ис-
каженной авторитетами, не имеющей опоры в знаниях дру-
гих, но возникшей благодаря собственным мукам, собственным
размышлениям, собственной культуре, собственному пониманию,
собственной любви, тогда поймешь слова мои — «саг 1а
meditation du coeur est 1’entendement»*... Лично я не имею ни-
каких верований и не принадлежу никакой традиции* — надеюсь,
ты поймешь сказанное мною сейчас. Я всегда занимал такую
позицию по отношению к жизни. Ведь это непреложный факт,
что жизнь меняется с каждым днем, а потому верования и тра-
диции не только бесполезны, но могут помешать мне понять
жизнь, если я позволю им поработить меня... Ты можешь дос-
тичь освобождения, где бы ни находился и невзирая на лю-
бые обстоятельства, но это означает, что у тебя должна быть
* «Ибо размышление сердца — это понимание» (фр.)-
“ Курсив мой (примеч. автора).
-----книги а МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
мощь гения. Ибо гениальность в конечном счете есть способ-
ность освободиться от гнетущих обстоятельств, способность
вырваться из порочного круга... Ты можешь возразить мне,
что нету тебя такой силы. Я с тобой полностью согласен. Что-
бы раскрыть собственную мощь — силу, которая заключена в тебе
самом, ты должен добровольно и радостно принимать любое
испытание. Но именно это ты отказываешься делать!
Такого рода слова дышат искренностью, вдохновляют
и открывают истину. Они пробивают облака философии, за-
туманивающей наш рассудок, и возрождают стремление дей-
ствовать. Они сравнивают с землей шаткие конструкции сло-
весных гимнастов и расчищают почву от мусора. Благодаря
им повседневная жизнь становится радостным поиском, а не
бегом с препятствиями или ловушкой для крыс. В беседе с
братом Тео Ван Гог однажды сказал: «Христос был так беско-
нечно велик потому, что его путь никогда не загромождали
предметы мебели и прочая тупая дребедень». То же самое чув-
ствуешь в отношении Кришнамурти. Ничто не загромождает
его путь. Его уникальная в истории духовных лидеров карье-
ра напоминает одно из знаменитых эпических сказаний о
Гильгамеше. Провозглашенный в юности грядущим мессией,
Кришнамурти отказался от этой предназначенной ему роли,
распустил всех своих учеников, отверг всех учителей и на-
ставников. Он не стал учреждать новую веру или догму, под-
верг все сомнению, научился вопрошать (особенно в момен-
ты наивысшего восторга) и благодаря героической упорной
борьбе избавился от иллюзий и ослепления гордостью, тщес-
лавия и любых, едва уловимых поползновений к возвыше-
нию над другими. Он подошел к самому источнику жизни —
за пропитанием и вдохновением. Ему понадобилась неусып-
ная бдительность, дабы избежать ловушек и капканов, постав-
ленных теми, кто желал поработить его и использовать в сво-
их целях. Он освободил душу свою, если можно так сказать,
от мира горнего и от преисподней, открыв для нее тем са-
мым «рай героев».
Нужно ли как-то определять это состояние?
Есть нечто такое в высказываниях Кришнамурти, что
делает чтение книг совершенно излишним. Есть и другой, еще
более поразительный факт, связанный с его высказываниями,
^р^пп^р--------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ------------
который Суарес формулирует так: «Чем яснее его слова, тем
меньше его понимают».
Однажды Кришнамурти сказал: «Я сознательно стрем-
люсь к неопределенности, хотя мог бы изъяснять все откры-
то, но это не входит в мои намерения. Ибо все, что определе-
но, становится мертвым...» Нет, Кришнамурти не дает опре-
делений, равно как и ответов «Да» или «Нет». Вопрошающе-
го он резко отстраняет от себя, принуждая его искать ответ в
самом себе. Вновь и вновь он повторяет: «Я не прошу вас ве-
рить в то, что я говорю... Мне от вас ничего не нужно — ни
благожелательного мнения или согласия, ни того, чтобы вы
следовали за мной. Я прошу вас не верить, а пониматьто, что я
говорю». Сотрудничайте с жизнью! — вот его постоянное тре-
бование. Порой он задает настоящую порку самоуверенным
фарисеям. Чего добились вы, спрашивает он, вашими кра-
сивыми словами, вашими лозунгами и ярлыками, вашими
книгами? Скольких людей сделали вы счастливыми — не ми-
молетно, а в полном смысле? И так далее. «Присваивать себе
титулы и имена, отрешиться от мира и возомнить себя выше
других — как это приятно! Но, если все сказанное вами вер-
но, спасли ли вы хоть одно человеческое существо от скор-
би и от мук?»
Все защитные схемы — социальные, нравственные,
религиозные — дают иллюзию поддержки и помощи слабым,
которых будто бы можно направить и привести к лучшей жиз-
ни, тогда как на самом деле они не позволяют слабым восполь-
зоваться непосредственным жизненным опытом. Вместо это-
го люди прибегают к защите всякого рода и тем самым кале-
чат себя. Эти схемы становятся инструментами власти, мате-
риальной и духовной эксплуатации. (Интерпретация самого
Суареса.)
Одно из самых заметных различий между таким чело-
веком, как Кришнамурти, и художниками в целом состоит в
почтительном отношении к их роли. Кришнамурти утверж-
дает, что созидательный гений художника находится в посто-
янном противоречии с его «я». Художник воображает, гово-
рит он, будто его «я» является великим или возвышенным. Это
«я» желает использовать для своего возвеличения тот момент
вдохновения, когда оно соприкасается с вечным, а именно:
-----ВНИПШИОЛЛиВИИ---------------
тот момент, когда «я» отсутствует, уступив место накопленно-
му за свою жизнь опыту. Лишь интуиция, полагает он, должна
быть единственным проводником. Всем поэтам, музыкантам
и художникам следует стремиться к анонимности, следует ото-
рваться от своих творений. Но большинство художников по-
ступает наоборот: они жаждут увидеть свои творения подпи-
санными их именем. Короче говоря, пока художник цепляет-
ся за свою индивидуальность, он не сумеет сделать свое вдох-
новение или созидательную силу величиной постоянной.
Свойство же или состояние гениальности представляют со-
бой лишь первую фазу освобождения.
Я не переводчик, и мне было трудно точно передать и
сжато выразить вышеизложенные суждения и размышления.
Равным образом, я не ставил своей целью передать всю сово-
купность идей Кришнамурти, изложенных в книге Карло Суа-
реса. Я ощутил необходимость поговорить о нем по той при-
чине, что Кришнамурти, при всей его нерасторжимой связи
с реальной жизнью, сотворил — помимо собственной воли —
легенду и миф о самом себе. Люди глубоко убеждены, что со-
здавший самого себя человек, каким бы ни был он простым,
искренним и прямым, скрывает нечто более сложное, более
таинственное. Они уверяют, будто их самое горячее желание —
освободиться от жестокого гнета обстоятельств. Но на самом
деле они жаждут сделать все смутным, неопределенным и спо-
собным осуществиться только в отдаленном будущем. И обыч-
но они никогда не признаются, что эти трудности созданы ими
самими. Реальность они всегда именуют «грубой» — если хоть
на секунду соглашаются с тем, что реальность существует в
повседневной жизни. О ней говорится так, словно она проти-
востоит божественной реальности или, можно сказать, неко-
ему скрытому раю. Надежда, что мы однажды проснемся в
совершенно другой жизни, чем та, которая окружает нас, де-
лает людей добровольными жертвами тирании и угнетения
во всех формах. Надежда и страх превращают человека в нич-
тожество. Миф, которым он живет изо дня в день, состоит в
том, что когда-нибудь он сможет вырваться из созданной им
самим тюрьмы, которая кажется ему созданной ухищрения-
ми других. Каждый истинный герой сделал реальность своей
собственностью. Освобождая себя, герой разрушает миф, свя-
книги в моей жизни
П:76
гсгнр14д,.............
1 Wll/l/1/ 10р
зующий нас с прошлым и будущим. В этом и заключается сущ-
ность мифа — он скрывает то удивительное, что существует
здесь и сейчас.
Сегодня утром я обнаружил на полке еще одну книгу о
Кришнамурти, о которой совсем забыл. Подарил мне ее один
из друзей перед самым отъездом в долгое путешествие. Я тог-
да отложил книгу в сторону, даже не открыв ее. Эта преамбула
была мне нужна для того, чтобы поблагодарить друга, оказав-
шего мне великую услугу, а также чтобы сообщить читателям,
которые не знают французского языка, что существует еще
одна превосходная интерпретация жизни и трудов Кришна-
мурти. Книга называется «Кришнамурти» («Человек должен
освободить себя сам»), и написал ее Людовик Рено*. Подобно
книге Суареса, в ней также есть множество цитат из бесед и
сочинений Кришнамурти. Автор, ныне покойный, был чле-
ном Теософского68 общества, «чьи цели», говорит он в пре-
дисловии, «я далеко не разделял, но от всей души приветство-
вал великие догматы Эволюции, Перевоплощения и Кармы».
И далее следует такое утверждение: «Хочу уведомить моих чи-
тателей, что я стою не за Кришнамурти, а вместе с ним».
Поскольку я не знаю никого из ныне живущих людей,
чьи мысли были бы более вдохновляющими и плодотворны-
ми, поскольку я не знаю никого из ныне живущих людей, кто
был бы более свободен от предвзятости и предубеждения, а
также потому, что я знаю по личному опыту, что его всегда
неверно цитируют, неверно интерпретируют и неверно по-
нимают, мне кажется важным и уместным — даже с риском
наскучить читателю — продолжить разговор о Кришнамурти.
В Париже, когда я впервые услышал о нем, у меня было не-
сколько друзей, которые вечно толковали об «Учителях».
Сколько мне известно, никто из них не принадлежал к какой-
нибудь группе, культу или секте. Они были просто самыми
искренними, как мы говорим, искателями истины. И все они
были художниками. Книги, которые они читали, были мне
тогда незнакомы — я имею в виду сочинения Ледбитера, Штей-
нера, Безанта, Блаватской, Мейбл Коллинз и тому подобные.
По правде говоря, когда они начинали приводить цитаты из
* Бостон: Кристофер Паблишинг Хаус, 1939 (примеч. автора).
™РШгер---------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------^77
этих источников, я часто смеялся им в лицо. (Должен при-
знаться, что стиль Штейнера и поныне обостряет мое чувство
юмора.) В пылу спора я иногда обзывал их «духовными задни-
цами». Поскольку я не становился «последователем», эти дру-
зья — страстные души, снедаемые желанием обратить в свою
веру, — смотрели на меня как на «сырье для обработки». В яро-
сти я иногда запрещал им даже приближаться ко мне — разве
что они начнут говорить о чем-то другом. Однако назавтра
они, как ни в чем не бывало, возникали у меня на пороге.
Должен сразу сказать, что единственной их общей
чертой была крайняя беспомощность. Им не удавалось спас-
ти меня, но они не были способны спасти и себя. Здесь я дол-
жен признаться в следующем: все, что они говорили, все, что
цитировали из книг, все, что отчаянно пытались внушить мне,
не было таким глупым и нелепым, как я думал тогда. Никоим
образом! Но то, что я никак не мог «увидеть вещи в истинном
свете», было следствием их полной неспособности извлечь
пользу из мудрости, которую они так страстно проповедова-
ли. Я был безжалостен к ним, о чем совершенно не жалею.
Полагаю, в моей непреклонности таилось здравое зерно.
Лишь после того, как они перестали надоедать мне, я начал
проявлять интерес ко «всей этой чепухе». (Если кто-нибудь
из них прочтет эти строки, пусть знает, что я, несмотря ни на
что, многим обязан им.) Однако сами они делали именно то,
что не одобряли «Учителя». «Не имеет значения, — сказал
Кришнамурти, - кто говорит. Имеет значение лишь непрелож-
ный смысл того, о чем говорилось». Естественно, понимание
непреложного смысла того, о чем говорилось, а также усвое-
ние его целиком зависит от личности. Я помню школьного учи-
теля английского языка и литературы, который вечно орал на
нас: «Пора вам это усвоить!» Он был тщеславным, претенциоз-
ным хлыщом — настоящий осел, каких поискать. Если бы он
«усвоил» хоть крупицу из того, что читал и спесиво рекомендо-
вал нам, то не стал бы преподавать английскую литературу—он
начал бы сам ее творить или, прикинувшись скромником, стал
бы для нас учителем, наставником и проводником, внушив нам
любовь к литературе, чего он, естественно, не сделал!
Но вернемся к «Учителям»... В «Интернешнл Стар
Балитин» за ноябрь 1929 года появились следующие высказы-
r M------------КНИПиийМЙЖИЗНИ---------------pg
вания Кришнамурти: «Все вы проявляете громадный интерес
к Учителям — существуют они или нет, и каково мое мнение
на сей счет. Я вам скажу. Для меня почти не имеет значения
то, существуют они или нет. Ведь когда вы направляетесь к
кемпингу или к станции, впереди вас идут люди, которые бли-
же к станции, ибо они вышли в путь раньше вас. Что имеет
большее значение — идти к станции или сидеть на месте, пре-
клоняясь перед теми, кто идет впереди?»
В своей книге Рено утверждает, что позиция или взгля-
ды Кришнамурти по отношению к Учителям никогда суще-
ственно не менялись. Что изменилось, так это его взгляд на
тех, кто ищет Учителей и взывает к ним по любому поводу «со
смешной и неуместной фамильярностью». Он приводит бо-
лее раннее (сделанное в 1925 году) высказывание Кришнамур-
ти: «Все мы верим, что Учителя существуют, что они где-то
есть и думают о нас. Однако эта вера недостаточно живая,
недостаточно истинная, чтобы изменить нас. Цель эволюции
состоит в том, чтобы сделать нас подобными Учителям, кото-
рые представляют собой апофеоз творения, высшую ступень
человечества. Как я уже сказал, Учителя — это реальность. По
крайней мере для меня».
Между этими внешне противоположными суждениями
об Учителях есть поразительное сходство, и это типично для
Кришнамурти с его постоянно эволюционирующим подходом
к жизни. Перенося акцент с факта существования Учителей
на цель их существования, он демонстрирует бдительную на-
стороженность вкупе с неутомимыми усилиями выделить са-
мое существенное.
«Почему вас так беспокоят Учителя? Главное
для вас — это стать сильными и свободными, а вы
никогда не будете сильными и свободными, если учи-
тесь у другого, если поставите над собой посредни-
ков — гуру или Учителей. Вы не сможете стать силь-
ными и свободными, если сделаете меня своим Учи-
телем, своим гуру. Я этого не хочу ...»
Всего лишь через несколько месяцев после этого окон-
чательного, недвусмысленного высказывания (апрель 1930
года), когда к нему вновь пристали с вопросом «Существуют
‘Г |У||/1/Ъ10р
^шшмамоеЮкизни
! /9
ли Посвященные Учителя», он ответил: «Для меня это не су-
щественно. Меня это не беспокоит... Я не стремлюсь уклонить-
ся от вопроса... И не отрицаю, что они существуют. По ходу
эволюции неизбежно возникают различия между дикарем и
высокообразованным человеком. Но какое это имеет значе-
ние для того, кто томится за стенами тюрьмы? ...Я был бы глуп-
цом, если бы отрицал всю совокупность опыта, который вы
называете эволюцией. Вы больше озабочены человеком, опе-
редившим вас, чем собой. Вы жаждете поклоняться тому, кто
далеко от вас, а не себе или соседу. Посвященные Учителя впол-
не могут существовать, не буду это отрицать, но не могу по-
нять, какое значение это имеет для вас как для личностей».
Говорят, что через несколько лет он сказал следующее:
«Не желайте счастья. Не ищите истину. Не ищите предельно-
го». Лишь софисты и фальсификаторы могут увидеть здесь
расхождение с вечным вопросом, который он поставил. «Вы
ищете истину, — повторяет он, — как если бы она была полной
противоположностью тому, что есть вы сами».
Если такие ясные и прямые слова не способны взвол-
новать и пробудить человека, то на него уже ничто не подей-
ствует.
« Человек должен освободить самого себя!» Разве не в этом со-
стоит высшее обучение? Это произносилось неоднократно — и
неоднократно подтверждалось великими людьми всего мира.
Они и есть Учителя ? Несомненно. Эти люди посвятили себя жиз-
ни, а не принципам, законам, догматам, моральным устоям,
вероучениям. «Воистину великие учителя не издают законов,
они хотят сделать человека свободным» (Кришнамурти).
Кришнамурти отличается даже от великих учителей
прошлого, ставших владыками дум и образцом для подража-
ния, своей абсолютной искренностью. Единственная роль,
которую он позволил себе играть, — это роль себя как челове-
ческого существа. Облаченный лишь в свою хрупкую плоть,
он целиком полагается на дух, который един с плотью. Если у
него и есть миссия, заключается она в том, чтобы избавить
человека от иллюзий и заблуждений, разрушить фальшивые
подпорки идеалов, верований, фетишей, вырвать все косты-
ли и тем самым вернуть человеку истинное величие, истин-
ные возможности его человечности. Кришнамурти часто на-
-----книги В МОЕЙ жизни
4В0
зывают «Учителем Мира». Если кто-либо из живущих на зем-
ле заслуживает подобного титула, то это именно он. Но для
меня важнее другое: Кришнамурти возвышается над нами не
как владыка дум и даже не как Учитель, а как человек.
«Определите для себя то, — говорит он, —
чего вы не хотите иметь, и те идеалы, которым не
хотите следовать. Узнав, чего вы не хотите, вы осво-
бодите ваш разум от лишнего бремени, и лишь тогда
станет понятной сущность, которая всегда там».
X
долины авроемо
«КОГДА БУДЕТЕ ГОТОВЫ, ГРИСУОЛД, СТРЕЛЯЙТЕ!»*
Я уже говорил о книге под заглавием «Вместе с Дьюи в
бухте Манилы», которая, если мне не изменяет память, выш-
ла примерно в то время, когда завершилась испано-американ-
ская война (бедные испанцы, у них не было никаких шансов!).
Думаю, именно из этой книги и именно из уст Дьюи — или
адмирала Сэмпсона? — выскочила фраза, которая останется
со мной до могилы. Совершенно идиотская вещь, но, подобно
еще одной фразе — «Ждите, пока не увидите белки их глаз!» —
она осталась в памяти навсегда. Разумеется, остается и мно-
гое другое (из прочитанного), хотя кое-что из памяти усколь-
зает. Но остается также извечный интерес к тому, что именно
один человек помнит, а другой забывает.
Остается... останки... Словно мы говорим о трупах!
Утром, когда я проснулся, голова у меня все еще кру-
жилась от непрерывного усилия вспомнить заголовки, имена
авторов, названия исторических мест, события и самые, каза-
лось бы, незначительные даты. И, как вы думаете, что же от
всего этого осталось? Долины Авраама! Да, мозг мой был по-
глощен битвой Монкальма и Вулфа69, готовых яростно сра-
* Согласно Грегори Месону, автору книги «Помнить Мейн», слова
Дьюи звучали так: «Можете стрелять, когда будете готовы, Гридли» (примеч.
автора}.
^Р^тлер-------книпсалоЕйжизни------------Щ-
жаться до скончания века. Кажется, мы называли это Фран-
цузской и Индейской войной. Она продолжалась семь долгих
лет. Вероятно, именно эта битва в долинах Авраама, которую
слабая моя память помещает где-то рядом с Квебеком, и ре-
шила судьбу французов в Северной Америке. В школе я дол-
жен был изучать эту кровавую войну во всех деталях. Да я и не
сомневаюсь, что изучал. И что же осталось? Долины Авраама.
Если уж быть совсем точным, все это сгустилось до груды об-
разов, которыми можно было бы заполнить пирогу. Я вижу
умирающего Монкальма — или это был Вулф? — на берегу, в
окружении личной охраны и горстки бритоголовых индейцев,
из которых выделяются несколько украшенных перьями,
длинными перьями, закрепленными глубоко в скальпе. Веро-
ятно, перья орлиные. Монкальм произносит предсмертную
речь — те самые исторические «последние слова» типа «как
жаль, что я могу отдать родине только одну жизнь». Я уже не
помню слова Монкальма, но, кажется, он сказал: «Прилив про-
тив нас». Да и какое это имеет значение? Через несколько мгно-
вений он умрет и войдет в историю. А Канада, за исключением
кусочка Восточного побережья, станет английской — к несчас-
тью для нас! Но каким образом привиделась мне громадная
птица, сидящая на его плече? Откуда взялась эта зловещая
птица? Возможно, это та птица, которая запуталась в сетке,
висевшей над люлькой, где лежал младенец Джеймс Энсор, —
и потом всю жизнь преследовала его. Как бы там ни было, она
велика, как жизнь, и заполняет собой весь бесконечный гори-
зонт моей воображаемой картины. По какой-то непонятной
причине место этой прославленной битвы производит на
меня самое унылое впечатление: небо как будто давит на зем-
лю всей своей неощутимой тяжестью — и между ними очень
малое пространство. Головы храбрых воинов словно касают-
ся безоблачного небосвода. Когда битва закончится, францу-
зы начнут спускаться с обрыва по веревочным лестницам. За-
тем они поплывут через пороги, и в каноэ останется только
горстка живых, так как англичане станут безжалостно выка-
шивать их сверху картечью. Что касается Монкальма, дворя-
нина и генерала, то его останки унесут со сцены со всеми во-
инскими почестями. Темнеет быстро, и беззащитные индей-
цы остаются предоставленными самим себе. Британцы, полу-
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ---------------W
чив полную свободу рук, захватывают всю Канаду. И устанав-
ливают границу с помощью кольев и веревок. «Нам» больше
нечего бояться: соседями нашими стали наши знакомые и
родня...
Если эта битва не включена в число пятнадцати реша-
ющих сражений в истории, то это нужно исправить. По край-
ней мере сегодня утром я не мог думать ни о чем другом, толь-
ко о битвах и полях сражений. Еще там был Тедди во главе
своих Мощных Всадников70, штурмующих Сан-Хуан-Хилл, был
бедный старый Морро-Кестл, разнесенный в клочья нашими
крупнокалиберными пушками, и преградившая путь испанс-
кому флоту цепь — обыкновенная ржавая железная цепь. Но
был также и Агинальдо, уводивший свои мятежные войска
(состоявшие в основном из игоротов*) через болота и джунг-
ли Минданао, а за голову его уже была назначена награда.
Вместе с адмиралами Дьюи и Сэмпсоном появляется адмирал
Шлей, который остался у меня в памяти человеком мягким,
добрым и совершенно не кровожадным — пусть и не великий
стратег, но зато «правильный» малый. А на противоположном
полюсе — Джон Браун Освободитель, герой Оссаватоми и
Харпере-Ферри, человек, который объяснял свое великое
поражение тем, что проявлял слишком большое милосердие
к врагам. Он был рыцарственным фанатиком, этот Джон Бра-
ун. Одна из ярчайших звезд на небосклоне нашей недолгой
истории. Ближайший родич несравненного Саладина. (Сала-
дин! Всю последнюю войну я думал о Саладине. Как великоду-
шен этот принц по сравнению с «мясниками» последней вой-
ны — сколько их было с обеих сторон! Как же так случилось,
что мы о нем совершенно забыли?) Предположим, у нас по-
явилось бы для борьбы с коррупцией всего два человека ка-
либра Джона Брауна и Саладина. Разве мы не справились бы?
Джон Браун клялся, что с двумя сотнями настоящих людей он
сумел бы задать трепку всем Соединенным Штатам. И, в об-
щем-то, эта похвальба едва не обернулась правдой.
Да, размышляя об этом возвышенном, торжественном
месте — долинах Авраама, я стал думать о другой битве — Пла-
* Горные племена на островах Филиппинского архипелага (примеч.
перев.).
-----КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ---------------
теях71. Это поле я видел собственными глазами. Но забыл тог-
да, что именно здесь греки перебили около трехсот тысяч
персов. Для тех времен цифра вполне приличная! Место это,
как мне помнится, идеально подходит для «массовой резни».
Когда я приехал туда из Фив, земля уже покрылась всходами
пшеницы, ячменя, овса. На расстоянии это напоминало ог-
ромную настольную игру. В мертвой точке, как в китайских
шахматах, располагался король. С технической точки зрения
игра была закончена. Но за ней последовала резня — сотте
d'habitude*. Бывает ли война без резни?
Места резни! Мысленно я брожу по ним. Вспоминаю
нашу собственную Войну между Штатами, известную теперь
как Гражданская война. Я посетил некоторые из этих ужасных
полей, другие же знаю наизусть, ибо слишком часто слышал
или читал рассказы о них. Да, это Бул-Ран, Манасса, Уалдер-
несская битва, Шайло, Мост Миссионеров, Антьетам, Аппо-
матокс-Корт-Хаус и, конечно, Геттисберг. Атака Пикета — са-
мая безумная, самоубийственная атака в истории. Так о ней
всегда говорят. Янки, прославляющие мятежников за доб-
лесть. И ждут (как всегда), когда «мы» подойдем ближе, что-
бы они могли увидеть белки «наших» глаз. Я подумал об атаке
Светлой Бригады — «Вперед, шестисотый!» (На мотив из со-
рокадевяти строф и вечной смерти.) Я подумал о Вердене, о
немцах, которые все выше и выше карабкались по трупам
своих же товарищей. Шли вперед при всех регалиях, в стро-
гом порядке, словно на параде. Генеральный штаб не считал
солдат, чтобы взять Верден, но так и не взял его. Еще один
«стратегический просчет», по бойкому определению учеб-
ников военной тактики. Какую цену нам пришлось заплатить
за подобные просчеты! Все это теперь история. Ничего не
добились, ничего не выиграли, ничему не научились. Про-
стая оплошность. И смерть оптом и в розницу. Только гене-
ралам и генералиссимусам позволено совершать такие ужас-
ные «ошибки». Мы их прогоняем. И плодим новых генера-
лов, новых адмиралов — или новые войны. «Свежие войны»,
как мы говорим. Я часто задаю себе вопрос, что может быть
«свежего» в войне.
* Как всегда (фр.).
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
484
Если вы порой задаетесь вопросом, почему некото-
рые из наших прославленных современников не могут спать
или спят слишком беспокойно, попытайтесь просто оживить
эти кровавые битвы. Попробуйте увидеть себя в окопах, ря-
дом с убитым на ваших глазах солдатом; представить «гряз-
ных япошек», вылезающих из своих убежищ и полыхающих
огнем с головы до ног; вообразить штыковые учения — как
вы сначала протыкаете набитый тряпьем мешок, азатем мяг-
кую плоть врага, который, в сущности, ваш брат по плоти.
Подумайте обо всех мерзких словах на всех языках вавилон-
ского разноречия и, выговорив их собственными губами,
спросите себя, смогли бы вы в горячке боя произнести хоть
одно слово, способное выразить пережитое вами. Можно
прочесть «Красный смех», «Алый знак доблести», «Мужчи-
ны на войне» или «Я убивал» и получить от этого чтения не-
которое эстетическое удовольствие — невзирая на ужасаю-
щую природу этих книг. Одно из самых странных свойств
написанного слова состоит в том, что вы можете пережить
воображаемый ужас и не сойти с ума, но почувствовать до
некоторой степени бодрость, часто целительную. Андреев,
Крейн, Лацко, Сандрар — все эти люди были и художника-
ми, и убийцами. Однако я не могу думать о генерале как о
художнике. (Об адмирале возможно, но о генерале никогда.)
По моим понятиям, генерал должен иметь шкуру носорога,
иначе он никогда не пошел бы дальше адъютанта или интен-
дантского сержанта... Разве Пьер Лоти не был офицером
французского флота? Странно, что я вспомнил именно о нем.
Но флот, как я уже сказал, дает крохотный шанс сохранить
немногие остатки человечности. Лоти, образ которого со-
хранился со времен моего детского чтения, был таким обра-
зованным, таким утонченным человеком — даже немного
гимнастом, если память мне не изменяет. Как мог он убивать ?
Конечно, в сочинениях его крови не так уж много. Но от него
осталась одна книга, которую я не могу назвать обыкновен-
ной романтической галиматьей, хотя, возможно, это все же
галиматья. Я имею в виду «Разочарованного». (Подумать
только, что как раз вчера меня посетил один доминиканс-
кий монах, который встречал во плоти «героиню» этого не-
жного романа!) Как бы там ни было, достойную пару Лоти
-----книги в моей жизни--------------^35
составляет Клод Фаррер72 — оба они теперь воспринимают-
ся такими же реликтами, как «Монитор» и «Мерримак».
Думая о Фермопилах, Марафоне, Саламине, я вспом-
нил иллюстрацию из детской книжки, которую прочел много
лет назад. На ней были изображены храбрые спартанцы, ве-
роятно, в канун их последнего сражения, когда они расчесы-
вали свои длинные волосы. Они знали, что погибнут до пос-
леднего человека, однако (или именно поэтому) расчесывали
волосы. Длинные пряди доходили у них до талии — и, кажет-
ся, были заплетены в косу. По моему детскому разумению, это
придавало им слишком женственный вид. Впечатление сохра-
нилось до сих пор. Во время моего путешествия по Пелопон-
несу вместе с Катсимбалисом («Колоссом») я с изумлением
узнал, что Пелопоннес не дал Греции ни одного поэта, худож-
ника или ученого. Только воинов, законодателей, атлетов — и
покорные камни.
«История Пелопоннесской войны» Фукидида всеми
признается шедевром. Эту книгу мне так и не удалось осилить
до конца, но я отношусь к ней с уважением. Это одна из тех
книг, которую нужно внимательно прочесть в наши дни. «Фу-
кидид объясняет, что такое войны, отчего они возникают, к
чему приводят и почему будут возобновляться, пока люди не
найдут лучшего способа разрешить свои проблемы»*.
Двадцать семь лет военных действий — и ничего не
добились, ничего не выиграли. (За исключением обычной
разрухи.)
«Афиняне и спартанцы стали сражаться
лишь по одной причине — потому что они были силь-
ны и, следовательно, были вынуждены (слова само-
го Фукидида) добиваться еще большей мощи. Они
воевали не потому, что отличались друг от друга — в
Афинах была демократия, а в Спарте олигархия, —
но потому, что были похожи. Для этой войны не
имели никакого значения идейные разногласия или
различное понимание добра и зла. Демократия — это
* Эдит Гамильтон. Великая эпоха греческой литературы. Нью-Йорк:
У.У.Нортон, 1942 {примеч. автора).
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
добро, а правление немногих над многими — зло? Для
Фукидида подобный вопрос лишен смысла. Справед-
ливой власти не существует. Власть, кто бы ею ни вла-
дел, есть зло, ибо она развращает людей»*.
По мнению этой исследовательницы, «Фукидид был,
вероятно, первым, кто увидел, и, несомненно, первым, кто
выразил в словесной форме новую доктрину, которой сужде-
но было стать общепринятой во всем мире». Суть этой докт-
рины состоит в том, что политики, пользуясь любым спосо-
бом увеличить свою власть, не только повинуются необходи-
мости, но и поступают справедливо с точки зрения интере-
сов государства.
Что же касается Спарты, то каким современным пред-
стает это государство, увиденное глазами Плутарха:
«В Спарте жизнь граждан подчинялась стро-
го установленному порядку. Как правило, они не
желали и одновременно были не способны вести
частную жизнь. Они походили на сообщество пчел,
которые теснились вокруг вождя, целиком посвятив
себя родной стране в экстатическом восторге и са-
моотверженном порыве».
«Когда будете готовы, Грисуолд, стреляйте!»
Три тысячи, пять тысяч, десять тысяч лет историчес-
кого развития — но готовность и способность воевать по-пре-
жнему остается самым разрушительным фактором повседнев-
ной жизни. Мы не продвинулись ни на шаг, невзирая на все
убедительные, неопровержимые, аналитические трактаты и
обличения по этому поводу. Едва мы научимся читать, нам под-
совывают историю нашей славной страны. Это история, напи-
санная кровью, рассказывающая о вожделении, алчности, не-
нависти, зависти, преследованиях, нетерпимости, мошенниче-
ствах, убийствах и деградации. Еще детьми мы содрогаемся,
читая об истреблении индейцев, преследовании мормонов73,
сокрушительном поражении мятежного Юга. Наши главные
герои — это воины, и в первую очередь, конечно же, генералы.
* Там же (примеч. автора}.
fRHP^i/1gp-------КНИГИ ВМОЕЙ жизни----------------W
Для северянина Линкольн почти равен Христу. Для южанина
Роберт Ли есть воплощение рыцарства, великодушия, доблес-
ти и мудрости. Оба привели своих сторонников к резне. Оба
сражались за справедливость. Негры, которые были причиной
столкновения, по-прежнему остаются рабами и париями.
«Все, чему нас учили, ложь», — сказал Рембо. Как все-
гда, он имеет в виду буквально все. Едва начинаешь присталь-
но изучать какую-нибудь тему, понимаешь, насколько мало нам
известно и как много, безмерно много предположений, гипо-
тез, догадок и спекуляций. Едва углубляешься в предмет, стал-
киваешься с трехголовым призраком предубеждений, пред-
рассудков и авторитетов. Когда это доходит до жизненно важ-
ных вещей, можно выкидывать на помойку почти все, что
было написано для нашего назидания.
Взрослея, мы учимся, как читать мифы, сказки и ле-
генды, которыми восторгались в детстве. Мы все больше и
больше читаем биографии — и отдаем предпочтение филосо-
фии истории перед самой историей. Нас все меньше привле-
кают факты и все больше полеты воображения, интуитивное
постижение истины. Мы осознаем, что поэт, кто бы ни был
его медиум, — единственный истинный изобретатель. В этом
уникальном типе соединились все герои, перед которыми мы
в разное время преклонялись. Мы убеждаемся, что единствен-
ный настоящий враг человека — это страх, а все порожден-
ные воображением деяния (все героические поступки) вдох-
новляются желанием и беззаветной решимостью победить
страх — в каких бы формах он ни проявлялся. Герой-как-поэт
воплощает собой изобретателя, новатора, следопыта, искате-
ля истины. Это он убивает дракона и открывает врата рая. И
не вина поэта, что мы упорно стремимся поместить этот рай
в потустороннем мире. Та вера и благоговение, которыми
вдохновляется подавляющее большинство, отражают внутрен-
нюю пустоту, отсутствие веры и почитания. Поэт-как-герой
обитает в реальности — и стремится утвердить эту реальность
для всего человечества. Состояние ада, которое преобладает
на земле, — это карикатура на единственно существующую
реальность. И именно потому, что поэт-герой не желает при-
знавать иную реальность, кроме подлинной, всегда убивают,
его всегда приносят в жертву.
КНИГИ В МОЕЙ жизни Ш
Я только что сказал, что нашими первыми героями
были воины. В широком смысле слова это правильно. Пра-
вильно, если под «воином» мы понимаем того, кто действует
по собственной воле, кто сражается за добро, красоту и исти-
ну, подчиняясь только велениям своей совести. В этом смыс-
ле даже кроткого Иисуса можно назвать «хорошим воином».
Таким был Сократ и другие великие фигуры, о которых мы
никогда не думаем как о воинах. Великие пацифисты могут
быть включены в ряды могучих воинов. Однако подобное
представление о воине родилось из тех качеств, которые рань-
ше приписывались только герою. Все остальные — это оло-
вянные солдатики. Но в таком случае кем является герой? Это
воплощение человека, уязвимого «в своей бренности», кото-
рый борется с непреодолимыми обстоятельствами. Точнее
говоря, именно такое впечатление складывается у нас, когда
мы знакомимся с героическими легендами. Когда же мы изу-
чаем жизнь героев, известных своей мудростью и святостью,
то приходим к ясному сознанию того, что обстоятельства пре-
одолимы, общество не враг, боги не против человека, и, что
еще важнее, мы понимаем, что реальность, которую герой
стремился установить, утвердить и защитить, вовсе не порож-
дена его воображением — это настоящая реальность, сокры-
тая от человека лишь из-за его упрямой слепоты.
Прежде чем мы начинаем обожать такого героя, как
Ричард Львиное Сердце, нас уже успела очаровать и покорить
гораздо более величественная фигура короля Артура. Прежде
чем мы узнаем о великом Крестоносце, друзьями нашими ста-
новятся — в лучшие моменты жизни — очень реальные, очень
живые персонажи, известные как Ясон, Тесей, Улисс, Синдбад,
Аладдин и прочие. Мы уже знакомы с историческими фигура-
ми — такими, как великий царь Давид, Иосиф в Египте, Дани-
ил во рву со львами, а также с фигурами не столь значитель-
ными — такими, как Робин Гуд, Дэниел Бун74, Покахонтас. Или
же мы подпадаем под очарование чисто литературных созда-
ний, подобных Робинзону Крузо, Гулливеру или Алисе — ибо
Алиса тоже пребывала в поиске реальности и поэтическим об-
разом доказала свое мужество, пройдя сквозь зеркало.
Каким бы ни было происхождение носителей этих
чар, все они были также «носителями пространства». Ибо
r0HP*iVlnnn0p-
КНИГИвьМОЕИЖИЗНИ
создается впечатление, будто даже некоторые исторические
фигуры обладают способностью покорять время и простран-
ство. Всех их поддерживает и укрепляет чудесная сила, кото-
рую они либо получили в дар от богов, либо сумели развить
благодаря своей прирожденной изобретательности, хитрос-
ти или вере. Нравственный подтекст всех этих историй со-
стоит в том, что человек на самом деле свободен и лишь начи-
нает пользоваться дарованной Богом силой — если проника-
ется непоколебимой уверенностью, что действительно обла-
дает такой силой. Изобретательность и хитрость всегда пред-
стают основными качествами интеллекта. Возможно, это един-
ственная уловка, которую позволено узнать герою, но ее бо-
лее чем достаточно для компенсации того, что герой не зна-
ет, не хочет знать и не узнает никогда. Смысл этого очевиден.
Чтобы вырваться из-под власти часового механизма, мы дол-
жны применять любые средства, которые есть в нашем рас-
поряжении. Недостаточно просто верить или знать — мы дол-
жны действовать. Я имею в виду деяние, а не деятельность.
(Например, «деяния» Апостолов.) Обычный человек вовле-
чен в действие, герой же действует. Неизмеримая разница.
Да, задолго до того, как мы начинаем обожать тех, кто
олицетворяет мужество и стойкость, в нас проникает дух бо-
лее величественных фигур — людей, чьи интеллект, сердце и
душа слились в торжествующей гармонии. И как можем мы в
разговоре об этих истинно мужских типах умолчать об их под-
ругах — королевских воплощениях женского начала? Обратив-
шись к туманному прошлому, мы находим женщин, которые
ни в чем не уступают мужчинам и равны им по величию духа.
Какое разочарование ожидает нас по мере продвижения впе-
ред — к истории и биографии!
Александр, Цезарь, Наполеон — разве можно сравнить
этих завоевателей с такими людьми, как царь Давид, великий
король Артур или Саладин? Как нам повезло, что мы вкусили
сверхъестественное и сверхчувственное на пороге нашей
взрослой жизни! В европейской истории был один ужасный
эпизод, известный как Крестовый поход детей — разве эта
сцена не разыгрывается вновь и вновь теми, кого мы вводим
в мир, не задумываясь и не тревожась об их истинном благе?
Почти у самого старта наши дети оставляют нас ради истин-
“Я*™,,---------КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ---------------
ных проводников, истинных лидеров, истинных героев. Они
инстинктивно чувствуют, что мы их тюремщики и тираничес-
кие наставники, от которых нужно сбежать как можно рань-
ше — или же убить нас. «Маленькие дикари» — так мы их по-
рой называем. Верно, но мы могли бы также сказать «малень-
кие святые», «маленькие колдуны», «маленькие воины». Или
tout court* — «маленькие мученики».
«Все, чему насучили, ложъ». Верно, но и это еще не все. За
то, что мы не верим «их» фальши, нас постоянно и беспощадно
наказывают; зато, что мы не принимаем «их» гнусные поддел-
ки, нас унижают, оскорбляют и ранят; за то, что мы пытаемся
высвободиться из «их» удушающих объятий, на нас надевают
оковы и наручники. О, эти ежедневные трагедии, которые ра-
зыгрываются в каждом доме! Мы рвемся летать, а они говорят
нам, что лишь у ангелов есть крылья. Мы рвемся принести жер-
тву на алтарь истины, а они говорят нам, что Христос есть ис-
тина, путь и жизнь. Если же мы, приняв Его сердцем, хотим
подражать Ему буквально и до мучительного конца, над нами
глумятся и издеваются. Каждый новый поворот повергает нас
в смятение. Мы не знаем, где находимся и почему должны дей-
ствовать так, а не иначе. На вопрос «почему» нам никто не дает
ответа. Мы обязаны подчиняться, а не спрашивать. Мы начи-
наем жизнь в цепях и в цепях ее завершаем. Вместо пищи — кам-
ни, вместо ответов — логарифмы. В отчаянии мы обращаемся к
книгам, вверяем себя их авторам, ищем убежище в мечтах.
Не советуйтесь со мной, о вы, жалкие родители! Не
молите меня о помощи, о вы, несчастные и заброшенные дети!
Я знаю, что вы страдаете, знаю, как вы страдаете и почему.
Так было с начала времен или по крайней мере с той поры,
когда появился человек. Возмещения нет и не будет. Даже твор-
чество дает лишь временное облегчение. Добывать свободу
нужно самому, без всякой помощи. «Стать, как дети». Все без-
молвно склоняют голову, едва услышав это изречение. Но ни-
кто по-настоящему в него не верит. И последними, кто в него
поверит, будут родители.
Автобиографический роман, возрастающее со време-
нем значение которого предвидел Эмерсон, пришел на смену
* Еще проще (фр.).
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------------m
великим исповедям. Этот литературный жанр не смесь исти-
ны и вымысла, но расширение и углубление истины. В нем
больше подлинности и достоверности, чем в дневнике. Авто-
ры этих автобиографических романов предлагают нам не
хрупкую истину фактов, а истину чувств, размышлений и по-
нимания — истину усвоенную и воспринятую. Открывающий
свою душу человек делает это на всех уровнях одновременно.
Вот почему такие книги, как «Смерть в кредит»75 и
«Портрет художника в юности», проникают в нас до самого
нутра. Омерзительные факты мучений юного существа, полу-
чающего неверное воспитание, обретают — через ненависть,
ярость и бунт — новое значение. Что же касается отвращения,
которое вызвали эти книги после первой публикации, то у нас
имеются на сей счет свидетельства некоторых очень знаме-
нитых литераторов. Их реакция также является значимой и
показательной. Мы знаем их отношение к истине. Хотя гово-
рят они во имя Красоты, мы уверены, что на Красоту им на-
плевать. Рембо, который посадил Красоту к себе на колени и
увидел, что она уродлива, куда более надежный критерий.
Лотреамон, который богохульствовал больше, чем любой че-
ловек нынешних времен, гораздо ближе к Богу, чем те, кто
вздрагивает и морщится от его богохульных речей. Что же
касается великих лжецов — людей, каждое слово которых ста-
новится оскорбительным, ибо они измышляют и выдумыва-
ют, то кто, как не они, самые стойкие и красноречивые адво-
каты истины?
Истина более удивительна, чем вымысел, поскольку
реальность предшествует воображению и включает его в себя.
Реальность беспредельна и безгранична. Люди с небольшим
воображением дают всему названия и все классифицируют —
великие же умы обходятся без подобных игр. Для них доста-
точно зрения и опыта. Они даже не пытаются рассказать о
том, что видели и чувствовали, ибо их сфера — это невырази-
мое. Великие видения, запечатленные для нас в словах, пред-
ставляют собой лишь бледные отражения событий, которые
описанию не подлежат. Великие события могут разбередить
душу — великие видения пронзают ее. В своей ипостаси свято-
го — иными словами, несчастного грешника в постоянной
борьбе с собственной совестью — Августин великолепен. Как
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ----------------
теолог он туп — невероятно туп. Абеляр великолепен как на-
ставник и возлюбленный, поскольку в обоих сферах он был в
своей стихии. Он так и не стал святым, удовольствовавшись
тем, что остался человеком. Элоиза — истинная святая, хотя
Церковь с этим так и не согласилась. Церковь — учреждение
человеческое: она часто принимала преступника за святого и
vice versa*.
Когда мы явились к Монтесуме76, то оказались в совер-
шенно другом мире. Мы вновь увидели сияние и внутренний
свет. Вновь встретились с великолепием, величием, красотой,
воображением, достоинством и истинным благородством.
Вновь оказались в благоговейно-светлой ambiance** богов.
Какой бандит этот Кортес! Кортес и Писарро — они заставля-
ют наши сердца сочиться кровью от омерзения. Их подвиги —
это самое низкое падение человека. Они величайшие ванда-
лы всех времен.
Монументальный труд Прескотта***, обычно попадаю-
щий нам в руки в подростковом возрасте, — одно из тех ужаса-
ющих и поучительных произведений, которые ставят печать
проклятия на наши юношеские мечты и устремления. Мы —
дети этого континента, мы — подростки, опьяненные и одур-
маненные героическими легендами из исторических книг (ко-
торые начинают свое повествование лишь после кровавого пре-
дисловия, написанного конкистадорами), ощущаем шок, ког-
да узнаем, что этот наш славный континент был завоеван с
нечеловеческой жестокостью. Мы узнаем, что «эликсир мо-
лодости» — не более чем красивый символ для сокрытия от-
вратительной истории об алчности и вожделении. Страсть к
золоту — вот основание, на котором покоится эта империя Но-
вого Света. За своей мечтой следовал Колумб, но не его люди —
не эти отчаянные головорезы, которые шли за ним. В дымке
истории Колумб кажется теперь безмятежно-спокойным безум-
цем. (Оборотная сторона Дон Кихота.) Помимо собственной
воли он запустил механизм «американского ужаса»****, по опре-
Наоборот (лат.).
Атмосфере (фр.).
*** «Завоевание Мексики и Перу» (примеч. автора).
““ «Очень трудно не заметить «американский ужас» — и почти невоз-
можно, полагаю, объяснить его тем, кто не видел того, что видели его жерт-
гснРШтлер--------КНИГИ а МОЕЙ ЖИЗНИ----------------
делению выдающегося британского писателя. Это был подлин-
ный кошмар. С каждого очередного грузового корабля на бе-
рег сходили новые вандалы, свежеиспеченные убийцы. Ван-
далы и убийцы, которым недостаточно было просто грабить,
насиловать, истреблять все живое — словно дьяволы во пло-
ти, они обрушились на саму землю, изуродовали ее, уничтожи-
ли охранявших ее богов, истребили последние следы утончен-
ной культуры, не прекратив разбоя своего до тех пор, пока не
встретились лицом к лицу со своими ужасными призраками.
История Кабесы де Вака (в Северной Америке) дышит
магией искупления — вот почему я говорю о ней снова и сно-
ва. Это душераздирающая и одновременно вдохновляющая
история. Этот козел отпущения испанцев воистину искупил
грехи своих разбойных предшественников. Голый, брошен-
ный, подвергшийся преследованиям, обращенный в рабство,
оставленный даже Богом, которому поклонялся лишь внеш-
не, он был доведен до последней крайности. Чудо произош-
ло, когда он подчинился тем, кто захватил его в плен, — ин-
дейцам, которые под страхом смерти приказали ему молить-
ся за них и исцелить их от болезней. Он в самом деле совер-
шил чудо — по приказу тех, у кого оказался в плену. Он восстал
из праха и обрел славу. Дар исцелять и возрождать, творить
мир и гармонию не исчез. Кабеса де Вака пошел по пустыне,
где ныне находится Техас, подобно воскресшему Христу. Ог-
лядываясь назад на свою жизнь в Испании — жизнь «европей-
ца» и верноподданного Его величества короля, он осознал всю
пустоту такого существования. Только в пустыне, покорившись
жестокой судьбе, он сумел познать своего Творца и своих со-
вы. Этот ужас мог быть громадным — и совсем крохотным. Многие вещи та-
кого сорта определяются по запаху: думаю, что этот специфический ужас
воняет старым лаком и неописуемой гнилью — как гроб американца, кото-
рый уже начал разлагаться. Самое любопытное, что ужас этот способны пред-
ставить только люди с воображением. Это больше, чем просто отрицание
всего зрелого, прекрасного, гармоничного, мирного, органичного, идеаль-
ного. Это и не отрицание вовсе! Все ужасающе позитивно. Я думаю, причи-
ной этого является жуткая вульгарность в сочетании со звериной свирепос-
тью лемура. Это любимый танец в стиле «дане макабр» — танец безумного
самоутверждения. В этом есть некий глубокий антагонизм с самой сущнос-
тью того, что на протяжении десяти тысяч лет созидали для нас древние
культуры» (из «Автобиографии» Джона Каупера Поуиса) (примеч. автора).
1 «Книги в моей жизни»
fRHP^uwp-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-----------W
братьев по человеческому роду. Августин обрел Его «в глуби-
нах своей памяти». Де Вака, подобно Аврааму, обрел Его, «раз-
говаривая с Ним».
Если бы наша история могла изменить направление
на этом решающем повороте! Если бы этот испанец во всей
обретенной им мощи и славе стал предтечей будущего амери-
канца! Но нет, эта вдохновляющая личность, этот истинный
воин был почти полностью забыт. Когда память о нем ожила,
он так и не вошел в исторические хроники, которые дают
читать нашим детям. Немногие писали о нем. Совсем немно-
гие! Один из этих людей — Ханиел Лонг —переложил для нас
те документы, что принадлежали перу Кабесы де Вака. Это
«Подстрочник» высшего разряда. Исторические свидетель-
ства самого испанца были извлечены из небытия и воспроиз-
ведены с поэтической свободой. Подобно мощному сигналь-
ному огню, они освещают кровавую смуту, зверский кошмар
наших первых шагов здесь — на земле краснокожих индейцев.
XI
«история моего сордцо»
ЗА НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ДО ОТЪЕЗДА В ПАРИЖ Я ВРЕМЯ ОТ
времени встречался с моим старым другом Эмилем Шнелло-
ком77 в бруклинском Проспект-парке. Обычно мы не спеша
прогуливались летним вечером по лужайкам, обсуждая глав-
ные проблемы бытия, а порой и книги. Хотя вкусы у нас были
разные, к некоторым писателям — таким, как Гамсун или
Д.Г.Лоуренс, — мы относились с равным энтузиазмом. Друг
мой Эмиль умел показать свою осведомленность и понимание
книг самым приятным образом: ссылаясь на свое невежество
или глупость, он засыпал меня вопросами, на которые мог бы
ответить только философ или мудрец. Я с такой живостью вспо-
минаю этот короткий период потому, что для меня это было
тренировкой смирения и самоконтроля. Желая быть абсолют-
но искренним с моим другом, я был вынужден осознать, как
мало, в сущности, знаю, сколь немногое могу передать, хотя он
всегда называл меня своим проводником и наставником. Коро-
f0HP^miW--------КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ---------------
че говоря, результатом этого общения было то, что я стал со-
мневаться во всем, что по беспечности своей считал само со-
бой разумеющимся. Чем больше силился я объяснить свою точ-
ку зрения, тем больше путался. Он мог считать, что я справил-
ся — но мне самому было ясно, что это не так. Попрощавшись с
ним, я часто продолжал бесконечные внутренние дебаты.
Подозреваю, что в то время я отличался изрядным
высокомерием и самонадеянностью — у меня были все повад-
ки интеллектуального сноба. Если даже я не находил ответов,
то считал необходимым создать иллюзию, будто они у меня
есть. У меня был хорошо подвешенный язык, и я всегда мог
плести блестящую словесную паутину. Проникнутые духом
скромности, искренние и прямые вопросы Эмиля уязвляли
мое самолюбие. В этих его невинных вопросах было нечто
лукавое. Мне становилось ясно, что он не только знает гораз-
до больше, чем делает вид, но в некоторых случаях знает го-
раздо больше, чем я. Пусть он прочел меньше, чем я, зато он
читает с куда большим вниманием и в результате запоминает
куда лучше, чем когда-либо удавалось мне. Я привык считать
его память удивительной, что, конечно, соответствовало дей-
ствительности, однако, как я обнаружил позже, это был плод
терпения, любви и преданности. Сверх того, он обладал да-
ром, ценить который я научился гораздо позднее, а именно
способностью находить в каждом писателе нечто ценное и
долговечное. В сравнении с ним я был безжалостен и нетер-
пим. Некоторых авторов я просто не переваривал и утверж-
дал, что они не заслуживают никакого внимания. Через десять
или, может быть, через двадцать лет я должен сказать моему
доброму другу Эмилю, что обнаружил в них кое-какие досто-
инства: это признание, вероятно, будет для него сюрпризом,
поскольку он под влиянием моих догматических утверждений
стал подозревать, что переоценивает этих писателей. У нас
всегда возникала забавная и порой нелепая decalage *, когда мы
обменивались мнениями о тех или иных авторах.
И был один автор, которого он горячо рекомендовал
мне, — должно быть, с тех пор прошло добрых двадцать лет. Я
ничего не знал ни об этом писателе, ни о написанной им книге,
‘ Нестыковка (фр.).
7*
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
поэтому просто принял информацию к сведению и забыл о ней.
По некоторым причинам в то время, когда Эмиль упомянул об
этом, я считал, что речь идет о «сентиментальном» повество-
вании. «История моего сердца» — так называлась эта малень-
кая книжечка, а автором был англичанин. Ричард Джеффрис —
не больше и не меньше. Пустой звук для меня. Книжку стоит
как-нибудь прочесть — если больше нечем будет заняться.
Странная вещь (я, правда, уже говорил об этом): даже
когда забываешь название и автора рекомендованной книги,
остается некая аура от самой рекомендации. Благодаря какому-
нибудь словечку или фразе, особой пылкости или рвению смут-
ная память о книге сохраняется в памяти. Нам всегда следует
быть бдительными по отношению к этим тлеющим под спудом
вибрациям. Не имеет значения и то, что книгу мог рекомендо-
вать дурак или идиот — мы все равно должны остерегаться опас-
ности. Разумеется, мой друг Эмиль не был ни дураком, ни идио-
том. Он просто был слишком доверчивым от природы — не-
жным, пылким и страстным. В разговорах на эту тему он заго-
рался «огнем», который всегда на меня действовал.
Здесь позвольте мне слегка отклониться в сторону, ибо
в последнее время я часто думаю о том, что собираюсь расска-
зать. Это связано с воспоминанием об одном «жирном пар-
не», которого, как мне помнится, звали Луи, а в имени этом
заключено нечто такое, что позволяет сразу представить себе
человека («Je me nomme Louis Salavin!»)*. Тот Луи, о котором
я вспоминал не далее как вчера, обычно задавал тон в наших
спорах о жизни и книгах на пустыре за углом. Он был, как я
уже сказал, жирным парнем, и, если бы меня попросили оха-
рактеризовать его одним словом, я выбрал бы определение
declasse** (или, скажем, «чужак»). Я имею в виду то, что Луи —
как и все его племя — возник неизвестно откуда и неизвестно
где обитал: у него не было ни дома, ни родителей, ни родствен-
ников, ни традиций, ни обычаев, ни установившихся привы-
чек. Оторванный от всех и живущий сам по себе, он прими-
рился с окружающим лишь благодаря своей великолепной
снисходительности. Естественно, он обладал даром оракула.
* Меня зовут Луи Салавен! (фр.).
Люмпен (фр.).
------КИИГИЛМОЕЙЖИЗНИ------------------Н»
Я вновь и вновь вижу нашего Луи — как он восседает, подобно
грифу, на вершине забора, отделяющего пустырь от остально-
го мира. Стоит месяц ноябрь, и полыхает огромный костер. Мы
все внесли нашу скромную лепту в пиршество: один притащил
щепки, другой сырую картошку, третий морковку, лук, яблоки —
словом, все, что удалось стянуть. И вот мы, усевшись у ног Луи,
жадно поглощаем свою порцию и разогреваемся перед дискус-
сией, которая непременно за этим последует. В тот памятный
день мы обсуждали «Парижские тайны»*. Для нас — ребятишек
— это был необычный мир, мир Эжена Сю, который был, гово-
рят, одним из любимых писателей Достоевского. Мы чувство-
вали себя как дома в этом воображаемом мире романов. Луи
слушал нас благодушно и направлял дискуссию при помощи
невидимой дирижерской палочки. Время от времени он ронял
два-три загадочных слова. Казалось, будто говорит сам Моисей.
Никто из нас и не думал усомниться в справедливости его суж-
дений. «Я сказал» — таков был тон его изречений.
Из моей памяти полностью изгладилось то, что имен-
но говорил Луи. Я помню только его властный тон и убежден-
ность. В подобные моменты от Луи к нам переходило какое-то
дополнительное качество — почти благодать. Он одобрял — или,
если хотите, благословлял. «Продолжайте ваши блуждания, —
словно бы говорил он. — Отыскивайте все ключи, тяните лю-
бую паутинку. Быть может, вы поймете». Если у нас возникали
сомнения, он призывал относиться к ним бережно. Наша стра-
стная, слепая вера также вызывала у него одобрение. «Выбор
остается за вами», — казалось, внушал он нам. Де Сад говорил
точно так же: «Тело ваше принадлежит только вам: во всем
мире лишь вы имеете право получать наслаждение от него и
дарить наслаждение от него любому, кому сами пожелаете...»**.
Разум — вот что интересовало Луи прежде всего. Не
«наш» или чей-то еще разум, а Разум как таковой. Луи словно
открывал нам сущность разума. Не мысли, а разума. С разу-
мом связана тайна. Каждый может понять мысль — но не ра-
зум... Поэтому для Луи не имело никакого значения, что «ис-
тина» может касаться тех проблем, с которыми мы столкну-
‘ См. заметку об Эжене Сю в конце этой главы (примеч автора).
“ «Философия в будуаре» (примеч. автора).
------КНИГИАЛЮЕЙЖИЗНИ-----------------
лись впервые в нашей юной жизни. Луи старался объяснить
нам, что все это в некотором роде игра. Разумеется, чрезвы-
чайно высокая игра. Его реплики и замечания, невзирая на
всю их загадочность, были для нас подлинным откровением.
Прежде мы не знали, что вопрошающий куда важнее, чем сам
вопрос. Кто спрашивает? Откуда взялся этот вопрос? И почему?
«Отгадать или умереть — вот ужасная дилем-
ма, которую сфинкс ставил перед любым человеком,
претендующим на фиванский трон. Причина в том,
что сейчас тайны науки те же, что тайны жизни; аль-
тернатива в том, чтобы царствовать или служить,
быть или не быть. Силы природы сокрушат нас, если
мы не воспользуемся ими для завоевания мира. Нет
середины между величием короля и пропастью жер-
твенного состояния, разве что мы пожелаем войти
в ряды тех ничтожеств, которые никогда не спраши-
вают, почему или кто они»*.
Теперь мне кажется несомненным, что Луи уже в юно-
сти сумел отгадать некую поразительную тайну жизни. Над
ним витала аура плеромы**. Даже находиться в его присутст-
вии означало разделить эту невыразимую полноту бытия. Он
никогда не делал вид, будто обладает великими познаниями или
мудростью. И он предпочитал наше общество компании ровес-
ников. Знал ли он — а я считаю это вполне возможным! — что
они уже были готовы «пропасть», предаться миру? Как бы там
ни было, Луи взял на себя роль верховного жреца — совер-
шенно об этом не догадываясь.
Насколько больше получили мы от Луи, чем от своих
официальных наставников! Я понимаю это, когда думаю о
другом мальчике, моем ровеснике, который всегда старался
идти из школы домой вместе со мной и чрезвычайно нравил-
ся мне. Его звали Джо Маурер. Я страшно уважал как интел-
лект его, так и характер. Он и французский мальчик Клод де
Лоррен, о котором я расскажу как-нибудь в другой раз, были
‘Элифас Леви (Альфонс Луи Констан). История магии. Лондон:
Уильям Райдер и сын, 1922 (примеч. автора).
** Полнота, переизбыток (греч.).
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------W
для меня в то время настоящими образцами для подражания.
Однажды я совершил ошибку, познакомив Луи с моим другом
Джо Маурером. До этого момента я совершенно не подозре-
вал, какой серьезный изъян есть в самой личности Джо Мауре-
ра. Это произошло, когда Луи начал один из своих монологов,
а на лице Джо Маурера я безошибочно прочел СОМНЕНИЕ.
На моих глазах случилось ужасное: дорогой моему сердцу юный
скептик сгорел дотла. Луи взглянул на него с улыбкой беско-
нечного сострадания, испепелившей маленького Джо Мауре-
ра. Он поднес факел к неглубокому, тщеславному интеллекту,
который внушал мне такое почтение. Луи обрушился на него
всей силой Разума — и от интеллекта, характера, личности мое-
го товарища не осталось ровным счетом ничего (для меня).
Глядя сейчас мысленным взором на Луи, сидящего вер-
хом на заборе, обклеенном огромными яркими афишами —
объявлениями о предстоящих событиях («Ребекка с фермы
Саннибрук», «Путь на Восток», «Волшебник из страны Оз»,
цирк Барнума и Бейли78, лекции Бартона Холмса, Гудини,
Джентльмен Джим Корбет, «Паяцы», Мод Адамс в вечном
«Питере Пэне» и т.п.), глядя на Луи, возвышавшегося там и
похожего на толстого мага, этого парня, который в свои шес-
тнадцать лет бесконечно превосходил всех нас, был таким да-
леким и таким близким, таким серьезным и таким беззабот-
ным, столь абсолютно уверенным в себе и при этом столь бес-
печным в том, что касалось его самого, его судьбы, я спраши-
ваю себя — что же сталось с Луи? Быть может, он оставил нас,
чтобы возглавить какую-нибудь странную тайную секту? Или
же именно он написал, сохранив покров анонимности, те со-
чинения, которые я читал с восторгом и изумлением? Или уже
в раннем возрасте отправился в Аравию, Тибет, Абиссинию,
чтобы исчезнуть из «мира»? У таких людей, как Луи, никогда
не бывает обычного конца.
Всего мгновение назад я видел его таким живым, слов-
но мне вновь десять лет и мы стоим на пустыре за углом. Я уве-
рен, что он и сейчас живехонек. И нисколько не удивлюсь,
если в один прекрасный день он объявится здесь, в Биг Суре.
У меня было много друзей по играм, и, как казалось тогда, они
были очень близки мне, однако я уже не рассчитываю услы-
шать о них. Когда-то мне казалось странным, что пути наши
rcHPWp-----------книги влоей жизни---------------ggg
совсем не пересекаются. Теперь нет. Лишь горстка людей ос-
тается с тобой навсегда — «даже до конца света».
Но Луи\ Что делает он, заключенный в это нелепое
тело? Почему выбрал он себе такое обличье? Быть может, для
защиты от глупцов и невежд? Луи, Луи, чего бы я не отдал,
чтобы узнать, кто ты на самом деле!
Друг мой Эмиль, мне давно пора признать себя твоим
должником. Во имя неба, как же так получилось, что я никак
не мог взяться за эту книгу? Почему ты не выкрикнул ее назва-
ние прямо мне в уши? Почему ты не проявил большей настой-
чивости? Ведь этот человек высказывает самые сокровенные
мои мысли. Он — иконоборец, каким чувствую себя и я сам,
однако выразить это полностью так и не сумел. Требователь-
ность его не знает пределов. Он отвергает, выбрасывает на
помойку, уничтожает. Какой искатель истины! Какой дерзкий
искатель! Мне очень хочется, чтобы ты, когда прочтешь ни-
жеследующий пассаж, постарался вспомнить наши разговоры
в Проспект-парке и особенно мои уклончивые ответы на те
«глубокие» вопросы, которые тебе не терпелось обсудить...
«Разум безграничен и способен понять все, что
видит перед собой, для его понимания пределов нет*.
Пределом его становится незначительность вещей и
узость идей, предложенных ему для рассмотрения. Ибо
все философские системы старого времени и все откры-
тия современных исследователей д ля него мелочь. Они
его не наполняют. Усвоив их, разум движется дальше и
требует большего. Самые лучшие из них и все они в це-
лом представляют собой полный нуль. Чтобы вырабо-
тать их, потребовался такой громадный труд, что при
одной мысли о нем чувствуешь усталость; но когда они
сведены воедино и записаны, разум воспринимает их
с такой легкостью, словно срывает цветок. Это подоб-
но одному изречению — его прочли и отбросили»**.
‘ Любопытно, что Лотреамон сказал почти то же самое: «Нет ниче-
го непостижимого» (примеч. автора).
" Этот и другие отрывки из книги Джеффриса «История моего серд-
ца» цитируются по публикации издательства Холдмен-Джулиус (примеч. ав-
тора).
ГЙНРШтр
КНИГИЛ МОЕЙМИЗНИ
20'1
Эмиль, читая Ричарда Джеффриса, я внезапно вспом-
нил мое великолепное — прости меня за такое слово — да, вели-
колепное нетерпение. Чего мы ждем? Зачем попусту тратим, вре-
мя? Разумеется, я имел в виду себя. Ты злился, я знаю, но все
мне прощал. На твой вопрос я отвечу другим — куда более
важным. Ибо всю жизнь не мог понять и никогда не пойму,
почему мы сразу не выкинули все на помойку и не начали
заново. Именно поэтому, натыкаясь на некоторые высказы-
вания Луи Ламбера — еще один Луи!— я готов был выпрыгнуть
из моей шкуры. Я страдал теми же муками, которые были вы-
страданы им.
Я совсем не убежден, что многие страдают по тем же
причинам и до такой степени, как страдал, по его словам, Луи
Ламбер. Повторяю снова и снова: во мне сидит некий тиран,
который не устает твердить, что в один прекрасный день об-
ществом станут управлять истинные его хозяева. Когда я чи-
таю слова Джеффриса: «За двенадцать тысячелетий письмен-
но зафиксированной истории мир так и не построил для себя
Дом, не заполнил зерном Амбар, не организовал себя для сво-
его собственного умиротворения» — этот старый тиран, не
желающий издыхать, вновь поднимает голову. Вновь и вновь,
когда речь идет о некоторых книгах, некоторых авторах, ког-
да всплывает воспоминание о том, как сильно повлияли на
меня такие люди, как Эмерсон, Ницше, Рембо, Уитмен и осо-
бенно наставники дзен-буддизма, я с бешенством и негодова-
нием (сохранившимся до сих пор!) думаю о тех первых учите-
лях, которым были вверены наши судьбы. К примеру, о дирек-
торе нашей «доброй старой 85-й». Какой букет тщеславия и
самомнения! Однажды, когда мы занимались арифметикой,
он вошел в класс, попросил учителя уступить ему место и за
несколько секунд изобразил на доске лежащую на боку
восьмерку. «Что это означает?» — спросил он. Мертвое молча-
ние. Естественно, никто не знал. Тогда он напыщенно объя-
вил: «Это знак бесконечности, мальчики!» Больше ничего не
было сказано. Лежащее на боку яйцо — вот и все. Чуть позже,
в средней школе, на сцене появился доктор Мерчисон, еще
один математик и бывший флотский офицер — капитан тре-
тьего ранга. Этот тип был ходячим памятником дисциплины.
«Никогда не спрашивать «почему»! Выполняйте приказ!» Та-
------КНИПШЮЕЙЖИЗНИ----------------QQQ
ков был капитан Мерчисон. Однажды я набрался смелости и
спросил, зачем мы изучаем геометрию (мне этот предмет ка-
жется совершенно бессмысленным и бесполезным). Вместо
ответа он сказал, что это хорошая тренировка для ума. Что
это за ответ, позвольте вас спросить? Затем, в качестве нака-
зания за мою дерзость и наглость, он велел мне выучить наи-
зусть написанную им речь, которую я должен был прочесть
перед всей школой. Там говорилось о военном флоте, о ко-
раблях различных типов, об их вооружении, скоростных ха-
рактеристиках и эффективности бортового залпа. И вас удив-
ляет, что я до сих пор питаю искреннее презрение к этому
старому учителю? И был еще «бульдог» Грант, учитель латинс-
кого языка... первый наш латинист. (Для меня до сих пор оста-
ется загадкой, почему я решил изучать латынь.) Как бы там
ни было, этого человека мы совершенно не могли понять.
Порой он багровел от ярости, выходил из себя, «стервенел»,
как мы говорили, на висках у него веревками надувались вены,
дыхание вырывалось изо рта с хрипом и жирные красные
щеки тряслись. По какой причине? А потому, что один из нас
употребил неправильный род или творительный падеж вмес-
то звательного. Через мгновение лицо его расплывалось в
улыбке, и он одаривал нас шуткой — как правило, довольно
risque*. Каждый день он начинал занятие с переклички, слов-
но это было самым важным делом на Божьей земле. Затем,
желая воодушевить нас, он приказывал нам встать, прочис-
тить горло и вопить во всю мощь наших легких: «Hie, haec,
hoc... huius, huius, huius... huic, huic, huic...» — и так до самого
конца. Склонение этих местоимений и еще спряжение глаго-
ла «ато»** — вот и все, что осталось у меня в памяти после
трех лет изучения латыни. Потрясающий результат, чего уж
там! Позже, когда у нас появился другой латинист по имени
Хэпгуд, — к слову говоря, славный малый, который на самом
деле любил своего проклятого Вергилия, — к нам время от вре-
мени стал захаживать директор Пейсли. Даже сейчас, призна-
юсь вам, этот человек остается для меня воплощенным сим-
волом педагогики. Он был не только олухом и болваном, но
‘Рискованной (фр.).
** Я люблю (лат,).
генР^ипл^р------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
еще и отъявленным тираном. При одном его приближении
все испытывали оторопь, ужас и страх. Бездушная тварь с хо-
лодной кровью и каменным сердцем! Любимая его игра со-
стояла в следующем: желая застать нас врасплох, он подкра-
дывался к двери на цыпочках, врывался в класс и, притворя-
ясь, будто хочет попрактиковаться, просил дорогого учителя
Хэпгуда (у которого просто не было выбора) на несколько ми-
нут уступить ему место. Завладев учительской книгой (разуме-
ется, это была «Энеида»), он впивался в нее взглядом, словно
желая разгадать страшную тайну, хотя знал ее наизусть. Затем
он спрашивал учителя (уставившись на нас), где мы сейчас
находимся. Ах, вот как! Он листает страницы, выбирает ка-
кой-нибудь отрывок, читает про себя, а потом предлагает кому-
то из нас сделать перевод с листа. Естественно, все мы были
так запуганы им, что у бедной жертвы моментально испаря-
лись последние остатки знаний. Но доктор Пейсли не выра-
жал никакого удивления или неудовольствия: напротив, этот
безмозглый тип всем своим видом показывал, что иного и ожи-
дать нельзя — что так и должно быть. Все, чего он хотел, — это
одарить нас своей версией перевода. Переводил он медленно
и с запинкой, словно бы разбирая на наших глазах этот прокля-
тый текст. Иногда он поднимал взор от книги и, обращаясь к
потолку, вопрошал, какой вариант мы предпочитаем — этотилп
тот. Нам было абсолютно начхать, как он интерпретирует из-
бранный отрывок. Мы все молились лишь об одном — чтобы
он как можно скорее убрался. Должен добавить, что уносил
он с собой запах камфары, арники и бальзамной жидкости.
Это был настоящий педагогический труп... Следует упомянуть
и еще одного учителя — Дока Пейна. Он был довольно вспыль-
чивым, но симпатичным — особенно за пределами класса. Как
мы заметили, он много курил и, подобно нам, с нетерпением
ждал конца урока. Для него это означало пару лишних затя-
жек где-нибудь в углу. Преподавал он нам древнюю, средневе-
ковую и новую историю — именно в таком порядке. Его исто-
рией были даты, битвы, мирные договоры, имена генералов,
государственных деятелей, дипломатов — словом, «всякая
чушь». Поскольку он был лучше остальных учителей, я не могу
простить ему весьма значительные «упущения». Что я имею в
виду? Сейчас скажу. Никогда не делал он в начале семестра
fa^HW книги в моей жизни--------- 204
обзор с птичьего полета, чтобы познакомить нас с изучаемой
эпохой. Никогда ему не приходило в голову помочь нам сори-
ентироваться в этом нагромождении дат, имен, мест и т.д. Ка-
кие-то объяснения он давал лишь в том случае, если речь шла
о давно забытой военной кампании — одной из «решающих»
битв в мировой истории. Я словно вижу его с мелками в руке —
красным, белым и синим, он рисует на доске тонкие линии,
чтобы изобразить позицию противостоящих друг другу армий.
Как будто это было очень важно для нас — узнать, почему в
такой момент в бой вступила кавалерия, почему атака разви-
валась через центр или почему произошел тот или иной глу-
пый маневр. Он никогда не рассказывал нам о характере, тем-
пераменте, гении (военном или каком-то другом) вождей, при-
нимавших участие в этих великих столкновениях. Никогда не
давал собственного precis *, где объяснялись бы причины этих
разнообразных войн. Мы читали предложенные им книги и,
если у нас появлялись собственные идеи, душили их в зароды-
ше. Запомнить точную дату и правильные термины в том или
ином договоре было гораздо важнее, чем иметь широкую,
общую и цельную картину всего сюжета. Он мог бы сказать,
открыв учебник по древней истории, примерно следующее —
здесь я позволю себе небольшую импровизацию: «Мальчики,
молодые люди, в году 9763 до Р.Х. мир находился в совершен-
но особом состоянии. Трава и посевы на обоих берегах Ира-
вади практически исчезли. Китайцы, начинающие осознавать
свои силы, были на подъеме. Минойская цивилизация Крита
и его колоний не представляли никакой угрозы для других
поднимающихся или приходящих в упадок народов мира. Уже
существовали в рудиментарном виде все известные нам сей-
час изобретения. Повсюду расцветали искусства — как это
было в неведомые эпохи прошлого. Главными религиями были
такие-то и такие-то. Никто не знал, почему именно в этот ис-
торический момент зародились вполне определенные движе-
ния. На Востоке происходила такая-то и такая-то концентра-
ция сил; на Западе — другая. Внезапно появился некий Хочин-
тукситиши: об этой великой личности почти ничего не извес-
тно, но именно он инициировал некую волну новой жизни...»
* Краткого очерка, резюме (фр.).
ГР’'н^|/1Ли/1/1вр
книги а моей жизни
Вы понимаете, что я имею в виду? Наш учитель мог бы нари-
совать для нас на этой черной доске, доставлявшей столько
огорчений, карту тогдашнего мира, а на тыльной ее стороне
— карту мира сегодняшнего. Он мог бы сделать специальные
отделения посредством вертикальных и горизонтальных ли-
ний, чтобы поместить в них несколько выдающихся имен, дат,
событий — и тем самым дать нам ориентиры. Он мог бы нари-
совать дерево, чьи сучья и ветви показывали бы, какую эво-
люцию на протяжении истории претерпели искусства, науки,
религии и метафизические идеи. Он мог бы объяснить нам,
что в последнее время история превратилась в метафизику
истории. Он мог бы показать нам, в чем и почему величайшие
историки расходятся друг с другом. Словом, он мог бы дать
намного больше, чем имена, битвы, даты и все прочее, что мы
должны были заучивать наизусть. Он мог бы даже отважиться
на прогноз относительно грядущих столетий — или же дать
нам возможность описать будущее собственными словами. Но
он никогда не делал этого. И поэтому я говорю: «Будь он про-
клят и вместе с ним все учебники по истории!» Из изучения
истории, математики, латыни, английской литературы, бота-
ники, физики, химии, искусства я не вынес ничего, кроме мук,
отчаяния и смятения. От четырех лет средней школы у меня
не осталось ничего, кроме воспоминания о мимолетном удо-
вольствии, полученном при чтении «Айвенго» и «Королевс-
ких идиллий»79. От следующих четырех классов я помню лишь
один небольшой эпизод — вновь связанный с занятиями по
арифметике. Вот как это было... Наш учитель мистер Макдо-
нальд, угрюмый и мрачный человек, почти лишенный чувства
юмора и легко впадавший в гнев, задал мне однажды вопрос,
на который я не смог ответить. Думаю, он, скорее, любил меня,
а потому не поленился подойти к доске и детально объяснить
решение задачи (кажется, имевшей отношение к дробям). За-
кончив, он повернулся ко мне и спросил: «Ну, Генри, теперь
ты понял?» Я ответил: «Нет, сэр». В классе поднялся гогот, а я
продолжал стоять, чувствуя себя последним идиотом. Но не-
ожиданно этот мистер Макдональд в бешенстве приказал всем
успокоиться. «Вместо того, чтобы смеяться над Генри, — ска-
зал он, — вам следовало бы взять с него пример. Этот мальчик
тянется к знаниям. И у него хватает мужества признаться в
ганрШтер--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------QQ&
том, что он не понимает. Запомните это! И старайтесь посту-
пать так же, а не делать вид, будто вы сами все понимаете,
хотя это совершенно не так». Этот маленький урок глубоко
запал мне в душу. Он не только исцелил раненую гордость, но
и научил меня истинному смирению. На протяжении всей
моей жизни — вследствие ли этого события или нет, сказать
не могу — я всегда был способен сказать в критический мо-
мент: «Нет, мне это не понятно. Будьте добры объяснить это
еще раз». Или, если мне задавали вопрос, на который я дей-
ствительно не мог ответить, я мог признаться не краснея, без
чувства стыда или вины: «Простите, но у меня нет на это отве-
та». И какое же облегчение испытываешь, говоря подобные
слова! Именно в такие моменты нужный ответ приходит сам —
после того, как ты признался в своем невежестве или неспо-
собности. Ответ всегда находится рядом, но мы должны быть
готовы принять его. Однако нам следует знать, что есть люди,
которым никогда не следует задавать некоторые вопросы.
Ответа у них нет! К таким людям относится и весь корпус учи-
телей, которым нас предают душой и телом с самых ранних
лет. Эти люди точно не знают ответов. И, что еще хуже, они
не знают, как научить нас искать ответы в самих себе.
По словам Джеффриса, «если глаза не устают смот-
реть, а разум бодрствовать, случай в конечном счете прине-
сет решение». Верно. Но то, что названо случаем, во многом
создается нами.
Внезапно я вспомнил имя и облик доктора Брауна. Это
был наш «приглашенный оратор» на собрании по случаю окон-
чания очередного старшего класса. Я должен рассказать о док-
торе Брауне, ибо не хочу, чтобы он — живой или мертвый —
хоть на секунду вообразил, будто входит в ту категорию нич-
тожеств, упомянутых выше. Доктор Браун всегда появлялся
как раз перед самым началом каникул — на крыльях любви.
И можно было почувствовать, как трепещут эти его крылья,
когда он, поднявшись со своего места, всходил на кафедру и
готовился произнести несколько слов. Как будто доктор Бра-
ун лично знал каждого из нас и всех нас окутывал своим все-
охватывающим покровом любви. В словах его ощущалось не-
поддельное тепло. Он только что вернулся — нам всегда так
казалось — из Азии, Африки, Европы, и ему не терпелось по-
^Миллер-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------gQJ.
ведать нам первым о своих блистательных приключениях. Та-
кое впечатление возникало у нас, и я не сомневаюсь, что оно
было истинным. Этот человек любил нас — мальчишек. Не
помню, какую должность он занимал. Возможно, он был стар-
шим инспектором, возможно, исполнял также обязанности
церковного дьякона. Это не имеет значения. Он был челове-
ком с большим сердцем, и его переполняла любовь. Сейчас
мы назвали бы речи доктора Брауна «вдохновенными». Лю-
дям платят за них большие деньги. Эффект, разумеется, нуле-
вой: мы всегда способны распознать карикатуру. Тогда как док-
тор Браун на самом деле был вдохновенным человеком. Все,
что он читал — а это был человек большой культуры, — все,
что увидел во время своих странствий по свету — а объехал он
весь земной шар, все это было им усвоено и стало составной
частью его существа. Он был похож на пропитанную водой
губку. Стоит слегка надавить на нее пальцами, и она источает
влагу. Когда он поднимался на кафедру, то был так перепол-
нен чувствами и впечатлениями, что не мог сразу заговорить.
А уж затем разум его начинал искриться сразу во всех направ-
лениях. Он был чувствителен к малейшему давлению, умел
мгновенно распознать природу наших желаний, чтобы тут же
удовлетворить их. За пятнадцать минут такого общения он «да-
вал» нам больше, чем мы получали за многие недели и месяцы
в классе. Если бы он был нашим учителем, а не «приглашен-
ным оратором», его бы выставили за дверь через четверть
часа. Он был слишком велик для этой системы — любой систе-
мы. Слова его шли от сердца, а не от головы. Не стоит и по-
вторять, что подобным образом с нами не разговаривал ник-
то — даже пастор. Нет, пастор излучал волну безличной пред-
писанной ему любви, походившей на разбавленное водой мо-
локо. Верно, что сам он никого не осуждал. Он проявлял (воз-
можно) интерес к спасению души, но собственная его душон-
ка была набита всяким хламом. Доктор Браун завоевывал наши
души через сердце. Он обладал чувством юмора — очень боль-
шим чувством юмора, а это один из вернейших признаков ос-
вобождения. Пока он выступал — для нас речь его всегда была
слишком короткой, — мы чувствовали себя так, словно прини-
мали бодрящую ванну. Покой, свежесть, ощущение шелковис-
той чистоты снаружи и внутри. Более того, мы обретали не
------книги ВЛОЕЙ жизни---------------ggg
ведомое нам прежде мужество, и это был какой-то новый его
вид — я бы сказал, что речь идет о почти «метафизическом»
мужестве». Мы смело глядели на мир, потому что добрый док-
тор Браун вернул нам наше королевство. Мы по-прежнему
были мальчишками — он никогда не называл нас «молодыми
людьми», но мы становились другими: взору нашему открыва-
лись дивные видения, и интерес к жизни безмерно возрастал.
Мы были готовы к трудным — и доблестным — делам.
Кажется, теперь я могу с чистой совестью продолжить
начатую тему.... Маленькая книжечка, которую Ричард Джеф-
фрис называет своей «автобиографией», является — если ис-
пользовать вновь это затертое слово — вдохновенным произ-
ведением. Во всей литературе таких сочинений наберется
очень мало. И они не более чем вдохновенные — именно это
пытаются внушить нам люди, которые «специализируются»
на подобных темах. Я уже упоминал Эмерсона. За всю жизнь
мне ни разу не встретился человек, подвергший сомнению тот
факт, что Эмерсон — вдохновенный писатель. С ним можно
во всем не соглашаться, но его книги словно бы очищают и
приводят в восторг. Он уносит тебя ввысь, дает тебе крылья.
Он дерзок, очень дерзок. Уверен, что в наши дни ему бы гово-
рить не дали. Есть и другие, подобные Ориджу и Ралфу Уолдо
Трайну (среди прочих), которых обычно именуют вдохновен-
ными. Несомненно, для многих людей они такими и были.
Но долго ли они продержатся? Читатель, хорошо меня зна-
ющий, улыбнется при мысли, что я вообще упомянул здесь
имя РУТрайна*. В насмешку? Вовсе нет. Каждому свое. На
определенной стадии развития признаешь некоторых инди-
видуумов в качестве своих учителей. Учителей в истинном зна-
чении этого слова—тех, кто открывает нам глаза. Мы не нужда-
емся в том, чтобы нам навязывали какие-то новые понятия: мы
хотим, чтобы нам помогли глубже проникнуть в реальность —
иными словами, «совершить прорыв в сфере освоения реаль-
ности». Вдохновенные писатели для начала уравнивают все,
что доминирует над нашими мыслями. Затем они указывают
нечто за пределами мысли — назовем это океаном разума, в
* См. в моей книге «Плексус» пародию на его «Мотив бесконечнос-
ти» (примеч. автора).
_____КШИПСАМОЕЮКИЗНИ_____________gQQ
котором плавает мысль. И, наконец, принуждают нас мыслить
для самих себя. Вот что говорит, к примеру, Джеффрис в се-
редине своей исповеди:
«Ныне, когда пишу эти строки, нахожусь я
точно в том же положении, что и пещерный чело-
век. Все писаные традиции, культурные системы,
способы размышления для меня не существуют. Если
когда-либо отчасти захватывали они мой разум, то
влияние их, должно быть, оказалось очень слабым,
потому что теперь они полностью стерлись в моем
сознании».
Это мощное высказывание. Героическое высказыва-
ние. Кто способен повторить его честно и искренне? Кто хотя
бы стремится к тому, чтобы произнести подобное? Ближе к
концу книги Джеффрис рассказывает нам, как он снова и сно-
ва пытался облечь в слова овладевшие им мысли. Он постоян-
но терпел неудачу. И это неудивительно, поскольку то, что ему
в конечном счете удалось дать нам, являет собой настоящий
вызов мысли — при всей признаваемой им фрагментарности
изложения. Он объясняет, каким образом — «при стечении
счастливых обстоятельств» — начал (в 1880 году) и утвержда-
ет, что не сумел двинуться дальше кратких примечаний. «Даже
тогда, — говорит он, — я не мог идти вперед, но примечания я
сохранил (уничтожив все прежние, начальные варианты) и
лишь позже, через два года приступил к этой книге». Он на-
зывает ее «не более чем фрагментом, причем фрагментом едва
отделанным». Затем следует признание, которое я хочу выде-
лить особо: «Если бы я не сделал книгу личной, то вряд ли
сумел бы найти для нее хоть какую-то форму... Я даже слиш-
ком хорошо сознаю ее несовершенство, ибо уже семнадцать
лет назад убедился в своей полной неспособности выразить
главную идею моей жизни».
В этом же небольшом абзаце есть очень дорогое для
меня утверждение — и его одного достаточно, чтобы заткнуть
рот критикам. Говоря об ущербности слов, не способных вы-
разить идеи — понимая под ними, конечно, те идеи, которые
находятся за пределами обычных сфер мысли, пытаясь корот-
ко сформулировать свое определение таких спорных понятий,
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
2Ю
как душа, молитва, бессмертие, и, признавая их по-прежнему
неопределенными, он заключает: «Я должен позволить моей
книге в итоге доверить ее собственный смысл».
Вероятно, ключом к этому поразительному сочинению
служит следующая сентенция: «Ни одной моей мысли никог-
да не удавалось удовлетворить мою душу». История его жизни
начинается поэтому с осознания духовного голода, с духовных
поисков. Все предшествующее обратилось в ничто. «Начинай
все заново. Иди прямо к солнцу, к необъятным силам вселен-
ной, к неведомой Сущности. Будь выше бога, глубже, чем мо-
литва, и открывай новый день». Так мог бы сказать Д.Г.Лоу-
ренс. И я спрашиваю себя, читал ли Лоуренс Джеффриса.
Сходство не только в мыслях, но также в расстановке акцен-
тов и в ритме. Однако, когда мы сталкиваемся с такой повы-
шенной чувствительностью к возможностям языка (по край-
ней мере английского), всякий раз мы имеем дело с оригиналь-
ным мыслителем. Иконоборцы всегда увещевают нас корот-
кими, отрывистыми сентенциями. Они словно посылают нам
телеграфное сообщение с какого-то удаленного, расположен-
ного наверху почтового отделения. В этом состоит их рази-
тельное отличие от стиля пророков, которые всегда скорбят
и плачут, угрожают и проклинают. Как бы там ни было, мы
приходим в волнение независимо от того, соглашаемся с их
требованиями или нет: ноги наши сами несут нас вперед, грудь
вздымается, словно мы вдохнули большой глоток кислорода,
взор устремляется ввысь, чтобы не пропустить ускользающее
видение.
А теперь обратимся к «Четвертой Идее», в которой
наглядно воплотилось томление его души. Он начинает так:
«С начала дописьменной истории были от-
крыты всего лишь три самые важные вещи, которые
имеют отношение к внутреннему сознанию. Всего
лишь три идеи за двенадцать тысячелетий письмен-
ной или высеченной в камне истории и за все пред-
шествующие им безгласные, темные времена. Три
идеи сумел вырвать первобытный пещерный чело-
век из мира неведомого — ночи, до сих окружающей
нас при свете белого дня. Это существование души,
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------£44
бессмертие и божество. Когда эти три вещи были
обнаружены, неизбежным следствием их стала мо-
литва. С тех пор больше ничего не было открыто за
все двенадцать тысячелетий, как если бы люди ими
удовлетворились и сочли их достаточными для себя.
Для меня же их недостаточно. Я хочу двинуться даль-
ше и вырвать из мрака мысли некую четвертую вещь
и даже еще более, чем четвертую. Я желаю иметь
больше идей о душе-жизни. Я уверен, что здесь мож-
но обнаружить больше. Великая жизнь — целая ци-
вилизация — лежит за пределами общей мысли. Го-
рода и страны, обитатели их, мудрецы, культура —
целая цивилизация. Новую идею невозможно пока-
зать, не используя для иллюстрации знакомые вещи.
Я имею в виду не нынешние города или нынешнюю
цивилизацию. Подобная жизнь отличается от всего,
что мы способны вообразить. Существует связь идей,
о которой ничего не известно. Это огромная систе-
ма идей — космос мысли. Это сущность — пока еще
не признанная Душа-Сущность. Вот что, грубо гово-
ря, представляет собой моя Четвертая Идея. Она на-
ходится за пределами или в стороне от трех вещей,
открытых пещерным человеком: она дополняет су-
ществование души, дополняет бессмертие и лежит
за пределами идеи божества. Я думаю, что есть не-
что большее, чем существование».
В том же десятилетии, когда Джеффрис провозгласил
эти идеи или, точнее, воззвал к новым, более глубоким, бога-
тым и цельным идеям, мадам Блаватская выпустила два удиви-
тельных тома, в которых проделала такую огромную работу,
что люди до сих пор ломают над ними голову. Я говорю о «Тай-
ной Доктрине» и «Разоблаченной Изиде». Эти две книги, не-
сомненно, разбили наголову идею о вкладе пещерного чело-
века в нашу культуру. Черпая из самых невообразимых источ-
ников, мадам Блаватская собрала богатейший материал в до-
казательство того, что традиция эзотерической мудрости ни-
когда не прерывалась. Согласно этой точке зрения, не было
такой эпохи, когда рядом с «пещерным человеком» или даже
ra"r»W.wp-------книги а МОЕЙ июни-------------ggg
задолго до него не существовали бы исключительные суще-
ства — причем исключительные во всем смысле этого слова.
Несомненно, они были исключительными и по сравнению с
теми, кого мы считаем таковыми сегодня. Естественно, Бла-
ватская и ее последователи совершенно исключают возмож-
ность изолированных исключительных людей — в их представ-
лении это, скорее, целая великая цветущая цивилизация, о су-
ществовании которой мы даже не подозреваем.
Не знаю, был ли знаком Джеффрис с подобными воз-
зрениями и отвергал ли он их. Думаю, для него не имело ника-
кого значения, каким образом были вырваны из мрака неве-
домого те три идеи, о которых он говорит. Благодаря магам
забытых эпох или благодаря пещерному человеку — какая раз-
ница? Я словно вижу, как он сбрасывает за борт весь арсенал
знаний. Он все равно мог бы утверждать, что кроме этих трех
идей у нас ничего нет — поэтому не важно, кто и когда начал
их распространять. Сам же он устремлен к величественной
цели: внушить нам, объяснить и заставить принять ту мысль,
что эти идеи возникли из источника, который никогда не ис-
сякал и никогда не иссякнет; что мы попусту тратим время,
томимся, чахнем, предаемся смерти — и так будет продолжать-
ся, пока мы удовлетворяемся этими драгоценными тремя иде-
ями и не делаем никаких попыток плыть назад, к источнику.
Так переполняет его безмерное изумление, почтение
и благоговение перед жизнью, так устремляется он, не в си-
лах пресытиться, к морю, воздуху и небесам, так глубоко убеж-
ден в «сокрушительной безнадежности книг» и так полон ре-
шимости обдумывать все до самого конца, что нет ничего уди-
вительного в том выводе, к которому он пришел, а именно: к
утверждению, что продолжительность человеческой жизни
достигнет таких пределов, которые сегодня мы даже не в со-
стоянии представить. И он идет дальше, гораздо дальше, пред-
рекая, подобно истинному сыну духа, что «смерть вовсе не
является неизбежной для идеального человека, который со-
здан физически бессмертным». Он призывает нас серьезно
задуматься о том, что произойдет, «если целая человеческая
раса объединит свои усилия, чтобы ликвидировать причины
разложения».
Чуть ниже он разъясняет свою позицию:
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
«Истина состоит в том, что мы умираем
из-за предков, ибо наши предки нас убивают. Их
мертвые руки тянутся к нам из могил и затягива-
ют нас внутрь, к истлевшим костям. В свою оче-
редь мы сейчас, в этот момент, готовим смерть
для нашего еще не родившегося потомства. Ныне
умершие умерли не в старом значении этого слова, а
были умерщвлены*».
Каждый революционер — как в сфере религии, так и в
сфере политики — знает об этом даже слишком хорошо. «Нач-
ни все заново!» — это старый, очень старый призыв. Но умерщ-
вление духов прошлого до сих пор казалось человечеству за-
дачей абсолютно непреодолимой. «Курица — это изобретен-
ный яйцом способ производства другого яйца», — сказал Сэ-
мюэл Батлер80. Спрашивается, кто изобрел средство, которое
превращает человека в неудачника, принуждает его — невзи-
рая на заложенные в нем и окружающие его мощные и боже-
ственные силы — оставаться тем, чем он был и до сих пор есть.
Представьте, на что способен человек в своем невежестве и
жестокости, если с уст маркиза де Сада в связи с первым осво-
бождением из тюрьмы (после тринадцати лет, проведенных в
одиночном заключении) сорвались эти ужасные слова: «...Все
мои чувства умерли. У меня нет больше никаких желаний, мне
уже ничто не нравится. Мир, о котором я имел глупость сожа-
леть, кажется мне таким скучным... и таким тупым... Никогда
не был я большим мизантропом, чем сейчас, когда вернулся к
людям, и если другие считают меня странным — они могут быть
уверены, что производят на меня точно такое же впечатле-
ние...» Эту жалобу одного несчастного человека ныне подхва-
тывают миллионы. Из всех уголков мира доносится вопль бед-
ствия. Хуже того — вопль безмерного отчаяния.
«Когда сможем мы удостовериться, — спрашивает
Джеффрис (в 1882 году!), — что исчерпаны все возможности
хотя бы одного атома? В любой момент он способен обрести
новую силу благодаря какому-нибудь счастливому случаю».
Сегодня мы знаем — и как позорно это использовали! — заклю-
* Курсив мой (примеч. автора).
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
ченную в атоме силу. Но сегодня, как никогда прежде, чело-
век скитается голодный, нагой, заброшенный.
«Начни все заново\» Восток грохочет. Поистине, люди
Востока наконец-то сделали героическое усилие, чтобы сбро-
сить цепи, приковавшие их к прошлому. И каков результат?
Мы на Западе дрожим от страха. Мы хотели бы вернуть их
назад. Где же прогресс? Кто одержим просвещением?
В маленькой книжечке Джеффриса есть одно изрече-
ние, которое буквально рвется со страницы — по крайней мере
для меня. «Мыслящая стадия еще будет открыта тем, кто идет
прямо к желаемой цели». Я слышу возражение критически
настроенных людей: «Превосходно, но почему же он сам ее
не открыл?» Да потому, что одно из достоинств вдохновляю-
щих нас людей состоит в том, что они всегда оставляют путь
свободным. Они внушают, подталкивают, указывают направ-
ление. Но не берут нас за руку, чтобы вести за собой. А еще я
мог бы сказать, что есть люди, которые в этот самый момент
стремятся показать нам, как достичь цели. Сейчас они прак-
тически не известны, но со временем откроются. Мы не плы-
вем, слепо доверяясь течению, хотя внешне это может выгля-
деть именно так. Но, быть может, мне стоит привести здесь
мысль Джеффриса целиком, ибо выразил он ее изумительным
образом:
«Без сомнения, в этот самый час на нас по
всей обширной земле изливаются лучи или волны
более тонких медиумов — и, оставаясь не узнанны-
ми, несут послание и мудрость мира невидимого*. О
них мы сейчас знаем не больше, чем о световых вол-
нах тех, кто рисовал на папирусе. Бесконечное зна-
ние еще только предстоит постигнуть, а за предела-
ми его — бесконечность мысли. Еще не изобретен
мыслительный инструмент, позволяющий направить
исследование прямо к цели. Все найденное обнару-
жено было благодаря счастливой случайности — изу-
чая одно, вдруг натыкаешься на другое. Мыслящая
* Очень близко к мыслям Метерлинка, изложенным в «Магии звезд»
(примеч. автора).
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
2^
стадия еще будет открыта тем, кто идет прямо к же-
лаемой цели. Ибо сейчас достаточно крохотной ча-
стицы, чтобы запутать поиск. И незначительного
обстоятельства довольно, чтобы скрыть очевидные
и ярко блистающие истины... В настоящее время
попытка сделать открытия напоминает кристаль-
ное небо сквозь крону дуба. Здесь ярко светит пре-
красная звезда, а тут целое созвездие скрыто вет-
кой. И целая вселенная —листком. Нужен некий мыс-
лительный инструмент или органон, чтобы мы полу-
чили способность отличать лист, который можно
сдвинуть в сторону, от настоящей пустоты — чтобы
мы, оторвавшись от одного направления, сосредото-
чились на другом. ...Чувствую, что еще предстоит по-
знать бесконечности, но пока они скрыты листком...»
Начни все заново! Займись другим делом! Или, как ска-
зал Клод Хоктон: «Меняйся во всем, человечество!» Или, как
сказал Клакуш в «Деле Мауриция»: «Остановись, мир людей,
и атакуй проблемы иначе!» Вновь и вновь наш внутренний
голос приказывает нам выбраться из привычной колеи, оста-
вить все нажитое, сменить вагоны, сменить направление. Вре-
мя от времени кто-то повинуется этим тайным велениям и
происходит то, что люди называют обращением. Но никогда
мир в целом не делал попыток схватить себя за ремни боти-
нок и совершить прыжок в синеву.
«Явления, которые неправильно названы
сверхъестественными, кажутся мне простыми, — го-
ворит Джеффрис, —более естественными, чем при-
рода, чем земля, чем море или солнце... Эта материя
сверхъестественна и трудна для понимания... Мате-
рия находится за пределами понимания, она таин-
ственна и непостижима; мне легко к ней прикоснуть-
ся, а понять — нет. Душа, разум, мысль, идея — их лег-
ко понять, они понимаются сами собой и вполне
осознанно. Неправильно названное сверхъесте-
ственным на самом деле и есть естественное, реаль-
ное. Для меня все сверхъестественно. Как странно
это состояние разума, который ничего не может
ИНИГИВМОЕЙЖИЗНИ
принять, кроме земли, моря, осязаемой вселенной!
Без того, что неправильно называют сверхъесте-
ственным, они кажутся мне неполными, незавершен-
ными. Без души все они мертвы. Если я иду по бере-
гу моря и нет в нем моей души, оно мертвое. Моря,
на которых не бывал человек и не бывала его душа,
они мертвые, где бы ни находились — на земле или
на далеких планетах. Не важно, как величественно
планета движется в пространстве, — если нет в ней
души, она мертва».
Если нет в ней души, она мертва. Нынешний человек
понимает это гораздо лучше, чем современники Джеффриса.
Для него эта планета уже тогда в буквальном смысле переста-
ла существовать.
Около 1880 года в английской художественной лите-
ратуре появились авторы «романов», которые начали вводить
в свои сочинения так называемый (и называемый ошибочно)
сверхъестественный элемент. Это был их бунт против роко-
вой тенденции того времени, чьи самые горькие плоды при-
шлось вкусить нашему поколению. В чем, собственно, состо-
ит различие — в мыслях и чувствах — между этими писателями
(сейчас их считают смешными и нелепыми) и нашими учены-
ми-метафизиками, которые тщетно пытаются выразить более
широкое и глубокое, более значительное представление о все-
ленной? В наши дни стало общим местом утверждение, что
человек с улицы принимает «чудеса» науки как факт повсе-
дневной жизни. Обычный человек ежедневно пользуется тем,
что в другие эпохи воспринималось бы как несомненное чудо.
В сфере изобретений — но не способности изобретать! — со-
временный человек гораздо ближе, чем когда-либо в истории,
к превращению в подобие божества. (По крайней мере нам
нравится так думать!) Однако никогда он не был менее бого-
подобен. Он принимает и использует чудесные дары науки не
задумываясь: нет в нем изумления, почтения, благоговения,
энтузиазма, жизненной силы и радости. Он не делает выво-
дов из прошлого, не испытывает удовлетворения в настоящем
и глубоко неуверен в будущем. Он попусту тратит время. И это
почти все, что мы можем сказать о нем.
-----книги а МОЕЙ жизни--------------
Однако мы должны сказать еще кое-что: его понятия о
времени и пространстве, нерасторжимо соединенные с дру-
гими важнейшими концепциями, такими, как священная док-
трина причинно-следственных связей, хорошая работа, про-
гресс, цель, долг и так далее, были истреблены ради него — и
это сделали ученые, философы, изобретатели, крупные бос-
сы и милитаристы. Ему оставили совсем немного ценностей в
той вселенной, где он родился. Но все эти ценности без ма-
лейшего изъятья продолжают существовать и могут сопровож-
дать его, куда бы он ни направился. Изменились только его
понятия. Но не его способ мышления. Самым непостижимым
образом он остается глух и слеп ко всему, что происходит вок-
руг него и рядом с ним. Он не принимает в этом участия — его
просто тянут за волосы. Он ничего не предпринимает сам и
способен только на проявления чувств. В каком жалком виде
предстает современный человек! Запуганный и сбитый с тол-
ку бедолага, которого за волосы тянут, как я уже сказал, в не-
кое высокое, внушающее благоговейный страх место, где ему
может открыться почти все, но откуда он с хныканьем и со-
дроганием бежит, чтобы рухнуть в пустоту. Именно так и толь-
ко так я вижу приступающим к великой тайне истины и муд-
рости. Да и могло ли быть иначе? Он сам запер все двери, сам
отбросил все опоры, сам избрал (если мы можем удостоить его
подобным словом) иную судьбу — быть сброшенным в «котел
второго рождения». Величественное, постыдное зрелище.
Наказание и спасение, слившиеся воедино.
Спрашивается, что может или могло бы стать «чудом»
для человека в столь инертном состоянии? Считать ли чудом
то, что он сумеет избежать справедливой кары? Считать ли
чудом то, что внезапно откроются глаза? На что надеяться со-
временному человеку, если он вообще на это способен? Толь-
ко на чудо. И я допускаю для него лишь одно чудо: в после-
дний момент он может взмолиться о разрешении начать все
заново.
Разве не поразительно, что этот человеческий тип, во
всем уповающий на конкретную реальность и только на нее,
еще способен говорить о Луне или даже о более удаленных
планетах, как будто они лишь отправные пункты в его недале-
ком освоении вселенной? Или размышлять о встрече в звезд-
-----книги В МОЕЙ жизни-------------
ных мирах с неведомыми существами или, что еще более лю-
бопытно, размышлять о том, как будет защищаться от их воз-
можного вторжения? Или представлять, как он покинет эту
планету Земля и начнет новую жизнь где-нибудь в небесах? Или
воображать (хотя бы мысленно), как физически преобразит-
ся вследствие этой перемены жительства его возраст, облик
и само естество — трансформация же эта будет настолько пол-
ной, что он не узнает самого себя? Разве не поразительно,
повторяю я, что подобные мысли не приводят его в ужас, ведь
речь идет о расставании с родной планетой, о радикальной
смене времени, ритма, метаболизма, о знакомстве со стран-
ными существами — гораздо более странными, чем он когда-
либо представлял себе? И все же нет — нет, поражаться не сто-
ит. Ибо человек упрямо отказывается сделать хоть шаг на-
встречу жизненно важным для него целям — научиться любить
и уважать своего соседа, попытаться понять своего ближне-
го, разделить с ним его убеждения, горести и радости, обес-
печить свое потомство, отказаться от вражды, соперничества
и зависти, создать и уважать — ради своего же блага — несколь-
ко самых простых законов, прекратить битву за существова-
ние и наслаждаться жизнью, сосредоточиться на упразднении
(а не лечении) болезней, старости, нищеты, одиночества,
приветствовать новые идеи, а не пугаться их, отвергнуть пред-
рассудки, фанатизм, нетерпимость и все прочие ложные пре-
тензии, от которых он никак не может избавиться... Но нет,
человек не желает решать истинные свои проблемы и пред-
почитает бегство с родной планеты, подальше от своих ближ-
них. Что может быть хуже подобного «ренегатства»? И стоит
ли удивляться, если в предвидении своего славного «нового
дня» в недрах звездной бездны он уже страшится, что новые
соседи воспримут его приход с негодованием? Да и что мо-
жет он принести обитателям неведомых миров? Ничего, кро-
ме бедствий и разрушений. Гордость твердит ему, что он выше
этих созданий другого мира, но его сердце говорит иначе.
Возможно, там, где время течет в ином измерении, где атмо-
сфера и среда составляют одно целое, «они» уже ожидают это-
го ужасного события. Возможно, во всем необъятном множе-
стве обитаемых планет нет существ, которые отличались бы
самомнением, гордостью, невежеством и бесчувственностью
ГЙНРШ1шр
КНИГИвМОЕЙЖИЗНИ
2(9
сыновей Земли. По крайней мере именно эту версию вновь и
вновь разрабатывает Мери Корелли. Et elle a raison!* Нет, пока
мы такие, как мы сегодня, никто не обрадуется нам в звезд-
ных жилищах. Если мы не сумели найти рай у себя, то не най-
дем его и у других. Но существует возможность (отчаянная,
почти безнадежная мечта), что нас устыдят «тамошние» по-
рядок, мир и гармония — и тогда мы, именующие себя людь-
ми, уберемся в свой земной ад, чтобы начать все заново.
Через всю великую литературу проходит мысль о круж-
ном пути. Что бы ни пытался найти человек, в какой бы точке
времени и пространства ни искал отдыха для своего усталого
тела, в конечном счете он всегда возвращается домой — в свой
собственный дом. У меня нет и тени сомнения в том, что путе-
шествие на Луну вскоре станет свершившимся фактом. Путе-
шествие к более отдаленным сферам также не за горами. Вре-
мя перестало быть препятствием. Время сворачивается, как
ковер. Вскоре не будет никаких временных промежутков меж-
ду человеком и его желаниями. Подобно персонажам романа
Франца Верфеля81 «Звезда еще Нерожденных» **, мы сможем
ткнуть иголкой в определенное место и мгновенно перенесем-
ся туда. Почему бы и нет? Если разум способен совершить та-
кой скачок, то и тело сумеет. Нам нужно только узнать, как
это сделать. Нам нужно только пожелать — и это произойдет.
История человеческой мысли и человеческих свершений под-
тверждает эту истину. Сейчас человек отказывается верить
или не смеет верить в то, что так оно и будет. Он втискивает
изобретения в пространство между мыслью и целью. Он дела-
ет крылья, но по-прежнему отказывается «взлететь». Однако
мысль уже встала на крыло. И Разум, который содержит все,
который есть все, понесет его на крыльях далеко вперед. В этот
самый момент мысль человека настолько обогнала его само-
го, что он растянулся, уподобившись комете. Сегодняшний
человек обитает в хвосте своего собственного «я», похожего
на комету. Хвост этого чудовищно растянувшегося «я», про-
ходя сквозь новые и непредсказуемые миры, несет им разру-
шение. Одна часть человека томится по Луне и другим дости-
‘ И она права! (фр.)-
“Викинг-Пресс, Нью-Йорк, 1946 (примеч. автора).
г м КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------QQQ
жимым мирам — не подозревая, что другая его часть уже пере-
секает куда более загадочные и дивные сферы.
Означает ли это, что человек должен совершить круж-
ной путь по всем небесам, прежде чем вернуться в собствен-
ный дом? Быть может. Возможно, он должен повторить симво-
лический акт великого дракона творения: извиваясь и изгиба-
ясь, свернуться в круг и ухватить пастью собственный хвост.
Истинный символ бесконечности — полный круг. Это
также символ свершения. А свершение — цель человека. Толь-
ко в свершении обретет он реальность.
Да, мы должны неустанно идти вперед. Наш дом — где
он? Везде и нигде одновременно. Овладев своей душой, чело-
век станет поистине живым — и не будет тосковать о бессмер-
тии, отринув смерть.
Начать все заново означает стать наконец живым!
Заметка об Эжене Сю
В одном из писем Пьер Леден из Бельгии
излагает свои соображения относительно Эжена
Сю*:
«Вы просили меня объяснить, что я думаю
об Эжене Сю. Не могу сказать, что являюсь его усер-
дным читателем: в детстве я прочел «Парижские
тайны», а потом уже больше ничего не читал. Вот
список произведений Эжена Сю:
Пират Кернок (1830)
Плик и Плок (1831)
АтарТул (1831)
Саламандра (1832)
Сигнальщик с Коат-Вен (1833)
Артур(1833)
История французского флота (5 т., 1835)
Сесиль (1835)
Лотреамон (2 т., 1837)
Жан Кавалье (2т., 1840)
Две истории (1840)
* В тексте дается французский оригинал этого письма {примеч. пе-
ред.).
™PWP книги в моей жизни----------------------т-
Маркиз де Леторьер
Холм дьявола (2т., 1840)
Матильда (6т., 1841)
Мальтийский командор (1841)
Парижские тайны (Ют., 1842—1843)
Паули Монти (1842)
Тереза Дюнуайе (1842)
Агасфер (Ют., 1844—1845)
Мартин, или Найденыш (1847)
Республиканец из Кампаньи (1848)
Пастух из Кравана
Семь смертных грехов (16 т.)
Тайны народа, или История одной семьи на
протяжении веков (16 т.)
Дети Любви (6 т., 1852)
Фернан Дюплесси (6 т.)
Маркиз Амальфи (2 т., 1853)
Жильбер и Жильберта (7 т., 1853)
Семья Жуффруа (7т., 1854)
Богатый наследник (7т., 1856)
Секреты подушки (7т., 1858)
Список совершенно оглушительный — у
меня от него голова кружится. И что же осталось
от этих громадных трудов — громадных в смысле
затрат бумаги и прямо-таки тропического изоби-
лия слов? Не осталось ровным счетом ничего. Раз-
ве что имя автора — излюбленная мишень для ост-
рот. Но Эжена Сю никто больше не читает. Все его
знают, однако ни одна газета не станет публико-
вать его романы главами. До войны 1940 года уж
не помню какой швейцарский писатель — причем
талантливый — решил сделать «дайджест» из «Па-
рижских тайн» (кажется, это предок всех дайджес-
тов). Полагаю, без особого успеха. О, пророческое
слово Экклезиаста!
Ибо при жизни Эжен Сю имел такую славу,
как мало кто из писателей. Славу шумную — славу
идола толпы. Говорят, что Эжен Сю, служивший в
Национальной гвардии, подобно всем гражданам
ИНИГИВМОЕЙ ЖИЗНИ
raHpiw№1J1gp-
222
того времени, как-то раз не явился на пост. Последо-
вало неизбежное взыскание. В отместку писатель не
дал газете очередную главу одного из тех своих ро-
манов, которые проглатывались с жадностью и ожи-
дались с нетерпением. В Париже случилось нечто
вроде маленького восстания, и министру пришлось
освободить Эжена Сю от наказания.
Действительно ли Эжен Сю оказал влияние
на Бальзака и на Достоевского? Утверждение при-
вычное, однако его очень трудно доказать. Возмож-
но, пример Эжена Сю побудил Бальзака и Достоев-
ского изображать в своих романах ту же среду, осо-
бенности которой с таким успехом эксплуатировал
Эжен Сю. В то время это явилось новшеством. Пер-
сонажи прежних французских романов были совер-
шенно искусственными, они рождены лишь вооб-
ражением, игрой ума — как Жиль Блаз, в котором
нет ничего специфически испанского... О предста-
вителях этого общественного класса было создано
несколько романов с глубокими и проницательны-
ми психологическими наблюдениями — такие, как
«Принцесса Клевская» или же «Опасные связи».
Однако — подобно мадам де Лафайет82 или Шодер-
ло де Лакло — нужно быть «взращенным в серале»,
чтобы «узнать все его закоулки».
Как романист Эжен Сю не отличается глуби-
ной. У него неуемное воображение, и это, конечно,
достоинство — большое, но недостаточное, чтобы
смело постучаться в ворота грядущего и знать навер-
няка, что они распахнутся. Воображение Эжена Сю,
поражавшее его современников, нас либо смешит,
либо откровенно раздражает. Подлинным же кон-
цом Эжена Сю стало его стремление как можно чаще
вводить нечто вроде морального поучения — то, что
он именовал «своими утопиями». Например: приго-
воренных к смерти не следует казнить — лучше вы-
калывать им глаза, чтобы они искупили свои преступ-
ления. Постепенно это превратилось в совершенно
невыносимую манию...
"W.W-----------КИНГИ» МОЕЙ жизни--------------225
Эжен Сю родился в 1804 году, умер в 1857-м.
Его отец был врачом, императрица Жозефина стала
его крестной матерью. Он бросил школу перед клас-
сом риторики, изучал медицину под руководством
отца, который пристроил его на место корабельного
хирурга (первые сочинения Эжена Сю посвящены
морю). Отец оставил ему целое состояние — милли-
он тогдашних франков. Не знаю, сумел ли Эжен Сю
хорошо распорядиться этими деньгами...»
XII
письмо пьеру ледену
3 мая 1950 года
ДОРОГОЙ ПЬЕР ЛЕДЕН:
Когда я читал ваше пространное и в высшей степени благо-
желательное письмо от 20 апреля, мне пришла в голову мысль
включить вас в мою книгу о книгах. Вот почему это письмо
располагается на 196 странице... Мне доставит величайшее
удовольствие поделиться именно с вами, а не с кем-то другим,
своими мыслями — особенно мыслями в зачаточном состоянии.
Вы один из самых больших энтузиастов чтения из всех, кого я
знаю. В своих обзорах вы часто выступаете «против», но го-
раздо чаще — «за» автора. Нападая, вы руководствуетесь лю-
бовью, а не злобой, завистью или ревностью. Вспоминая дет-
ство, я часто думаю о вас и всегда вижу вас с книгой в руках
или под мышкой. Знаете, читая вашу еженедельную колонку в
«Волонте»*, я пришел к убеждению, что мы зачастую одновре-
менно читаем одного и того же автора — или даже одну и ту
же книгу этого автора.
Вот уже две недели я ничего не писал, и голова моя
бурлит от мыслей. Быть может, я уже объяснял вам, что нахо-
жусь в состоянии постоянного кипения из-за книг, которые я
перечитываю, — большей частью, старых любимцев. Все меня
питает и стимулирует. Сначала я предполагал написать тонень-
* Брюссельская еженедельная газета. Перестала выходить уже после
того, как была написана эта глава (примеч. автора).
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
кую книжечку — теперь мне кажется, что это будет увесистый
том. Каждый день я заношу в записную книжку еще несколько
заглавий, которые только что вспомнил. Захватывающая осо-
бенность моего труда состоит в том, что я ежедневно извлекаю
из бездонного резервуара памяти эти несколько названий.
Иногда книге, которая сидит у меня в голове или на кончике
языка, требуется два-три дня, чтобы заявить о себе полнос-
тью — открыть имя автора, название, время и место. Едва она
«утверждается» в памяти, как возникает множество связанных
с ней ассоциаций и раскрываются непостижимые области мое-
го туманного прошлого.
Итак, я уже написал то немногое, что могу сказать о
«Жиль Блазе», не дождавшись экземпляра, который вы мне,
по вашим словам, послали. «Жиль Блаза» я никогда не чи-
тал, но это одна из тех книг, с которыми связана история, а
история — по крайней мере для меня — всегда столь же важна,
как сама книга. Есть писатели, очень интригующие меня из-за
всего того, что я о них слышал или читал — жизнь их меня инте-
ресует, но читать их книги я не могу. К числу подобных писате-
лей принадлежат Стендаль и автор «Тристрама Шенди». Но,
возможно, самый блистательный пример такого отношения —
это маркиз де Сад. Все, что я читал о нем, будь то за или про-
тив, невероятно возбуждает меня. Из написанного им я про-
чел очень мало — причем без большого удовольствия и без вся-
кой пользы. Тем не менее я в него верю, если можно так выра-
зиться. Я считаю его очень крупным писателем, великим чело-
веком иодной из самых несчастных, трагических фигур, когда-
либо рождавшихся на земле. Естественно, я собираюсь писать
о нем, хоть и не прочел все его сочинения (а кто, спрашивает-
ся, прочел?). Кстати говоря, вас должно позабавить то, что я с
большим трудом вспоминаю названия так называемых «не-
пристойных» книг — и тех, что прочел, и тех, о которых только
слышал. Это одна из «ветвей» литературы, с которой я не слиш-
ком хорошо знаком. Да и ветвь ли это? Быть может, мы вновь
имеем дело с ошибочным определением?
En passant* предлагаю вам мысль, выхваченную наугад
из множества других. Каждый раз, взяв в руки какую-нибудь
* Мимоходом {фр.).
Г^Нр1/ка
Г |f ]0р
22.5
из книг Эли Фора, я переживаю сильный эмоциональный кон-
фликт. Вновь и вновь — как в выступлениях своих, так и в со-
чинениях — я упоминаю о моем долге перед этим великим
человеком. Мне следует написать ему панегирик, но я сомне-
ваюсь, что сделаю это, сомневаюсь, что смогу это сделать, —
и точно так же обстоит дело с Достоевским или Уитменом.
Есть авторы слишком великие и одновременно слишком близ-
кие. Невозможно вырваться из-под власти их колдовских чар.
Нельзя сказать, где ваша собственная жизнь и работа отделя-
ется и уклоняется от их жизни и творчества. Они сплетены
неразрывно.
При мысли о некоторых именах мне начинает казать-
ся, будто я много раз начинал свою жизнь заново. Нет сомне-
ния, что каждый раз я вновь открывал для себя — благодаря
этим божественным интерпретаторам — собственную лич-
ность. Вы говорите, что на три года погрузились в Ницше —
только в него одного. Я понимаю вас, хотя сам никогда не по-
ступал так ни с кем из писателей. Но способны ли вы и сегодня
читать Ницше с тем же рвением? О, это настоящее чудо! Кто
обладает властью воздействовать на нас сильнее и глубже при
каждом чтении, тот истинный мастер — независимо от имени
его, ранга или статуса. Эта мысль всегда приходит мне в голову,
когда я перечитываю своих любимых авторов. (Например, я
уверен, что, если возьму «Рождение трагедии» — единственную
книгу, которую я перечитывал больше других, — думаю, нет,
уверен, что на этот день я буду «прикончен».) Что означает
этот неувядающий энтузиазм по отношению к столь многим
авторам? Я часто задаю себе этот вопрос. Означает ли это,
что я не «развиваюсь»? Означает ли это, что я наивен? Или
что-то еще? Каким бы ни был ответ, уверяю вас, что сам я счи-
таю подобную слабость особым видом благодати. Если же при
чтении старого любимца я случайно нахожу в его книге цита-
ту из другого моего великого любимца, радость моя не знает
границ. Это произошло со мной не далее как вчера, когда я
просматривал «Танец над огнем и водой»*. На шестой страни-
це я нашел следующее высказывание Уолта Уитмена: «Мир
будет полным для того, кто сам полон». И вновь Уитмен на
’ Книги Эли Фора (примеч. автора).
8 «Книги в моей жизни»
"“РЧкпгркнига» МОЕЙ ЖИЗИИ-------------------
странице восемьдесят четвертой: «Ты считаешь Библию и
религии божественными — и я скажу, что они божественны.
Но я скажу также, что они произошли от тебя, могут вновь
произойти от тебя, и не они даруют жизнь, а ты даруешь
жизнь». (Позволю себе сказать единственный раз в моей жиз-
ни: я горжусь, что эти слова принадлежат американцу!)
Одна из причин, по которой я не могу пространно пи-
сать о моих любимых авторах, состоит в том, что я прежде все-
го не способен бороться с искушением и обильно цитирую их.
Затем, они настолько глубоко проникли в фибры моей души,
что, едва заговорив о них, я начинаю подражать их языку. Не
то чтобы мне было стыдно совершать «плагиат» у великих мас-
теров, но я боюсь, что не сумею вернуть мой собственный го-
лос. Из-за нашего рабского чтения мы несем в себе столь много
сущностей, столь много голосов, что подлинная редкость — че-
ловек, способный говорить собственным голосом. В конечном
счете нам ли принадлежит крупица той уникальности, которую
мы хвастливо именуем «своей»? Каким бы реальным или уни-
кальным ни был сделанный нами вклад, он берет начало в том
непостижимом источнике, откуда происходит все. Мы ничего
не создаем, а лишь предлагаем свое понимание, что служит
одним из способов выразить согласие. Тем не менее, поскольку
все мы слеплены по заданным образцам, которым нет конца,
позволим себе порадоваться, если нам случайно удается извлечь
достойный звук, подобно тем опустошившим себя существам,
которые не могут произнести ничего, кроме «ом»83.
А теперь пора сосредоточиться на многочисленных
вопросах, поднятых в вашем письме... Не могу выразить, как
приятно мне было, что вы столь быстро использовали пред-
ложенный мною пассаж из сочинений моего старого «учите-
ля» Джона Каупера Поуиса. Той же почтой пришло известие,
что литературный редактор «Комба» также взял цитату из
предисловия к книге «Воззрения и Прозрения». Надеюсь,
вскоре мне удастся найти для вас одну из философских книг
Поуиса—уверен, что она вам понравится. Полагаю, его никог-
да не переводили на французский. Для французов, конечно,
это означает «ехать в Ньюкасл со своим углем»*. Как-то раз,
* Английская пословица, соответствующая русской «ехать в Тулу со
своим самоваром» (примеч. перев.).
ГР>'НРШ1П0Р
КНИПкВМОЕЙЛШЗНИ
227
желая порадовать его сердце и выразить наконец свое по-
чтение, я обратился к нему «mon tres cher grand maitre»*. Если
бы Эли Фор был еще жив, когда я наконец набрался отваги,
чтобы подойти к его офису, я бы встал на колени и поцело-
вал ему руку.
Вы говорите, что нужно побеждать мысль о «мятеже»,
когда это касается идолов детства. Верно, хотя я считаю это
переходной фазой. Обычно мы обнаруживаем, что первые
волнения, первые впечатления истинны и прочны. (Обна-
ружить означает обрести вновь.) Тем не менее я должен при-
знать, что всегда есть несколько авторов, прежнее отноше-
ние к которым мы никогда не можем вернуть, если потеря-
ли к ним уважение и любовь. Это похоже на утрату благода-
ти. В эту минуту я не могу вспомнить хоть одно имя из числа
великих — «великих» в моем понимании — авторов, которые
бы меня разочаровали. В сущности, чем больше общаюсь я с
моими идолами, тем сильнее преклоняюсь перед ними —
обожание мое оказалось истинным и прочным. Ни одного
разочарования. Особенно в категории так называемых «дет-
ских писателей». Да, меня самого это удивляет: раз покляв-
шись в верности, я всегда ее хранил. Должен особо отметить,
что верность не входит в число моих достоинств. Исключе-
ния настолько незначительны, что о них не стоит даже упо-
минать. В том, что касается авторов, я остаюсь «преданным
любовником».
Именно это особенное чувство (преданность? обожа-
ние?) послужило причиной того, что книга моя достигнет (ве-
роятно) совершенно удивительных пропорций. Как могу я
остановиться, когда речь идет о признании? Как могу я завер-
шить эту песню любви? Да и зачем мне это делать? Хоть я ни-
когда не вел дневник, но сейчас начинаю понимать, как со-
блазнительно и непреодолимо желание увековечивать этапы
своего развития по ходу внутреннего странствия. А ведь я
много раз давал себе клятву покончить с книгами и зашел так
далеко, что стал чернорабочим и даже хуже того — дубиной
неотесанной — в тщетном (самонадеянном) стремлении одо-
леть эту болезнь.
* Дорогой и великий учитель (фр.).
8*
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------223
Как-то вечером, перечитывая «Историю моей жизни»
Элен Келлер, я наткнулся на следующие слова ее учительни-
цы —Анн Мэнсфилд Салливан:
«Полагаю, что чтение должно быть независимым от
обычных школьных упражнений. Детей надо поощрять читать
ради их собственного удовольствия. (Браво!) Пусть ребенок
воспринимает книги интуитивно. Великие произведения ху-
дожественной литературы должны стать такой же частью его
жизни, как в свое время они входили в плоть и кровь людей,
их создавших».
И она добавляет: «Полагаю, детей слишком часто зас-
тавляют писать прежде, чем у них находится, что сказать. Учи-
те их думать, читать и говорить без насилия над собой, и они
будут писать, потому что уже не смогут обойтись без этого».
Своими суждениями о том, что «дети способны к са-
мообучению при правильно поставленном воспитании» и их
следует «направлять и любить, а не обучать», она напоминает
мне Руссо, и я вновь вспоминаю его «Эмиля», когда перечи-
тываю следующий пассаж о языке:
«Язык вырастает из жизни, из ее потребнос-
тей и опыта. Поначалу разум моей маленькой учени-
цы спал. Она жила в мире, который не могла понять.
Язык и знание связаны неразрывно — они взаимно
влияют друг на друга. Хорошая работа с языком пред-
полагает реальное знание вещей и зависит от них.
Как только Элен осознала, что все имеет свое имя и
имена эти могут передаваться от одного к другому
посредством азбуки для слепых, я стала пробуждать
в ней интерес к объектам, имена которых она училась
произносить по буквам с такой очевидной радостью.
Никогда я не учила ее языку с целью обучить — мы неиз-
менно использовали язык как средство для обмена
мыслями. Поэтому обучение языку совпадало с приоб-
ретением знаний. Чтобы разумно пользоваться язы-
ком, нужно иметь какую-то тему для разговора, а тема
для разговора возникает как следствие некоего жиз-
* Курсив принадлежит самой мисс Салливан (примеч. автора).
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-----------------^9
ненного опыта. Сколько бы времени ни уходило на
обучение языку, наши малыши никогда не научатся
говорить легко и свободно, пока сами четко не осоз-
нают, что именно хотят сообщить, или пока нам не
удастся пробудить в них желание узнать, что хотят
им сообщить другие».
Все это подводит меня к вашему вопросу о Лоуренсе —
почему я так и не закончил исследование о нем, начатое в
Париже около семнадцати лет назад. Но сначала позвольте
мне ответить на вопрос о том, кто мне ближе — Лоуренс или
Джойс. Разумеется, Лоуренс. Возможно, он мне даже слишком
близок: вернее, я был слишком близок к нему, когда начал этот
свой magnum opus* — «Мир Лоуренса». Подобно книге, кото-
рой я сейчас занимаюсь, поначалу он тоже начинался как «не-
большой» томик. Издатель «Тропика Рака» Джек Кэхен попро-
сил написать для него примерно сотню страниц о «моем вели-
ком любимце» — Д.Г.Лоуренсе. Он замыслил выпустить эту
«брошюру» перед выходом «Рака», публикация которого по
разным причинам задержалась на три с лишним года. Эта идея
мне совсем не понравилась, и я согласился с большой неохо-
той. К моменту, когда сто страниц были написаны, я настоль-
ко глубоко погрузился в сочинения Лоуренса, что уже не ви-
дел за деревьями леса. От этой неудачной попытки осталось
несколько сотен страниц готового текста. Еще несколько со-
тен требуют небольшой правки, и, конечно, имеются обшир-
ные примечания. Две вещи соединились, чтобы помешать мне
завершить этот труд: во-первых, я страстно хотел закончить
собственный роман; во-вторых, я все больше колебался в том,
что же представляет собой Лоуренс на самом деле. «Пока че-
ловек не знает о Дзен, — говорит Цин Юань, — горы для него
горы, а реки — реки. Когда же начинает он проникать, с помо-
щью хорошего учителя, в истину Дзен, горы для него уже не
горы, а реки — не реки. Но затем, когда он реально достигает
убежища покоя, горы для него вновь горы, а реки — реки»**.
* Великий труд (лат.).
'* Из книги Алана У Уатса «Дзен». Стэнфорд (Калифорния): Джеймс
Лэдд Дел кин, 1948 (примеч. автора).
'enim»p---------книга в мой жизни-------------25Q
Нечто в этом роде происходит при любом подходе к Лоурен-
су. Сейчас он вновь стал тем же, чем был вначале — но, хотя я
это знаю и в этом уверен, я больше не чувствую потребности
обнародовать мои взгляды. Полагаю, что все эти критические
исследования и интерпретации, имеющие такое жизненно
важное значение (для нас), предпринимаются в наших соб-
ственных интересах. Единственная цель наших трудов — луч-
ше понять себя. Объекты нашего внимания редко нуждаются
в нашей защите или в наших блистательных интерпретаци-
ях. Обычно они уже умирают к тому моменту, как мы до них
добираемся. Что же касается публики, то я все больше и боль-
ше прихожу к убеждению, что «ей» все меньше и меньше не-
обходима помощь или наставление — думаю, для людей гораз-
до важнее составить собственное мнение.
Что касается Джойса, то я, конечно же, его должник.
Он, несомненно, повлиял на меня. Но с Лоуренсом близость
больше — это очевидно. Мои предшественники — писатели
романтического, демонического, исповедального, субъектив-
ного склада. В Джойсе меня привлекает его языковой дар, но,
как уже говорилось в эссе под названием «Вселенная смерти»*,
язык Рабле я предпочитаю языку Джойса. Отрекаться от ска-
занного не собираюсь, однако Джойс остается гигантом в этой
области — здесь он в буквальном смысле слова «исполин».
Я убедился, что очень трудно отличить реальное вли-
яние от воображаемого. Я приложил массу усилий, чтобы
выявить все влияния, но при этом даже слишком хорошо по-
нимаю, что грядущие писатели отметят влияния, о которых я
сам не знал, и подвергнут сомнению те, что были превознесе-
ны мною. В своем письме вы упомянули «Сказание о Старом
Мореходе». Я редко высказываюсь об авторе этой поэмы. Ра-
зумеется, я читал ее в школе — одновременно с «Песней пос-
леднего менестреля»84. Могу сказать вам, что они принадле-
жат к числу тех немногих книг, которые я читал в школе с удо-
вольствием. Но больше всего мне запомнилась из школьных
лет другая книга, оставившая неизгладимое впечатление, хотя
с тех пор я ее никогда не перечитывал. Это «Королевские идил-
* Из книги «Космологическое око». Нью-Йорк: Нью Дирекшнз;
Лондон: Эдишн Поэтри, 1938 (примеч. автора).
i Wlnii/iop
1шшса^£Юкизш
23'1
лии» Теннисона. В чем причина? Король Артур! Лишь недав-
но, читая письмо знаменитого Гладстона к Шлиману, от-
крывшему Трою и Микены, я обратил внимание, что он обра-
щается к Шлиману как к человеку, принадлежащему другой эпо-
хе — эпохе веры и рыцарства. Конечно же, этот коммерсант —
способный, практичный, здравомыслящий — сделал для исто-
рии больше, чем вся банда амбициозных «историков». И все
это благодаря юношеской любви и вере в Гомера. Я упомянул
письмо Гладстона85 (очень благородное письмо) потому, что
при словах «вера», «юность», «рыцарство» в душе моей вспы-
хивает огонь. Только что я назвал своих литературных пред-
ков. Но что питает и поддерживает писателей такого рода?
Героическое и легендарное! Одним словом, литература вооб-
ражения и деяния. Когда я произношу имя короля Артура, то
думаю о мире, который по-прежнему жив, хотя не виден взо-
ру. Я действительно думаю о нем как о реальном, вечном мире,
потому что в нем воображение и деяние слились воедино,
любовь и справедливость слились воедино. Сегодня может по-
казаться, будто артуровский мир принадлежит исключитель-
но ученым, но он возрождается всякий раз, когда мальчишка
или девчонка воспламеняются при соприкосновении с ним.
И это заставляет меня сказать, что прискорбным об-
разом ошибаются те, кто считает, будто властью вдохновлять
и питать нас обладают лишь книги, повсеместно признавае-
мые «шедеврами». Каждый любитель книг может привести
дюжину названий, которые для него стали золотыми — ибо
именно они отворили его душу и открыли ему глаза на реаль-
ность. Не имеет значения, как оценивают их литературове-
ды и критики, ученые мужи и авторитеты: для человека, ко-
торый был затронут ими за живое, они самые важные, са-
мые лучшие. Мы не спрашиваем того, кто открыл нам глаза,
по какому праву он действует; мы не требуем верительных
грамот. Но равным образом, мы не обязаны хранить вечную
признательность нашим благодетелям, поскольку каждый из
нас в свою очередь обладает способностью пробуждать дру-
гих и почти всегда использует ее — часто сам того не созна-
вая. Мудрецы, пророки, истинные ученые берут у преступ-
ников, нищих и шлюх столько же, сколько дают им святые,
учителя и Великая Книга.
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------
Да, я буду весьма признателен вам, если вы переведе-
те одну или две истории из фаблио. Я почти ничего не читал
из подобной литературы. И это заставляет меня вспомнить,
что, хотя я получил много книг из составленного мною спис-
ка, никто еще не прислал мне хорошей книги о Жиле де Рэ
или Саладине — двух великих фигурах, которые страшно меня
интересуют. Некоторые имена почти невозможно встретить
в наших литературных еженедельниках. Самое большое раз-
личие между европейскими и американскими еженедельни-
ками состоит в полном отсутствии литературных имен и свя-
занных с ними событий. В европейских еженедельниках пус-
тота заполнена гроздьями и украшениями: к примеру, в одной
колонке еженедельника «Гоэлан» (издается в Параме-ан-Бре-
тань) можно найти не менее десяти прославленных — как в
прошлом, так и в настоящем — имен, о которых мы практи-
чески ничего не слышали. Даже в «Волонте», который, стро-
го говоря, не является литературным изданием, я встречаю
статьи о людях, книгах, событиях, никогда не упоминавших-
ся в наших газетах или журналах. Вспоминаю, что в те дни,
когда я работал в финансовом квартале Нью-Йорка на Бес-
смертную Цементную Компанию и возвращался домой по над-
земной железной дороге, величайшим удовольствием для меня
было увидеть стопки последнего выпуска «Симплициссиму-
са»86 у подножья гигантской лестницы, уносящейся ввысь, к
Бруклинскому мосту. Тогда у нас было по крайней мере два
превосходных журнала — «Литтл ревью» и «Дайел». Сегодня
в этой проклятой стране не осталось ни одного. В связи с этим
не могу умолчать о «Трэнзишн», поскольку именно на его стра-
ницах я открыл самые волнующие имена из числа новых ино-
странных писателей, причем одного из них — Готфрида Бен-
на — не забуду никогда.
Но вернусь к Саладину и Жилю де Рэ, хотя две столь
противоположные фигуры трудно найти. Я осведомлялся в
наших библиотеках, что нового появилось о них обоих, и мне
назвали несколько книг — в большинстве своем английских и
американских. Однако названия эти большого интереса у меня
не вызвали: в них есть тот налет сенсационности, который
так характерен для Америки. Я ищу не столько научную, сколь-
ко поэтическую интерпретацию. Полагаю, что в случае Жиля
гКнрШтер--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------
де Рэ самые серьезные исследования проведены психоана-
литиками. Но я не хочу иметь дело с психоаналитическим
изучением Жиля де Рэ. Будь у меня возможность выбирать,
я предпочел бы католический взгляд на движения этой стран-
ной души.
Говоря о книгах, которые я все еще разыскиваю, дол-
жен упомянуть, что хочу почитать о Детском крестовом похо-
де. Вам известна какая-нибудь хорошая книга на эту тему? По-
мню, что мальчиком я читал об этом уникальном эпизоде ми-
ровой истории — помню крайнее свое смятение в сочетании с
такой болью, какую никогда больше не испытывал. С тех пор
я встречался только с мимолетными упоминаниями на сей
счет. Теперь, заново открывая свое детство, я чувствую, что
должен вернуться к этому сюжету.
Что касается Ретифа де ла Бретона, то пока никто не
прислал названные мною книги — «Господина Никола» и «Па-
рижские ночи». Со дня на день я ожидаю книгу о Бретоне,
написанную американским атташе в Джидде. Он прислал мне
несколько писем, где говорит о поразительном родстве меж-
ду автором «Тропиков» и этим необычным французским пи-
сателем. Можете представить, как тщательно я буду пробовать
на вкус кровь этого странного человека.
В дополнение к книгам, которых я не заказывал, мне
присылают многие из тех, что я хотел получить, — в сущнос-
ти, у меня есть уже две трети из составленного мною списка.
В том числе книга, на которую я набросился, едва получив
ее: это была биография Джорджа Альфреда Хенти — люби-
мого моего писателя в детские годы. Написана она без блес-
ка (автор — Дж. Мэнвилл Фенн), но назначение свое выпол-
няет. Через сорок с лишним лет я испытал мучительное на-
слаждение, изучая лицо обожаемого автора. Могу сказать,
что помещенная на фронтисписе фотография меня не разо-
чаровала и не обманула. Это он, мой дорогой Хенти (он все-
гда был для меня просто «Хенти») — широкий, как жизнь, с
прекрасной массивной головой, с окладистой, как у Уитме-
на, бородой, с большим и широким, почти русским носом и
открытым, искренним, добрым выражением лица. При всем
внешнем несходстве он сильно напоминает мне другого мо-
его идола — Райдера Хаггарда. Оба они принадлежат к «муж-
^ЧЛилпнр-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-----------
ской» линии английской литературы. Грубоватые, прямые,
честные и уважаемые люди, очень сдержанные во всем, что
касается их самих, благородные и безупречные в делах, об-
ладающие разнообразными способностями, проявляющие
интерес ко многим сторонам жизни, помимо писательства, —
словом, люди активные, надежные и крепкие, как бастион.
В поведении и манерах, в разнообразии и в масштабе дея-
тельности у них много общего. Оба с раннего детства уз-
нали жизнь с ее тяжелой стороны. Оба были великими путе-
шественниками и подолгу задерживались в самых удаленных
уголках земли. Даже в подходе к творчеству их очень многое
сближает. Писали они быстро и легко, но тратили много вре-
мени на сбор, подготовку и анализ материала. У обоих была
«хроникерская» жилка. Они обладали воображением и ин-
туицией в высшей степени. Но не было более суровых реа-
листов, чем они, и никто глубже не погружался в жизнь. До-
стигнув среднего возраста, оба обрели значительный доста-
ток. И обоим повезло заручиться помощью очень умелых
секретарей, которым они диктовали свои книги. (Как же я
им в этом завидую!)
Я понимаю, что вы, скорее всего, не знаете такого ав-
тора, как Хенти, однако его хорошо знали американские и
английские мальчишки, которые ставили его ничуть не ниже,
чем Жюля Верна, Фенимора Купера, капитана Майн Рида или
Мэрриета. Но позвольте мне процитировать вам одно из выс-
казываний Фенна относительно личности и творчества Хен-
ти, а также причин его грандиозного успеха. В них есть нечто
очень симпатичное. Мальчик, утверждает он, не хочет ника-
кой юношеской литературы. «Его цель — стать мужчиной, по-
этому он любит читать о том, что мужчины делают или сдела-
ли. Отсюда огромный успех книг Джорджа Хенти. Они по
преимуществу мужские, а сам он [Хенти] не раз говорил, что
хочет видеть своих мальчишек смелыми, прямыми и готовы-
ми играть роль молодого человека, а не тряпки». (В ранней
юности Хенти был фактически полным инвалидом и прово-
дил целые дни в постели. Этим объясняется и рано возник-
шая страсть к книгам: он читал все, что попадалось под руку.
Этим объясняется также быстрое развитие его воображения...
и крепкое здоровье в зрелые годы, ибо лишь тот человек, ко-
-----КИИГИв МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
торый поначалу был крайне болезненным и хлипким, спосо-
бен ценить и сохранять хорошее здоровье.)
«Сам того не сознавая, — говорит Фенн, — он
добился еще большего успеха своих книг благодаря
тому, что привлек на свою сторону великое и мощ-
ное племя хранителей сегодняшнего дня, которым
даровано право выбора. Под этим племенем я имею
в виду наставников. Изучая список последних пуб-
ликаций и натолкнувшись на прославленное имя
исторического героя в названии книги, они воскли-
цают: «О, история — это вреда не принесет!» Таким
образом, Хенти заключил союз с великим племенем
учителей, так что они шли рука об руку. И поэтому
писатель, который в течение многих лет с удивитель-
ным постоянством выпускал в год по две, три, четы-
ре книги, повествующие о сильных личностях и по-
разительных приключениях, дал мальчикам куда
более устойчивое понимание истории, чем это уда-
лось всем педагогам его поколения».
Но хватит об этом. Признаюсь, я сам с удивлением от-
крываю, какими «сильными характерами» обладали мои детские
идолы, с удивлением узнаю, что это были деловые люди, интере-
совавшиеся аграрной реформой, военной стратегией, парусны-
ми гонками, охотой, политическими интригами, археологией,
символизмом и тому подобным. Просто поражаешься, когда чи-
таешь, что любимый девиз Хенти звучал так: «Бог, Государь и
Народ». Какой контраст с характерами, повлиявшими на меня
позднее, среди которых было много «патологических» или, как
сказал бы Макс Нордау87, «дегенеративных». Даже дорогого ста-
рину Уолта, подлинного сына природы, изучают теперь с его
«патологической» стороны. Слова Фенна, что «невротическое
и Хенти были далеки друг от друга, как два полюса», сейчас зву-
чат для меня почти комично. В эпоху Хенти не знали даже тако-
го слова — «невротический». Гамсун любил щегольнуть словом
«неврастенический». Сегодня скажут — «психопатический» или
же «шизофренический». Сегодня! Кто сегодня пишет для маль-
чишек? Я имею в виду, серьезно. Чем только они питаются, сегод-
няшние юнцы? Вопрос чрезвычайно интересный...
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
Вчера ночью мне никак не удавалось заснуть. Это час-
то случается со мной с тех пор, как я начал эту книгу. Причина
проста: меня затопляет такое половодье материала и выбор
настолько велик, что мне трудно решить, о чем не писать. Все
кажется насущным. К чему бы я ни прикоснулся, все напоми-
нает мне о неисчерпаемом потоке плодотворных влияний,
сформировавших мое интеллектуальное бытие. Перечитывая
ту или иную книгу, я думаю о времени, месте и обстоятельствах,
которые хорошо были известны моим прежним «я». Конрад
где-то сказал, что писатель начинает жить лишь после того,
как начал писать. Это верно лишь отчасти. Я понимаю, что он
имеет в виду, но все же: жизнь творца — это не единственная
и, возможно, не самая интересная жизнь из тех, которые про-
живает человек. Есть время для игры и время для работы, вре-
мя для творчества и время для праздных размышлений. И есть
время, в своем роде тоже славное, когда почти перестаешь
существовать, когда ощущаешь полную пустоту. Я имею в виду
время, когда скука кажется истинной материей жизни.
Говоря чуть раньше о Бессмертной Цементной Ком-
пании, я вспомнил удивительных людей, работавших со мной
в офисе на Броуд-стрит, 30, Нью-Йорк. Внезапно меня так одо-
лели воспоминания, что я, схватив записную книжку, стал за-
носить в нее имена и связанные с ними самые малозначитель-
ные обстоятельства. Всех их я вижу ясно и отчетливо: Эдди
Ринка, Джимми Тирни, Роджера Уэлса, Фрэнка Сэлинджера,
Рея Уэцлера, Фрэнка Маккенну, мистера Блела (в высшей сте-
пени мне противного), Барни — ни то ни сё (скорее мышь,
чем человек), вице-президента Наварро, которого мы встре-
чали, лишь когда шли в лабораторию, Тальяферро — вспыль-
чивого южанина из Виргинии, по двадцать раз на дню орав-
шего в телефонную трубку: «Не Тальяферро, а Толливер\» Но
задерживается память моя на парне, о котором я не вспом-
нил ни разу с тех пор, как ушел из компании — в двадцать
один год. Его звали Гарольд Стрит. Мы были хорошими при-
ятелями. В краткой записи под его именем я сделал пометку —
для порядка! — «выходные дни». Именно эта ассоциация свя-
зывает нас — воспоминание о свободных, праздных, счастли-
вых днях, проведенных вместе с ним в пригороде под назва-
нием Ямайка. Вероятно, у нас было нечто общее — но что имен-
г м--------------книги а моей жизни----------------ду?
но, вспомнить не могу. Точно знаю, что он не интересовался
книгами или велосипедными прогулками, которыми так увле-
кался я. Хотелось бы мне увидеть вновь просторный, поко-
сившийся, зловещего вида и несколько поблекший особняк,
где он жил вместе с бабушкой, а день пролетал, словно во сне.
Совершенно не помню, о чем мы говорили и как проводили
время. Но что пребывание в этой тихой и мрачной атмосфе-
ре проливало бальзам на мою душу, помню отчетливо. Подо-
зреваю, что я завидовал его спокойной жизни. Сколько мне
помнится, у него не было никаких проблем. И это казалось
мне очень странным — потому что меня проблемы осаждали
со всех сторон. Гарольд был одним из тех спокойных, степен-
ных и уравновешенных молодых людей, которые чувствуют
себя в мире комфортно, умеют приспосабливаться, легко из-
бегают страданий и горестей. Именно это и влекло меня к
нему. Более глубокие причины этого влечения я обязательно
исследую, когда вплотную займусь этим периодом — в романе
«Нексус», к которому, как вы знаете, я еще даже не приступал.
Впрочем, хватит говорить об этих «праздных» временах, ког-
да мы, к счастью для себя, не задаемся вопросом, кто мы та-
кие, — и еще м.еныпе вопросом, что собираемся делать в жиз-
ни. Одно я знаю точно: это была прелюдия моего разрыва с
семьей, разрыва с рутинной работой в офисе — мною овладе-
ла страсть к путешествиям, и вскоре я сказал «прощайте» как
друзьям, так и семье, а затем отправился на Золотой Запад
(не золотоискателей, а, скорее, Пуччини). «Больше никаких
книг! — поклялся я себе. — С интеллектуальной жизнью по-
кончено». Однако на фруктовом ранчо в Хула-Виста, Калифор-
ния, я подружился не с кем-нибудь, а с этим ковбоем Биллом
Парром из Монтаны, у которого был зуд к чтению, и после
работы мы подолгу гуляли с ним, обсуждая наших любимых
писателей. И именно из-за привязанности к Биллу Парру я
встретился с Эммой Голдман в Сан-Диего и вопреки собствен-
ным намерениям вновь погрузился в мир книг — прежде всего
через Ницше, за которым последовали Бакунин, Кропоткин,
Мост, Стриндберг, Ибсен и все прочие знаменитые европейс-
кие драматурги. Вот так оно и крутится, колесо судьбы!
Вчера ночью я так и не смог заснуть. Читал еще одно-
го из старых моих любимцев — Эдгара Солтуса88, американс-
^нп^.,1ир------ПИНГИ В МОЕЙ НИЗИН-----------gjg
кого писателя, о котором вы, возможно, никогда не слышали.
Читал я «Императорский пурпур» — одну из тех книг, что дали
мне некоторое понятие о «стиле». А позапрошлой ночью я
закончил биографию Генриха Шлимана, написанную Эмилем
Людвигом. От этой книги голова у меня просто пошла кругом,
ибо почти невозможно поверить в то, что совершил этот че-
ловек на протяжении всего одной жизни. Да, я знаю о Юлии
Цезаре, Ганнибале, Александре, Наполеоне, Томасе Эдисоне,
Рене Кайе (открывшего Тимбукту), Ганди и множестве других
«деятельных» людей. Все они прожили невероятную жизнь.
Но этот человек! Подумайте сами, приказчик в бакалейной
лавке, который стал крупным торговцем, выучил «попутно»
восемнадцать языков, причем свободно говорил и писал на
всех, всю жизнь вел обширную корреспонденцию — и оста-
вил собственноручные копии каждого своего письма! Чело-
век, который начал свою карьеру в России, превратился в им-
портера и экспортера, всю жизнь путешествовал в самые от-
даленные места, неукоснительно вставал в четыре утра, от-
правлялся верхом к морю (в Фалероне), где купался летом и
зимой, затем работал в конторе или на раскопках, прерыва-
ясь на второй завтрак в восемь часов, который постоянно пе-
речитывал Гомера, а к концу жизни отказался разговаривать с
женой на новогреческом, настаивая на использовании языка
гомеровской эпохи, человек, который любому посылал свои
письма на его родном языке, откопал величайшие в мире со-
кровища и т.д. и т.п. Скажите, как можно отложить в сторону
подобную книгу и спокойно заснуть? Порядок, дисциплина,
трезвость, настойчивость, упрямство, властность — о, это был
истинный немец! И этот же человек стал гражданином Со-
единенных Штатов, избрав местом своего жительства Сан-
Франциско, а позднее Индианаполис. Несомненный космопо-
лит — и при этом немец до мозга костей. Сердцем грек и все
же тевтон. Более интересного человека трудно себе предста-
вить. Это он обнаружил руины Трои, Тира, Микен и многих
других городов — и едва не побил сэра Артура Эванса с лаби-
ринтом Минотавра. Проиграл только потому, что крестьянин,
готовый продать ему участок, где находился Кносс, солгал ему
о числе оливковых деревьев, бывших в его собственности. 888
вместо 2500. Что за человек! Я буквально набросился на его
гвнрШ1^--------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ------------
увесистые тома о Трое и Микенах — прочел автобиографичес-
кие заметки, которые он включил в один из них. А уж затем я
решился на книгу Людвига89, чтобы получить полное представ-
ление о Шлимане.
Какая трудная задача для биографа! Герр Людвиг изу-
чил двадцать тысяч документов. Послушаем его самого:
«Прежде всего это был длинный ряд дневни-
ков и записных книжек, которые он почти непрерыв-
но вел и хранил, начиная с двадцатого и кончая ше-
стьдесят девятым, последним годом его жизни.
Затем приходно-расходные книги, семейная пере-
писка, юридические бумаги, паспорта и дипломы,
огромные тома его лингвистических штудий —
вплоть до упражнений в написании русских и арабс-
ких букв. Сверх того, газетные вырезки со всех кон-
цов света, таблицы исторических дат и составлен-
ные им самим словари двенадцати языков. Посколь-
ку он сохранял абсолютно все, я нашел — наряду с
чрезвычайно ценными памятными записками — даже
приглашение на благотворительный концерт, адре-
сованное его бедной жене. Каждый документ имеет
дату, проставленную им собственноручно».
Я не могу закончить эту тему без упоминания об од-
ном забавном и патетическом эпизоде, связанном с Агамем-
ноном. Ближе к концу жизни, обсуждая, наверное, в тысяч-
ный раз вопрос о том, принадлежал или нет выкопанный ске-
лет Агамемнону, Шлиман крикнул своему молодому помощни-
ку Дёрпфельду: «Значит, это не Агамемнон? И украшения не
его? Прекрасно! Давайте назовем его Шульце!»
Да, каждую ночь я ложусь в постель и начинаю думать
о книгах, которые прочел вечером (за весь день у меня есть
только два часа на чтение). В одну ночь это жизнь Хенти, в
другую — двухтомная автобиография Райдера Хаггарда, в сле-
дующую — брошюра о Дзен, потом жизнь Элен Келлер, иссле-
дование о маркизе де Саде, работа о Достоевском — либо Янко
Лаврина (еще одного старого любимца и наставника), либо
Джона Каупера Поуиса. Я быстро перехожу от одной жизни к
другой: Рабле, Аретино, Успенский, затем Герман Гессе («Па-
'e4l,.w КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ----------------------24Q
ломничество в страну Востока») и его «Сиддхартха» (мне нуж-
но прочесть два английских перевода и сравнить их с фран-
цузской и немецкой версиями), Эли Фор («Танец над огнем и
водой») и отдельные пассажи из «Истории искусства», «Чер-
ной Смерти», Боккаччо, «Великодушного рогоносца» — et c’est
bien magnifique, comme je vous ai dit par la carte postale*. По-
звольте мне на мгновение задержаться тут. Кроммелинк! Фла-
мандский гений. Для меня это второй Джон Форд. Драматург,
который пополнил репертуар бессмертных пьес. И использо-
вал мою излюбленную тему—ревность. «Отелло»? Заберите его
себе! Я предпочитаю Кроммелинка. Пруст был великолепен в
лабиринтах своих описаний. Но Кроммелинк достиг абсолю-
та. Не знаю, можно ли теперь добавить еще что-то к этой вели-
кой теме. (Поблагодарите от меня вашего коллегу Ж.Дипре за
его превосходную рецензию на недавнее представление этой
пьесы в Брюсселе. Увидим ли мы ее здесь хоть когда-нибудь?)
Да, я не могу спать ночами, начитавшись всех этих
чудесных книг. И одной достаточно, чтобы у человека закру-
жилась голова. Некоторые из них новые для меня, другие я
уже читал. Они накладываются друг на друга и переплетают-
ся, они дополняют друг друга, даже если внешне кажутся не-
сравнимыми. Все они — одно целое. У Фора есть строчка, ко-
торую я хотел вспомнить. Вот она: «Художник стремится к
конечному порядку». Как это верно! Увы, даже слишком. «По-
рядок в нас, а не где-нибудь в другом месте, — говорит Фор. —
И не воцарится он в другом месте, разве что у нас хватит сил,
чтобы воцарился он в нас».
Один из моих читателей, молодой французский пси-
хоаналитик, прислав мне выдержки из книги Бердяева, где
последний говорит о хаосе современного мира и которые я
сумел перевести, добавил, что хаос этот есть также и во мне.
Как будто я этого не знал! «Художник стремится к конечному
порядку». Bien dit et vrai, meme s’il essaie de ne rien donner que
le chaos qui reside en lui-meme. Qa, c’est mon avis. Aux autres a
denicher ou la verite du le complexe. La, je reste, moi.**
* И это в самом деле великолепно, как я уже писал вам в открытке (фр.).
“ Сказано и хорошо, и верно, даже если сам он пытается передать
лишь существующий в нем хаос. Таково мое мнение. Пусть другие гадают,
что это - истина или комплекс. Я же остаюсь при своем (фр.).
ГЙНР^иллер
КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ
$4+
Позвольте добавить к этому, что некоторые из моих
друзей-книгопродавцов, к которым я обратился с просьбой
прислать нужные книги, ответили мне совершенно незаслу-
женным щелчком по носу: «Никогда не видел такой фантас-
тической каши из названий!» Как если бы, выбирая из всех
книг, прочитанных мною за последние сорок лет, я должен
был составить приятный и внятный для них список! Для них
это нелепая мешанина — я же вижу в ней порядок и смысл.
Мой порядок и мой смысл. Мою эволюцию. Кто имеет право
указывать, что мне читать и в каком порядке? Это же абсурд!
Чем больше я изучаю свое прошлое, раскрывающееся через
прочитанные мною книги, тем больше логики, тем больше
порядка, тем больше дисциплины я открывал в моей жизни.
Разумеется, ни один Творец не стал бы предписывать челове-
ку его извилистые и многообразные пути, равно как сделан-
ный им выбор и принятые им решения. Вы можете предста-
вить себе гроссбух, куда были бы занесены прихоти и капри-
зы всех смертных, когда-либо живших на земле? Не безумие
ли вести такую приходно-расходную книгу? Уверен, сколь ни
велики трудности, с какими мы, смертные, находим свой путь,
Творец, несомненно, имеете своем распоряжении трудности
сходные и еще более фантастические. Если же — а я в это верю
неколебимо — для Него все это имеет смысл, то почему это не
может иметь смысла также и для нас — особенно в том, что
касается нашей собственной жизни?
Если я не могу спать по ночам, то это вовсе не из-за
книг: я читаю их бесконечно меньше, чем поглощает за день
книжный червь. (Вспомните, как Наполеон на острове св.
Елены ежедневно заказывал стопку книг, пожирал их, подоб-
но ленточному червю, и требовал все больше и больше!) Нет,
не сами книги, а связанные с ними воспоминания — как я уже
говорил, это воспоминания о предшествующих жизнях. Мои
прежние «я» видятся мне столь же отчетливо, как вереница
проходящих перед моими глазами друзей. И, однако, есть
факт, который я просто не могу обойти молчанием: человек,
каким я был, когда впервые прочел «Мистерии», едва ли хоть
на йоту отличается от того, каким я был вчера или, предполо-
жим, сегодня. По крайней мере, оценки мои и энтузиазм по
отношению к автору этой книги совершенно не изменились.
™P^iep----------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
(И мне совершенно безразлично, что он был, к примеру, «кол-
лаборационистом» во время последней войны.) Даже если при
перечитывании я как писатель замечаю «недостатки» или,
выражаясь мягче, «слабости» моего любимого автора, чело-
век во мне с прежней горячностью приветствует его самого,
его язык и темперамент. Я мог вырасти — или не вырасти! — в
интеллектуальном отношении, но существо моей личности
осталось неизменным, и я благодарю за это Господа. Уверен,
что призыв, обращенный к душе, окончателен и неотменим.
И мы постигаем сущность другого человека именно душой, а
не разумом и даже не сердцем.
Однажды я натолкнулся во французской газете «Ком-
ба» на письмо, которое Герберт Уэллс отправил Джеймсу
Джойсу не позднее 1928 года. Читая такое, сгораешь от стыда
за собрата по литературе. Это напомнило мне похожее, хотя
и более благородное по тону, послание Стриндберга Гогену в
связи с новыми (таитянскими) картинами последнего. Послу-
шайте, что пишет высокомерный английский писатель: «Vous
croyez sans doute a la chastete, a la purete d’a un dieu personnel;
c’est pourquoi vous finissez toujours par vous repandre en cris de
con, de merde et d’enfer»*.
«О Генри, какие у тебя красивые золотые зубы!» —
воскликнула как-то утром моя четырехлетняя дочь, забравшись
ко мне в постель. C’est ainsi que je m’approche des oeuvres de
mes confreres**. Я говорю, какие у них красивые золотые зубы —
а не какие они уродливые или искусственные...
Но есть и другие мелкие детали, эти незначительные
личные детали, которые также не дают мне спать по ночам
после того, как я прочел ту или иную книгу. Например, меня
вновь и вновь поражает — надеюсь, вы не сочтете слишком
эгоцентричным — следующий факт: очень многие из обожае-
мых мною писателей или художников кончили свой жизнен-
ный путь примерно в то время, когда я должен был родиться
(Рембо, Ван Гог, Ницше, Уитмен, если ограничиться лишь эти-
* «Вы, несомненно, веруете в целомудрие, чистоту и личного Бога;
именно поэтому вы неизбежно переходите на ублюдочный, дерьмовый и
адский визг» (фр.).
“ Именно таким образом я оцениваю творчество моих собратьев
(#).
гвнрШтер-------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-----------
ми именами). Что мне с этим делать? Разумеется, ничего. Но
это меня поражает. Итак, когда я с протестующим воплем по-
кидал материнское чрево, они наконец обрели покой! Все, за
что они сражались и умерли, мне придется повторить тем или
иным способом. Я не унаследовал напрямую их опыт, жизнен-
ную мудрость, взгляды и все прочее. Более того, я должен был
ждать двадцать, тридцать, иногда сорок лет для того, чтобы
просто узнать о них. Есть и еще одно связанное с этими вели-
кими людьми обстоятельство: я жизненно заинтересован в
том, чтобы узнать, как они нашли свой конец — вследствие
несчастного случая, болезни, самоубийства или душевных мук?
Иногда меня завораживают обстоятельства, сопутствующие
их рождению. (Полагаю, не один Иисус родился в яслях. И
Сведенборг не был единственным, кто сумел предсказать день
и час собственной смерти.) Немногие из них обладали дос-
татком и жили комфортно — куда больше тех, кто познал толь-
ко горечь и нищету, кто голодал, подвергался пыткам и пре-
следованиям, кого предавали, поносили, заключали в тюрь-
му, изгоняли, обезглавливали, вешали и четвертовали. Вокруг
почти каждого гения возникало созвездие подобных гениев;
редко о ком можно сказать, что он родился несвоевременно.
Все они принадлежали к кровавым эпохам и были их частью.
Продолжавшие традицию жили и умирали, если можно так
сказать, в русле этой традиции. Я думаю сейчас о Николае В.
Гоголе — человеке, который написал «Записки сумасшедше-
го» и казачью «Илиаду». Одну из своих повестей он завершил
словами: «Грустно жить на этом свете, господа!» Что ж, Гоголь
обосновался ни много ни мало в Риме, опасаясь оставаться на
Святой Руси. (Заметили ли вы, кстати, в каких необычных,
чуждых и часто отдаленных безлюдных местах наши писате-
ли создают самые знаменитые свои книги?) «Мертвые души»
были закончены в Риме. Второй том Гоголь сжег за несколько
дней до смерти, третий том так и не был начат. Вот так этот
несчастный, смятенный, отчаявшийся человек, мечтавший
создать «Божественную Комедию» для своего народа и адре-
совать ему некое «послание», отказался от мысли отправить-
ся паломником в Палестину90, как подобает раскаявшемуся
грешнику, и окончил жизнь самым жалким образом, далеко
от дома. Он, заставивший миллионы людей плакать и сме-
-----КНИШАМОЕКЖИЗНИ-----------------944
яться, оказавший решающее влияние на будущих русских (и
иных) писателей, перед смертью получил ярлык «проповед-
ника кнута, апостола невежества, защитника обскурантизма
и мерзейшей тирании»*. И это было сказано бывшим поклон-
ником и другом! Но как удивительно, как пророчески звучит
фрагмент о тройке, завершающий первый том! Янко Лаврин
(именно ему принадлежат вышеизложенные наблюдения) го-
ворит, что в этом отрывке Гоголь «обращается к России с воп-
росом, который с тех пор задают все ее великие писатели — но
тщетно». Вот этот отрывок:
«Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгони-
мая тройка несешься? Дымом дымится под тобою
дорога, гремят мосты, все отстает и остается поза-
ди. Остановился пораженный божьим чудом созер-
цатель: не молния ли это, брошенная с неба? что зна-
чит это наводящее ужас движение? и что за неведо-
мая сила заключена в сих неведомых светом конях?
Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших
гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жил-
ке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно
и разом напрягли медные груди, и почти не тронув
копытами земли, превратились в одни вытянутые
линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновен-
ная Богом! Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не
дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик;
гремит и становится ветром разорванный в куски
воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, ко-
сясь, постораниваются и дают ей дорогу другие на-
роды и государства»**.
Да, подобные слова — вне всякого сомнения, проро-
ческие — забыть невозможно. И особенно эти: «Дай ответ! Не
дает ответа!» Мне кажется, будто я слышу звучный голос мно-
гих и многих прославленных изгнанников, и песня их звучит
‘ См. антологию Янко Лаврина «От Пушкина до Маяковского».
Лондон: Сильвен-Пресс, 1948 (примеч. автора).
“ Н.В.Гоголь. Мертвые души. М., 1976, с.240. В оригинале Гоголь
цитируется по переводу Джорджа Ривея (примеч. перев.).
ШШПШАОЕЯЖИЗШ!
245
rftHni/км
г Мюкзр
так же, даже если они ненавидели страну отцов. «Я здесь. Вы
там». Вот что говорят они все. «Я знаю свою страну лучше,
чем вы. И люблю ее больше, даже если плюю на нее. Я блуд-
ный сын и однажды со славой вернусь — если не будет слиш-
ком поздно. Но я не двинусь с места, пока вы не сделаете меня
почетным гражданином моего родного города. Я умираю от
одиночества, но моя гордость сильнее любого одиночества.
У меня есть для вас послание, но еще не настало время, чтобы
открыть его вам». И так далее...
Я знаю эти сердца, переполненные мукой, переполнен-
ные отчаянием, переполненные такой гремучей смесью люб-
ви и ненависти, что они разносят человека на куски.
Возможно, я просил вас с особым вниманием прочесть
главку под названием «Бруклинский мост» (в «Космологичес-
ком оке») именно потому, что там все это есть. Вы правы от-
носительно «Черной весны». Вы ткнули пальцем именно в те
строки, которые иллюстрируют мою мысль: «Я признателен
Америке за то, что она помогла мне осознать, в чем я нужда-
юсь...» Но разве не сказано там же, что «я — человек Старого
Света»? Все эти жалкие, скудоумные журналы, о которых вы
говорите, — не стоит тратить время на их обсуждение. Кого
будет интересовать через пятьдесят лет, что сказал Роберт
Кемп, Эдмунд Уилсон91 или любой другой член этой банды?
Я вернулся в Америку. И дни мои полны. Даже слиш-
ком полны. Каждое утро, ровно в 6.20 кричит петух. Петух —
это мой маленький сын Тони. С этого мгновения у меня нет
ни минуты отдыха. Часто день мой начинается с того, что я
меняю ему пеленки или кормлю натертыми сухариками. За-
тем появляется Вэлэнтайн — «тайна Господня», как она себя
однажды назвала. Иногда до завтрака я копаюсь в саду, расши-
ряю слишком узкие грядки и возвращаю им все то, что они же
нам и дали, — как хороший китайский крестьянин. Покончив
с завтраком, бегу в кабинет и начинаю разбирать почту: каж-
дый день нужно отвечать на пятнадцать-двадцать писем. До
захода солнца я обычно отправляюсь на прогулку с детьми.
Если я ухожу один, то возвращаюсь домой рысью, так как го-
лову мою распирают идеи. Только в лесу я чувствую себя по-
настоящему свободным — только здесь мне удается опорож-
нить мозги и перезарядить батареи. Некоторые дни напрочь
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
пропадают из-за появления посетителей. Иногда они возни-
кают один за другим — словно поезда. Едва лишь я взмахну
рукой, провожая один состав, как другой уже на подходе. Мно-
гие из этих посетителей даже не читали моих книг. «Мы о вас
слышали!» — говорят они. Как будто это может оправдать по-
кушение на драгоценное время другого человека!
Между делом я стараюсь писать. Если мне удается ур-
вать на это два-три часа в день, я чувствую себя счастливым.
К примеру, это письмо я начал вчера и, вероятно, продолжу
завтра. Мне приятно сочинять письмо, которое не является
ответом на какую-нибудь просьбу, — беспричинное, так ска-
зать, письмо, накопившееся во мне, словно вода в резервуа-
ре. Мне давно нужно было написать его. Вы меня вдохнови-
ли, сами того не зная. Как я ненавижу эти письма от студен-
тов колледжа, которые собираются писать диссертацию о
том или ином аспекте моего творчества или же о творчестве
одного из моих друзей. Их вопросы, их просьбы — это тихий
ужас! И для чего все это? Есть ли что-нибудь более бесполез-
ное, чем университетская диссертация? Пустая трата време-
ни и энергии. (Мы ведь не каждый день получаем диссерта-
цию, подобную той, что Селин написал о Земмельвайсе!) У
некоторых особо наивных хватает наглости просить меня
разъяснить им мое творчество в целом — и как можно коро-
че. Иногда, отдыхая с лопатой в руках, я поднимаю глаза от
грядки, которую перекапываю, — она, кстати говоря, начи-
нает все больше походить на бруствер времен Балканских
войн! — так вот, иногда, вглядываясь в огромную голубую чашу
неба, где проносятся грифы, или вглядываясь в море, где не
увидишь ни одного корабля, я спрашиваю себя, для чего все
это, зачем продолжать всю эту безумную деятельность? Вов-
се не потому, что я чувствую себя одиноким. Сомневаюсь,
чтобы я испытывал это чувство больше двух-трех раз за всю
свою жизнь. Нет, я просто спрашиваю себя — зачем? Вы пи-
шете мне, и другие пишут, что книги мои нужно распростра-
нять, ибо в них содержится нечто ценное для мира. Я не уве-
рен. Как было бы прекрасно вообще ничего не делать! «Зас-
тыть» и размышлять. Бить баклуши. И ничего больше. А пока
единственный способ, которым я могу устроить себе кани-
кулы, — это выдумать сомнительную болезнь, чтобы залечь
гвнрШтор------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-----------947
на весь день в постель. Я могу лежать так часами, не загляды-
вая ни в одну книгу. Просто валяться и грезить. Какое наслаж-
дение! Конечно, будь у меня выбор, я бы устроил себе дру-
гие «каникулы»: отправился бы куда-нибудь далеко — скажем,
в Тимбукту, или в Мекку, или в Лхасу. Но, поскольку реаль-
ные путешествия мне недоступны, я странствую в воображе-
нии. В спутники же выбираю тех немногих, кто мне по серд-
цу, —Достоевского, Рамакришну, Эли Фора, Сандрара, Жана
Жионо, или какого-нибудь неведомого дьявола, или свято-
го, которого я вытаскиваю из его гималайской крепости.
Иногда мне хочется сделать что-то необычное — просто ради
перемены, как своеобразный антракт, и тогда я, быстро одев-
шись, перехожу границу, чтобы нанести визит моим друзь-
ям, Шацу или Эмилю Уайту. (Они оба художники, но после-
дний этого еще не понимает. Он сам не знает, как себя на-
звать, однако каждый день творит из Биг Сура новую мини-
атюру в персидском духе.) Чтобы увидеть другого американ-
ского писателя, мне пришлось бы преодолеть Бог знает
сколько миль.
Это напомнило мне, что как-то вечером я прочел чрез-
вычайно интересное и поучительное письмо Шервуда Андер-
сона (от 2 января 1936 года) к Теодору Драйзеру. Непосред-
ственной причиной его стало самоубийство Харта Крейна и
Вэчела Линдсея, двух известных американских поэтов. «Вот
уже год или два, — начинает Андерсон, — я кое-что обдумы-
ваю, и нам давно следовало бы это обсудить, обострило же
мои мысли на сей счет самоубийство таких людей, как Харт
Крейн92, Вэчел Линдсей и другие, не говоря уж о горькой судь-
бе какого-нибудь Мастерса» (Эдгар Ли Мастерс, автор «Анто-
логии Спун-Ривер»). «Если в Америке существует предатель-
ство, — продолжает он, — то это наше предательство по отно-
шению друг к другу. Я не верю, что мы — а под словом «мы» я
имею в виду художников, писателей, певцов — действительно
поддерживали друг друга». Дальше он говорит, что хотел из-
ложить эти мысли в памфлете под названием «Американец
американцу». И утверждает, что все мы одиноки. Ему кажет-
ся, что мы могли бы помочь друг другу, если бы «вернулись к
старому обычаю обмениваться письмами, который некогда су-
ществовал в мире». И добавляет следующее:
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------343
«К примеру, представь себе, Тед, как ты каж-
дое утро садишься за стол работать и начинаешь с
того, что сочиняешь нечто вроде послания другому
человеку, работающему в той же сфере, что и мы с
тобой. Предположим, из-за этого усилия мы произ-
вели бы меньше как писатели. Возможно, мы и так
слишком много производим. Я вижу в этом един-
ственный выход из сложившейся ситуации. Заметь,
я вовсе не прошу, чтобы ты написал мне. Я мог бы
дать тебе имена и адреса людей, которые нуждают-
ся в тебе и в которых нуждаешься ты. Мне кажется,
вполне возможно создать некую сеть отношений и
как-то сблизить между собой писателей, художников,
авторов песен и т.д.».
На следующий день он продолжил свое пись-
мо так: «Ты веришь, что Вэчел Линдсей совершил
бы... [пропуск в письме сделан редактором, а не
мной!], если бы получил в тот день хотя бы два-три
письма от кого-то из нас?»*
Не знаю, как вы оцените эту идею Андерсона. Возмож-
но, она покажется вам примитивной. Однако на меня она про-
извела впечатление, ведь я тоже американец. Я имею в виду
то, что мы, американцы, всегда готовы что-то сделать, даже
если не уверены, что это подействует. Но, как я говорю одно-
му молодому писателю, который живет по соседству и пыта-
ется осуществить эту идею, она больше годится для молодых
и неизвестных, чем для старших. Почему бы молодым и неиз-
вестным писателям не делиться друг с другом своими нужда-
ми, желаниями, надеждами и мечтами? Почему бы им не со-
здать собственную сеть, прочное ядро, оборонительный бас-
тион для борьбы с равнодушием мира и старших писателей,
уже добившихся успеха, для борьбы с равнодушием, глупос-
тью и слепотой редакторов и особенно издателей? Как я заме-
тил, старший писатель склонен, скорее, разубеждать, а не обо-
дрять молодого. Он знает все западни и капканы, разочарова-
* «Карманный Шервуд Андерсон». Нью-Йорк: Викинг-Пресс, 1949
(примеч. автора).
гянРШТОр
КНИГИАЛЮЕЙЛШЗМИ
$49
ния и сердечные муки, ожидающие новичка. У него уже нет
иллюзий насчет ценности или необходимости любого твор-
чества, включая его собственное.
Я абсолютно убежден, что слепой должен помогать
слепому, глухой — глухому, а молодые писатели — молодым
писателям. Более того, мы, старшие, можем научиться у мо-
лодых гораздо большему, чем они у нас. «Глупцы врываются
туда, куда страшно вступать ангелам». Именно так! И в этом
счастье. Недавно у нас побывал спесивый старый ученый, ко-
торый, вступив в спор с одним из моих молодых друзей о гря-
дущем полете на Луну, настаивал, что о таких рискованных
предприятиях нечего пока и помышлять, а заблаговременное
обсуждение подобных проектов приносит больше вреда, чем
пользы. Полная чушь! Словно мы должны сидеть и спокойно
ждать, пока ученые мужи все не подготовят и не обеспечат,
пока они не скажут: «Вперед!» Может ли хоть что-то получить-
ся, если держаться такого образа действий?
Но вернемся к Шервуду Андерсону и его доброму дру-
гу Драйзеру. Похоже, я забыл включить этих двух людей в спи-
сок моих «влияний», когда обсуждал эту тему в одной из пре-
дыдущих глав. Мне очень повезло: я успел познакомиться с
Андерсоном за несколько лет до его смерти. Это было вскоре
после моего возвращения из Европы. Случилось так, что мы
остановились в одной гостинице и договорились встретить-
ся в баре. Явившись туда, я с радостью увидел, что с ним сидит
Джон Дос Пассос. Первое мое впечатление было таким — как
странно оказаться в компании двух знаменитых американских
писателей! Я полагал, что должен изучить этих «птиц». (Ко-
нечно, в Париже я встречался с несколькими американскими
писателями, но они были мне так близки, так родственны по
духу, что я никогда не воспринимал их как «литераторов». А
прежде, за все время моего ученичества в Америке, мне не
доводилось встречаться и говорить ни с одним сколько-нибудь
заметным писателем из числа наших соотечественников.)
Разумеется, это чувство критической отстраненности
быстро исчезло благодаря теплоте и дружелюбию этих двух
людей. Они были очень, очень человечными, и я сразу почув-
ствовал себя в своей тарелке. Я упоминаю об этом потому, что
по возвращении в Америку вновь оказался в прежнем поло-
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
жении новичка — никому не известного писателя. Я абсолют-
но уверен, что моих книг они не читали, но имя мое знали.
Мы великолепно провели время. Меня особенно очаровал
присущий Андерсону дар рассказчика. Еще я был поражен его
американизмом, хотя внешне в нем не было ничего специфи-
чески американского. Дос Пассос также показался мне типич-
ным американцем, хотя он был законченным космополитом.
Но, главное, я заметил, что оба они чувствовали себя в этой
стране как дома. Они любили Америку. И объездили ее вдоль
и поперек.
Я уже говорил, как меня обрадовало там, в баре, при-
сутствие Дос Пассоса. Да, потому что, как ни странно, это одна
из его ранних статей — кажется, в журнале «Севн Артс» — при-
вела меня к убеждению, что когда-нибудь я тоже стану писа-
телем. Разумеется, я прочел многие из его ранних книг — та-
кие, как «Три солдата», «Манхеттен» и «Восточный эксп-
ресс». Я ощутил в нем поэта — как почувствовал прирожден-
ного рассказчика в Андерсоне.
Но еще до того, как они вошли в мое сознание, я чи-
тал и обожал Теодора Драйзера. В те ранние годы я читал все
его вещи, какие только мне попадались. И даже выстроил свою
первую книгу по образцу его «Двенадцати мужчин»93. Я полю-
бил также его брата, которого он с такой нежностью изобра-
зил в этой книге: это был Пол Дресслер, автор песен. Мне не
нужно вам говорить, какое огромное влияние оказал Драйзер
на тогдашних молодых писателей. Его большие романы — та-
кие, как «Дженни Герхардт», «Титан», «Финансист», которые
мы именуем сегодня «огромными, тяжеловесными и громозд-
кими», — имели оглушительный успех. Они были мрачными,
реалистичными, плотными, но отнюдь не скучными — по край-
ней мере для меня. Это страстные романы, насыщенные ко-
лоритом и драмой американской жизни, — они вышли прямо
из нутра и сочатся горячей кровью человеческого сердца.
Настолько выглядят они сейчас искренними, что в сравнении
с ними такие люди, как Синклер Льюис, Хемингуэй и даже
Фолкнер кажутся искусственными. Это человек, который бро-
сил якорь в самой гуще жизни. Как репортер он наблюдал
жизнь вблизи — естественно, ее изнанку. Но он не был ожес-
точен, он был честен. Такого честного писателя в Америке
генР^иялг-р-----книги а МОЕЙ жизни--------------
никогда не было. И он научил меня, помимо всего прочего,
именно этому — честно смотреть на жизнь. У его книг есть
еще одно достоинство — полнота восприятия. Я знаю, что
американские романы считаются слишком толстыми, но в
этом есть свое преимущество. Чуть выше я говорил о разли-
чии в «пустоте» европейских и американских писателей. Как
мне кажется, пустота европейца — это отсутствие богатой руды
в качестве исходного материала, тогда как пустота американ-
ца объясняется его духовным или культурным наследием.
«Полнота пустоты», столь очевидная в китайском искусстве,
неведома западному миру — как в Европе, так и в Америке.
Упомянув о трепете, охватывающем меня при взгляде на ев-
ропейский журнал или литературный еженедельник, я имел
в виду то удовольствие, с каким нищий художник смотрит на
крестьянина, который помешивает бульон с мясом — бульон,
варившийся, так сказать, неделю или больше. Французскому
писателю незачем нашпиговывать свои статьи блестящими
именами и событиями — они входят неотъемлемой частью в
его ежедневное литературное меню. Наши критические и
философские эссе кажутся столь скудными в этом отношении,
как если бы мы лишь вчера вышли из состояния варварства.
Но когда речь идет о романе, выплескивающем суровый опыт
жизни, американец может дать европейцу несколько очков
вперед. Быть может, американский писатель находится бли-
же к корням и более восприимчив к тому, что называется жиз-
ненным опытом. Не могу сказать наверняка. Кроме того, обоб-
щения всегда опасны. Я знаю множество книг, особенно фран-
цузских авторов, равных которым у нас нет — они превосхо-
дят наши романы изобилием необработанного материала и
шлака, богатством руд и почвы, глубиной и разнообразием
опыта. Однако в целом у меня складывается впечатление, что
европейский писатель начинает с крыши — или, если вам угод-
но, с небосвода. И это именно его индивидуальный расовый и
культурный небосвод. Как будто он имеет дело с клавиром из
трех уровней. Иногда он так и остается на верхнем регистре:
голос его становится тонким, а темы известны наперед. Разу-
меется, великие европейцы работают на всех уровнях сразу:
они знают, как заставить звучать каждую клавишу органа, и
мастерски пользуются педалями.
гйнРИти/1/10р
КНИГИ В МОЕЙ жизни
2Б2
Но давайте взглянем на эту проблему с другой точки.
Сравним двух людей, которых собственно нельзя сравнивать,
поскольку один из них романист, а другой поэт: я имею в виду
Достоевского и Уитмена. Я выбрал их специально, так как для
меня именно их творчество — вершина современной литера-
туры. Конечно, Достоевский был бесконечно большей вели-
чиной, чем просто романист, а Уитмен более велик, чем про-
сто поэт. Но главное различие между ними — по крайней мере
в моих глазах — состоит в том, что Уитмен при меньшей худо-
жественной силе и глубине видел дальше Достоевского. Да, у
него был воистину космический масштаб. Обычно мы назы-
ваем его «великим демократом». К Достоевскому это специ-
фическое определение совершенно не приложимо — отнюдь
не из-за его религиозных, политических или социальных воз-
зрений, но потому, что он был и больше, и меньше, чем «де-
мократ». (Надеюсь, мне не нужно объяснять, что под словом
«демократ» я имею в виду уникальную и самодостаточную лич-
ность, для которой ни одно правительство не является доста-
точно великодушным, мудрым и терпимым, чтобы принести
ему клятву гражданской верности.) Нет, Достоевский был че-
ловеком в «слишком человеческом» смысле, который имел в
виду Ницше. Он терзает нас, когда разворачивает свой сви-
ток жизни. В сравнении с ним Уитмен безличен: он обращает-
ся к толпе, массе, великому муравейнику человечества. Взгляд
его всегда устремлен на потенциал, божественный потенци-
ал, заключенный в человеке. Он говорит о братстве, а Досто-
евский о родстве. Достоевский проникает в самые глубины
нашей души, заставляет нас содрогаться, морщиться, вздра-
гивать, иногда закрывать глаза. С Уитменом дело обстоит ина-
че. Уитмен обладает способностью смотреть на все — боже-
ственное или демоническое — как на часть великой Геракли-
товой реки. Нет ни начала, ни конца. Его стихи продуваются
сильным ветром с вершин. Видение его обладает целитель-
ной силой.
Мы знаем, что главной проблемой Достоевского был
Бог. Но никогда Бог не был проблемой для Уитмена. Он был
вместе с Богом, как Слово было вместе с Богом с начала вре-
мен. Достоевскому нужно было в буквальном смысле слова
создать Бога — цель, достойная Геркулеса! Достоевский под-
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
нялся из глубин и, хотя достиг вершины, сохранил в себе не-
что глубинное. Уитмен же представляется мне человеком, ко-
торого бурный поток уносит, как легкую пробку: он то пропа-
дает в волнах, то выныривает, но ему совершенно не грозит
опасность утонуть. Вся его сущность этому препятствует. Мож-
но сказать, конечно, что наша природа дарована нам Госпо-
дом. Можно сказать также, что Россия во времена Достоевс-
кого была совершенно иным миром, нежели тот, в котором
вырос Уитмен. Но, признав и воздав должное всем факторам,
определяющим развитие как характера, так и темперамента
художника, я вновь обращаюсь к проблеме вйдения. Оба об-
ладали пророческим складом, оба несли миру послание. И оба
смотрели на мир прямо! Не забудем также, что они не отделя-
ли себя от мира. От Уитмена исходит богоподобная широта, у
Достоевского напряжение и острота достигают почти сверх-
человеческой степени. Но один уповал на будущее, а другой —
на настоящее. Для Достоевского, как для многих других рус-
ских в девятнадцатом веке, характерно эсхатологическое
мышление: у него был мессианский склад. Уитмена, прочно
укорененного в вечном настоящем, в водовороте вечного по-
тока, почти не волнуют судьбы мира. Он часто говорит сер-
дечным и добродушным тоном, словно готов обнять всех лю-
дей. В глубине души он уверен, что в мире все хорошо. Он зна-
ет и больше. Он знает: если с миром что-то неладно, то суе-
титься бесполезно. Он знает: единственный способ наставить
мир на истинный путь, если можно так выразиться, состоит в
том, чтобы каждый живущий сначала сам встал на истинный
путь. Любовь и сострадание к шлюхам, нищим, изгнанным и
немощным избавили его от необходимости выявлять и изу-
чать социальные проблемы. Он не проповедовал никаких
догм, не прославлял ни одну Церковь, не признавал никаких
посредников. Он жил на вольном воздухе, следуя за порыва-
ми ветра, отмечая смену времен года и наблюдая за револю-
циями в небесах. Ему не нужно было явное поклонение боже-
ству — он просто пел осанну каждому наступившему дню. Я
знаю, у него были свои трудности. Ему приходилось мучиться
и страдать, преодолевать испытания. Вероятно, переживал
он и моменты сомнения. Но в творчество свое их не допус-
кал. Он остается не столько великим демократом, сколько
Г0НР*1ИИ/1лгр
К1ШПСвиМО£ЮКИЗНИ
254
жизнерадостным и великодушным космократом. От него вея-
ло несокрушимым здоровьем и жизненной силой. Именно здесь,
вероятно, я подхожу к самому главному. (У меня нет намере-
ния сравнивать физические особенности этих двух людей —
противопоставлять неутомимого бродягу эпилептику.) Я го-
ворю о здоровье и жизненной силе, которые исходят от его
языка, а стало быть, от его внутренней сущности. Делая на
этом упор, я хочу показать, что именно свобода от культур-
ных обязательств, отсутствие интереса к раздражающим про-
блемам культуры, вероятно, во многом способствовали это-
му тонизирующему свойству его поэзии. Он был избавлен от
тех посягательств, жертвой которых время от времени ста-
новится большинство европейских деятелей культуры. Уит-
мен, казалось, не замечал бедствий своего времени. Он жил
не в какую-то определенную эпоху, а в состоянии духовной
полноты. Европейцу гораздо труднее сохранить подобное
«состояние», даже если ему удается достичь его. Он подвер-
гается нападениям со всех сторон. Он должен быть за или
против. Он должен принимать участие. Для него почти не-
возможно стать «гражданином мира»: в лучшем случае, он
может быть «хорошим европейцем». Здесь тоже трудно — но
все же возможно оказаться над melee*. Кажется, в Европе
такого шанса уже — нет.
Удалось ли мне ясно выразить то, что я имею в виду? Я
говорил о полноте жизни и ее отражении в литературе. Боль-
ше всего меня волнует полнота мира. Уитмен ближе «Упани-
шадам», Достоевский — Новому Завету. Наваристый европей-
ский бульон культуры представляет собой один вид полноты,
полновесная руда американской повседневности — другой.
При сравнении с Достоевским Уитмен в каком-то смысле ка-
жется пустым. Но это не пустота абстракции. Это, скорее, бо-
жественная пустота. Это свойство невыразимой пустоты, из
которой рождается хаос. Пустота предшествует творению.
Достоевский являет собой хаос и плодородие. Человечество
у него подобно омуту в кипящем водовороте. В нем есть все,
что питает многие устремления человечества. Чтобы сделать
эти устремления приемлемыми, он должен был создать — ос-
* Рукопашной схваткой (фр.)-
«МИГИ В МОЕЙ жизни
гсгнп!4д, .
i- |У1и/1/юр
ess
мелимся на такое слово — Бога. Для себя? Да. Но также и для
всех других мужчин и женщин. А особенно для детей этого
мира. Достоевский не смог бы жить один — независимо от
того, сколь совершенна его жизнь или жизнь мира. Тогда как
Уитмен, думаю, смог бы. Но именно Уитмена называют вели-
ким демократом. Он и был им, конечно. Был, ибо сумел стать
самодостаточным... Какой простор для спекуляций может дать
эта мысль! Уитмен всего достиг, а Достоевский лишь бьет кры-
лами, чтобы подняться в небеса. Но здесь и речи нет о том, кто
кого превосходит, кто выше и кто ниже. Один солнце, второй,
если хотите, звезда. Лоуренс где-то говорил о Достоевском,
стремившемся достичь луны своего существа*. Типичный для
Лоуренса образ. За ним лежит тезис, который Лоуренс стре-
мился утвердить. У меня таких корыстных намерений нет: я
принимаю обоих — и Достоевского, и Уитмена — как по сути,
так и по форме. Я поместил рядом эти два светила лишь для
того, чтобы подчеркнуть некоторые различия. Один излучает,
по моему мнению, свет человечности — а его считают фанати-
ком, неким демоническим существом; от другого исходит хо-
лодный свет космоса — и при этом его считают братом всех
людей, человеком из самой гущи жизни. Оба они дарили свет, и
это самое главное. Достоевский весь страсть, Уитмен весь со-
страдание. Если хотите, это разница в напряжении. От творче-
ства Достоевского возникает впечатление, что ангел и демон
идут рука об руку — они друг друга сопровождают и терпимы
друг к другу. В творчестве Уитмена подобных персонажей не
найти: здесь человечество предстает таким, как оно есть, а
Природа — грандиозной и вечной, здесь дышит великий Дух.
Я часто упоминал знаменитую фотографию Достоевс-
кого, которую изучил много лет назад: она висела в окне од-
ной книжной лавки на нью-йоркской Второй авеню. Для меня
это всегда будет подлинный Достоевский. Человек из народа,
страдавший ради него и вместе с ним. Вечный moujitf*. И не
важно, был ли этот человек писателем, святым, преступником
* «Подобравшийся ближе к солнцу - это вождь, аристократ среди
аристократов. Или тот, кто, подобно Достоевскому, подобрался ближе к луне
нашего небытия» (примеч. автора).
“ Русское слово в оригинальном тексте (примеч. перев.).
книги В МОЕЙ ЖИЗНИ----------------2^
или пророком. Он поражает своей универсальностью. Что же
касается Уитмена, то всем известная его фотография, кото-
рую я долго отождествлял с самим его существом, теперь для
меня такого значения не имеет.
В книге Поля Жамати об Уитмене* я нашел его фото-
графию, сделанную в 1854 году. Ему было тогда тридцать пять
лет, и он лишь недавно осознал свое предназначение. У него
взгляд восточного поэта: я почти готов сказать — «мудреца».
Но в выражении глаз есть нечто такое, что не свойственно
мудрецу, а именно — налет меланхолии. Во всяком случае, мне
так кажется. Он еще не превратился в румяного бородатого
барда со знаменитой фотографии. Однако это красивое и
примечательное лицо, а в глазах затаилось глубокое сомнение.
Но, если я осмелюсь судить по одной лишь фотографии, в этих
голубых глазах уже есть проблеск отдаленного звездного све-
та. Этот «сокровенный» взгляд, схваченный фотографом, кон-
трастирует с твердой линией губ, которая создает впечатле-
ние, будто мир для него — нечто «чуждое», будто он явился с
небес или из потусторонней сферы с целью пережить беспо-
лезный для него опыт здесь, внизу. Это странное суждение, я
знаю, и подкрепить мне его нечем. Обычная интуиция, вспыш-
ка в голове. Но мысль эта преследует меня, и именно она —
независимо от того, справедливо это или нет — изменила мои
представления об Уитмене, о его взглядах на мир и его отно-
шении к миру. И возникает конфликт с тем образом, который
я неосознанно хранил, а именно: с образом гениального чело-
века из толпы. Этот новый образ Уитмена запечатлен за шесть
лет до начала нашей Гражданской войны, которая была для
Уитмена тем же, чем Сибирь для Достоевского. В этом взгля-
де 1854 года я угадываю его безграничную способность делить
страдания своих собратьев: я понимаю, почему он ухаживал
за ранеными и почему судьба, говоря другими словами, не вло-
жила ему в руку саблю на поле битвы. Это взгляд ангела-хра-
нителя, который также поэт и провидец.
* Поль Жамати. Уолт Уитмен. Париж: Эдисьон Сегер, 1949.
Именно эта фотография (из коллекции Харта Крейна) украшает
фронтиспис книги «Уолт Уитмен: Исцелитель ран» в репринтном издании
1949 года (Нью-Йорк: Бодли-Пресс). Первым издателем был Ричард М. Баки,
предисловие написал Оскар Карджилл (примеч. автора).
------книги в МОЕЙ жизни---------------957
Я могу и дальше рассуждать об этой примечательной
фотографии 1854 года — кстати, Жамати не считает ее самой
лучшей и отдает предпочтение другой. Я только что разгля-
дывал эту фотографию — дагерротип, послуживший основой
для гравюры на стали и украсивший фронтиспис первого из-
дания «Листьев травы». С моей точки зрения, ничего особен-
ного в ней нет — тысячи молодых американцев того времени
могли бы сойти за такого Уитмена. Но меня поражает, что один
и тот же человек может выглядеть совершенно разным на двух
фотографиях, сделанных в одном и том же году!
В поисках точного описания физического облика Уит-
мена я обратился к книге его друга, канадского врача Ричарда
Мориса Баки*. К сожалению, это описание Уитмена в шести-
десятилетием возрасте. Тем не менее вот что говорит Баки:
«Очень высокие надбровные дуги — большое расстояние меж-
ду зрачками и центральной точкой бровей. [Именно эта осо-
бенность первой бросается в глаза.] Сами же глаза — голубые
и не слишком большие: в сущности, они кажутся, скорее, ма-
ленькими для столь массивной головы и широкого лица; они
туманные, пасмурные, глубокие и не слишком выразительные
— выражение добродушное, спокойное, уравновешенное...
Щеки круглые и мягкие. На лице никаких следов тревоги,
усталости или возраста... На моей памяти, взгляд его никог-
да не выражал — пусть даже мимолетно — презрение или ка-
кое-нибудь дурное чувство. Никогда он ни над кем и ни над
чем не насмехался, не проявлял ни малейшего опасения или
беспокойства, хотя при мне он не раз оказывался в обстоя-
тельствах, которые пробудили бы и то, и другое у большин-
ства людей». Баки подчеркивает «ярко выраженный розовый
цвет» его тела и заключает так: «Я никогда не видел более
благородного лица».
Те несколько страниц, которые Баки посвятил Уитме-
ну в своей книге, дали мне куда больше, чем полновесные тома
«профессоров от литературы», избравших его «объектом ис-
следования». Но, прежде чем я приведу некоторые из наибо-
лее замечательных суждений, позвольте мне сказать следую-
* «Космическое сознание». 13-е издание. Нью-Йорк: Э.П.Даттон и
С°, 1947 (примеч. автора).
9 «Книги в моей жизни»
книги а моей жизни
258
щее: размышляя над дуализмом Уитмена, я совершенно упус-
тил из виду, что он родился под знаком Близнецов и был, ве-
роятно, самым лучшим и полным воплощением этого типа
среди всех, кто жил на земле, — как Гёте был величайшим воп-
лощением Девы. Баки уделил много внимания старой и новой
личности Уитмена, которому удалось их примирить. Подчер-
кивая внезапное изменение самой его сущности, произошед-
шее на тридцать четвертом или тридцать пятом году жизни,
он говорит: «Мы всегда ожидаем найти и находим различия
между ранним и зрелым творчеством одного и того же чело-
века... Но в случае с Уитменом (как и с Бальзаком )за абсолютно
ничтожными сочинениями сразу (и — по крайней мере в случае
Уитмена — без практики или обучения) следуют страницы, на
которых огненными письменами начертано: ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ.
Страницы эти украшены не только шедеврами, но и такими
жизненно важными изречениями, каких за всю историю рода
человеческого появилось не больше десятка...»
Перехожу теперь к наблюдениям, которые кажутся
мне особо интересными и значительными:
«По ходу наших с Уитменом бесед того вре-
мени он всегда отрицал возвышенный характер сво-
их устремлений или своих стихов. Если верить его
словам, они были простыми и обычными. Но, вду-
мываясь в эти слова и постигая их подлинный смысл,
я приходил к выводу, что простое и обычное в его
понимании включает идеальное и духовное».
Он сказал мне однажды (забыл, по какому поводу):
«Я вообразил обычного человека в обычных обстоятельствах,
чья жизнь тем не менее является великой и героической».
Прошу вас это запомнить! Мы вскоре к этому вернем-
ся. Это колоссально важно.
«Он редко читал книги с какой-то определен-
ной целью: чтение его было таким же (внешне) бес-
системным, как и все, что он делал, — иными слова-
ми, у него не было вообще никакой системы.
* Курсив мой (примеч. автора).
Г0НРШтлор_______1ШИП1АМО£1ПКИЗШ1_______________g5Q
Читал он только на английском, однако мне
кажется, что он знал французский, немецкий и ис-
панский гораздо лучше, чем желал признаваться.
Если же принимать на веру его собственные слова,
то он был почти полным невеждой в любом вопросе.
Возможно, нет человека, которому бы нра-
вилось так много и не нравилось так мало, как Уолту
Уитмену. Казалось, его очаровывало в природе все;
казалось, ему нравились все виды и звуки как в доме,
так и на открытом воздухе. Создавалось впечатление,
что ему нравятся все люди (и я уверен, что они ему
действительно нравились) — и мужчины, и женщины,
и дети (хотя при мне он никогда не говорил, что ему
кто-то нравится). И все, кто его знал, чувствовали, что
они ему нравятся — и другие люди нравятся тоже...
Особенно он любил детей, а дети в свою оче-
редь любили его и доверялись ему сразу.
Старые и молодые покорялись его обаянию,
которое нельзя описать — а если описать, так не по-
верит никто, кроме тех, кто знал его или лично, или
по «Листьям травы». Лишь осознав это обаяние (ско-
рее физиологическое, чем психологическое), мож-
но разгадать тайну человека, который умел так воз-
действовать не только на людей благополучных, но
и на больных и увечных.
Он был скорее молчалив... Никогда он при
мне не вступал в спор или в полемику. И он никогда
не говорил о деньгах. Он всегда оправдывал — порой
шутливо, а порой вполне серьезно — тех, кто резко
отзывался о нем или его сочинениях, и мне часто
приходило в голову, что он даже радуется нападкам,
клеветам и обвинениям своих врагов. Он утверждал,
что критики его правы, что друзья видят его иным,
чем он есть на самом деле, и что книга его, с точки
зрения недоброжелателей, заслуживает всех тех га-
достей, которые были сказаны, — сам же он, несом-
ненно, заслуживает даже еще больших оскорблений...
Он как-то сказал: «...В конце концов, главный
урок состоит в том, что никакие грандиозные тво-
9*
книги в моей жизни
260
рения природы — будь то Альпы, Ниагара, Йосеми-
те94 или что-то другое — не превосходят по красоте
или величию обыкновенные восход и закат, землю
и небо, обычные деревья и траву». Мне кажется, что
именно в этом суть его учения: жизнью своей и тру-
дами он утверждал, что обыденное является самым
великим из всего, что существует на свете; что нео-
быкновенное ничем не лучше, не краше и не ярче
заурядного; что по-настоящему стремиться нужно не
к обладанию тем, чего у нас сейчас нет, но следует
просто открыть наши глаза и сердца, чтобы насла-
диться тем, что все мы имеем.
Он никогда не отзывался презрительно ни
об одной нации или классе, ни об одной историчес-
кой эпохе — даже о феодализме, ни об одном ремес-
ле или занятии. Не отзывался плохо даже о живот-
ных, насекомых, растениях или же неодушевленных
предметах, равно как ни о каком законе природы или
последствиях этих законов — таких, как болезнь,
уродство, смерть. Он никогда не жаловался и не вор-
чал ни на что — будь то погода, боль, недомогание
или что-нибудь еще. В разговорах он никогда не упот-
реблял — в какой бы компании и при каких бы об-
стоятельствах ни находился — таких слов, которые
можно было бы счесть грубыми (в стихах он, разу-
меется, использовал слова, которые можно было бы
счесть грубыми, хотя на самом деле ни одно из них
таковым не является)... Он никогда не ругался, да и
не смог бы, потому что никогда на моей памяти не
говорил злобным тоном и, похоже, никогда не злил-
ся. Никогда он не выказывал страха и, мне кажется,
не испытывал этого чувства вообще...»
А теперь я приведу один фрагмент из прозы Уитмена,
который тесно связан с другим, который я просил запомнить
выше. Баки говорит, что «это пророчество о грядущей расе
людей». Как бы там ни было, признаюсь вам, дорогой Леден,
что считаю этот фрагмент не только ключом к философии
Уитмена, истинным ее ядром, но также — и здесь я вновь про-
-----КНИГИЛМОЕЙЖИЗНИ--------------
шу вас не обвинять меня в эгоцентризме — выражением моего
зрелого взгляда на жизнь. Я даже пойду дальше — вот тут вы
действительно можете удивиться — и скажу, что подобный
взгляд на вещи кажется мне истинно американским или, если
выразиться иначе, представляется заветной перспективой,
которая вдохновляла не только лучших наших соплеменни-
ков — его чувствуют и понимают так называемые «простые
люди». И если я прав, если этот широкий, свободный, гени-
альный взгляд на жизнь принимается (пусть даже неосознан-
но) как высшими, так и низшими слоями американского об-
щества, то мы можем надеяться, что на этом континенте ро-
дится новая порода человека, мы можем надеяться на появле-
ние новых небес и новой земли. Но позвольте мне привести
наконец, это высказывание...
«Должным образом поддержанная и воспи-
танная раса, взращенная в здоровых природных ус-
ловиях, а также в условиях внутренней гармонии и
активности, возможно, найдет, благодаря этим усло-
виям и пользуясь ими, достаточный стимул, чтобы
просто жить. И в своих отношениях с небом, возду-
хом, водой, деревьями и прочими обычными веща-
ми, которым несть числа, а также в самом факте
жизни познает и обретет счастье — Бытие, насыщен-
ное таким ежесекундным восторгом, что рядом с ним
померкнут радости, дарованные богатством, развле-
чениями и даже интеллектуальным наслаждением,
эрудицией или пониманием искусства».
Вы можете назвать меня самонадеянным, ограничен-
ным, до абсурда патриотичным, но я настаиваю на том, что
смысл этого отрывка, его отличительные черты, его всеобъ-
емлющий (и одновременно аннигилирующий) характер явля-
ются истинно американскими. Я сказал бы, что именно на этой
скале — временно забытой — была основана Америка. Ибо эта
мысль— прочная скала, твердая основа, а не эфирная абстрак-
ция, созданная интеллектом. Высшие представители челове-
ческого рода верили в эту основу и отстаивали ее, хотя их соб-
ственные размышления могли прискорбным образом откло-
няться в сторону и принимать ущербную форму. Эта основа
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
262
кажется мне более истинной и ценной потому, что речь идет
о судьбе обычного человека, каждого человека, а не только
немногих «избранных». Я всегда считал «избранных» предте-
чей этой грядущей расы. Если смотреть с исторической точ-
ки зрения, они являют собой вершины разнообразных пира-
мид, возводимых человечеством. Если смотреть с точки зре-
ния вечности — а разве мы не стоим всегда лицом к лицу с веч-
ностью? — они являют собой зерна, из которых образуется
основа для новых, грядущих пирамид. Мы всегда ждем рево-
люцию. Истинная революция происходит постоянно. И на-
зывается этот более глубокий процесс эмансипацией — или,
говоря другими словами, самоосвобождением. Что из Уитме-
на процитировал Фор? «Мир полон лишь для того, кто полон
сам». Нужно ли добавлять, что подобным людям правитель-
ство не нужно. Правительство — то есть отречение от самого
себя и от своих неотъемлемых прав — существует только там,
где живут неполные люди. Новый Иерусалим могут постро-
ить только свободные личности. Образовавшие сообщество.
Это и есть «совершенный коллектив». Увидим ли мы это когда-
нибудь? Эта грядущая реальность доступна пока лишь нашему
мысленному взору.
«Дзен есть повседневная жизнь» — подобное изрече-
ние вы найдете в любой книге на эту тему. «Нирвана достижи-
ма сейчас» — подобное изречение вы также найдете в любой
книге на эту тему. Слово «достижима» не вполне здесь подхо-
дит, ибо во всех таких высказываниях предполагается нечто,
подлежащее реализации в ближайшем будущем... Как схожи с
Дзен слова Уитмена: «Является ли рождение счастьем? Ровно
таким же, как и смерть».
В качестве резюме к этим страницам Уитмена Баки
высказывает среди прочих следующую мысль:
«Ни один из живших на земле людей не об-
ладал столь абсолютным чувством вечной жизни.
Страх перед смертью отсутствовал. Был ли
он здоров или болен, этот страх в нем никак не про-
являлся, и есть все основания полагать, что он его
не испытывал.
У него не было чувства греха».
ГЙНРШтлер
книги^моеЮшшш
А как же быть со Злом ? Я вдруг слышу голос Достоевс-
кого. Если есть Зло, не может быть Бога. Не эта ли мысль не-
отступно преследовала Достоевского? Кто знает Достоевско-
го, знает и о муках, вызванных этим конфликтом. Но усомнив-
шийся во всем мятежник ближе к концу умолкает — умолкает в
силу великодушного примирения с жизнью (а не «самоотре-
чения», как считает Янко Лаврин).
«Любите все создание Божие, и целое, и каж-
дую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий
любите. Любите животных, любите растения, люби-
те всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну
Божию постигнешь в вещах».
(Старец Зосима, второе «я» Достоевского.)*
А как же быть со Злом ?
Уитмен ответил на это, и не один раз, а многократно:
«Говорю вам, что зла, в сущности, нет».
Через двадцать лет после того, как Уитмен начал но-
вую жизнь, вступив, подобно Лао-Цзы, Будде, Иисусу, на тро-
пу, чтобы самому стать тропой, он подарил нам поистине ре-
волюционное стихотворение «Молитва Колумба» — собствен-
но, как говорит Баки, свою молитву, где в двух бессмертных
строках описал снизошедшее на него озарение:
«Свет необычайный, неизреченный, излуча-
ющий истинный свет
За пределами знаков, описаний, языков».
Он представляет себя на смертном одре — здоровье
его, по мирским стандартам, находится в плачевном состоя-
нии. Кажется, будто Бог оставил его или наказал. Усомнился
ли Уитмен? Ответ дан в двух заключительных строках выше-
упомянутого стихотворения. Баки описывает этот момент так:
«Что скажет он Богу? Он говорит, что Господь знает его вдоль
и поперек, поэтому он хочет предать себя в руки Господа».
Могло ли зародиться хоть малейшее сомнение в душе челове-
‘ «Братья Карамазовы»: часть вторая, книга шестая («Русский
инок»). Цит. по: Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч. Т.14. Л., 1976. С.289 (примеч.
перев.).
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
264
ка, который написал: «Чувствую и знаю, что смерть вовсе не
конец, как мы думаем, а, скорее, истинное начало. И ничто не
исчезает или не может быть потеряно, не исчезают равно ни
душа, ни материя».
С этой неизменной жизненной позицией резко кон-
трастируют те вопросы и сомнения вплоть до полного отри-
цания, которыми заполнены сочинения Достоевского: выра-
жая их посредством своих разнообразных персонажей, он
ясно показывает, как терзает его проблема уверенности. В
некоторых аспектах Достоевский напоминает Иова. Он опол-
чается на Творца и на саму жизнь. Обратимся вновь к Янко
Лаврину: «Не в силах принять жизнь как данность, он прини-
мает ее как проблему». И сразу же следует дополнительное
разъяснение: «Жизнь как проблема должна обладать смыслом,
который удовлетворил бы наше рациональное и иррациональ-
ное «я». На определенной стадии смысл жизни даже важнее,
чем сама жизнь. И можно отказаться от жизни, если смысл ее
не отвечает высочайшим запросам нашего сознания».
Несколько недель назад, разбирая свои бумаги, я на-
ткнулся на вырезку из журнала «Пепес» (Лондон, 1937 год). Это
была статья Гуткинда об Иове. Перечитав ее, я был просто ог-
лушен. Уверен, что не сумел ухватить суть его слов, когда впер-
вые их прочитал в 1937 году и не поленился сохранить для себя.
Я упоминаю об этом сжатом и очень содержательном эссе по-
тому, что в нем Туткинд дает такое решение проблемы, которое
никогда не встречалось мне прежде. Естественно, оно связано
с моими предшествующими замечаниями о Достоевском.
«В Книге Иова, — говорит он, — Бог больше не измеря-
ется миром, порядком или беспорядком в мире. Но мир изме-
ряется Богом. Отныне Бог — мера вещей (как свет у Эйнштей-
на). И это радикально меняет мир. Книга Иова приводит нас
к более глубокому пониманию мира». Далее он объясняет, что
Книга Иова решительно порывает с христианской концепци-
ей греха, равно как доктрина перевоплощения с ее понятием
кармы — иными словами, с представлениями о том, «что вся-
кий страдает по грехам своим».
«Страдание — это не уплата долга, — говорит
он, — но, скорее, бремя ответственности. Иову не
-----КНИГИ а МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
нужно было отвечать за совершенные им грехи. Он
взвалил на себя ужасную проблему страдания [за-
метьте, как все это связано с Достоевским]. Вопрос,
который он пытается разрешить, — это фундамен-
тальный вопрос мироустройства, сражение между
Богом и Сатаной... Это вопрос о том, есть ли у мира
смысл или он лишен смысла. Благо ли мир или зло?»
И так далее. Гуткинд замечает en passant*, что в конеч-
ном счете Иову все было возвращено — богатство, здоровье и
дети. «Иов не погибает, как греческие герои».
Затем, пикируя в самую суть проблемы, он говорит:
«Но давайте спросим вместе с Иовом: Кто направляет слепую
Судьбу? И что это за странная сфера, где Бог оставляет все на
милость случая?» Он подчеркивает, что ответ Бога Иову — это
не ответ на крик его души. Бог отвечает Иову, космологичес-
ким, по словам Гуткинда, образом. «Где был ты, человек, ког-
да Я полагал основания земли?» Вот что отвечает Иову Бог.
Гуткинд говорит, что «в космосе все подчинено закону. Любая
вещь уравновешивается другой... Все сбалансировано». При-
рода — это царство Судьбы, утверждает он. Иов, пытаясь по-
нять замысел Бога, «считает Бога некой разновидностью при-
чины, некой природной силой». «Но, — добавляет Гуткинд, —
Бог являет собой не только принцип, согласно которому мож-
но объяснить вселенную или наделить ее смыслом. Это еще и
Бог теологов — абстрактный Бог».
«В космосе человек и Бог никогда не пребы-
вают вместе. Пантеистическая идея, что Бог присут-
ствует в природе везде, послужила одной из причин
упадка концепции Бога... Ничто не обладает соб-
ственной реальностью. Природа во всем относитель-
на. Каждое явление входит составной частью в не-
описуемо сложную паутину отношений. Согласно ев-
рейской традиции, Авраам искал Бога в космосе. Но
не нашел его там. И, поскольку не мог его там най-
ти, вынужден был искать Бога в том месте, где Он
явился, а именно: в разговоре с Богом».
* Мимоходом (фр.).
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
Затем следует то, к чему я постепенно подготавливал:
«Всегда можно вести себя так, будто ника-
кого Бога не существует! Мы не можем объяснить
тайну божественной природы — это было бы кон-
цом науки. Мы не можем ждать в трудную минуту
помощи от Бога — это было бы концом человечес-
кой инициативы. Чем меньше прибегаем мы к идее
Бога для объяснения мира или нашей собственной
жизни, тем явственнее предстает нам Бог. Именно
в этом состоит урок Книги Иова, выраженный в
вопросе Господа: «Где был ты, когда Я полагал ос-
нования земли?» Или даже: «Кто положил меру ей,
если знаешь?»
Об Уитмене часто говорят, что у него было раздутое
«я». Уверен, что то же самое, если мы захотим внимательно
приглядеться, можно сказать о Достоевском, поскольку за его
чрезмерным смирением скрывалась столь же чрезмерная гор-
дыня. Однако мы ничего не достигнем, если будем изучать «я»
таких людей. Они вышли за пределы своего «я»: один, прой-
дя через непрестанные и почти невыносимые сомнения, дру-
гой — благодаря его неизменному и ясному приятию жизни.
Достоевский взял на себя — в той степени, в какой это воз-
можно для человека, — тревоги, муки и страдания всех людей,
особенно же, как мы хорошо знаем, непостижимые страдания
детей. Уитмен ответил на тревоги человека — не оценкою их
или изучением, а непрерывной песней любви, примирения с
жизнью, в котором уже заключен ответ. По сути, «Песня о
себе» не отличается от гимна творения.
Д.Г.Лоуренс завершает свои «Исследования по класси-
ческой американской литературе» главой об Уитмене. Это
совершенно нелепый текст: чудовищная галиматья соседству-
ет в нем с замечаниями поразительной глубины. Для меня это
скала, о которую Лоуренс разбился. Он должен был в конце
концов прийти к Уитмену, и он сделал это. Он не мог воздать
ему безоговорочную хвалу — нет, только не Лоуренс. Истина
же состоит в том, что он не смог оценить этого человека. Для
него Уитмен — явление, но явление очень специфическое.
Американское явление.
книги а моей жизни
I- |У|И/1П0р
£67
Однако, несмотря на все гневные тирады и смешное
витийство, несмотря на довольно дешевые песни и танцы,
которыми открывается эссе, Лоуренс сумел сказать об Уитме-
не такие слова, которые никогда не будут забыты. Многое в
Уитмене ему удалось понять, многое он понять не смог, ибо,
если говорить честно и откровенно, он был человеком мень-
шего калибра, который так и не достиг индивидуации95. Но
суть послания Уитмена он понял и своей интерпретацией бро-
сил вызов всем грядущим толкователям.
«Суть послания Уитмена, — говорит Лоу-
ренс, — Большая Дорога. Это отпущенная на свобо-
ду душа — душа, доверившаяся собственной судьбе и
смутным очертаниям большой дороги. Это самая
смелая доктрина из всех, что когда-либо были пред-
ложены человеком самому себе».
Декларируя, что стихи Уитмена проникнуты истин-
ным ритмом Американского континента, что он ее первый
белый абориген, что он величайший, первый и единственный
американский учитель (а не Спаситель!), Лоуренс говорит
также, что Уитмен велик своей способностью изменять кровь
в человеческих жилах. Его подлинное и серьезное признание
в любви, восхищении и преклонении перед Уитменом начи-
нается с этих слов:
«Великий поэт Уитмен много значит для
меня. Уитмен, единственный человек, проложивший
дорогу вперед. Уитмен, единственный первопрохо-
дец. Единственный в своем роде Уитмен... Впереди
Уитмена — никого. Впереди всех поэтов Уитмен, пер-
вопроходец в пустыне еще не открытой жизни.
Выше него — никого».
Изливая песню собственной души, Лоуренс задыхает-
ся от восторга. Он говорит о «новой доктрине, новой нрав-
ственности — нравственности нынешнего бытия, а не спасе-
ния». Нравственность Уитмена, утверждает он, — это «нрав-
ственность души, живущей своей жизнью, а не спасающей
себя... Душа, живущая своей жизнью, воплощая собой тайну
большой дороги».
-----КНИПкВ_МО£ЙЖИЗНИ--------------£££
Великолепные слова, и Лоуренс, несомненно, произ-
нес их искренне. Ближе к концу эссе, рассуждая об «истинной
демократии», которую проповедовал Уитмен, рассуждая о том,
как она раскрывает себя, он — с какой поразительной точнос-
тью! — говорит: «Не возрастанием набожности или делами
милосердия. Вообще никакими делами. Ничем, кроме как
только собой. Душа идет вперед, не преувеличивая свою цену,
пребывая в постоянном движении и существуя не более как в
самой себе. И ее узнают, и проходят мимо или приветствуют,
по велению самой души. Если это великая душа, в дороге ее
ждет поклонение».
«Единственно богатые — великие души». Это заключи-
тельная фраза эссе и всей книги (законченной в Лобосе, штат
Нью-Мексико).
На этой ноте я завершаю свое послание, дорогой мое-
му сердцу Пьер Леден.
Биг Сур, Калифорния
10 мая 1950 года
Постскриптум
НЕ МОГУ ЗАКОНЧИТЬ ПИСЬМО НА ЭТОЙ ТОЧКЕ. ЕЩЕ
многое нужно сказать. Пусть оно примет слоновьи пропор-
ции — какая разница! Невольно я затронул некоторые точки
зрения и мнения, которые я никогда не выпустил бы на волю,
если бы не погрузился в этот неожиданный экскурс. Вы, ве-
роятно, единственный человек в Европе, который принима-
ет без дрожи или негодования все, что я говорю, и которого
я не могу обмануть или разочаровать, даже если буду действо-
вать, как полный идиот. Вы очень скромны и сдержанны в
том, что касается вас. Я о вас почти ничего не знаю. Но я
знаю, что вы гораздо крупнее, чем хотите это показать — хотя
бы в силу вашей неколебимой веры, честности и преданнос-
ти. В таком сочетании эти качества ни у кого больше не встре-
чаются.
Как бы там ни было, я собираюсь дополнить некото-
рые свои размышления, устранить «внешние» противоречия,
ухватить нити, которые оставил болтаться в воздухе. Для на-
чала позвольте мне разделаться с последним сюжетом...
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
В книге Жамати напротив страницы 65 есть фотогра-
фия Уитмена, которую я прежде никогда не видел. При пер-
вом взгляде его можно принять за молодого Линкольна. Как
указано под фотографией, ее дата не известна, но она, несом-
ненно, была сделана за несколько лет до той фотографии 1854
года, на которую я обратил ваше внимание и о которой мог бы
еще многое сказать. К слову будь сказано, упомянул ли я, гово-
ря о физическом облике Уитмена, что у него наряду с розовой
кожей, голубыми глазами, орлиным носом были черные воло-
сы, на фотографии 1854 года, как вы увидите, уже почти посе-
девшие? Вроде бы я нигде не говорил, что у него были голубые
глаза при черных волосах — сочетание, неотразимое и в муж-
чинах, и в женщинах. Иногда оно встречается у ирландцев.
Что касается Линкольна, самого непритязательного
человека, которого только можно вообразить, если верить его
собственным словам, то я обнаружил, что они никогда не об-
менялись даже словом, хотя пути их не раз пересекались. Уит-
мен относился к Линкольну с необычайным благоговением96.
В последние годы жизни он много раз присутствовал на бого-
служениях в память Линкольна — иногда даже с риском для
здоровья. Равным образом, не вызывает удивления, что Лин-
кольн отзывался об Уитмене почти в тех же словах, что Напо-
леон о Гёте. Оба они признали друг в друге человека.
Думая о правительствах, о тех превосходных прави-
тельствах, которые мы могли бы и по-прежнему можем иметь,
несмотря на все неблагоприятные обстоятельства, во время
паузы между двумя частями этого письма я невольно предал-
ся спекуляциям на тему, какой была бы Америка сегодня, если
бы сразу после окончания Гражданской войны Линкольн —
останься он жив — включил в свой кабинет таких людей из
числа мертвых и живых, как Том Пейн97, Томас Джефферсон,
Роберт Э. Ли, Джон Браун, Ралф Уолдо Эмерсон, Генри Дэвид
Торо, Марк Твен, Уолт Уитмен.
Я думаю о похоронах Уитмена, описанных Жамати,
когда последние слова произнес не кто-нибудь, а Боб Ингер-
солл. Кто бы мог подумать, что этих двоих людей соединит
смерть? И не только это, не только громадная толпа, сопро-
вождавшая погребальную процессию и заполнившая все ули-
цы, по которым она двигалась, но также и чтение над моги-
-----КНИЛИМЙОЕЙ ЖИЗНИ-----------------
лой — сначала из произведений самого Уитмена, а затем одно-
го за другим из равных ему. Что это были за люди? Будда, Кон-
фуций, Зороастр, Иисус, Платон, Мохаммед. Какой американ-
ский поэт удостоился такого прощания?
И еще великолепной судьбы — вполне объяснимой и
полностью оправданной, увенчавшей борьбу за признание,
которую Уитмен вел всю жизнь. Какой список имен, какие
люди встали на его сторону! Начать с Эмерсона, который на-
писал, получив экземпляр первого издания «Листьев травы»:
«Les Americains qui sont a I’etranger peuvent rentrer; il nous est
ne un artiste»*. Эмерсон, Торо, Баки, Карлейль, Берроуз, Уиль-
ям Дуглас О’Коннор, Хорее Траубел, Марк Твен, удивитель-
ная Энн Гилкрайст, Джон Эддингтон Саймондс, Рёскин, Жоа-
кин Миллер (калифорнийский Уитмен), оба Россетти, Суин-
берн, Эдвард Карпентер... какой список! И последний по сче-
ту, но, наверное, не по значению — Питер Дойль, водитель
омнибуса. Что касается Жоакина Миллера** — мы уже прибли-
жаемся к дому! — это был поэт сьерры, который, придя в край-
нее негодование из-за нападок на Уитмена, высказался так:
«Cet homme vivra, je vous le dis! Cet homme vivra, soyez-en sur,
lorsque le dome puissant de votre Capitole la-bas, n’elevera plus
ses epaules rondes contre les cercles du temps»***.
He забудем и еще одно значительное событие в карьере
Уитмена—его присутствие на открытии памятника Эдгару Алла-
ну По в Балтиморе. («Единственный американский поэт, отклик-
нувшийся на приглашение комитета», — говорит Жамати).
Не упустим из виду и тот примечательный факт, что,
когда сочинения его начали привлекать внимание в Европе —
особенно в Англии, что очень странно! — когда в разных стра-
нах стали один за другим выходить переводы, первый фран-
цузский перевод появился в «Провансаль»! Я считаю это счас-
тливым совпадением.
‘Американцы, живущие за границей, могут возвращаться: у нас
родился художник (фр.).
“ Его настоящее имя - Цинциннат Гейне Миллер, и родился он в
Индиане (примеч. автора).
*“ Этот человек будет жить, говорю вам! Не сомневайтесь, он будет
жить и тогда, когда ваш тамошний Капитолий уже не станет подпирать
своими плечами круги вечности (фр-Y
27 >
Г0НР^И/те7р-
А Леон Базальметт, самый преданный из биографов
Уитмена! Какой это был бескорыстный труд! Какая дань ува-
жения от Старого Света! Помню, я читал работу Базальметта
в Париже. Помню также, хотя память может меня подвести,
что именно в этот период читал поразительно разные книги:
«Исповедь» блаженного Августина и его же «Град Божий»;
«Дневник» Нижинского; «Совершенный коллектив» Эриха Гут-
кинда; «Дух дзен» Алана Уаттса; «Луи Ламбера» и «Серафиту»
Бальзака; «Смерть незаметного человека» Жюля Ромена; жиз-
неописание одного из тибетских святых — «Миларепа» и «По-
знание Востока» Поля Клоделя. (Нет, я никогда не был одинок.
В самом худшем случае я был с Богом, как где-то уже говорил.)
В Уитмене есть одна особенность, которую я недоста-
точно подчеркнул, хотя для меня она чрезвычайно поучитель-
на: я имею в виду то, как спокойно, упорно и невозмутимо он
добивался поставленной цели. Сколько он выпустил изданий
за свой собственный счет! Как сражался за то, чтобы в окон-
чательное издание вошло несколько «недостойных», иными
словами, «непристойных» стихотворений! При этом он ни-
когда не тратил времени на борьбу с врагами. Он шел вперед
решительно, уверенно, неколебимо. Его прямой взгляд вра-
гов просто не замечал. Он двигался вперед по «большой до-
роге», а со всех сторон к нему сбегались друзья, помощники,
сторонники. Они следовали в его кильватере. Посмотрите, как
он обошелся с Эмерсоном, когда последний пытался уговорить
его не включать эти «оскорбительные» стихотворения в бо-
лее позднее издание. Разве не очевидно, что Уитмен высший
из этих двоих? Если бы Уитмен капитулировал в этом деле,
изменилась бы вся картина мира. (Верно, он уступил своим
английским благодетелям, исключив спорные произведения
из английских изданий, но, я уверен, сделал так, зная, что в
конце концов добьется успеха на родине.) Невозможно пере-
оценить эту борьбу с теми силами, которые доминировали в
обществе начиная с середины и вплоть до последней четвер-
ти девятнадцатого века, что составляет самый консерватив-
ный период в нашей истории. Победа Уитмена определила все
дальнейшее развитие американской словесности. (Как это
было и в случае с «Сестрой Керри» Драйзера.) Когда настал
черед Джеймса Джойса, американский суд, словно совершая
faHP1hW----------КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ----------------272
«благородный реванш», признал автора «Улисса» невиновным.
Насколько легче было разрешить свободную продажу «Улис-
са» во втором десятилетии двадцатого века, чем предоставить
Уитмену полную свободу выражения полувеком ранее! Оста-
ется узнать, каким будет окончательный вердикт французских,
английских и американских властей относительно моих соб-
ственных спорных сочинений... Однако я затронул эту тему
не для того, чтобы поговорить о себе, а с целью показать, что
судьбой такого человека, как Уитмен, видимо, распоряжалось
некое Провидение. Этого человека, который не знал сомне-
ний, никогда не прибегал к языку отрицания, не презирал, не
поносил и не оскорбил ни одно человеческое существо, все-
гда защищали и окружали надежные друзья и верные поклон-
ники. Жамати говорит о том, с каким удивлением восприняла
нападки на откровенные стихи Уитмена Энн Джилкрайст.
«Она видит в них прославление жизни, по-
чти религиозное уважение и любовь к ней. И наи-
вно спрашивает себя: если она столь естественно
откликается на «Листья травы», то, может быть, эти
стихи были написаны специально для женщин?»
И Жамати добавляет:
«Какое свидетельство в его пользу — эта жен-
щина с великим сердцем, эта безупречная, всеми
почитаемая и обожаемая мать, которая сумела раз-
глядеть в нем нечто священное!» *
Жамати говорит о ее «naivete» **. Я бы сказал о ее «про-
ницательности». Ее мужестве. Ее величии. Ведь она была анг-
личанкой, не забудьте! Нет, даже когда Уитмен, казалось бы,
обращался «специально» к женщинам, слова его были адресо-
ваны как женщинам, так и мужчинам. Одно из величайших
достоинств Уитмена состоит в том, что он возносил равную
хвалу и женщине, и мужчине. Он считал их равными. Он вос-
певает их мужественность и женственность. Он видел, что есть
в мужчине женского, а в женщине мужского — задолго до Отто
‘ Цитата в оригинале на французском языке (примеч. перев.).
“ Наивности (фр.).
-----КНИГИАЛЛОЕЙЖИЗНИ----------------
Вейнингера98! На него клеветали именно потому, что он увидел
в каждом из нас сексуальный дуализм. Одним из немногих
примеров, когда он внес радикальное изменение в оригиналь-
ный текст, была замена на женщину вместо мужчины для того,
чтобы, как говорят, избежать подозрений в «гомосексуаль-
ных» наклонностях. Сколько мерзостей было написано по
этому поводу! Какую чушь несли психоаналитики! Любой, кто
говорит о любви, великой любви, подпадает под подозрение.
Таким же нападкам подвергались величайшие благодетели
человеческой расы. Похоже, всеобъемлющая любовь вызыва-
ет у нас отвращение. И, однако же, согласно древнейшей ле-
генде творения, изначально мужчина был бисексуалом. Пер-
вый Адам был совершенным — иными словами, гермафроди-
том. В своей глубочайшей сути мужчина всегда остается со-
вершенным — то есть мужчиной и одновременно женщиной.
Когда несколькими страницами выше я упомянул о
туманном и отрешенном выражении глаз Уитмена, у вас, наде-
юсь, не возникло впечатления, будто я считаю его холодным,
равнодушным, черствым человеком, который живет в своем
«брахманском великолепии» и снисходит до толпы лишь тог-
да, когда ему захочется! Достаточно вспомнить о годах, про-
веденных им на поле боя и в госпиталях, чтобы уничтожить
даже тень подобного подозрения. Кто еще способен на такую
жертву, такое самоотречение? Этот опыт потряс его до осно-
вания*. Он сделал гораздо больше, чем можно требовать от
человека. Не только потому, что серьезно подорвал свое здо-
ровье, хотя и эта цена очень высока. Но речь, скорее, идет об
испытании слишком тесным общением. Много говорилось о
его неизменном сочувствии. Здесь больше подходит слово со-
страдание. Впрочем, в нашем языке нет слова, способного
выразить это всеобъемлющее чувство.
Этот опыт, который, повторяю, следует сравнивать с
испытаниями Достоевского в Сибири, вызвал множество спе-
куляций. В обоих случаях это была Голгофа. Врожденное брат-
ское чувство Достоевского, природный дух товарищества Уит-
мена по велению Судьбы прошли проверку в огненном горни-
* См. страницу XVII предисловия Оскара Карджилла («Уолт Уитмен
как святой») к книге «Исцелитель ран» (примеч. автора).
-----КНИГМАМОЕЙЖИЗНИ--------------974
ле. Независимо от того, сколь велика была их человечность,
оба они не были избраны для подобного опыта. (Это не празд-
ное замечание. В человеческой истории есть прославленные
примеры людей, избранных для того, чтобы подвергнуться
ужасающему искушению или испытанию. Я думаю прежде все-
го об Иисусе и Жанне д’Арк.) Уитмен не ринулся сломя голову
в добровольцы, чтобы служить солдатом Республики. Досто-
евский вступал в «движение» отнюдь не с целью доказать свою
способность к мученичеству. В обоих случаях обстоятельства
решали за них. Но в конце концов именно это и является про-
веркой человека — как принимает он удары Судьбы! Только в
тюрьме Достоевский по-настоящему познакомился с учением
Христа. Только на поле боя, среди убитых и раненых, Уитмен
понял смысл отречения или, точнее говоря, служения без мыс-
ли о награде. Лишь героическим людям дано выдержать такие
страдания. Лишь просветленным людям дано преобразить свой
опыт в великие послания любви и благословения.
Уитмен узрел свет", воспринял озарение за несколь-
ко лет до этого решающего периода своей жизни. С Достоев-
ским дело обстояло иначе. Обоим суждено было усвоить урок,
и они усвоили его среди страданий, болезней, смертей. Безза-
ботный дух Уитмена претерпел изменения — и углубился. «То-
варищество» превратилось в более страстное принятие сво-
их собратьев. Взор 1854 года — взор человека, несколько оше-
ломленного представшим ему видением, — преобразился в бо-
лее широкий и глубокий взгляд, обнимающий всю вселенную
наделенных чувствами существ — но также и мир неодушев-
ленный. Это уже не экспрессия человека, явившегося откуда-
то издалека. Это взгляд человека, который находится в самой
гуще жизни, полностью принимает свой удел и наслаждается
им — что бы ни случилось. В этом, быть может, меньше боже-
ственного, но намного больше истинно человеческого. Уит-
мен нуждался в подобном очеловечивании. Если он, как я твер-
до верю, пережил (в 1854 или 1855 году) расширение созна-
ния, то должен был произвести переоценку всех человечес-
ких ценностей — в противном случае, он мог бы сойти с ума.
Уитмену следовало жить как человеку, а не как Богу. В случае с
Достоевским нам известно, сколь устойчивой оказалась усво-
енная им (вероятно, через посредство Соловьева) идея «че-
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ--------------
ловекобога». Достоевский, просветленный из самых глубин,
должен был очеловечить Бога в себе. Уитмен, награжденный
просветлением извне, должен был обожествить в себе чело-
века. Это взаимное оплодотворение бога и человека — чело-
век в боге, бог в человеке — в обоих случаях имело далеко иду-
щие последствия. Сейчас стало обычным утверждение, что
пророчества этих двух великих людей потеряли всякое зна-
чение. И Россия, и Америка превратились в общество глубо-
ко механизированное, автократическое, тираническое, мате-
риалистическое и безумное. Но давайте подождем! История
должна пройти весь свой путь. Негативный аспект всегда пред-
шествует позитивному.
Биографы и критики часто обращаются к этим крити-
ческим периодам в жизни и, рассуждая о «братстве» и «уни-
версальности духа», создают впечатление, будто простая бли-
зость к страданию и смерти была причиной развития этих
свойств у их героев. Однако, если я правильно понимаю ха-
рактер Уитмена и Достоевского, повлияло на них другое —
осознанное ими бесконечное расширение души. Именно души
их были затронуты — точнее, ранены. Достоевский пошел в
тюрьму не как борец за социальные права, а Уитмен явился на
поле битвы не в качестве сиделки, врача или священника.
Достоевскому пришлось жить так же, как всем его собратьям
по заключению: подобно им, он был совершенно лишен част-
ной жизни и жил, как зверь, — мы знаем это по мемуарным
свидетельствам. Уитмену пришлось стать сиделкой, врачом и
священником в одном лице, поскольку никто другой, кроме
него, такими редкими качествами не обладал. По складу ха-
рактера он никогда не избрал бы ни одно из этих занятий. Но
одинаковый животный магнетизм — или одинаковое божество
в каждом — под давлением сходных обстоятельств принудили
двух этих людей выйти за пределы самих себя*.Обычный че-
ловек, претерпев нечто подобное, вполне может до конца дней
посвятить себя заботам об обездоленных — признать это сво-
ей «миссией», которую должно исполнять. Но Уитмен и Дос-
тоевский вернулись к литературному творчеству. Если и была
у них «миссия», она включена в их «послание».
* То же самое произошло с Кабесой де Вака (примеч. автора).
_____книги а моей жизни_______________оуб
Возможно, я недостаточно четко выразился. В таком
случае, позвольте мне сказать следующее: именно потому, что
эти двое были прежде всего и в первую очередь художника-
ми, они создали особые условия, связанные с их жестоким
опытом, и поставили себя в эти условия, чтобы преобразо-
вать и облагородить этот опыт. Не все великие люди способ-
ны выдержать — как сделали эти двое — открытое соприкос-
новение души с душой. Это выходит за пределы сил челове-
ческих: быть свидетелем — не один раз, а многократно — того,
как человек расширяет свою душу. Обычно мы не заходим так
далеко со своей собственной душой. Человек может открыть
сердце, но не душу. Если человек раскрывает другому душу, это
требует такого отклика, на который, судя по всему, очень не-
многие способны. Я думаю, что в некоторых отношениях си-
туация Достоевского была тяжелее, чем у Уитмена. Своих то-
варищей по несчастью он утешал так же, как Уитмен, но при
этом всегда считался одним из них, то есть преступником.
Естественно, он думал о вознаграждении не больше, чем Уит-
мен, но чувство человеческого достоинства было утрачено им
навсегда. С другой стороны, можно сказать, что именно это и
облегчало ему миссию «ангела-хранителя». Он мог смотреть
на себя как на жертву и страдальца, поскольку на самом деле
был жертвой и страдальцем.
Но самое главное — я не должен это упустить! — состо-
ит в том, что именно к этим двоим инстинктивно и безоши-
бочно обращались измученные души вокруг. И не имеет зна-
чения, добровольно или вынужденно взяли они на себя такую
роль. Действуя как посредники между Богом и человеком (или
же в крайнем случае как ходатаи за человека), они превзошли
тех «экспертов», чью миссию исполняли. Одно качество было
присуще им обоим в равной степени — их неспособность от-
ринуть любой опыт. Именно в силу своей крайней человечнос-
ти они смогли принять на себя великую «ответственность»
страдания. Они превзошли свой удел потому, что это была
«миссия» — но отнюдь не долг или цель жизни. Поэтому все,
что произошло между ними и их собратьями по страданию,
выходит за рамки обычного опыта. Они заглянули в свою душу
и в душу других. В обоих случаях маленькое «я» сгорело дотла.
Когда с ним было покончено, уже не оставалось другого выхо-
шиюсамоЕйжизяи
Г(гнр14д.,
г пвиллзр
£77
да, как исполнять свое предназначение. Они были уже не «ли-
тераторами» и даже не художниками, а освободителями. Нам
слишком хорошо известно, как их послания взорвали струк-
туру старых средств выражения мысли. Да и могло ли быть
иначе? Вызванная ими, задуманная ими в том объеме, кото-
рый мы по сию пору не в силах охватить, революция в искус-
стве была неотъемлемой частью еще более великой задачи —
преобразования всех человеческих ценностей. Их занятие
искусством было иного порядка, чем у других знаменитых
революционеров. Это было движением из центра сути чело-
веческого существа во внешний мир, и нам только предстоит
услышать произведенное ими эхо из внешних сфер (все еще
для нас сокрытых). Но не позволим себе ни на одну секунду
поверить, что это излияние духа было тщетным и напрасным.
Достоевский погрузился в еще не ведомые человеку глубины
прежде, чем выпустить свои стрелы; Уитмен поднялся на еще
недоступные человеку вершины, но прежде настроил наши
антенны на свой лад.
Я по-прежнему не могу оставить тему пережитых ими
необычных испытаний. Мне нужно теперь подойти к ней с
другой стороны — со своей личной стороны. Здесь есть нечто
такое, что я должен обязательно прояснить...
Как вам известно, около пяти лет я работал менедже-
ром по кадрам в одной телеграфной компании. Вы знаете из
«Козерога», какова была природа и масштаб этого опыта.
Даже тупица способен понять, что подобный избыток контак-
тов к чему-нибудь да приведет. Знаю, что я особо подчеркнул
многочисленность, а также разнообразие человеческих типов
— и уделил большое внимание тем условиям жизни, которые
составляли мой повседневный удел. Бегло, как мне кажется
теперь, слишком бегло затронул я горькую тему постоянно
возникающих конфликтов между людьми. Но достаточно ли
я выразил этот аспект моего ежедневного опыта — как люди
передо мной унижались, раздевались догола, не утаивали ни-
чего, абсолютно ничего? Они рыдали, падали передо мной на
колени, хватали меня за руку, чтобы поцеловать ее. О, было
ли вообще что-то, перед чем бы они остановились? И все это
зачем ? Да чтобы получить работу или поблагодарить меня, если
они ее получили! Как если бы я был Всемогущим Богом! Как
гоь^и/тор_______книги в моей жизни___________gyg
если бы от меня целиком зависела их судьба. А я, последний
человек на земле, который пожелал бы вмешиваться в судьбу
другого, последний человек на земле, который пожелал бы
встать выше или ниже другого, который хотел бы смотреть
любому человеку в лицо и приветствовать его как брата, как
равного, я был вынужден или полагал, что вынужден, исполнять
эту роль почти пять лет. (Потому что мне нужно было содер-
жать жену и ребенка; потому что я не смог найти никакой дру-
гой работы; потому что я был ни к чему не способен и не приго-
ден, кроме как к этой случайной роли. Да, случайной! Потому
что я просил место посыльного, а не менеджера по кадрам!)
И каждый день мне приходилось отводить глаза. И я в свою
очередь чувствовал себя униженным, доведенным до отчая-
ния. Я был унижен тем, что люди считают меня благодетелем,
доведен до отчаяния тем, как постыдно человек способен опу-
ститься ради такой вещи, как работа! Правда, я сам сражался
за право стать «посыльным». Когда же был отвергнут — воз-
можно, потому что они посчитали мою просьбу несерьезной,
устремился на штурм директорского офиса. Да, я тоже прило-
жил массу усилий, чтобы получить эту вшивую, сучью рабо-
тенку мальчишки-посыльного. (Мне было двадцать девять лет.
Кажется, для такой работы возраст достаточно зрелый.) По-
скольку гордость моя была задета, я решил отстаивать свои
права. Кого они отвергли - меня? Меня, который снизошел до
самой жалкой работы на земле? Невероятно! И когда я вер-
нулся из директорского офиса в кабинет главного менедже-
ра, заранее зная, что победа в моих руках — прием в духе Дос-
тоевского! — то воображал себя высшим космодемоническим по-
сыльным, если хотите, посыльным самого Господа Бога. Я знал
не хуже слушавшего меня хитрого пижона, что о работе маль-
чишки-посыльного уже и речи быть не может. Я настолько
раздулся от важности, что, если бы этот пижон сказал, что не
собирается предлагать мне место менеджера по кадрам в от-
дел посыльных, а хочет вырастить из меня следующего пре-
зидента телеграфной компании, я бы и бровью не повел. Но,
хотя я и не стал будущим кандидатом в президенты, все же
получил больше, чем рассчитывал. Лишь превратившись в
менеджера по кадрам, когда в руках моих оказались судьбы
примерно тысячи человек, я понял, как должны звучать в ушах
генРШшер
шшпшиоеалшзни
Бога просьбы и мольбы несчастных людей. (То, что такого
Существа, каким его воображают эти бедолаги, не существу-
ет, делает эту ситуацию еще более ужасной и смешной.) Для
этих жалких «космических отбросов» — посыльных — я дей-
ствительно был Богом. Не Иисусом Христом, не Его святей-
шеством Папой, а Богом! А быть Богом или хотя бы его подо-
бием — это одна из самых разрушительных для человека ситу-
аций, которую только можно вообразить. Я прошу у Бога толь-
ко одного: пусть этим мелким тиранам, именующим себя дик-
таторами, этим глупым мышам, уверенным, что только они
способны управлять миром, будет позволено сыграть ту роль,
для которой эти идиоты считают себя предназначенными свы-
ше! Почему бы нам, гражданам земли, знающим их крайнее
самодовольство и глупость, не предоставить им на краткое
время полную и неограниченную власть? Эти мыльные пузы-
ри, надувшиеся от претенциозности (которой мы все в какой-
то мере обладаем), лопнули бы мгновенно. Но, если мы не
желаем вверить себя даже в руки Господа — я имею в виду тех,
кто в Него верит, — то как можем мы надеяться когда-либо про-
вести столь радикальный и юмористический эксперимент?
Этот Бог, которого люди представляют с ладонью,
постоянно приставленной к уху, чтобы не упустить ни одну из
их просьб и молитв, почему он не краснеет, не морщится, не
содрогается от боли, скорби и муки, когда слышит этот отвра-
тительный кошачий концерт, который доносится с крошеч-
ной обители под названием Земля? (Ибо мы не единственный
род творения. Далеко не единственный! Ведь есть и другие
звездные миры! Подумайте о тех, что давно взорвались, и тех,
которых эта судьба только ожидает!)
Дорогой Леден, я вот что пытаюсь сказать... человека
можно лишить человеческого достоинства, если поставить его
над другими людьми, если предоставить ему возможность де-
лать то, что человек не должен делать, а именно: судить, каз-
нить и миловать — или же принимать изъявления признатель-
ности за благодеяние, которое не благодеяние вовсе, а даро-
ванное любому человеческому существу право. Не знаю, что
было труднее выносить — их бесстыдные мольбы или их не-
умеренную благодарность. Знаю только, что я страшно мучил-
ся, что больше всего на свете хотел жить моей собственной
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗНИ----------------
жизнью и никогда больше не иметь дела с этой жуткой игрой
в господина и раба. Выход я нашел в писательстве и сделал
все необходимое, чтобы вновь спуститься в пропасть. Теперь
я воистину внизу, а не наверху, как прежде. Сейчас мне прихо-
дится выслушивать то, что другие хотят, что считают хоро-
шим или дурным и прежде всего «что почем продается». Но в
этой новой роли есть утешительная сторона: занимаясь сво-
им делом, я ни у кого не вырываю изо рта кусок хлеба. Если у
меня и есть босс, то он невидим. И я никогда не молюсь ему,
как никогда не делал этого для Большого Босса.
И вот теперь, когда мне кажется, что я сделал из себя
усердного труженика, что я знаю свое ремесло и могу этим
удовлетвориться, когда я смирился даже с постоянной задер-
жкой моих «гонораров», наступает черед разобраться с еще
одной грозной букой — Общественным Вкусом. Помните, я
говорил, что если бы Уитмен капитулировал в этом деле, если
бы он послушался своих советчиков, то воздвигнутое им зда-
ние было бы совершенно иным. Некоторые друзья и привер-
женцы возникают тогда, когда вы плывете в толпе, другие
сплачиваются вокруг вас, когда вы находитесь в опасности.
Лишь последние достойны наименования друзей и привер-
женцев. Странно, но единственный вид поддержки, который
хоть что-то значит, исходит от тех, кто верит в вас безогово-
рочно. От тех, кто идет за вами до конца. Малейшее сомне-
ние, малейшее колебание, малейшее отступление — и ваши
предполагаемые сторонники становятся вашими злейшими
врагами. Абсолютной преданности должно соответствовать
полное принятие. Те, кто защищает вас, несмотря на недостат-
ки, в конечном счете работают против вас. Когда вы сражае-
тесь за какого-нибудь человека, то должны брать его цели-
ком: он должен быть таким, какой он есть, и любые сомне-
ния недопустимы.
(Произошел перерыв в тридцать шесть часов. Нить
оборвалась. Но я вернусь через черный ход...)
Когда просветленная личность возвращается к миру,
когда ее видение наконец приспосабливается к тому взгляду
на мир, который всегда был присущ обычному смертному, зрач-
ки расширяются, углубляются и светлеют. Нужно время, что-
бы приспособиться вновь, чтобы опять увидеть в горах горы,
шшгмдмосалишш
281
в реках — реки. Ты не только видишь, что видишь, ты видишь
дополнительным зрением. Это сверхзрение обнаруживает
себя безмятежностью взгляда. Я бы сказал, что рот также выра-
жает это сверхзрение. Он не бывает твердо и плотно сжат —
губы всегда остаются слегка приоткрытыми. Эта безмятеж-
ность губ означает отказ от бесполезной борьбы. В сущности,
все тело дышит радостью освобождения. Чем больше оно рас-
слаблено, тем больший от него исходит жар. Все существо
становится раскаленным.
Мы знаем, как был поражен Бальзак, когда прочел у
Сведенборга о том, что бывают «одинокие» ангелы. Нет со-
мнений, это потрясающее высказывание. А разве не сказал
Уитмен, что «раньше или позже мы придем к единственной,
одинокой душе»? Да, возможно, мы вернемся к основам, к той
точке пересечения орбит, которая извечна как в человеке, так
и в Боге. И если при встрече с подобными людьми у нас воз-
никнет впечатление...
(Еще один перерыв в тридцать шесть часов — крайне
неприятный, поскольку я забыл ту мысль, которую собирался
высказать. Но она, конечно, вернется. Сегодня уже 15 мая!)
Все же, несмотря на досадные помехи, некоторые
фразы застряли у меня в подсознании, и в них ключ к утрачен-
ной мысли. Одна из них звучит так: «И faudra bien qu’un jour
on soit I’humanite»* (Жюль Ромен). А вторая (моя) так: «Червь
в яблоке. Следите за червем!» За ними следует команда отыс-
кать предисловие к книге «Взгляд назад (от 2000 к 1887 году)»,
которое написал сын Эдварда Беллами100. Книга эта —я не могу
найти издание с предисловием сына — разошлась неслыхан-
ными тиражами и почти сравнялась с Библией**. Переведена
была уж не знаю на сколько иностранных языков. Сейчас о
ней почти никто не помнит. Но несколько строк Беллами до-
стойны того, чтобы их процитировать: «Долгая и тяжкая зима
человеческого рода завершилась. Начинается его лето. Чело-
‘ Когда-нибудь мы непременно будем человечеством {фр.).
“Я только что нашел предисловие Пола Беллами. Вот его слова:
Книга «Взгляд назад», впервые опубликованная зимой 1887—1888 года,
завоевала всеобщее признание и в середине девяностых говорили, что ни
одно сочинение американского автора не расходилось такими тиражами, за
двумя исключениями — «Хижина дяди Тома» и «Бен Гур» (примеч. автора).
ГЙН|711'Ми/1лер
КНИГИ ВМОЕЙЖИЗНИ
вечество вылупилось из куколки. Впереди небеса». Эти слова
были написаны, когда девятнадцатый век еще не закончился
— ровно за пять лет до смерти Уитмена. И не слишком много
времени отделяет их от слов Уитмена: «Стихи о жизни — вели-
кие стихи, но должны быть и стихи о смысле жизни, заклю-
ченном не только в ней самой, но и за ее пределами».
Червъ в яблоке... Думаю, где бы и когда бы ни появился
этот червь, его нужно приветствовать как знак новой жизни.
Нам следовало бы назвать его «ангел-червь». В сущности, нет
такой вещи, как литература, нет искусства, религии, цивилиза-
ции. Даже человечества нет. В сущности, нет ничего, кроме
жизни, жизни, возвещающей о себе множеством непостижи-
мых способов. Жить, быть живым означает принимать участие
в тайне. Прошлой ночью я наткнулся на фразу — несомненно,
знаменитую — Гераклита, которая звучит так: «Жить означает
бороться за жизнь». Эта фраза наводит меня на размышления.
Не могу поверить, что под «борьбой» Гераклит понимает из-
вечную борьбу за существование. Не могу поверить, что он,
подобно суровым реалистам, хочет сказать, что с момента рож-
дения мы движемся навстречу смерти. Не верю, что под «борь-
бой» он понимает поддержку или защиту жизни. Должен при-
знаться, что не знаю, в каком контексте это было сказано. Но,
размышляя над этими словами, я прихожу к следующему зак-
лючению: имел это в виду Гераклит или нет, но слова его озна-
чают, что жизнь есть все, жизнь есть единственная привиле-
гия, жизнь не знает ничего и не имеет другого смысла, кроме
жизни, а быть живым означает осознанное приятие — или, вы-
ражаясь иначе, высшую веру. С момента рождения мы вступа-
ем в борьбу с неведомыми силами. Почти все, что мы прослав-
ляем, это дань памяти — памяти о нашей героической борьбе.
Мы ставим эту борьбу выше вечных перемен, прошлое и буду-
щее — выше настоящего. Но жизнь заставляет нас плыть в веч-
ном потоке. Космология — это миф о тайне творения. Отвечая
Иову космологически, Бог хочет напомнить человеку, что он
лишь часть творения, что долг его — подчиниться законам
творения или погибнуть. Когда человек высовывает голову над
потоком жизни, он начинает сознавать самого себя. А само-
сознание влечет за собой остановку и фиксацию в одной точ-
ке, как это символически выражено в мифе о Нарциссе.
-----иигшмашаш--------------------
Червь в яблоке человеческого существования — это
сознание. Оно скользит над поверхностью жизни, как вор.
Увиденное в зеркале, всё становится лишь фоном для «я».
Провидцы, мистики, визионеры вновь и вновь разбивают это
зеркало. Они возвращают человека в изначальный вечный
поток и швыряют его в воду, подобно рыбаку, опустошившему
свою сеть. В «Золотой голове» Клоделя есть такая фраза: «Mais
rien n’empechera queje meure de mal de la mort, a moins queje
ne saisisse lajoie...»* Глубокое и красивое изречение. Радость,
о которой он говорит, — это радость приятия. Другой быть не
может.
В моей работе о Бальзаке я привел множество изрече-
ний, вложенных в уста Луи Ламбера. Мне хотелось бы вновь
обратиться к ним в этом месте... «Моя задача — установить
реальное отношение между Богом и человеком. Разве не в этом
нуждается наш век? ...Человек связан со всем, что существует:
есть ли над ним нечто, с чем он также связан? Если именно он
венчает собой те неведомые преобразования, которые при-
вели к его появлению, то не он ли связующее звено между ви-
димыми и невидимыми творениями? Деятельность вселен-
ной не абсурдна: она ведет к какой-то цели, и этой целью, ко-
нечно же, не может быть общество, подобное нашему! ...Мне
кажется, что мы присутствуем при начале великого челове-
ческого сражения: все силы собраны, вот только полководца
я пока не вижу...»
Бальзак, написавший эти и другие, еще более прони-
цательные и вдохновенные строки (в «Серафите»), не оши-
бался в своем взгляде на мир. То же самое можно сказать об
Эдварде Беллами, Достоевском или Уитмене.
В этом письме я уже упоминал, что недавно получил
известие о человеке, которого в юности считал своим учите-
лем, а в этой книге описал как «живую книгу». Это Джон Кау-
пер Поуис. Вместе с письмом пришла его новая книга под на-
званием «Упрямый Кимвр». Там есть глава под названием
«Пейр Дейдни» — валлийское обозначение «Котла Возрожде-
ния». Я нашел в этой книге и особенно в этой главе столь же
* Ничто не спасет меня, и умру я от болезни смерти, если только не
познаю радость... (фр.\
генрШтор-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ------------934
поучительные изречения, как и те, которыми отличаются ука-
занные выше сочинения. Говоря о переменах, ожидающих
человечество в связи с наступлением эры Водолея, говоря о
дарованном нам «новом откровении», которое, по его словам,
«может стать первостепенным прорывом в самое сердце жиз-
ни», он утверждает следующее:
«Я пытаюсь показать, что за всем этим уга-
дывается тайная причина великой исторической
перемены, ожидающей человеческий род: и эта пе-
ремена, теснейшим образом связанная с движения-
ми небесных тел, эта перемена, означающая пере-
ход от двухтысячелетнего периода, прошедшего под
знаком Рыб, к эпохе Водолея, эта перемена, род-
ственная той, что происходит с живым телом, мед-
ленно и мучительно возвращающимся к жизни, или
же с живым младенцем, появляющимся на свет из
утробы умирающей матери, есть не что иное, как
истинная перемена сердца, о которой всегда говорили
пророки и в которую всегда верили возрожденцы —
однако эта «перемена сердца» никоим образом не
будет похожа на предписания «закона» или предска-
зания «пророков», ибо случится это совершенно ина-
че, самым поразительным и неожиданным образом,
более всего напоминающим то, что имеет место в
великом «Потоке Природы», который никогда не
прекращает своего движения и движением своим
бросает вызов не только Закону и Пророкам, но так-
же Богу и Дьяволу».
Позвольте мне привести еще несколько строк, по-
скольку они прямо касаются нас, нашего участия — или отказа
от участия — в этом новом вйдении мира, в этом новом образе
жизни.
«Никто из нас не в силах определить харак-
тер этого сокрытого течения, тайной волны, незри-
мой силы, несущей нас вперед. Наши непосредствен-
ные цели, наше непосредственное предназначение
кажутся мелкими и жалкими в сравнении с мощной
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
силой, которой мы неосознанно подчиняемся. Мы
подобны сомнамбулам: бредем вперед, убивая и ста-
новясь жертвой убийства в этом огромном мире, ус-
тремившемся из одной мыслительной атмосферы в
другую.
В старой атмосфере, откуда мы движемся
волей-неволей, независимо от того, принимаем ли
мы это слепо на веру или испытываем враждебное
смятение, виднеются смутные очертания и туманные
конфигурации исчезающих старых тотемов и табу.
В яростном отчаянии мы цепляемся за эти ускольза-
ющие призраки, но они все больше расплываются и
теряют форму по мере того, как нас уносит мимо.
Сами мы—умирающее тело, которое клонит-
ся назад, теряет упругость и слабеет, тогда как ново-
рожденный издает первый свой вопль, и этот ново-
рожденный — мы сами.
Да, чем сильнее цепляемся мы за старое, чем
громче выкрикиваем нелепые обвинения, чем ярос-
тнее проклинаем это гравитационное течение, тем
больше подчиняемся ему. «Желающего судьба ведет,
нежелающего — тащит».
Это уже не «начало великого человеческого сражения»,
как писал Бальзак, — мы находимся в самой гуще его. И Поуис
прав, когда говорит, что взбунтовалась именно человеческая
душа. Душу тошнит от трупного поклонения жизни, которому
предавалось человечество на протяжении нескольких после-
дних тысячелетий.
Есть один американский астролог, Дэйн Радьяр101, ко-
торый описал ожидающую нас перемену с большей ясностью
и проницательностью, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Мно-
гие его статьи появлялись на страницах популярных журна-
лов, посвященных астрологии. Книги же широкого распрос-
транения не получили. Если бы мы понимали суть этого глу-
бокого движения, если бы находились в согласии с ним, то
никогда не прогнали бы подобного писателя в дешевенькие
журналы. Имя Радьяра ассоциируется с «псевдонаукой» аст-
рологией, и одного этого достаточно, чтобы высказывания
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ ggg
его казались подозрительными. Так думают образованные
люди — и необразованные тоже. Я упоминаю о нем здесь толь-
ко потому, что он считает грядущую эпоху «Эрой Изобилия»»
Чаша переполнена, из нее изольется то, что оплодотворит и
придаст новую силу всей земле, всему человечеству. Тайные
силы, заключенные в этом «золотом сосуде», станут достоя-
нием всех людей. Мир не идет к концу, как слишком многие
полагают. К концу приходят фетиши, предрассудки, фанатизм,
бесплодные формы поклонения, несправедливые условия
общественного договора, превратившие чудо жизни в погре-
бальную церемонию. Мы потеряем только труп жизни. С му-
мии спадут цепи, которыми она прикована к земле. Раб не
получит свободу, если просто разобьет свои кандалы. Как толь-
ко дух его освободится, он станет абсолютно свободным — и
навсегда. Все должно сгнить, прежде чем начнется новая
жизнь. Свобода должна проявиться у корней, прежде чем она
сможет стать универсальной.
Америка, как и Россия, ускорила процесс гниения и
разложения. Оба этих великих народа, словно трудолюбивые
ангелы-черви, прорывают туннель через ту самую сердцевину
яблока, чтобы совершить, не сознавая того, таинственное
жизненное преобразование. Совершенно того не сознавая,
они используют новые силы жизни для собственного уничто-
жения. Европа, которой концы и начала ведомы гораздо боль-
ше, устрашена и, можно сказать, парализована угрозой гибе-
ли, нависшей над ней из-за образа действий этих дремлющих
Голиафов. Европа осознанно хочет сохранить старое — и пред-
принимает лишь робкие, осторожные попытки примериться
к новому. Европа — не лунатик. Это усталая старуха, утомлен-
ная мудростью, но все еще не способная уверовать. Ею правят
две страсти — ужас и тревога. Если Америка похожа на плод,
сгнивший до созревания, то Европа — это ипохондрик, живу-
щий в стеклянной клетке. Все, что происходит во внешнем
мире, вызывает страх и несет угрозу для хрупкого затворни-
ка, обрекшего себя на добровольное заточение. Это изящное
и долго страдавшее существо пережило столько потрясений
и катастроф, что само слово «революция», сама мысль о «кон-
це» заставляют его содрогаться. Европа не желает верить, что
«зима жизни завершилась». Она предпочитает мороз оттепе-
ШШПШАО£йЛШ31Ш
$87
ли. Без сомнения, лед так же боится потерять свою крепость.
Но Природа, совершая свои бесконечные преобразования, не
спрашивает разрешения даже у льда и обращает его в жид-
кость. Именно это, мне кажется, и лежит в основе страха, овла-
девшего европейцем. Его не спрашивают, хочет ли он уча-
ствовать в новом, безымянном, ужасающем процессе, охва-
тившем весь мир. «Если это похоже на то, что происходит в
России, — говорит он, — если это похоже на то, что случи-
лось в Китае, Америке или Индии, мне этого не надо». В душе
он даже готов примириться со своей религией, если она по-
может ему справиться с паникой. И ужас его только увеличи-
вается при мысли, что новая жизнь обойдется без божества
и снятая с Бога ответственность будет возложена на челове-
чество в целом. Он не видит причины радоваться тому, что
новое освобождение зависит от человека. Он слишком чело-
вечен и при этом человечен недостаточно, чтобы поверить,
будто власть может исходить от человека — особенно, от
«простого человека». Он был свидетелем революций сверху
и снизу, но в обоих случаях человек показал себя зверем. И
если вы скажете ему, как это сделал Поуис, что «сейчас взбун-
товалась именно человеческая душа», для него это будет зву-
чать так: «Бог стал Врагом Творения». Он может узнать душу
в великих произведениях искусства, угадать ее движения в
подвигах героев, однако он не смеет смотреть на душу как на
изначальную мятежницу, помещенную в самое сердце вселен-
ной. Для него творение — это порядок, а все, что угрожает
порядку, идет от дьявола. Но душа стремится вырваться из-
под любой власти — даже гармонии творения. Душу искусст-
ва можно определить, но сама душа определению не подда-
ется. Мы не должны спрашивать, куда она стремится, какие
цели и задачи ставит перед собой. Мы должны подчиняться
ее велениям.
«Ничто не спасет меня, и умру я от болезни
смерти, если только не познаю радость...
Если только не наполню уста пищей вечной,
подобной спелому плоду, в который ты вонзаешь
зубы, и сок его заливает твое горло...»
Это язык души. И есть еще язык мудрости души:
-----КНИГИАМОЕЙЖИЗНИ-------------
«Это так ясно, что сразу это и не разглядишь.
Ты должен знать тот огонь, который ищешь.
Это огонь твоей собственной лампы,
И это твой рис, сваренный в самом начале
времен».
Приехав в Европу, я так возрадовался бегству из отече-
ства, что хотел остаться в Европе навсегда. «Это мое место, —
сказал я себе, — моя земля». Затем я оказался в Греции, которая
всегда была отчасти как бы вне Европы, и я подумал, что оста-
нусь здесь. Но жизнь схватила меня за шиворот и снова водво-
рила в Америку. Благодаря моему короткому пребыванию в Гре-
ции, благодаря тому, что происходило со мной в Греции, я мог
сказать — совершенно искренне тогда и, полагаю, совершенно
искренне сейчас: «В любой части мира я чувствую себя, как
дома». Для типа, подобного мне, труднее всего чувствовать себя,
как дома, именно дома. Вы наверняка это знаете и, возможно,
понимаете. Мне понадобилось бесконечно много времени, что-
бы понять, что «дом» — это условие, состояние души. Я всегда
бунтовал против мест и условий существования. Но когда мне
открылось, что «быть дома» означает быть с Господом, связан-
ный с этим словом ужас исчез. Это стало моей работой, точ-
нее, моей привилегией — чувствовать себя дома, как дома. Мне
было бы гораздо легче ощутить себя дома, как дома, в любой
точке земного шара, чем здесь, в Америке. Мне не хватает Ев-
ропы, и я тоскую по Греции. И я всегда мечтал о Тибете. Чув-
ствую, что я гораздо больше, чем американец: чувствую, что я
хороший европеец, потенциальный грек, индус, русский, ки-
таец, а также тибетец. А когда я читаю об Уэльсе и двадцатиты-
сячелетней истории самой древней человеческой расы, я чув-
ствую себя истинным валлийцем. Меньше всего я чувствую себя
американцем, хотя я, вероятно, больше американец, чем кто-
либо еще. Американца во мне, которого я признаю, одобряю и
приветствую, можно определить следующим образом: существо
коренное — абориген, чье семя и завет обрело почву в «про-
стом человеке», всей душой устремившегося к новой попытке
возвести на девственной земле «град братской любви». Это че-
ловек, которому важен не результат, а движение к нему. Пред-
назначенный не искать, а обрести. Не отрекаться, а принимать.
------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
«Что ты скажешь тому, кто придет к тебе ни с чем?»
«Выбрось это!»
Это «мондо» используется для иллюстрации следующей
мысли: «мы должны идти вперед даже из духовной нищеты, если
она используется как некое средство познать истину Дзен».
С духовной нищетой Америки, вероятно, ничто в мире
не может сравниться. И, конечно, она никогда не служила сред-
ством познать истину Дзен. Но «Песня большой дороги» была
создана американцем — и таким американцем, которого ни-
как нельзя заподозрить в скудоумии. Она рождена оптимиз-
мом и неистощимой щедростью человека, пребывающего в
полном согласии с жизнью. Она дополняет послание св. Фран-
циска Ассизского.
Идите вперед! Не останавливайтесь! Перестаньте су-
етиться!
Лоуренса испугала — нет, ужаснула — мысль, что этот
Уитмен принимает все, ничего не отвергая, живет с полностью
открытыми шлюзами, всеми шлюзами — словно некое чудови-
ще морских глубин. Но существует ли более целительный,
более утешительный образ, чем эта человеческая сеть, сво-
бодно плывущая по воле волн в потоке жизни? Куда хотели
бы вы поместить человека? В каком месте велели бы ему бро-
сить якорь и пустить корни? Разве не отведено ему божествен-
ное место — в вечном потоке?
Может ли дорога привести к концу? В таком случае,
это не большая дорога.
«Мы созданы из того же материала, что мечты». Имен-
но так и даже больше. Гораздо больше. Жизнь — не мечта.
Мечты и жизнь вступают в брачную связь, и де Нерваль со-
здал на этой основе самую запоминающуюся из своих мело-
дий102. Мечты и мечтатель составляют одно целое. Но это еще
не все. Это даже не самое важное. Мечтатель, знающий в меч-
тах, что он мечтает, мечтатель, не делающий различия между
тем, мечтает ли он с открытыми или закрытыми глазами, бли-
зок к высшей самореализации. Но человек, который перешел
от мечты к жизни, перестал грезить даже в состоянии транса
и уже не мечтает, ибо больше не голоден и не жаждет, не вспо-
минает больше ни о чем, ибо добрался до Источника, называ-
ется иначе — это Пробужденный.
10 «Книги в моей жизни»
геиРШтлер'
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
290
Дорогой Леден, на этом я мог бы завершить свое пись-
мо; оно содержит «предельное» звучание, которое означает
конец. Но я предпочитаю возобновить его и завершить на
более человеческой, более непосредственной ноте. Вы помни-
те, что я упоминал о моем палестинском друге Веселииле
Шаце: иногда мне случается навещать его во время прогулки.
Недавно, направляясь в город (Монтерей), мы стали обсуж-
дать книги, которые прочли и полюбили в юности. Мы не в
первый раз беседовали о подобных вещах. Но когда он начал
выпаливать названия всемирно известных книг, прочитанных
им на иврите — его родном языке, я почувствовал, что должен
рассказать кое-что обо всем этом вам, а через вас и миру.
Полагаю, впервые мы затронули эту тему, когда он снял
с моей книжной полки «Разочарованного» Лоти. Рядом сто-
яла еще одна книга Лоти «Иерусалим», которую он никогда
не читал, о которой никогда не слышал и которая его очень
заинтересовала. Вам, должно быть, интересно знать, что мы
часто говорили об Иерусалиме, Библии — особенно о Ветхом
Завете, о таких персонажах, как Давид, Иосиф, Руфь, Есфирь,
Даниил и т.д. Иногда мы проводили целый вечер за беседой
об этой странной, пустынной части света, где расположена
гора Синай. Порой говорили о проклятом городе Петра или
о Газе103, порой об удивительных йеменских евреях, которые
построили в Йемене (Аравия) одну из самых интересных сто-
лиц мира — Сану. Или же о бухарских евреях, обосновавших-
ся в Иерусалиме несколько столетий назад: они до сих сохра-
нили свой исконный язык, обряды и обычаи, удивительные
головные уборы и поразительно красочные наряды. Иногда
мы беседовали о Вифлееме и Назарете, которые у него ассо-
циируются с исключительно светскими впечатлениями. Или
же о Баальбеке и Дамаске — в обоих этих городах он побывал.
В конечном счете мы всегда возвращались к литерату-
ре. И вчера нас поразило его воспоминание о первой прочи-
танной книге. Как вы думаете, что это была за книга — если
учесть, что иврит — его родной язык, а родился он в Иеруса-
лиме? Я чуть в обморок не упал, услышав название «Робинзон
Крузо»! В детстве он прочел и «Дон Кихота» — также на иври-
те. Он все читал на иврите, пока не вырос и не выучил англий-
ский, немецкий, французский, болгарский, итальянский, рус-
книги а моей жизни
г <гнр1Лщ,
г 1ПИ]Ъ10р
29+
ский и, возможно, многие другие языки. (Арабский он знал с
детства. И до сих пор ругается на арабском — по его словам, в
этом отношении все прочие языки куда беднее.)
«Значит, «Робинзон Крузо» был первой книгой, кото-
рую ты прочел? — воскликнул я. — И для меня она была одной
из первых. А как насчет «Путешествия Гулливера»? Эту книгу
ты тоже должен был прочесть».
«Конечно! — ответил он. — И книги Джека Лондона...
«Мартин Иден», «Зов предков», да почти все... Но особенно я
запомнил «Мартина Идена». (Как и я. Эту книгу я долго помнил,
тогда как воспоминание о других поблекло. Многие люди при-
знавались мне в том же. Должно быть, удар попал в цель!)
Тут он начал говорить о Марке Твене. Он прочитал
также и несколько его книг. Это меня удивило. Я совершенно
не понимал, как можно передать на иврите причудливые, тер-
пкие американизмы Марка Твена. Но, кажется, перевод был
удачным*.
Вдруг он сказал:
«Но была одна толстая, очень толстая книга, которая
привела меня в полный восторг. Я читал ее два или три раза...»
Он долго пытался вспомнить название и наконец
вскричал: «Ну, конечно же, «Записки Пиквикского клуба»!»
Мы поговорили об этом, и я обнаружил, что взялся за
эту книгу примерно в том же возрасте. Вот только я так и не
смог ее осилить. Она понравилась мне куда меньше, чем «Дэ-
вид Копперфилд», «Мартин Чезлвит», «Повесть о двух горо-
дах» или даже «Оливер Твист».
«А «Алиса в стране чудес»? — воскликнул я.—Ты ее тоже
читал?»
Он не смог вспомнить, читал ли он эту книгу на иври-
те или нет, но прочел определенно, в этом он был уверен, хотя
и не мог сказать, на каком языке. (Представьте себе, что вы
пытаетесь вспомнить, на каком языке читали эту уникальную
книгу!)
*К моему изумлению, когда позднее разговор зашел о «Бэббите»,
он признался, что нашел в книге Синклера Льюиса более живую картину
Америки, чем в книгах Марка Твена. Стокгольмская королевская Академия
совершила ту же ошибку, присудив Нобелевскую премию Льюису вместо
Драйзера {примеч. автора).
10*
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
Мы прошлись дальше по списку, перекатывая на язы-
ке названия, как леденцы из кленового сиропа.
«Айвенго»?
«Спрашиваешь! Еще как\ Для меня это была великая
книга. Особенно описание Ревекки».
Я подумал, каким странным, наверное, казался этот
роман маленькому мальчику в далеком Иерусалиме. Я ис-
пытывал чувство странной радости: мне было приятно за
сэра Вальтера Скотта, который давно умер и больше не бес-
покоится о том, чем могут растрогать его книги. Я спраши-
вал себя, как воспринял бы эту книгу мальчик из Пекина
или Кантона. (Я никогда не забуду того китайского студен-
та, с которым познакомился в Париже, — мистер Цзяу, ка-
жется, так его звали. Однажды я спросил, читал ли он «Гам-
лета», а он ответил: «Вы говорите об этом романе Джека
Лондона?»)
«Айвенго» увел нас далеко в сторону. Мы не могли не
вспомнить о Ричарде Львиное Сердце и Саладине.
«Ты единственный американец, который заговорил со
мной о Саладине», — сказал Шац.
«Почему тебя так интересует Саладин?» — спросил я.
«У арабов должны быть потрясающие книги о нем, —
убежденно ответил он. — Да, я так думаю, но где они? Почему
мы раньше не говорили о Саладине? Наряду с королем Арту-
ром, это самая блистательная фигура из всех, о ком я думаю».
К этому времени я был готов к любому названию, ко-
торое он мог бы упомянуть. Меня совсем не удивило, что он
прочел «Последнего из могикан» на иврите или «Сказки ты-
сячи и одной ночи» (сокращенный вариант для детей — я сам
только его и читал!). Равным образом, не удивился я, когда
узнал, что он читал Бальзака, Д’Аннунцио104, Шницлера
(«Фрейлейн Эльза»), Жюля Верна, «Нана» Золя, «Мужики»
Реймонта и даже «Жана-Кристофа», хотя мне было особен-
но приятно услышать последнее название. («Поздравляю,
Лилик! Должно быть, ты пережил удивительные мгнове-
ния!») Ведь упомянуть эту книгу означает — для любого муж-
чины и женщины — вспомнить самые волнующие часы юно-
сти. Перешагнуть порог юности, не прочитав «Жана-Крис-
тофа», — это потеря невосполнимая.
-----КНИГИ а МОЕЙ ЖИЗНИ--------------293
«А кто написал книгу под названием «Красная роза»*? —
спросил он. — Автором был француз, я уверен».
Похоже, эта книга произвела на него глубокое впечат-
ление.
Отсюда мы перескочили к «Парижским тайнам», со-
чинениям Мопассана, «Тартарену из Тараскона» (которого он
обожал), странной повести или рассказу Толстого, где Толстой
дает два разных конца105. (Я эту вещь тоже знаю, но не могу
вспомнить название.) А затем перешли к Сенкевичу. Что за
человек! («Что за человек этот Линкольн!» — так до сих пор го-
ворят некоторые южане. Это означает: «Что за несносный,
совершенно невозможный тип!») Да, нет сомнения, любой
мальчишка, который впервые берет в руки книгу страстного
поляка, должен воскликнуть: « Что за человек этот польский пи-
сатель!» Какой это был вулкан! Такой поляк! Если бы мы в дет-
стве могли заговорить языком Амьеля, то разве не сочинили
бы ту же песню, какую пропел Амьель о Викторе Гюго? Вы
случайно не помните этот удивительный отрывок из «Задушев-
ного дневника» Амьеля? Позволю себе заметить, прежде чем
я процитирую этот отрывок, что мы обсуждали «Человека,
который смеется», который, если не ошибаюсь, производит
на молодых людей куда более сильное впечатление, чем «От-
верженные»...
«Его [Гюго] идеал — это необыкновенное,
гигантское, чрезвычайное, несоразмерное. Самые
характерные для него слова: громадный, колоссальный,
огромный, необыкновенный, чудовищный. Он умеет сде-
лать экстравагантной и странной даже натуру ребен-
ка. Единственно невозможное для него — это быть
естественным. Короче говоря, его страсть — это ве-
личие, его недостаток — это чрезмерность. Отличи-
тельная его особенность — титаническая мощь во
всем ее великолепии, но со странным оттенком ре-
бячливости. Самое слабое его место — это вкус, чув-
ство меры и чувство юмора: ему не хватает остроумия
* Вероятно, это «Красная лилия» Анатоля Франса {примеч. автора).
ГЙНРШ|/1^р
КНИГИ В МОЕЙ жизни
£94
в самом тонком значении этого слова... Ресурсы его
неисчерпаемы, и возраст словно бы не имеет над ним
никакой власти. Какие бесконечные запасы слов,
образов и идей воплотил он на страницах своих
книг — и какую груду сочинений оставил после себя!
Извержения его подобны вулкану, и, будучи неуто-
мимым тружеником, он постоянно воздвигал, разру-
шал, уничтожал и возрождал собственный мир —
творение скорее индуистского, нежели эллинисти-
ческого склада...»
По странному совпадению, наш разговор о книгах
свернул в другую сторону, обратившись к этим извергам рода
человеческого — Тамерлану, Чингисхану, Аттиле, чьи имена,
как мне стало ясно, вызывали у Шаца такую же смесь ужаса и
восторга, как у любого другого, кто читал об их кровавых дея-
ниях. Я сказал, совпадение, поскольку обнаружил у Амьеля
длинные пассажи лишь там, где речь шла о Гюго и этих трех
злодеях. Амьель описывает, как он читал «Голубой стяг». «Эту
историю рассказывает турок по имени Ойгур», — говорит он.
И продолжает так:
«Чингисхан провозгласил себя бичом Божьим, и он
действительно создал величайшую в истории империю, кото-
рая простиралась от Синего моря до Балтийского, от широ-
ких просторов Сибири до священных берегов Ганга». (Мы
обсуждали как раз то, что именно Монголу удалось свершить
этот изумительный подвиг)... «Этот ужасающий ураган, заро-
дившийся на вершинах азиатских горных плато, повалил
сгнившие дубы и изъеденные червями сооружения всего древ-
него мира. Первое нападение на Европу желтолицых, широ-
коносых монголов — это исторический ураган, опустошивший
и очистивший наш тринадцатый век, низвергший — на двух
окраинах известного мира — две великие китайские стены,
одна из которых защищала древнюю Срединную империю, а
вторая была барьером, созданным из невежества и предубеж-
дений вокруг крохотного христианского мира. Аттила, Чин-
гисхан, Тамерлан должны занимать в памяти людей такое же
место, как Цезарь, Карл Великий и Наполеон. Они побудили
к действию огромные массы людей и до самых основ взболта-
-----книги В МОЕЙ ЖИЗНИ-----------—29S
ли глубины человеческой жизни; они оказали мощнейшее вли-
яние на этнографию, они оставили за собой реки крови и об-
новили облик вещей...» Чуть ниже Амьель, говоря о том, что
«обличители войны подобны обличителям грома, бурь и вул-
канов», заявляет следующее — и эти строки, должно быть, глу-
боко запали мне в душу, ибо каждый раз, когда я их слышу, они
гремят в моей душе, как набат: «Катастрофы несут повсюду
грубое восстановление равновесия: они насильно поворачи-
вают мир на правый путь». Именно последняя фраза жжет и
опаляет: они насильно поворачивают мир на правый путь.
Большое расстояние от Амьеля до сказок о бароне Мюн-
хгаузене и до книги Джерома К. Джерома «Трое в лодке» (есте-
ственно, не считая собаки!). И я поражаюсь вновь. Значит, и в
далекой Палестине другой юноша мог глупо хохотать над этим
образчиком тупого юмора! Джером К. Джером на иврите! Я не
могу опомниться. Подумать только, что эта ужасающе забавная
книга — только на одинраз\ — оказалась таковой и на иврите!
«Ты должен вспомнить... пожалуйста, постарайся! Чи-
тал ли ты «Алису в стране чудес» на иврите?»
Он очень старался, но вспомнить не мог. И тогда, по-
чесав голову, сказал:
«Может быть, я прочел ее на идише?» (Намотайте это
себе на ус!)
Как бы там ни было, он вдруг вспомнил, что первым
издателем большинства этих переводов на иврит был «Тошья»,
где-то в Польше. В тот момент это показалось ему важным.
Будто ты внезапно вспоминаешь не только название детской
книги, но и заново прикасаешься к гладкой обложке, вдыха-
ешь запах бумаги, ощущаешь тяжесть томика.
Затем он сообщил мне, что практически все русские
писатели были переведены на иврит в числе первых. «Все,
что только есть», — сказал он. Я подумал о Китае времен Сунь
Ятсена106, когда в Поднебесной произошло то же самое. И как
китайцы, вместе с Достоевским, Толстым, Горьким, Чеховым,
Гоголем и другими, проглотили Джека Лондона и Эптона Син-
клера. Это удивительный момент в жизни народа, момент,
когда в нее впервые вторгаются иностранные авторы. (И по-
думать только: маленькая Исландия читает больше перевод-
ных книг, чем любая другая страна в мире!)
^Р4Липп0р-------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
Разумеется, он читал «Трех мушкетеров», «Графа Мон-
те-Кристо» и «Последние дни Помпеи», а также «Шерлока
Холмса» и «Золотого жука» Эдгара По. Я вновь ощутил слад-
кую дрожь, когда он вдруг упомянул имя Гамсуна. Да, он читал
Гамсуна — все, что сумел достать, и все это было чистым золо-
том. («Пан», «Голод», «Виктория», «Бродяги», «Соки земли»,
«Город», «Женщины у колодца»...) О некоторых из названных
им книг я никогда не слышал. Волна сожаления захлестнула
меня, но следом сразу пришла радость от мысли, что я еще могу,
пока жив, отыскать эти неизвестные мне книги Гамсуна — даже
если бы пришлось читать их на норвежском языке!
«Я также читал многих из тех, кто пишет на идише, —
вдруг заявил он. — Читал их в переводе. Разумеется, Шолом-
Алейхема. Но Менделе Мойхер-Сфорим лучше, гораздо луч-
ше Шолом-Алейхема!»
«Ты помнишь Якоба Бен-Ами, еврейского актера? —
спросил я. — Или Израиля Цангвиля?»
«Израиля Цангвиля?» — с изумлением вскричал он.
Я рассказал ему, что читал «Дети гетто» и видел инс-
ценировку «Тигеля», которая так растрогала Теодора Рузвель-
та. Он изумленно покачивал головой.
«Могу назвать одну книгу, — сказал я, — которую ты,
держу пари, на иврите не читал».
«Что же это за книга?»
«Заклепка на дедушкиной шее»!»
«Здесь ты меня подловил», — хмыкнул он.
Затем, желая подловить и меня, он вкрадчиво произнес:
«А я знаю книгу, которую ты точно не читал. Для меня
это самая удивительная книга на свете... «Мемуары Дома Да-
видова». Много томов — восемь или десять, самое малое».
«Надо за эту книгу выпить», — предложил я.
Но вместо этого мы перешли к другой теме — «ламед-
вёвник». Согласно легенде, «в каждом поколении есть не мень-
ше тридцати шести (ламед-вав) человек, на которых снизошла
Шехина (божественный свет)».
Сделав этот крюк, мы вернулись к книге, которую он
уже несколько раз и всегда с самым пылким энтузиазмом упо-
минал: «Ингеборг», написанной немцем по имени Келлер-
ман107.
КНИГИ_аЛАО£ЙЖИЗНИ
297
«Не забудь, что он написал также «Туннель», совершен-
но потрясающую вещь в духе Жюля Верна! — напомнил мне
Шац. — Возможно, я неправильно произношу, но звучит это
именно так — «Ингеборг» или «Ингебург». Это любовная ис-
тория. И какая любовная история! Напоминает книгу «Она»,
о которой ты все время толкуешь».
«Постараюсь ее найти, — обещал я. — Запиши-ка это
название в мой блокнот».
Он записал его сразу вслед за «Робинзоном Крусо»,
«Баалъзаком» и «Зенкевитчем». (Английская орфография ему
никак не дается. Он говорит, что в ней нет логики и, черт
возьми, совершенно прав.)
«Если будешь писать обо всем этом, — сказал он, — не
забудь Иосифа Флавия. Это толстая книга о последних днях
еврейского народа...»
Но самым долгим оказалось обсуждение «Нарцисса и
Гольдмунда» — прочитанного, естественно, на иврите. Англий-
ская версия по какой-то любопытной причине получила на-
звание «Смерть и возлюбленный». Я натолкнулся на эту книгу
Германа Гессе лишь несколько лет назад. И это одна из тех книг,
которые глубоко затрагивают, волнуют художника. В ней есть
магия и великая мудрость. «Мудрость жизни», как сказал бы
Д.Г.Лоуренс. Это словно «каденция» к метафизике искусст-
ва. Это также «небесная речь», переведенная в низшую окта-
ву. В ней прославляются муки и триумф искусства. Естествен-
но, она нашла громадный отклик в душе моего друга Шаца, ко-
торый стал свидетелем возрождения искусств в Палестине —
более того, был непосредственно связан с ним благодаря дея-
тельности своего отца. Любой человек, читавший эту книгу,
должен ощутить в самом себе великое возрождение вечной
истины искусства.
Находясь под очарованием «Нарцисса и Гольдмунда»,
мы продолжили беседу: поговорили о прошлом и настоящем
Иерусалима, об арабах и о том, какие это удивительные люди
для тех, кто близко их знает, о банановой роще близ Иерихо-
на, которой некогда совместно владели его отец и Великий
Муфтий, вновь о йеменцах и их поразительном образе жизни
и, наконец, о его отце, Борисе Шаце, который основал в Иеру-
салиме Школу искусств и ремесел, назвав ее именем Веселии-
«’-"P'lfa.iep-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ----------------gQg
ла и обучив своего сына всем видам искусства — даже тем, что
существовали только в древности. Тут он вновь рассказал за-
бавную историю о том, как его отцу удалось доставить в Пале-
стину первое пианино. Плутовские подробности этого при-
ключения напомнили мне один из самых экзотических отрыв-
ков у Сандрара (кажется, в книге «Бродить по свету»), где он,
используя все ресурсы своей изумительной клавиатуры, опи-
сывает перевозку тысячи и одного предмета торговли (вклю-
чая пианино) на спинах вьючных животных, богов и людей,
которым сначала пришлось подниматься в Анды (он находил-
ся тогда в глухой южноамериканской деревушке), а затем со-
вершить долгий, от восхода до заката, мучительный переход
к морю. Это место производит на меня эффект таинственно-
го солнечного взрыва: великий раскаленный шар преобразил-
ся в огромный рог изобилия, источающий уже не жар, а не-
мыслимое количество самых невероятных предметов — и опо-
рожнил его некий супергравитационный Крис Крингл где-то
у черта на куличках!
Во всех этих разговорах магическим для меня было
слово Иерихон108. Для Шаца это прекрасный зимний курорт
ниже уровня моря, куда из Иерусалима спускаются, словно
скользя на санках. Для меня это не только «стены» и звук тру-
бы, но также незаметная деревушка в Лонг-Айленде, куда я
мчался по Иерихонскому шоссе из Ямайки — на полной ско-
рости, чтобы как следует подготовиться к тренировке с од-
ним из знаменитых профессионалов, прославившихся в шес-
тидневной велогонке. Какие разные ассоциации вызывают у
людей одни и те же названия! К примеру, я едва смею сказать,
с чем ассоциируется у Шаца Вифлеем. («Всегда кишит шлю-
хами!»)
Одно из самых устойчивых впечатлений о Палестине
связано у меня с его рассказом о человеке, который вернул
иврит в число живых языков*. Несомненно, всегда есть кто-то
«первый», когда речь идет о возрождении мертвых языков.
Но кто остановится, чтобы подумать об этом первом челове-
* Элиезер Бен-Иегуда. Он также составил первый словарь иврита,
включавший примерно 50 тысяч слов (примеч. автора).
^P^iep----------КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ--------------9QQ
ке в связи с баскским, гэльским, валлийскими и другими, столь
же странными языками? (Возможно, они никогда не были
«мертвыми» полностью.) Тем не менее иврит возродился при
жизни нашего поколения — и только благодаря человеку, ко-
торый просто стал преподавать его своему четырехлетнему
сыну. Нет сомнений, что до этого прославленного мгнове-
ния было много разговоров о возрождении. Но кто-то должен
был претворить слово в дело. Такое событие всегда походит
на чудо...
У этого события есть продолжение — небольшой анек-
дот, который Шац рассказывает с таким удовольствием, что я
не могу умолчать о нем. Речь идет об одном из артистов зна-
менитой труппы «Габима», прибывшей в Палестину из России,
где иврит звучал только со сцены (и в синагоге). Вдруг этот
человек слышит, как мальчишки на улице ругаются и божатся
на древнем языке. «Теперь я знаю, что это живой язык!» — вос-
кликнул он. Эта история подтверждает мою мысль о том, что
каждый раз язык возрождается через усвоение вульгарных
элементов и включение самых простонародных оборотов. Все
питается от корней.
«Скажи мне, Лилик, — спросил я, когда мы уже при-
ближались к дому, — почему твой отец назвал свою школу име-
нем Веселиила? В честь тебя — или, наоборот, ты был назван в
честь школы?»
Он рассмеялся.
«Ты, конечно, знаешь, что это означает «в тени Гос-
подней». Но это всего лишь буквальный смысл».
Он помолчал, а затем лицо его расцвело улыбкой. Вне-
запно он разразился тирадой на иврите — и речь его звучала
как некое заклинание.
«О чем ты говоришь?» — спросил я.
«Читаю стихи из «Исхода»... о Веселииле. Он был пер-
вым скульптором, ты не знал этого? И, в сущности, больше того.
Ты мог бы назвать его первым художником. Читай Библию! Най-
ди то место, где говорится о Ковчеге Завета. Это же по твоей
части. Замысловато, поэтично, точно и бесконечно...»
На следующее утро я последовал его совету. И первое
упоминание о нашем дорогом Веселииле обнаружил в 31 гла-
ве «Исхода», которая начинается так:
reHP4»lHii/iep
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
500
«И сказал Господь Моисею, говоря:
Смотри, Я назначаю именно Веселиила, сына
Уриева, сына Орова, из колена Иудина;
И Я исполнил его Духом Божиим, мудрос-
тию, разумением, ведением и всяким искусством,
Работать из золота, серебра и меди,
Резать камни для вставливания и резать де-
рево для всякого дела...»
Я читал не отрываясь: о создании скинии и ковчега
откровения, о жертвеннике всесожжения, о святости Суббо-
ты, о скрижалях каменных, на которых было написано пер-
стом Божиим... И я дошел до 35 главы «Исхода», где говорит-
ся: «Сделайте от себя приношение Господу; каждый по усер-
дию пусть принесет приношение Господу, золото, серебро,
медь, шерсть голубого, пурпурового и червленого цвета, и
виссон, и козью шерсть, кожи бараньи красные, и кожи си-
ние, и дерево ситтим, и елей для светильника, и ароматы для
елея помазания и для благовонных курений...» Я читал не от-
рываясь, и меня пьянила музыка этих слов, ибо воистину были
они замысловатыми и чудными, точными и поэтическими,
летучими и плотными — и все это написано было о Веселииле
и «соработниках» его. И я погрузился в глубокие раздумья,
поражаясь мудрости Бориса Шаца, отца Веселиила: с каким
любовным терпением, с каким героическим упорством трудил-
ся он, дабы сделать сынов Израиля умелыми, ловкими и спо-
собными к любому ремеслу, любому искусству — даже искусст-
ву Хубала. И я понял, что сын его с колыбели впитал эту муд-
рость и знания, эту способность изобретать самые любопыт-
ные занятия. И я мысленно прошептал: «Благословенно имя
твое, Веселиил, ибо внесено оно на скрижали завета, заклю-
ченного между нами!»
Вот это, дорогой Леден, уже настоящий конец! В стран-
ствии нашем к книгам детства мы достигли Книги Книг, Ков-
чега и Завета. Успокоимся же на этом в мире и согласии.
Ваш друг
Генри Миллер
20 мая 1950 года
-----КШШШ1ОЕЮКИЗНИ---------------
XIII
ЧТ0НИ0 s цборной
ЕСТЬ ОДНА ТЕМА, СВЯЗАННАЯ С ЧТЕНИЕМ КНИГ, Ко-
торую я считаю достойной обсуждения, поскольку речь идет
о широко распространенной привычке, и о ней, сколько мне
известно, почти ничего не написано. Я имею в виду чтение в
уборной. Подростком, в поисках безопасного места, где можно
было бы наслаждаться запретными классиками, я часто укры-
вался в туалете. Став взрослым, я уже никогда в уборной не
читал. Если мне нужно найти спокойное и тихое место, я беру
книгу и ухожу в лес. Не знаю лучшего места для чтения хоро-
шей книги, чем лесные заросли. Предпочтительно на берегу
какого-нибудь ручья.
Я тут же слышу голоса протеста. «Не всем так повез-
ло, как вам! Мы работаем, ездим на работу и с работы в пере-
полненных трамваях, автобусах, поездах метро—у нас ни еди-
ной свободной минутки нет».
До тридцати одного года я тоже был «трудящимся».
Именно на этот ранний период приходится большая часть
прочитанного мною. И я всегда читал в тяжелых условиях.
Помню, как меня выставили за дверь, поймав за чтением Ниц-
ше, тогда как мне нужно было составлять почтовый каталог —
тогдашняя моя работа. Какое счастье, что меня прогнали, ду-
маю я теперь. Разве не был для меня Ницше гораздо важнее,
чем любой каталог?
За полных четыре года, по дороге в офис Портлендс-
кой Цементной Компании, я прочел самые «толстые» книги.
Читал стоя, держась за ремень, со всех сторон зажатый таки-
ми же пассажирами, как я. Во время этих поездок в «надзем-
ке» я не только читал, но и заучивал наизусть длиннейшие
отрывки из этих массивных, очень даже массивных томов. По
крайней мере это было хорошим упражнением на концентра-
цию внимания. На этой работе я часто засиживался допозд-
на, обычно без ланча: не потому, что мне хотелось читать вме-
сто обеда — просто у меня не было денег на ланч. По вечерам,
едва проглотив ужин, я отправлялся на улицу, к приятелям. В
те годы — и еще много лет спустя — я редко спал больше четы-
рех или пяти часов в сутки. И, однако же, я прочел множество
«Wwp-----------«ШИГНАЛМаЖИЗНИ-------------
книг. Повторяю, что книги эти были — во всяком случае для
меня — самыми трудными, а не самыми легкими. Я никогда не
читал с целью убить время. И редко читал в постели — разве
что плохо себя чувствовал или прикидывался больным, что-
бы порадовать себя небольшими каникулами. Когда я огляды-
ваюсь назад, мне кажется, что я всегда читал в самом неудоб-
ном положении. (Как я выяснил, именно в таком положении
пишет большинство писателей и рисует большинство худож-
ников.) Но все, что я прочел, впиталось в меня. Смею сказать,
что когда я читаю, то читаю с нераздельным вниманием, вклю-
чая все способности, которыми я обладаю. Когда я играю,
происходит то же самое.
Временами я заходил вечером в библиотеку и читал
там. Это было все равно, что получить местечко в раю. Выхо-
дя из библиотеки, я нередко говорил себе: «Почему ты не при-
ходишь сюда чаще?» Причина, конечно, не в том, что жизнь
мешала. Мы часто говорим «жизнь», когда речь идет об удо-
вольствиях или каком-нибудь глупом развлечении.
Из разговоров с ближайшими друзьями я выяснил, что
большая часть из того, что читают в уборной, — это пустое
чтение. Дайджесты, иллюстрированные журналы, комиксы,
детективы, триллеры и прочая литературная дребедень —
именно это люди и берут почитать в уборную. Как мне сказа-
ли, у некоторых в туалете есть полки. Печатная продукция,
так сказать, поджидает их, как в приемной дантиста. Порази-
тельно, с какой жадностью набрасываются люди на эту так на-
зываемую «продукцию», которая лежит стопками в приемных
профессионалов всех мастей. Быть может, они хотят отвлечь-
ся от ожидающих их мучений? Или, не желая терять времени,
стремятся «ухватить суть», как они говорят, текущих событий?
Сколько я могу судить по своему ограниченному опыту, эти
люди успели поглотить гораздо больше «текущих событий»,
чем могут переварить. События же следуют в таком, напри-
мер, порядке: война, несчастные случаи, еще одна война, сти-
хийные бедствия, вновь война, убийства и опять война, само-
убийства, банковские ограбления, очередная война — холод-
ная или горячая. Несомненно, те же самые люди оставляют
радиоприемник включенным днем и ночью, те же самые люди
стараются как можно чаще ходить в кино — где получают све-
-----КНИШЛОЕЙЖИЗНИ-----------------505
жие новости и новую порцию «текущих событий», те же са-
мые люди покупают телевизор для своих детей. Они жаждут
информации! Но что им известно на самом деле об этих ужас-
но важных событиях, потрясающих мир?
Люди могут уверять, будто пожирают газету и прили-
пают к радиоприемнику (иногда то и другое сразу!) с целью
быть в курсе мировых новостей. Но это чистейшей воды ил-
люзия. Истина заключается в том, что эти жалкие создания
должны быть активными и деятельными — в противном слу-
чае, они неминуемо ощущают страшную, мучительную пусто-
ту в самих себе. По правде говоря, не имеет значения, какую
дрянь они глотают, ибо их единственная цель — избежать
встречи с собой. Поразмыслить над итогами дня или даже соб-
ственными проблемами — нормальному индивидууму такое
желание приходит в голову последним.
Даже в уборной, где, как вам кажется, нет необходи-
мости что-либо делать или же о чем-то думать, где вы впервые
за день оказываетесь наедине с собой и, что бы ни происхо-
дило, происходит автоматически, даже этот момент блажен-
ства — потому что это действительно низшая форма блажен-
ства — прерывается из-за того, что вы утыкаетесь носом в пе-
чатную продукцию. Полагаю, у каждого есть свои предпочте-
ния для уборной. Некоторые проглядывают толстые романы,
другие почитывают самое откровенное дерьмо. А некоторые,
разумеется, просто перелистывают страницы, погрузившись
в мечты. Любопытно, о чем они мечтают? И чем пахнут их
мечты?
Есть матери, которые скажут вам, что лишь в уборной
им удается немного почитать. Несчастные матери! В наши дни
вам живется нелегко. Однако, если сравнить вас с матерями
полувековой давности, вы имеете в тысячу раз больше возмож-
ностей для саморазвития. Вы обладаете таким арсеналом бы-
товой техники, экономящей труд, которых в прежние време-
на лишены были даже императрицы. Каким жестоким было
бы ваше разочарование, если бы, приобретая все эти штучки,
вы действительно экономили «время».
Разумеется, есть еще и дети! Когда другие отговорки
не помогают, всегда возникает эта — «дети»! У вас есть детс-
кие сады, игровые площадки, приходящие няни и Бог знает
------книги ft МОЕЙ ЖИЗНИ---------------594
что еще. Вы устраиваете малышам тихий час после обеда и
вечером отправляете их спать как можно раньше — в соответ-
ствии с проверенными «современными» методами воспита-
ния. Короче говоря, вы почти не занимаетесь своими детьми.
Вы их устранили из своей жизни, как и ненавистную домаш-
нюю работу. Все это во имя науки и прогресса.
(«Francais, encore un tout petit effort...»*)
Да, дорогие матери, мы знаем: сколько бы вы ни дела-
ли, от вас ждут еще большего. Верно, что ваш труд не имеет
конца. А какой, спрашивается, имеет? Кто может отдыхать в
День Седьмой, кроме Господа? Кто смотрит на задершенныйт^уя
свой и видит, что это хорошо? Очевидно, лишь один Творец.
Я порой удивляюсь, отчего эти добросовестные мате-
ри, которые вечно жалуются, что труд их не имеет конца
(скрытая форма самовосхваления), очень удивляюсь, отчего
не приходит им в голову мысль взять с собой в уборную не
книжку, а какую-нибудь мелкую, недоделанную работу? Или,
если взглянуть на вещи с другой стороны, почему бы им просто
не сесть и не поразмыслить об уделе своем в эти драгоценные
моменты полного уединения? Случалось ли им в такую минуту
хоть когда-нибудь попросить у доброго Господа силу и мужество,
чтобы могли они продолжить свой мученический путь?
Я поражаюсь, как наши жалкие, скудоумные и недо-
развитые предки успевали делать все, что они делали. Неко-
торые матери прежних времен, как мы знаем по жизнеопи-
саниям великих людей, ухитрялись очень много читать, не-
взирая на свою «недоразвитость». У некоторых из них, ка-
жется, времени хватало абсолютно на всё. Они не только
заботились о своих детях, учили их всему, что знали сами,
ухаживали за ними, кормили их, мыли, играли с ними, шили
им одежду (иногда из собственноручно сделанного материа-
ла), не только стирали и гладили всю повседневную одежду,
но порой даже помогали мужу — особенно если это была про-
стая крестьянская семья. Невозможно перечислить те боль-
шие и малые дела, которые выполнялись нашими предками
без всякой помощи—до появления всех этих экономящих труд
и время машин, пособий и руководств, детских садов и яслей,
* Французы, еще одно небольшое усилие... (фр.).
•^Миллер-------КНИГИ ВМОЕЙ ЖИЗНИ-------------
рекреационных центров и игровых площадок, социальных
работников, мультфильмов и Федеральных бюро по оказанию
любого рода услуг.
Быть может, матери наших великих людей тоже име-
ли обыкновение читать в уборной. Но сведений об этом до
нас не дошло. И я нигде не встречал ссылок на то, что такую
привычку культивировали всеядные читатели — вроде Мако-
лея, Сентсбери109 или, например, Реми де Гурмона. Я бы ско-
рее предположил, что эти читатели с аппетитом Гаргантюа
были слишком активными и целеустремленными людьми, что-
бы тратить время подобным образом. Сам факт, что они ухит-
рились столько прочесть, доказывает их полную сосредото-
ченность на процессе чтения. Верно, что все мы слышали о
библиоманах, которые читают за едой и во время прогулки —
возможно, некоторые из них способны даже читать и гово-
рить одновременно. Это особая порода людей: они не могут
оторваться от чтения, что бы вокруг ни происходило, — и чи-
тают они буквально все подряд, даже газетные объявления о
пропажах и находках. Это одержимые, которых можно толь-
ко пожалеть.
В этой связи будет уместен здравый совет. Если у вас
проблемы с кишечником, обратитесь к специалисту по китай-
ским травам! Не читайте с целью отвлечься от предстоящего
вам дела. Любая автономная система хочет и требует полной
концентрации — будь то еда, сон, испражнения и все, что вам
угодно. Если вы не можете есть или спать, значит, вас что-то
беспокоит. Что-то у вас «на уме» — иными словами, там, где
этого быть не должно. То же самое относится и к стулу. Осво-
бодите ум ваш от всего, кроме предстоящего дела. Что бы вы
ни делали, приступайте к этому со свободным умом и чистой
совестью. Это старый и здравый совет. Сейчас все пытаются
сделать несколько дел разом и одновременно, чтобы, как го-
ворится, «наилучшим образом распорядиться своим време-
нем». Это в высшей степени неразумно, негигиенично и не-
эффективно. Попроще, попроще! «Позаботься о малых вещах, а
большие позаботятся о себе сами». Каждый слышал это в дет-
стве. Редко кто так поступает.
Жизненно важно питать тело и ум — но столь важно
освобождать тело и ум от того, что использованию уже не
книги в моги жизни-------------ЗД6
подлежит. Все ненужное, все «накопленное» становится ядо-
витым. Это ясно, как день. И из этого следует, что, когда вы
отправляетесь в уборную — будь то ночью или днем — с целью
освободиться от накопившегося в вашем организме груза, вы
оказываете дурную услугу самому себе, если в эти драгоцен-
ные минуты загружаете свой ум «дерьмом». Разве стали бы вы,
чтобы сберечь время, думать о еде и питье, пока опорожняет-
ся ваш кишечник?
Если вы считаете каждое мгновение своей жизни столь
драгоценным, что убеждаете себя, будто не можете пренеб-
речь минутами, проведенными в уборной (некоторые люди
предпочитают говорить «ватерклозет» или «Джон»), задайте
себе вопрос, когда рука ваша потянется к любимому чтиву:
«Мне это в самом деле нужно?Зачем ?» (Курильщики часто посту-
пают так в попытке избавиться от дурной привычки. Алкого-
лики тоже. Подобные уловки не следует презирать.) Предпо-
ложим — а это действительно чистой воды предположение! —
что вы читаете только «лучшие произведения мировой лите-
ратуры», сидя на толчке. Даже если так, вам не вредно будет
задать себе вопрос: « Нужно ли мне это?» Допустим, вас неудер-
жимо влечет «Божественная Комедия». Вместо того, чтобы
читать великого классика, подумайте, как мало вы знаете и
как мало слышали о нем. Это уже был бы небольшой шаг впе-
ред. Но еще лучше не размышлять о литературе, а сразу оп-
ростать ум свой — как и кишки. Если же вам необходимо что-то
делать, вознесите безмолвную молитву Творцу — почему бы не
поблагодарить Его зато, что кишечнику вас работает нормаль-
но? Подумайте, в каком плачевном положении вы бы оказались,
если бы он вдруг забастовал! Молитва такого рода не отнимет
много времени, но преимущество ее состоит в том, что вы бу-
дете общаться с Данте при солнечном свете — и это ему более
подобает. Уверен, что ни одному писателю — даже мертвому —
не понравилось бы, что его творения ассоциируются с систе-
мой канализации. Даже скатологическими опусами нельзя пол-
ностью насладиться в ватерклозете. Только убежденные люби-
тели дерьма получают удовольствие в подобной ситуации.
Я весьма нелицеприятно отозвался о современной
матери, а как быть с отцом? Сосредоточусь на американском
отце, поскольку я его лучше знаю. Нам даже слишком хорошо
-----КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------507
известен этот вид pater familias*, который сам себя считает
подкаблучником и почти рабом. Мало того, что ему приходит-
ся добывать как необходимое для жизни, так и всевозможные
излишества — он еще прилагает массу усилий, чтобы держать-
ся на заднем плане. Если появляется у него одна-две свобод-
ные минутки, он считает своим долгом помыть тарелки или
спеть колыбельную младенцу. Иногда он чувствует себя на-
столько замотанным, затравленным и забитым, что, когда его
несчастная, измученная непосильной работой и недостатком
внимания супруга запирается в уборной (или в «Джоне») на
целый час, он готов взломать дверь и убить ее на месте.
Если уж сложилась подобная критическая ситуация, я
могу предложить этим бедолагам, не понимающим своего ис-
тинного назначения, следующий порядок действий. Скажем
себе, что она уже добрых полчаса сидит «там». Запора у нее
нет, мастурбацией она не занимается, прихорашиваться не
считает нужным. «Что же, черт возьми, она там делает?» Здесь
будь осторожен! Я знаю, что бывает, когда начинаешь гово-
рить сам с собой. Не позволяй ярости одолеть тебя! Попро-
буй представить, что на толчке сидит женщина, которую ты
некогда столь безумно любил, что не мыслил своей жизни без
нее. Не ревнуй ее к Данте, Бальзаку, Достоевскому — если она
общается именно с их тенями. «А вдруг она читает Библию! За
то время, что она сидит там, можно было прочесть все Второ-
законие». Я знаю. Знаю все, что ты чувствуешь. Но она читает
не Библию, и ты это тоже знаешь. Скорее всего, это и не
«Бесы», не «Серафита», не «Вечная жизнь» Джереми Тейло-
ра. В лучшем случае — «Унесенные ветром». Но разве это важ-
но? Твоя цель — поверь мне, брат, цель есть всегда — приме-
нить другой подход. Подход с вопросами и ответами. Напри-
мер, таким вот образом:
«Что ты там делаешь, милая?»
«Читаю».
«Могу я спросить, что именно?»
«Книжку о битве при Марне».
(Сделай вид, что тебя это нисколько не удивляет. Про-
должай!)
* Отца семейства (лат.).
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
808
«А я думал, ты решила освежить свой испанский».
«Что ты имеешь в виду, милый?»
«Тебе ведь это нравилось?»
«Нет, это скучно».
«Принести тебе что-нибудь?»
«О чем ты, милый?»
«Ну, чего-нибудь прохладительного, пока ты занима-
ешься этой дребеденью».
«Какой дребеденью?»
«Битвой при Марне».
«О, я с ней уже закончила. Сейчас у меня кое-что но-
венькое!»
«Милая, тебе справочники не нужны?»
«Ясное дело, нужны. Я бы хотела словарь... краткий
Уэбстер, если ты не против».
«Против? Мне это приятно. Я принесу тебе полный».
«Нет, дорогой, краткого достаточно. Легче держать».
(Здесь пробегись взад-вперед, словно на самом деле
ищешь словарь.)
«Милая, не могу найти ни полного, ни краткого. Мо-
жет, энциклопедия подойдет? Что тебе нужно — слово, дату
или?..»
«Миленький, все, что мне нужно, это тишина и покой».
«Да, милая, конечно. Я сейчас уберу со стола, вымою
посуду и уложу детей. Азатем почитаю тебе, если ты захочешь.
Я как раз нашел удивительную книгу о Нострадамусе».
«Милый, как ты внимателен! Но я лучше почитаю
свое». «Ичто же это?»
«Воспоминания маршала Жоффра», с предисловием
Наполеона и детальным разбором всех главных кампаний. Его
написал профессор военной стратегии из Уэст-Пойнта... прав-
да, имя не названо! Я ответила на твой вопрос, миленький?»
«Вполне».
(Здесь отправляйся в дровяной сарай за топором. Если
дровяного сарая нет, придумай еще что-нибудь. Начинай скри-
петь зубами, словно точишь этот самый топор, как поступал
Минутка в «Мистериях».)
Могу предложить и другой вариант. Не привлекая ее
внимания, отнеси в ватерклозет том Бальзака, где находятся
-----КНИГКВЛЮЕЙЖИЗНИ--------------^09
«Заметки о Екатерине Медичи». Отметь закладкой 169 стра-
ницу и подчеркни следующий абзац:
«Тут кардинал понял, что Екатерина обману-
ла его. Хитроумная итальянка увидела в младшей
ветви королевской фамилии препятствие, которое
можно было использовать, чтобы разрушить често-
любивые притязания Гизов; вместо того, чтобы пос-
ледовать совету обоих Гонди и предоставить Гизам
полную свободу рук в их борьбе с Бурбонами, она
предупредила королеву Наваррскую и тем самым
свела на нет план захватить Беарн, согласованный
между Гизами и испанским королем. Поскольку эта
государственная тайна была известна только Екате-
рине и лотарингским принцам, последние, убедив-
шись в ее предательстве, решили отослать ее во
Флоренцию; но, предоставив доказательства изме-
ны Екатерины государству — а государством был тог-
да Лотарингский дом, — герцог и кардинал факти-
чески посвятили ее в свои намерения расправиться
с королем Наваррским».
Подсунуть жене подобный текст очень выгодно: погру-
зившись в него, она напрочь забудет о домашних обязаннос-
тях и весь вечер будет обсуждать с тобой пророческое и сим-
волическое значение исторических событий. Возможно, ее
соблазнит даже и предисловие Джорджа Сентсбери, одного
из величайших в мире читателей, хотя это достоинство или
порок не избавили его от искушения сочинять скучнейшие
и бессмысленные вступления или преамбулы к произведени-
ям других.
Я мог бы, конечно, назвать и другие увлекательные
сочинения — в частности, книгу под названием «Природа и
человек». Автор ее — Пол Вайс, профессор философии и ло-
гик, не только бриллиант чистейшей воды, «сверкающий все-
ми гранями», но и чревовещатель, способный скрутить в гор-
диев узел даже мозги ученого раввина. Читать эту книгу мож-
но с любого места — хотя бы крупица его дистиллированной
логики вам достанется. Автор подвергает анализу абсолют-
но все, и текст его не содержит ничего, кроме чистой мыс-
КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
ли. Ограничусь лишь одним примером из раздела «Заключе-
ние»:
«Обязательное заключение отличается от
случайного тем, что одной посылки достаточно для
утверждения вывода. В обязательном заключении
имеется лишь логическая связь между посылкой и
заключением; здесь нет принципа, который дает
содержание для вывода. Такое заключение происте-
кает из случайного заключения посредством осмыс-
ления случайного принципа как посылки. Кажется,
Ч.С.Пирс первым доказал эту истину. “Обозначим
посылки любого аргумента буквой Р, — говорит он, —
вывод буквой С, а принцип буквой L. Если принцип
в целом будет выражен как посылка, аргумент ста-
нет L и Р/ С. Но этот новый аргумент также должен
иметь свой принцип, который можно обозначить
буквой L. Далее, поскольку L и Р (предполагая, что
они верны) содержат все для определения вероят-
ной и обязательной истины С, они содержат L. Это L
должно содержаться в принципе, независимо от того,
выражено оно в посылке или нет. Отсюда следует, что
каждый аргумент обладает как составной частью сво-
его принципа определенным принципом, который не
может быть вычленен из его принципа. Подобный
термин может быть назван логическим принципом”.
Согласно разъяснению Пирса110, каждый принцип
заключения содержит логический принцип, посред-
ством которого неизбежно приходишь от посылки и
изначального принципа к выводу. Следовательно,
любой результат в природе или в умозаключении яв-
ляет собой неизбежное следствие ему предшествовав-
шего и процесса, который берет начало в предшеству-
ющем и завершается результатом»*.
Читатель может удивиться, отчего я не предложил
«Феноменологию духа» Гегеля — признанный краеугольный
* Пол Вайс. Природа и человек. Нью-Йорк: Генри Холт и С°, 1947
(примеч. автора).
-----КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ--------------
камень для всех последующих интеллектуальных фокусов-по-
кусов? Отчего не предложил Витгенштейна, Коржибского или
Гурджиева с компанией? Почему бы и нет, в самом деле! Поче-
му не «Философию вероятного» Файхингера? Или «Азбуку»
Дэвида Дириджера? Не «Девяносто пять тезисов» Лютера или
«Предисловие к Всемирной истории» сэра Уолтера Рэли?
Почему не «Ареопагитику» Мильтона? Ведь это прекрасные
книги. Необычайно мудрые, необычайно полезные.
Боже мой, если бы наш несчастный американский
pater familias принял близко к сердцу проблему чтения в убор-
ной, если бы серьезно задумался о наиболее эффективных
средствах покончить с этой привычкой, какой он мог бы со-
ставить список книг, предназначенных для пятифутовой пол-
ки в клозете! Проявив лишь толику изобретательности, он
либо отучил бы жену читать там, либо заставил бы ее поло-
мать голову.
А если бы он был по-настоящему изобретателен, то
нашел бы замену для этой вредной привычки. К примеру, он
мог украсить стены «туалета», как говорят французы, карти-
нами. Как славно, приятно, успокоительно и поучительно со-
зерцать, отдавая свой долг природе, пусть немногочисленные,
но зато истинные шедевры искусства! К сведению начинаю-
щего: Ромни111, Гейнсборо, Ватто, Дали, Грант Вуд, Сутин,
Брейгель Старший и братья Олбрайты. (К слову, произведе-
ния искусства не наносят вреда автономной системе.) Или,
если вкусы ее лежат в другой плоскости, он мог бы оклеить
стены «туалета» обложками журналов «Сетердей Ивнинг
Пост» и «Тайм», ибо ничто не может быть более «бэйсик-бэй-
сик», если использовать язык дианетиков. Или же он мог бы в
свободную минутку заняться вышиванием и изобразить раз-
ноцветными шелковыми нитками какой-нибудь необычный
девиз, дабы повесить затем на уровне ее глаз, когда она зани-
мает привычную позу в «туалете» — девиз типа «Твой дом там,
где ты вешаешь свою шляпу». Поскольку в таких изречениях
заключен нравственный урок, это может оказать на нее самое
неожиданное воздействие. Кто знает? Быть может, она суме-
ет опорожнить кишечник в рекордный срок!
Здесь я считаю важным упомянуть, что НАУКА толь-
ко что обнаружила терапевтический эффект Любви. Все вое-
ГЙНРШ1шр--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
кресные приложения лишь об этом и толкуют. Наряду с диа-
нетикой, летающими тарелками и кибернетикой, это, навер-
ное, величайшее открытие нашего времени. Даже психиатры
признают теперь необходимость любви, и сей факт ставит
печать истины на теорию, которую не смог (кажется) дока-
зать Иисус Христос — Светоч Мира. Матери, осознавшие сей
неопровержимый факт, отныне могут без всяких проблем
общаться со своими детьми и ipso facto -с мужьями. Начальни-
ки тюрем вскоре выпустят всех заключенных, генералы при-
кажут своим солдатам бросить оружие. Золотой век ждет нас
прямо за углом.
Тем не менее и невзирая на близость золотого века,
людям по-прежнему приходится ежедневно навещать убор-
ную. Они по-прежнему сталкиваются с проблемой, как с наи-
большей пользой употребить проводимое там время. Про-
блема эта, несомненно, принадлежит к числу метафизичес-
ких. Кажется, нет ничего проще и естественнее, чем полно-
стью отдаться процессу опорожнения кишечника. Для испол-
нения этой функции Природа абсолютно не нуждается в на-
шем содействии: от нас требуется только не мешать ей. На-
верное, Творец, задумывая человеческий организм, осознал,
что для нас же лучше, если некоторые функции будут испол-
няться сами по себе: ведь совершенно очевидно, что, если
бы такие жизненно важные функции, как дыхание, сон, де-
фекация, были доверены нам самим, многие из нас переста-
ли бы дышать, спать и ходить в уборную. Многие люди — и
далеко не все из них находятся в сумасшедшем доме — не ви-
дят смысла в том, чтобы есть, спать, дышать или испражнять-
ся. Они ставят под сомнение не только законы, управляющие
вселенной, но и разумность собственного организма. Они за-
дают эти вопросы не с целью понять, а чтобы представить
абсурдным то, что выходит за пределы их ограниченных пред-
ставлений. Требования тела они считают слишком большой
тратой времени. Как же они расходуют свое время, эти выс-
шие существа? Целиком посвятили себя служению человече-
ству? Так заняты «добрыми делами», что не желают уделить
время еде, питью, сну и испражнениям? Право, было бы инте-
* В силу очевидности, тем самым (лат.).
-----«ШИПНМЙОЕЙЖИЗНИ-------------
ресно узнать, что имеют в виду эти люди, когда говорят о «пу-
стой трате времени».
Время, время... Я часто задавал себе вопрос, что ста-
ли бы мы делать с нашим временем, если бы мы все неожидан-
но получили привилегию функционировать безупречно. Как
только мы задумываемся о безупречном функционировании,
перед нашим умственным взором тут же возникает образ ны-
нешнего общества. Мы тратим большую часть жизни на обли-
чение всякого рода несовершенств: все устроено неправиль-
но — начиная от человеческого организма и кончая обществен-
ным. Допуская возможность улучшения человеческого орга-
низма в корреляции с улучшением организма общественно-
го, я спрашиваю: Что стали бы мы делать с нашим временем?
Предположим, мы ограничимся только одним аспектом этой
проблемы — чтением. Я прошу вас, попытайтесь представить,
какого рода книги можно считать необходимыми или достой-
ными того, чтобы потратить на них время. Если посмотреть
на вещи под этим углом зрения, почти вся мировая литерату-
ра рухнет. На мой взгляд, мы читаем в основном по следую-
щим причинам: во-первых, чтобы уйти от самих себя; во-вто-
рых, чтобы чувствовать себя во всеоружии в борьбе с реаль-
ными и мнимыми опасностями; в-третьих, чтобы «утереть
нос» соседям или произвести на них впечатление, что, в сущ-
ности, одно и то же; в-четвертых, чтобы знать, как обстоят
дела в мире; в-пятых, чтобы доставить себе удовольствие, что
означает стимулировать себя к деятельности более интенсив-
ной, более высокого порядка и к более богатому существова-
нию. Можно добавить и другие причины, но эти пять пред-
ставляются мне главными, и я перечислил в порядке возрас-
тания их нынешней значимости — если не утратил способность
верно оценивать собратьев своих по человеческому роду. Не
требуется долгих размышлений, чтобы прийти к выводу, что,
если быть честным с самим собой и пребывать в согласии с
миром, лишь последняя причина — сейчас наименее значимая
— имеет право на существование. Остальные должны исчез-
нуть, поскольку никакой ценности не представляют. И даже
эта последняя причина в идеале не должна иметь для нас ни-
какого значения. Ибо есть — и всегда были — редкие люди,
которые перестали нуждаться в книгах. Даже в «священных».
книгивмоейжизни--------------^44
Именно таких людей мы называем просветленными и пробу-
дившимися. Они прекрасно знают, как обстоят дела в мире.
Жизнь для них — не проблема или испытание, но привилегия
и благодать. Они стремятся наполнить себя не знаниями, а
мудростью. Они не ведают страха, тревоги, честолюбия, за-
висти, алчности, ненависти или соперничества. Они вника-
ют во все и одновременно от всего отстраняются. Они наслаж-
даются всем, что делают, поскольку это означает непосред-
ственное участие. Им не нужно читать священные книги или
совершать поступки, достойные святого, потому что они об-
ладают высшей цельностью — и все для них является цельным
и священным.
Как проводят свое время эти уникальные люди?
О, на этот вопрос было дано много, очень много отве-
тов. Ответов много, потому что каждый, кто был способен
задать себе этот вопрос, держал в уме совершенно определен-
ного «уникального» человека. Иногда эти редкие люди про-
водят жизнь свою в молитвах и размышлениях. Иногда они
находятся в самой гуще жизни и успешно выполняют любое
дело, но всегда стремятся остаться незаметными. Но, незави-
симо от того, как воспринимаются эти редкие души, незави-
симо оттого, насколько осознается эффективность и ценность
их образа жизни, у этих людей есть общая черта, которая от-
личает их от других и дает ключ к пониманию их raison d’etre*:
они полностью располагают своим временем! Эти люди никогда
не спешат, никогда не бывают настолько заняты, чтобы пре-
небречь просьбой. Проблема времени для них просто не су-
ществует. Они живут именно в это мгновение и знают, что
каждое мгновение — это вечность. Все прочие сознают грани-
цы своего «свободного» времени. А у этих людей нет другого
времени, кроме свободного.
Если бы я мог предложить вам тему для размышления
при вашем ежедневном посещении ватерклозета, она звучала
бы так: «Думайте о свободном времени!» Если же эта мысль
не принесет плодов, возвращайтесь к вашим книгам, иллюст-
рированным журналам, газетам, дайджестам, комиксам, трил-
лерам-дриллерам. Вооружайтесь, насыщайтесь информацией,
* Смысл существования (фр.)-
«“Чиитер--------книгна моейжизни-------------
готовьтесь, забавляйтесь, забудьтесь, лишитесь цельности. А
когда совершите все это (включая полировку золота, как со-
ветует Ченнини), задайте себе вопрос, стали ли вы сильнее,
мудрее, счастливее, благороднее, увереннее в себе? Я-то знаю,
что нет, но вы сами должны это понять...
Любопытно, но, по мнению эскулапов, лучшим ватер-
клозетом является тот, где ухитриться читать смог бы лишь
эквилибрист. Я имею в виду уборные в Европе, особенно во
Франции, которые приводят в содрогание обычного амери-
канского туриста. Там нельзя сесть: унитаза нет, а есть дыра в
полу с двумя подставками для ног и поручнями с обеих сто-
рон, чтобы можно было держаться. Там нужно садиться на
корточки — иначе ничего не выйдет. (Les vraies chiottes, quoi!*)
В таком причудливом местечке мысль о чтении никогда не
придет в голову. Есть лишь одно желание: побыстрее покон-
чить со своими делами — и не промочить ног! Мы, американ-
цы, в своем стремлении замаскировать все жизненно важные
функции, сделали «Джона» таким привлекательным, что си-
дим там гораздо дольше, чем требует наш организм. Совме-
щенный санузел мил нашему сердцу. Мы сочли бы абсурдной
мысль разместить ванную где-нибудь в другом месте. Наро-
ды с истинно деликатными чувствами относятся к этому по-
другому.
Перерыв... Несколько минут назад я вздремнул на воз-
духе, в густом тумане. Это был легкий сон, нарушенный жуж-
жанием вялой мухи. Во время одного из кратких моментов
пробуждения, когда я находился еще в полудреме, мне вдруг
вспомнился один сон — точнее говоря, обрывок сна. Это ста-
рый-старый и совершенно удивительный сон, который воз-
вращается ко мне — частями — вновь и вновь. Иногда он ста-
новится настолько живым — даже если это всего лишь секунд-
ная вспышка, что я начинаю сомневаться, действительно ли
мне это снится. И тогда я ломаю голову, стараясь вспомнить
названия целой стопки книг, заботливо спрятанных в малень-
ком погребке. В данную минуту характер и содержание этого
повторяющегося сна кажутся мне более смутными, чем в пре-
дыдущих случаях. Тем не менее я отчетливо ощущаю как ат-
* А чего вы хотите от сортира? (фр.).
*WIW------------КНИГИ ВМОЕЮКИЗИИ-------------
мосферу его, так и связанные с ним ассоциации, которые
обычно возникают при воспоминании о нем.
Еще секунду назад я удивлялся, какое отношение мысль
об этом сне имеет к теме уборной, но внезапно мне вспомни-
лось, что в момент краткого пробуждения или в полудреме
меня настигла, если можно так выразиться, ужасающая вонь
«будки», служившей туалетом в том доме, который я всегда
мысленно помещаю на «улицу ранних горестей». Зимой было
подлинной мукой заходить в эту зловонную, ледяную кабину,
где никогда не было света — хотя бы от какой-нибудь жалкой
свечки.
Но воспоминание об этих давно прошедших днях на-
валилось на меня и еще по одной причине. Как раз сегодня
утром я, желая освежить память, просмотрел указатель в пос-
леднем томе Гарвардского собрания классиков. Как всегда,
сама мысль об этом собрании напомнила мне мрачные дни,
проведенные в гостиной наверху — в компании с этими про-
клятыми книгами. Учитывая траурное настроение, неизмен-
но возникавшее, когда я удалялся к этому угрюмому крылу
дома, я могу только поражаться, как меня хватало на литера-
туру подобного толка: все эти «Рабби Бен Эзра»112, «Полный
Наутилус», «Ода водоплавающим птицам», «I Promessi Sposi»,
«Самсон-борец», «Вильгельм Телль», «Богатство народов»,
«Хроники» Фруассара, «Автобиография» Джона Стюарта
Милля и прочее. Мне теперь кажется, что вовсе не холодный
туман, а свинцовая тяжесть тех дней, проведенных в гости-
ной, где я сражался с авторами, которых не любил, сделала
сон мой таким беспокойным несколько минут назад. Если так,
я должен поблагодарить давно ушедшие тени за то, что они
напомнили мне сон, связанный со стопкой магических книг, —
столь дорогих моему сердцу, что я спрятал их в погребке, а по-
том уже не смог отыскать. Разве не странно, что книги эти —
книги моей юности — для меня гораздо важнее, чем все, что я
прочел впоследствии? Очевидно, я пытался читать их в моем
сне, придумывая названия, содержание, имена авторов — сло-
вом, всё. Порой, как я уже говорил, мимолетные обрывки сна
приносят с собой живое воспоминание о самой ткани пове-
ствования. В такие моменты я почти схожу с ума, ибо среди
этих книг есть одна — ключ ко всему сну, но название, содер-
-----книги в моей ЖИЗНИ
жание, смысл этой драгоценной книги исчезали, почти пере-
ступив порог сознания.
Один из самых туманных, смутных, мучительных ас-
пектов этого воспоминания связан с тем, что мне все время
напоминают (кто это делает? или что?): я прочел эти магичес-
кие книги недалеко от Форт-Гамильтона (Бруклин). Во мне на-
растает уверенность, что они по-прежнему спрятаны в том
доме, где я их читал, но что это задом, кому он принадлежал и
почему я там оказался — об этом у меня нет ни малейшего по-
нятия. От Форт-Гамильтона в памяти моей сейчас остались
лишь прогулки на велосипеде: в субботние дни я гонял по его
окрестностям в полном одиночестве, измученный безнадеж-
ной любовью к первой моей подружке. Я выходил из дома с
мыслью о ней и, подобно призраку на колесах, мчался по при-
вычному маршруту: Дайкер-Хейтс, Бенсонхерст, Форт-Гамиль-
тон. И настолько я был поглощен думами о ней, что совершен-
но не сознавал своего тела: мог задеть правое крыло какой-
нибудь машины, разогнавшись до скорости сорок миль в час,
или же едва тащился — словно сомнамбула. Не могу сказать,
что время тяготило меня. Тяжесть лежала у меня на сердце.
Иногда меня пробуждал от грез мяч для гольфа, со свистом
пронесшийся над головой. Иногда я приходил в себя при виде
казарм, ибо стоит мне увидеть военные городки — места, куда
людей сгоняют, словно скот, — как меня охватывает чувство,
близкое к тошноте. Но были также и приятные паузы — или,
если вам угодно, «ремиссии»113. К примеру, при повороте на
Бенсонхерст я всегда испытывал радость, вспоминая чудесные
игры с Джоуи и Тони. Как все изменилось! В эти субботние
дни я был безнадежно влюбленным юношей, полным идио-
том, безразличным ко всему окружающему. Если я и зарывал-
ся в книгу, то лишь с целью забыть эти непосильные терзания
любви. Велосипед был моим спасением. Оседлав его, я чув-
ствовал, будто забираю мою мучительную любовь для провет-
ривания. Все, что летело мне навстречу или пропадало за спи-
ной, походило на сон: с таким же успехом я мог бы кататься
на деревянной лошадке в парке аттракционов. На что бы я ни
смотрел, все напоминало мне о ней. Иногда — полагаю, лишь
для того, чтобы не свалиться с велосипеда от горя и отчая-
ния, — я предавался глупым мечтам, которыми всегда тешит
гйнрчии/1/10р
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
518
себя безнадежно влюбленный. Я лелеял хрупкую надежду, что
за следующим поворотом вдруг увижу — кого же? Разумеется,
ее\ И она встретит меня такой радостной, такой ослепитель-
ной, такой прекрасной улыбкой! Когда же она не «материали-
зовывалась» за поворотом, я убеждал себя, что это непремен-
но случится на следующем повороте, и гнал вперед, подгоняе-
мый утешительным видением, которое неизбежно оборачи-
валось новым разочарованием.
Несомненно, таинственная, магическая природа этих
книг была как-то связана с моим тогдашним томлением, име-
ла какое-то отношение к этой девушке, которая никак не дава-
лась мне в руки. Несомненно, что-то было и в окрестностях
Форт-Гамильтона, где сердце мое разрывалось в эти мгнове-
ния полной черноты и беспросветного отчаяния, где само су-
щество мое испытывало невыразимую муку. Однако — я в этом
совершенно уверен! — в моих книгах о любви ничего не говорилось.
Они были за пределами... вот только чего? В них рассказыва-
лось о том, что нельзя выразить словами. Даже сейчас, про-
питанный туманом и порабощенный временем, ибо сон про-
должает разворачиваться в моей памяти, я способен припом-
нить некоторые смутные, расплывчатые и вместе с тем откры-
вающие завесу тайны фигуры: такие, как седовласый, похо-
жий на колдуна старик, который сидит на троне (как в ста-
ринных шахматах из камня) и держит в руках связку больших,
тяжелых ключей (как старинные шведские деньги). При взгля-
де на него вспоминаются не Гермес Трисмегист, или Аполло-
ний Тианский, или даже страшный Мерлин, а Ной или Мафу-
саил. Он пытается, это совершенно ясно, открыть мне нечто,
выходящее за пределы моего понимания, что я мучительно
жажду узнать (конечно, какую-то космическую тайну). Это
фигура из ключевой книги, которая, как я уже подчеркивал,
содержит недостающее звено всего собрания. До этого момен-
та в повествовании, если можно его так назвать (имеются в
виду предшествующие тома), речь шла о неземных, межпла-
нетарных и, за неимением лучшего слова, «запретных» при-
ключениях самого разнообразного и поразительного толка.
Как в легенде, история и миф, соединившись в сверхчувствен-
ном, не поддающемся описанию полете, воплотились и сли-
лись в одно долгое мгновение божественной фантазии. И,
-----КНИГИ В МОЕЙ жизни-------------349
несомненно, именно для того, чтобы вразумить меня! Но —
хотя во сне моем, как мне помнится, я всегда начинаю читать
недостающий том, но — подумать только! — без какой-либо
очевидной или даже тайной и, уж конечно, разумной причины
откладываю его в сторону. Ощущение безвозвратной утраты
смягчает, буквально сводит на нет чувство нарастающей вины.
Почему, ну почему перестал я читать эту книгу? Если бы я это-
го не сделал, книга никогда бы не пропала — и другие тоже. Во
сне эта двойная утрата — содержания книги и ее самой — яв-
ственно предстает как одна и та же утрата.
С этим сном связана еще одна особенность — роль,
которую играет в нем моя мать. В «Розе Распятия» я описал
свои визиты в родительский дом: заходил я туда с одной це-
лью — забрать принадлежавшие мне в юности вещи, в частно-
сти, некоторые книги, которые внезапно, по каким-то
необъяснимым причинам, становились для меня очень доро-
гими. И мать с какой-то извращенной радостью заявляла мне,
что «давным-давно» отдала эти старые книги. «Кому?» - спра-
шивал я вне себя. Она не могла припомнить, ведь это было
так давно. А если припоминала, то выяснялось, что сорван-
цы, которым она их дала, давно переехали и, разумеется, она
не знала, где они теперь живут. К тому же — этого уж ей точно
не следовало говорить — она не думает, что они сохранили
столь глупые детские книги. И так далее. Она признавалась,
что отнесла некоторые книги в Общество Доброй Воли или в
Общество св. Венсана де Поля. Подобные разговоры всегда
доводили меня до неистовства. В моменты пробуждения я
иногда задаюсь вопросом, не были ли те пропавшие во сне
книги, чьи названия полностью изгладились из моей памяти,
вполне реальными книгами из плоти и крови — книгами, ко-
торые мать бездумно и опрометчиво раздала.
Разумеется, каждый раз, когда я проводил время в гос-
тиной наверху, снимая книги с мрачной пятифутовой полки,
мать выражала недоумение — впрочем, она порицала все, что
бы я ни делал. Она не могла понять, зачем я «трачу» прекрас-
ный день на чтение этих томов, способных любого вогнать в
сон. Она понимала, что я несчастен, но о причинах не дога-
дывалась совершенно. Порой в моей депрессии она винила
книги. Разумеется, книги усугубляли депрессию — поскольку я
“"Plfcmp--------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------------52Q
не находил в них лекарства от терзавших меня мук. Я хотел
утонуть в своих печалях, а они, подобно толстым, жужжащим
мухам, заставляли меня бодрствовать, и голова моя зудела от
тоски.
Как же я подскочил, когда прочел недавно в одной из
ныне забытых книг Мери Корелли: «Дай нам то, что будет
длиться! — это крик измученного человечества. — Пережитое
нами эфемерно и не имеет никакой ценности. Дай нам то, что
мы можем сохранить и считать нашим вечно! Вот почему мы
испытываем и подвергаем проверке все, что по видимости до-
казывает наличие сверхчувственного в человеке — когда же
нас обманывают самозванцы и фокусники, наше отвращение
и разочарование столь велики, что мы не можем выразить их
в словах».
Есть еще один сон, связанный с другой книгой: о нем
я рассказываю в «Розе Распятия». Это очень, очень странный
сон, и в нем фигурирует толстая книга, которую моя любимая
девушка (та же самая!) и некий человек (возможно, ее неиз-
вестный любовник) читают за моим плечом. Это моя книга —
то есть я сам ее написал. Я упоминаю об этом лишь потому, что
по всем законам логики пропавшая книга, ключевая для всего
собрания — что это за собрание?— должна быть написана имен-
но мною, и никем другим. Если я смог написать ее во сне, то
разве не сумею переписать во сне наяву? Чем одно состояние
отличается от другого? Если уж я осмелился рискнуть столь мно-
гим, то почему не завершить свою мысль и не добавить, что
сама цель моего писательства состоит в том, чтобы раскрыть
некую тайну. (Я никогда открыто не говорил, что это за тайна.)
Да, с того момента, как я начал серьезно писать, единственным
моим желанием было избавиться от бремени этой книги, кото-
рую я всегда носил с собой, глубоко под поясным ремнем, на
всех долготах и широтах, во всех трудах и превратностях жиз-
ни. Вырвать эту книгу из нутра, сделать ее теплой, живой, ося-
заемой — вот в чем состояла вся моя цель и мое дело... Этот
седовласый старец, появляющийся во вспышках фантастичес-
ких видений, сокрытых в крохотном погребке — можно сказать,
во сне о погребке, — кто он, если не я, если не мое древнее,
древнейшее «я»? Разве он не держит в руках связку ключей? И
находится он в ключевом центре таинственного сооружения.
гсиРШтлер
лшимвМОЕЙЖИЗНИ
В таком случае пропавшая книга не что иное, как «история
моего сердца», если воспользоваться прекрасным названием
Джеффриса. И может ли человек рассказать другую историю?
Разве не эту историю труднее всего рассказать, разве не она
самая скрытая, самая замысловатая, самая загадочная?
Мы читаем даже во сне, и это знаменательно. Что мы
читаем, что можем прочесть во мраке подсознания, кроме сво-
их самых сокровенных мыслей? Мысли никогда не прекраща-
ют бередить мозг. Иногда нам случается понять разницу меж-
ду мыслями и мыслью, между тем, что думается, и разумом,
который весь мысль. Порой, словно сквозь крохотную щель,
мы улавливаем проблеск нашего двойственного «я». Мозг —
это не разум, здесь у нас сомнений нет. Если бы можно было
указать разуму место, вернее всего было бы поместить его в
сердце. Но сердце — это лишь сосуд или трансформатор, по-
средством которого мысль становится узнаваемой и действен-
ной. Мысль должна пройти через сердце, чтобы стать деятель-
ной и осмысленной.
Есть книга, которая является частью нашего существа,
содержится в нашем существе и представляет собой летопи-
сание нашего существа. Нашего существа, подчеркиваю, а не
нашего становления. Мы начинаем писать эту книгу с рожде-
ния и продолжаем ее после смерти. Лишь в канун нового рож-
дения мы завершаем ее и пишем «Конец». Так создается со-
брание книг, в которых — от одного рождения к другому — рас-
сказывается история личности. Мы все писатели, но не все из
нас вестники и пророки. То, что открывается нам в тайных
записях, мы подписываем именем, данным при крещении, а
это не настоящее наше имя. Но даже лучшим из нас — самым
сильным, смелым и одаренным — удается открыть только кро-
хотную, совсем крохотную часть записи. И уже не поддаются
расшифровке те фрагменты записи, которые мы сами испор-
тили, фальсифицируя повествование. Мы никогда не теряем
дар писать, но порой теряем дар чтения. При встрече с адеп-
том этого искусства мы вновь обретаем дар вйдения. Естествен-
но, речь идет об искусстве интерпретации, ибо чтение — это
всегда интерпретация.
Универсальность мысли — вещь первостепенная и вер-
ховная. Все доступно восприятию и пониманию. Не хватает
11 «Книги в моей жизни»
КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ
ГР>НП14а______
г Ми/1/10р
же нам желания узнать, желания читать или интерпретиро-
вать, желания придать смысл любой прозвучавшей мысли.
Acedia* — великий грех перед Святым Духом. Одурманенные
муками утраты, в чем бы она ни проявлялась, а видов ее суще-
ствует множество, мы пытаемся обрести убежище в мистифи-
кации. Человечество по сути своей — сирота. Не потому, что
его бросили, а потому, что оно упорно отказывается признать
свое родство с божеством. Мы завершаем книгу жизни в поту-
стороннем мире потому, что отказываемся понять — писать
ее надо было здесь и сейчас...
Но давайте вернемся к кабинетам, как еще называют
уборную французы, причем по какой-то непонятной причине
всегда во множественном числе. Некоторые из моих читате-
лей, возможно, помнят тот отрывок, где я с нежностью вспо-
минаю о Франции в связи с поспешным визитом в уборную и
совершенно неожиданной панорамой Парижа, открывшейся
мне из окна этого тесного местечка**. Наверное, кое-кому по-
кажется соблазнительной мысль строить дома так, чтобы даже
из уборной можно было увидеть панораму, от которой пере-
хватывает дыхание? На мой взгляд, вид из уборной не имеет
ни малейшего значения. Если, идя в уборную, вы берете с со-
бой что-то еще, помимо себя самого, помимо жизненной не-
обходимости облегчиться и очистить организм, то, вероят-
но, не стоит пренебрегать и видом из окна. В таком случае вы
можете и книжную полку установить, а также повесить карти-
ны и всячески разукрасить lieu d’aisance***. Затем, вместо того,
чтобы выйти за дверь в поисках священного древа, располо-
житься в «ванной» поудобнее и предаться размышлениям.
Если это необходимо, сделайте «Джон» центром своего мира.
Пусть весь дом подчинится толчку — символу высшей функ-
ции. Сделайте это, и уборная займет место небесной святы-
ни. Но только не тратьте времени на чтение ^особенностях
облегчения и очищения. Разница между людьми, которые за-
пираются в уборной с целью читать, молиться или размыш-
* Уныние (лат.).
“ См. главу под названием «Вспоминать, чтобы помнить» в моей книге
«Вспоминать, чтобы помнить», Нью-Йорк: Нью Дирекшнз (примеч. автора).
*** Уборную (фр.).
гв"Г^и,.1ир-----книги а моей жизни-------------525
лять, и теми, кто ходит туда лишь по нужде, состоит в следую-
щем: первые всегда имеют кучу незавершенных дел, тогда как
вторые всегда готовы к очередному поступку, очередному де-
янию.
Старики говорят: «Держи задний проход открытым и
доверься Господу». Это мудрое изречение. В широком смысле
оно означает, что если вы способны освободить организм от
шлаков, то сохраняете разум свободным и ясным, открытым
и восприимчивым. Вы не станете тревожиться из-за того, что
не имеет к вам отношения — например, из-за устройства кос-
моса, — но зато все, что вам следует исполнить, вы будете де-
лать в мирном и спокойном расположении духа. В этом неза-
тейливом совете нет и намека на то, что, держа задний про-
ход открытым, вы должны также знакомиться с мировыми
новостями, узнавать о новых книгах или спектаклях, приоб-
щаться к новейшим веяниям моды, прицениваться к самым
шикарным косметическим средствам или освежать в памяти
основные грамматические правила английского языка. В сущ-
ности, в этой лаконичной максиме содержится лишь одна ре-
комендация — чем меньше вы в этот момент делаете, тем луч-
ше. Под «этим моментом» я имею в виду ту чрезвычайно серь-
езную — вовсе не абсурдную или отвратительную — функцию,
ради которой вы и отправились в уборную. Ключевые слова
здесь — «открытый» и «доверься». Если же мне возразят, что
чтение на толчке помогает расслабиться, я отвечу так: читай-
те самую утешительную литературу. Читайте Евангелие, ведь
оно идет от Господа, а второе предписание гласит: «Доверься
Господу». Лично я убежден, что можно иметь веру и доверять-
ся Господу, не читая Священное Писание в уборной. В сущно-
сти, я убежден, что вера в Господа и доверие к Нему лишь воз-
растут, если вообще ничего не читать в уборной.
Когда вы посещаете вашего психоаналитика, задает ли
он вам вопрос, что вы читаете, сидя на толчке? А ему следова-
ло бы спросить. Психоаналитику очень важно знать, какого
рода литературу вы читаете в уборной и какого рода в другом
месте. Для него важно даже то, читаете вы или нет — именно в
уборной. К сожалению, подобные вещи обсуждаются редко.
Считается, что поведение человека в уборной — это сугубо
личное дело каждого. Это не так. Здесь затронута вся вселен-
11*
'‘•-"P^rnep КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ----------------^4
ная. Если, как мы все больше и больше склонны верить, на
других планетах обитают существа, которые наблюдают за
нами, будьте уверены, что их интересуют и наши самые ин-
тимные поступки. Если они способны проникнуть сквозь ат-
мосферу нашей земли, кто помешает им проникнуть за запер-
тые двери наших уборных? Задумайтесь над этим, если вам
больше не о чем размышлять, — там. Настоятельно рекомен-
дую тем, кто проводит эксперименты с ракетами и прочими
средствами межпланетного сообщения, хоть на короткое
мгновение задуматься о том, как они выглядят в глазах обита-
телей других миров за чтением «Тайм» или, скажем, «Нью-
Йоркер» в «Джоне». То, что вы читаете, говорит о многом —
но не раскрывает полностью вашу внутреннюю жизнь. Одна-
ко тот факт, что вы читаете, а не делаете положенного, имеет
существенное значение. И, несомненно, люди с других пла-
нет сразу обратят внимание на столь характерную для нас чер-
ту. И это повлияет на их мнение о нас.
Если же сменить пластинку и ограничиться только
мнением сугубо земных, но при этом бдительных и разборчи-
вых существ, картина изменится не сильно. Уткнуться носом
в печатную страницу, сидя на толчке, — это не только абсурд-
но и смехотворно, но просто безумно. Патология обнаружи-
вается достаточно явно, когда человек читает за едой, напри-
мер, или во время прогулки. Почему же никто не поражается,
когда чтение сочетается с процессом испражнения? Разве это
естественно — заниматься двумя такими вещами одновремен-
но? Предположим, что вы, хоть и не намеревались никогда
стать оперным певцом, начали разучивать гаммы по пути в
уборную. Предположим, что пение для вас всё — но вы при
этом настаиваете, что можете петь лишь в «Джоне». Или, пред-
положим, вы просто говорите, что поете в уборной потому,
что больше вам там нечем заняться. Как выглядело бы такое
объяснение в кабинете психиатра? Но именно такое оправда-
ние используют люди, когда их просят объяснить, почему им
непременно нужно читать в уборной.
Просто открыть задний проход — разве этого недоста-
точно? Надо ли подключать к этому делу Шекспира, Данте,
Уильяма Фолкнера и множество других авторов карманных
книг? Боже мой, как усложнилась жизнь! Ведь здесь годилось
г^РЧИиллер------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------
любое место. Компанию составляли солнце или звезды, пе-
ние птиц или уханье совы. Не было ни вопроса, как убить вре-
мя, ни вопроса, как убить двух зайцев сразу. Нужно было про-
сто не мешать естественному ходу вещей. И не было даже
мысли доверяться Господу. Вера в Бога была настолько неот-
делима от природы человека, что взывать к ней с целью рас-
шевелить кишки казалось мыслью кощунственной и абсурд-
ной. Ныне лишь ученый, познавший высшую математику, а
также метафизику с астрофизикой, способен объяснить про-
стое функционирование автономной системы. Все стало очень
непростым. Благодаря анализу и экспериментам самые незна-
чительные вещи обрели такой масштаб, что едва ли найдется
человек, который хоть что-то знает по какому бы то ни было
предмету. Даже инстинктивное поведение выглядит теперь
крайне сложным. Самые примитивные чувства — такие, как
страх, ненависть, любовь, тревога, — кажутся сейчас ужасно
сложными.
И мы — Господи, спаси — намереваемся уже в ближай-
шие пятьдесят лет завоевать пространство! Мы — существа,
которые гнушаются стать ангелами, — хотим превратиться в
межпланетных обитателей! Что ж, одно можно предсказать
совершенно точно: даже в космическом пространстве мы не
обойдемся без уборной! Я заметил, что, куда бы мы ни направ-
лялись, «Джон» всегда сопровождает нас. Прежде мы любили
спрашивать: «А что если коровы начнут летать?» Сейчас эта
шутка стала допотопной. Проблема, с которой неизбежно
придется столкнуться при выходе за пределы земного притя-
жения, формулируется так: «Как будут функционировать наши
органы, освобожденные из-под власти гравитации?» Переме-
щаясь со скоростью, превышающей скорость мысли (а такие
предположения уже высказываются!), будем ли мы вообще
способны читать там, в межзвездном и межпланетном про-
странстве? Я спрашиваю потому, что стандартный межпланет-
ный корабль должен иметь как лаборатории, так и уборные —
а если так, наши новоявленные исследователи времени и про-
странства непременно запасутся литературой для туалета.
Вот о чем следовало бы подумать — о характере этой
космической литературы! Время от времени мы заполняем
анкеты, где нас спрашивают, что мы будем читать, если ока-
книги амоеЮкизни
326
жемся на необитаемом острове. На моей памяти никто еще
не придумал анкету с целью узнать, какая литература больше
всего подходит для чтения в космической уборной. Если на
эту предположительную анкету будут получены старые отве-
ты, а именно Гомер, Данте, Шекспир и Компания, я испытаю
жестокое разочарование.
Я бы отдал все на свете, чтобы узнать, какие книги
окажутся на борту первого корабля, который покинет Землю
и, вероятно, никогда не вернется! Мне кажется, книги, спо-
собные принести моральное, душевное и духовное удовлетво-
рение этим отважным первопроходцам, еще не написаны. На
мой взгляд, очень велика возможность того, что этим людям
вовсе не нужно будет читать — даже в уборной. Они смогут
настроиться на волну ангелов и услышать голоса дорогих усоп-
ших — их обостренный слух различит бесконечную небесную
песнь.
XIV
Т0ОТр
ДРАМА - РОД ЛИТЕРАТУРЫ, С КОТОРЫМ Я ВОЗИЛСЯ
больше, чем с каким-либо другим. Страсть моя к театру заро-
дилась так давно, что я почти верю, будто родился за кулиса-
ми. С семи лет я начал ходить в театр оперетты под названи-
ем «Новелти» на Дриггс-авеню в Бруклине. Я всегда посещал
субботние matinee*. Один. Билет на «негритянские небеса» **
стоил десять центов. (Золотое время, когда за десять центов
можно было купить хорошую сигару.) За нами присматривал
швейцар Боб Мелони — бывший боксер с такими широкими и
квадратными плечами, каких я ни у кого больше не видел. У
него была крепкая ротанговая трость, и я помню его гораздо
лучше, чем любую из увиденных тогда пьес, чем любого акте-
ра или актрису. В моих беспокойных снах он всегда играл роль
злодея.
‘Утренники (фр.).
“ Галерку.
------книги а МОЕЙ ЖИЗНИ--------------327
Первым спектаклем, который я посмотрел, была «Хи-
жина дяди Тома». Я был совсем маленький, и пьеса, как мне
помнится, не произвела на меня никакого впечатления. Од-
нако помню, что моя мать рыдала на протяжении всего пред-
ставления. Мать обожала такие слезливые штучки. Не знаю,
сколько раз меня таскали на «Старую усадьбу» (с Денменом
Томпсоном), «Дорогу на Восток» и подобные любимые ве-
щицы.
По соседству (в Четырнадцатом округе) были еще два
театра, куда мать время от времени меня водила, — «Амфион»
и «У Корса Пейтона». Корс Пейтон, которого часто называ-
ли «худшим актером в мире», ставил дешевые мелодрамы.
Много позже он и отец стали собутыльниками, о чем и помыс-
лить было нельзя в те времена, когда имя Корса Пейтона гре-
мело по всему Бруклину.
Первой пьесой, которая произвела на меня впечатле-
ние — мне было тогда десять или одиннадцать лет, — оказалась
«Вино, Женщина и Песня». Это было веселое, похабное пред-
ставление, где главные роли исполняли миниатюрный Лу
Херн и восхитительная Бонита. Как я теперь понимаю, зри-
телям показывали славное кабаре-шоу. («Wer libt nicht Wein,
Weib und Gesang, bleibt ein Narr sein Leben lang»*.) Самой по-
разительной вещью, связанной с этим представлением, было
то, что мы заняли целую ложу. Театр, в котором я никогда не
бывал — он несколько напоминал мне старую французскую
крепость, — назывался «Фолли» и стоял на углу Бродвея и Грэм-
авеню (разумеется, в Бруклине).
В это время мы перебрались из славного Четырнадца-
того округа в квартал Башвик («Улица ранних горестей»). Со-
всем рядом с нами, в районе под названием Восточный Нью-
Йорк, где все, казалось, неотвратимо идет к смертному концу,
сборная труппа давала представления в театре под названием
«Готем». Раз в год, в каком-нибудь унылом месте по соседству,
цирковая компания «Форепо и Селлс» раскидывала свои ог-
ромные шатры. Неподалеку было китайское кладбище, водо-
хранилище и пруд, где зимой катались на коньках. Единствен-
* Кто не любит вино, женщин и песни, тот всю жизнь останется
дураком (нем.).
rBH^1liep
КНИГИ В МОЕЙ жизни
528
ная пьеса, которая, как мне казалось, выводила из этой нече-
ловеческой земли и называлась «Он же Джимми Валентайн».
Но именно там я, несомненно, видел такие чудовищные вещи,
как «Берта», «Швея-мотористка» и «Прекрасная манекенщи-
ца Нелли». Я все еще ходил в среднюю школу. Уличная жизнь
казалась мне куда более интересной, чем трескучая болтовня
на театральных подмостках.
Но именно тогда во время каникул я посетил моего
двоюродного брата в Йорквилле, где сам родился. Летними
вечерами мой дядя за пинтой эля развлекал нас рассказами о
театре его дней. («Бауэри после наступления темноты», веро-
ятно, все еще ставился.) Я и сейчас вижу, как дядя — толстый,
ленивый, жизнерадостный человек, говоривший с сильным
немецким акцентом, — сидит за пустым круглым столом на кух-
не в вечной майке пожарного. Вижу, как он разворачивает
программы: это были те самые длинные афиши, напечатан-
ные на газетной бумаге и часто пожелтевшие от возраста, ко-
торые обычно висели у входа на галерку. Названия пьес зача-
ровывали, но еще больше пленяли имена актеров. Такие име-
на, как Бут114, Джефферсон, сэр Генри Ирвинг, Тони Пастор,
Уоллек, Ада Риган, Режан, Лили Лэнгтри, Моджешка, до сих
пор звучат в моих ушах. Это были дни, когда жизнь в Бауэри
яростно бурлила, когда Четырнадцатая улица переживала свой
расцвет, а великие театральные актеры приезжали сюда со
всей Европы.
Каждый субботний вечер, как сказал дядя, они с моим
отцом использовали, чтобы ходить в театр. (Я и мой приятель
Боб Хаас вскоре последовали их примеру.) Мне это казалось
почти невероятным, поскольку с того момента, как я появил-
ся на свет, отец не имел ничего общего с миром театра. Впро-
чем, дядя также. Я упоминаю об этом факте, чтобы подчерк-
нуть, как удивило меня однажды предложение отца сходить с
ним вечером в театр — я работал тогда неполный рабочий день
в его пошивочной мастерской, и мне было примерно шест-
надцать лет. Майор Кэрью, один из его собутыльников в баре
«Уолкотт», купил билеты на пьесу под названием «Джентль-
мен из Миссисипи». Отец намекнул, что берет меня с собой
из-за актера, который мне наверняка понравится: этот уже
добившийся известности актер был не кто иной, как Дуглас
f0HP1w№1;1gp------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ----------------
Фербенкс. (Главную роль исполнял, разумеется, Томас Альф-
ред Уайз.) Но гораздо больше, чем Дуглас Фербенкс, вдохнов-
ляла меня перспектива впервые оказаться в нью-йоркском
театре — и, вдобавок, вечером! Но какая странная это была
парочка — отец и беспутный майор Кэрью, который с момента
своего приезда в Нью-Йорк ни секунды не бывал трезвым. Лишь
много лет спустя я осознал, что стал свидетелем самого удачно-
го выступления Дугласа Фербенкса на театральной сцене.
В том же году вместе с моим школьным учителем не-
мецкого языка я совершил вторую вылазку в нью-йоркский
театр — это был «Ирвинг-плейс-тиэте». Смотрели мы пьесу
«Старый Гейдельберг». Это событие осталось в моей памяти
как крайне романтичное приключение, но вскоре его по ка-
кой-то непонятной причине затмило первое мое знакомство
с миром кабаре. Я еще ходил в среднюю школу, когда мальчик
постарше (из славного Четырнадцатого округа) спросил меня
однажды, не хочу ли я пойти с ним в «Эмпайр», новый кабаре-
театр, открывшийся по соседству. К счастью, я уже носил длин-
ные штаны, хотя явно еще не брился. Это первое кабаре-шоу
я не забуду никогда*. Едва занавес поднялся, как меня охвати-
ла дрожь возбуждения. До этого я никогда не видел, чтобы
женщина раздевалась на публике. Женщин в трико я видел с
детства благодаря сигаретам «Свит Кэпрал», в каждую пачку
которых была вложена маленькая открыточка с изображени-
ем одной из тогдашних прославленных субреток. Но увидеть
подобное создание в жизни, на сцене, в ярком свете прожек-
торов — нет, об этом я даже мечтать не смел. Внезапно я вспом-
нил маленький театрик в нашем старом районе, на Грэнд-
стрит: он назывался «Юник», а мы величали его «Задницей».
Внезапно я вновь увидел длинную очередь у этих дверей: в
субботние вечера люди толкались и давились, чтобы протис-
нуться в дверь и хоть одним глазком посмотреть на озорную
субреточку мадемуазель де Леон (мы ее называли Милли де
Леон) — девушку, которая на каждом представлении швыряла
свои подвязки морякам. Внезапно я вспомнил аляповатые
афиши на досках у входа в театр, где были изображены восхи-
* «Аллея Краусмейера» со Слайдингом Билли Уотсоном (примеч.
автора).
f(WIW----------КНИГИАЛЛОЕЙЖИЗНИ------------
тительные, обольстительно изгибавшиеся дивы с совершен-
но роскошными формами. Как бы там ни было, с того перво-
го, знаменательного визита в «Эмпайр» я стал преданным
поклонником кабаре. Вскоре я уже знал все подобные теат-
ры: «У Майнера» на Бауэри, «Коламбиа», «Олимпик», «У Хай-
да и Бимана», «Дьюи», «Стар», «Гейти», «Нэйшнл Винтер Гар-
ден» — абсолютно все. Когда мне становилось скучно, когда я
падал духом или же делал вид, будто ищу работу, я направлял-
ся либо в кабаре, либо в оперетту. Слава Богу, в те дни было
много этих славных местечек! Не будь их, я бы давно покон-
чил с собой.
Если же говорить об афишах... Одно из самых стран-
ных воспоминаний этого периода связано с афишей «Сафо»115.
Я вспоминаю о ней по двум причинам: во-первых, ее наклеи-
ли на забор, расположенный совсем близко от старого дома,
где я провел лучшие свои дни — иными словами, в шокирую-
щей близости; во-вторых, потому что это была очень яркая
афиша, изображавшая мужчину, который летел к звездам, дер-
жа в объятиях женщину в одной лишь тонкой ночной рубаш-
ке. (Женщиной этой была Ольга Ниферсоул.) Я тогда ничего
не знал о скандале, вызванном этой пьесой. Равным образом, я
не знал, что это инсценировка знаменитой книги Доде. «Сафо»
я прочел только в восемнадцать или в девятнадцать лет — что
же касается прославленных книг о Тартарене, то они попали
мне в руки, когда я уже перешагнул рубеж двадцати.
Одно из самых прекрасных воспоминаний о театре
сохранилось у меня от того дня, когда мать повела меня в ка-
зино на открытом воздухе в Алмер-парк. Хотя это в высшей
степени невероятно, мне до сих пор кажется, что я слушал
тогда пение Аделины Патти116. Как бы там ни было, для пар-
нишки восьми или девяти лет, только что ставшего свидете-
лем наступления нового века, это было равно поездке в Вену.
В «старое доброе летнее время» день этот казался таким осле-
пительно ярким и веселым, что запомнить его могла бы даже
собака. (Бедный Бальзак, как мне тебя жаль, ведь ты сам при-
знался, что за всю жизнь имел лишь три или четыре счастли-
вых дня!) В тот золотой день даже навесы и тенты казались
более яркими и веселыми, чем прежде. На маленьком круг-
лом столике, за которым мы — мать, сестра и я — сидели, пля-
ШиИМАМОЕЙЖИЗНИ
Г0НП1Аг __....
r WlH/T/10p
551
сали золотые блики от полных стаканов и кружек, длинных
изящных бокалов с пильзенским, брошек, сережек, бус, лор-
нетов, сверкающих пряжек на ремнях, тяжелых золотых це-
пей от часов и множества других безделушек, столь дорогих
мужчинам и женщинам того поколения. Каким вкусным было
все, что мы ели и пили! А программа — такая живая, такая ос-
троумная! Все звезды, несомненно. Я не упустил из виду тот
факт, что мальчики моего возраста или около того, одетые в
изящные костюмы, после каждого акта выбегали на сцену,
чтобы сменить декорации. Делали они это с поклонами и
улыбками. Официанты также очень интриговали меня: они
проносились мимо с тяжелыми подносами и сервировали стол
в мгновение ока — и все это так вежливо, так весело, так не-
принужденно. Атмосфера как на полотнах Ренуара.
Когда я стал достаточно взрослым, чтобы идти рабо-
тать — а дебютировал я в семнадцать лет, начались эти удиви-
тельные дневные и вечерние субботние представления на
пляжах. Ирэн Франклин («Рыжая») из «Брайтон-Бич-Мюзик-
Холл» (еще один открытый театр) занимает в моих воспоми-
наниях выдающееся место. Но с особенной живостью я вспо-
минаю неизвестного клоуна, который принес славу «Харри-
гану». Это было также жарким днем, но с океана тянуло чудес-
ным ветерком, а я впервые надел новую соломенную шляпу с
широкой лентой в крупный горошек. Нужно было заплатить
всего десять центов, чтобы насладиться песнями и танцами.
Я не могу забыть саму ограду театра, стоящие полукругом ряды
кресел с такими маленькими сиденьями, что на них с трудом
уселась бы мартышка. На грубо сколоченной, пружинящей под
ногами сцене этот неизвестный менестрель давал одно пред-
ставление за другим — с полудня до полуночи. В тот день я
приходил послушать его несколько раз. Возвращался специ-
ально, чтобы еще раз услышать, как он поет:
X... А... дваР... И... Г... А... Н
Это Харриган, супротив никто
Не скажет и словечка...
И тому подобное. А заканчивалось это так:
К этому имечку грязь не прилипает!
Харриган — это я!
f2HPUiIW-------КНИГИВМОЕЮКИЗНМ---------------5^2
Чем прельстила меня эта незамысловатая песенка, не
могу сказать. Несомненно, не сама бедная изжарившаяся пев-
чая птичка, а жизнелюбие актера, его ухмылки и гримасы, его
восхитительный ирландский акцент плюс пытка, которую он
претерпевал.
Странный и розовый период — рубеж столетия, кото-
рое никак не желало завершаться. Фонограф Эдисона117, Тер-
ри Макговерн, Уильям Дженингс Брайан, Александр Доуи,
Керри Нейшн, Сильный человек Сэндоу, Шоу животных Бос-
тока, комедии Мака Сеннетта, Карузо, маленький лорд Фаун-
тлерой, Гудини, Кид Маккой, Холлрум Бойз, Бэттлинг
Нельсон, Альберт Брисбейн, Катценджеммер Кидс, Уиндзор
Маккей, Иеллоу Кидс, «Полис Газетт», дело Молино, Теда
Бара, Аннет Келлерман, «Камо грядеши», Хеймаркет, «Бен
Гур», «У Мукена», «У Консайдайна», «Трильби», «Дэвид Хэ-
рум», «Плохой мальчик Пека», Джилси-Хаус, Дьюи-Тиэте,
Стэнфорд Уайт, Мюррей-Хилл-Хоутел, Ник Картер, Том Шар-
ки, Тед Слоун, Мери Беккер-Эдди, Гоулд Даст Твинс, Макс
Линдер, «В тени старой яблони», бурская война, восстание
боксеров, «Помни о Мэне», Бобби Уолтхауэр, Пейнлес Пар-
кер, Лайди Пинкхем, Генри Миллер в «Единственном пути»...
Не могу вспомнить, где и когда я впервые увидел «Тет-
ку Чарлей». Я знаю только то, что более забавной пьесы ни-
когда больше не видел. Вплоть до фильма «Поворот» никогда
я так сильно не смеялся. «Тетка Чарлей» — это одна из тех пьес,
которые бьют ниже пояса. Поделать здесь ничего нельзя —
нужно просто покориться. Ее ставили повсюду в течение по-
лувека и, полагаю, будут ставить в следующие пятьдесят лет.
Нет сомнения, что это одна из самых худших пьес, когда-либо
написанных, но какое это имеет значение? Заставить зрите-
лей хохотать до колик в течение целых трех актов — это под-
виг. Больше всего меня поражает, что автор ее — Брендон То-
мас — британец. Много лет спустя, в Париже, я отыскал один
театр на бульваре Тампль — «Лё Дежазе», — где ставились са-
мые грубые и вульгарные фарсы. В этом старом сарае я весе-
лился больше, чем в любом другом театре, за исключением
знаменитого «Пэлис-Тиэте» на Бродвее — «родины водевиля».
С того времени, как я пошел в среднюю школу, и лет
примерно до двадцати мы с моим дружком Бобом Хаасом каж-
------“НИ™ в МОЕЙ ЖИЗНИ---------------
дую субботу отправлялись вечером в Бродвей-Тиэте, Бруклин,
где ставили спектакли, уже сделавшие полные сборы на под-
мостках Манхеттена. Обычно мы стояли в задних рядах парте-
ра. Таким образом я посмотрел по меньшей мере двести пьес:
среди них такие, как «Час ведьм», «Лев и мышь», «Самый лег-
кий способ», «Виртуоз», «Мадам Икс», «Камилла», «Желтый
билет», «Волшебник страны Оз», «Слуга в доме», «Дизраэли»,
«Куплено и уплачено», «Черный ход на четвертом этаже»,
«Виргинец», «Человек с родины», «Третья степень», «Ущерб-
ные боги», «Веселая вдова», «Красная мельница», «Самаран»,
«Розовый тигр». Среди звезд моими любимицами были мис-
сис Лесли Картер, Лили Мэддерн Фиск, Леонора Ульрих,
Фрэнсис Старр, Анна Хельд. Какая пестрая компания!
Едва начав посещать нью-йоркские театры, я уже ни-
чего не упускал. Ходил во все иностранные театры, а также в
маленькие театрики — такие, как Портманто, Черри-Лейн,
Провинстаун, Нейбохуд-Плейхаус. И, разумеется, бывал в
Ипподроме, Музыкальной Академии, Манхеттен-Опера-Хаус
и театре Лафайетт в Гарлеме. Я много раз видел труппу Копо
в театре Гаррик, Московский Художественный театр и Эбби-
Тиэте118.
Любопытно, но спекталь, который я помню лучше все-
го, был поставлен группой непрофессиональных и очень мо-
лодых актеров в Генри-стрит-Сеттлмент. Пригласил меня на
представление (это была постановка елизаветинской пьесы)
посыльный, работавший под моим началом в телеграфной
компании. Его совсем недавно выпустили из тюрьмы, где он
отбывал срок за то, что украл несколько марок в маленьком
почтовом отделении на Юге. Я был самым приятным обра-
зом удивлен, увидев его в камзоле и чулках (он исполнял глав-
ную роль), услышав его звучную и выразительную декламацию.
Весь этот вечер остался в моей памяти примерно таким же,
как магическая сцена в «Большом Мольне» Фурнье, о которой
я столь часто упоминал. Время от времени я заходил в Генри-
стрит-Сеттлмент, надеясь возродить очарование этого перво-
го вечера, но подобные вещи случаются только раз в жизни.
Недалеко, на Грэнд-стрит, находился Нейбохуд-Плейхаус, где
я часто бывал: именно там я смотрел — еще одно памятное
событие! — «Изгнанников» Джойса. То ли время было такое,
саыРШ1П0р
книги а моей жизни
^34
то ли я был молод и впечатлителен, но пьесы, увиденные в
двадцатые годы, забыть невозможно. Я назову лишь некото-
рые из них: «Андрокл и лев», «Сирано де Бержерак», «С утра
до полуночи», «Желтый пиджак», «Плейбой Западного
мира», «Он», «Лисистрата», «Франческа да Римини», «Гор-
ные боги», «Босс», «Магда», «Джон Фергюсон», «Фата Мор-
гана», «Лучшее местечко», «Человек толпы», «Бусидо»,
«Юнона и павлин».
В начальную эпоху Глубоких Мыслителей и Общества
Ксеркса* мне очень повезло: один из моих приятелей пригла-
шал меня в «лучшие» театры, где мы занимали места «для из-
бранных». Босс моего друга был заядлым театралом. Денег у
него было полно, и он ни в чем себе не отказывал. Иногда он
брал с собой на «классное шоу» всю нашу банду — двенадцать
здоровых, крепких, веселых, шумных юнцов. Если ему стано-
вилось скучно, он выходил из зала на середине спектакля и
отправлялся в другой театр. Именно благодаря ему я увидел
Элси Дженис — нашего первого идола, а также маленькую ко-
ролеву Элси Фергюсон — «какая маленькая королева!». Слав-
ные это были деньки. Не только лучшие места в театре, но и
холодный ужин после спектакля — в «Райзенвебере», «Буста-
ноби» или «Ректоре». Разъезжали повсюду в кэбах. Не было
для нас ничего невозможного. «О, этих дней не забыть!»
В пошивочной мастерской, когда я начал работать на
моего старика полный день, — неожиданный поворот после
Сэвидж-скул, где я пытался стать спортивным инструктором
(sic!), — мне довелось познакомиться с еще одним поразитель-
ным человеком. Это был эксцентричный мистер Печ из фир-
мы «Братья Печ» (фотографы). Этот милый старик не желал
иметь дела с деньгами. Все, что ему было нужно, он получал
путем бартера — включая пользование машиной и услуги шо-
фера. Казалось, у него повсюду имелись друзья и знакомые,
среди которых отнюдь не последними были директора Метро-
политен-опера, Карнеги-холла119 и тому подобных мест. В ре-
зультате, если у меня возникало желание попасть на кон-
* См. «Плексус», вторую книгу «Розы Распятия», чтобы получить
полное представление об этих клубах, сыгравших столь важную роль в этот
ранний период моей жизни (примеч. автора).
rmP^W---------КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------
церт, оперу или балет, мне достаточно было позвонить стари-
не Печу, как мы его называли, и место уже дожидалось меня.
Время от времени отец шил ему костюм или пальто. Взамен
мы получали фотографии, фотографии всех сортов, кучу фо-
тографий. Таким вот специфическим — а для меня просто чу-
десным! — образом я за несколько лет прослушал практичес-
ки все, что есть замечательного в музыке. Это было неоцени-
мое образование — гораздо более ценное, чем вся педагоги-
ческая болтовня, которой меня пичкали.
Чуть выше я уже говорил, что читал, как мне кажется,
гораздо больше пьес, чем романов или какой-нибудь другой
литературы. Я начал с гарвардского собрания классиков — этой
пятифутовой полки, заполненной по рекомендации доктора
Фузлфута Элиота. Сначала шла греческая драма, затем елиза-
ветинская, затем эпоха Реставрации и другие периоды. Одна-
ко подлинный импульс, как я отмечал много раз, был получен
мною благодаря лекциям Эммы Голдман о европейской дра-
ме, которые я слушал в Сан-Диего в далеком 1913 году. Под ее
влиянием я погрузился в русскую драму, где — наряду с гречес-
кой драмой — я чувствую себя, словно в родной стихии. Рус-
скую драму и русский роман я воспринял с такой же легкос-
тью и ощущением близости, как китайскую поэзию и китайс-
кую философию. В них всегда можно найти реальность, по-
эзию и мудрость. Они неразрывно связаны с землей. Но зави-
дую я ирландским драматургам и только им хотел бы подра-
жать, если бы это было в моих силах. Ирландских драматур-
гов я могу читать без конца, не боясь пресытиться. В них есть
магия, которая сочетается с полным пренебрежением к логи-
ке и несравненным юмором. В них есть также нечто мрачное
и жестокое, не говоря уж о врожденном даре языка, которым,
кажется, не обладает никакой другой народ. Любой, кто пи-
шет на английском, в долгу у ирландцев. Благодаря им нам
достались отблески истинного языка бардов — ныне утрачен-
ного и сохранившегося лишь в некоторых глухих уголках вал-
лийского мира. После того, как однажды насладишься этими
ирландскими писателями, все прочие европейские драматур-
ги предстают пресными и бледными (французы, похоже, боль-
ше, чем другие). Единственный человек, способный выдер-
жать сравнение в переводе, — это Ибсен. Пьеса, подобная «Ди-
-----книпвммйжизни----------------
кой утке», по-прежнему являет собой динамит. В сравнении с
Ибсеном Шоу не более чем «болтающий дурак».
За исключением нескольких представлений, на кото-
рых я побывал во время короткого визита из Франции в Аме-
рику, — «В ожидании Лефти»120, «Путь вашей жизни», «Про-
снись и пой!», я не посещал театр после памятной инсцени-
ровки «Голода» Гамсуна (с участием Жана Луи Барро) в Пари-
же в 1938 или 1939 году. Она была поставлена в экспрессиони-
стическом духе, на манер Георга Кайзера, и стала достойным
завершением тех дней, когда я был театралом. Сейчас у меня
нет ни малейшего желания отправиться в театр. С этим делом
покончено. Должен признаться, что я с большей охотой по-
смотрел бы второразрядный фильм, нежели пьесу, хотя кино
также утратило свою прежнюю власть надо мной.
Может показаться странным, что, несмотря на боль-
шой интерес к театру, я так и не написал ни одной пьесы.
Много лет назад я как-то попробовал, но дальше второго акта
не продвинулся. Очевидно, мне было важнее прожить драму,
чем выразить ее словами. Впрочем, возможно, в этой сфере у
меня нет таланта, и я об этом сожалею.
Но, хотя я давно уже не хожу в театр, хотя я оставил
всякую мысль писать для театра, он остается для меня облас-
тью чистой магии. В потенции елизаветинская драма — за ис-
ключением Шекспира, которого я не выношу, —уступает лишь
Библии. Для меня. Нередко я мысленно сравнивал это время с
эпохой, породившей великую греческую драматургию. И каж-
дый раз меня поражал ярко выраженный языковой контраст
между этими двумя эпохами. Греки говорили простым и пря-
мым, понятным любому человеку языком. У елизаветинцев же
язык замысловатый и необузданный: он был предназначен для
поэтов, хотя публика (тогдашняя) большей частью состояла
из простонародья. В русской драме мы вновь встречаемся с
греческой простотой — но техника, конечно, полностью из-
менилась.
Я считаю общей чертой всех хороших пьес их чита-
бельность. Одновременно это самый большой порок драмы.
У грядущей драмы этого недостатка не будет. В качестве «ли-
тературы» она почти не имеет смысла. Драме еще предстоит
вернуться в свой удел. Но это не произойдет, пока наше обще-
------книги а МОЕЙ жизни-------------^7
ство не изменится самым радикальным, коренным образом.
Антонен Арто, французский поэт, актер, драматург высказал
проницательные мысли на сей счет в памфлете под названи-
ем «Театр жестокости»*. Суть новшества, предложенного
Арто, состоит в участии публики. Но этого никогда не будет,
если не преобразовать саму концепцию «театра». Публика
подобна глине в руках умелого драматурга, и никогда не испы-
тывает она большего чувства солидарности, чем в недолгие
два-три часа, отведенные для спектакля. Лишь во время рево-
люции возникает нечто сравнимое с этим чувством единения.
При правильном использовании театр становится одним из
сильнейших орудий. Его упадок служит еще одной приметой
выродившегося времени. Когда театр плетется в хвосте, жизнь
пребывает на низшей стадии.
Мне театр всегда напоминал общее омовение в реке.
Волнение, испытанное в рядах толпы, всегда оказывает тони-
зирующий и терапевтический эффект. Не только мысли, дея-
ния и персонажи материализуются перед глазами, но публику
словно бы уносит одним потоком. Уподобляя себя актерам,
зритель заново переживает драму в своих воспоминаниях.
Всем управляет некий невидимый суперрежиссер. Сверх того,
в каждом зрителе живет другой человек, и личная уникальная
драма разворачивается параллельно той, что идет на сцене.
Все эти волнообразно отраженные драмы соединяются, воз-
вышая увиденное и услышанное так, что сами стены ощуща-
ют физическое напряжение, которое невозможно вычислить,
а порой и вынести.
Даже для знакомства с собственным языком необхо-
димо ходить в театр. Сценическая речь — явление совершен-
но другого порядка, чем речь книжная или уличная. Как са-
мые незабываемые литературные произведения происходят
* «Но - в этом и состоит новшество - в поэзии и воображении,
которые мы стремимся обрести, есть сторона опасная, я бы даже сказал,
чрезмерная. Поэзия - это сила разъединяющая и анархическая, которая,
имея дело с аналогиями, ассоциациями, образами, стремится к разрушению
общих связей. Новшество состоит в том, что эти связи будут разрушены не
только снаружи, в сфере природы, но также изнутри, то есть в сфере
психологии. Каким образом - мой секрет» (Антонен Арто в «Комедиа» от 21
сентября 1932 года) (примеч. автора).
книги а моей жизни-----------55g
от притчи, так самые незабываемые ораторские выступления
коренятся в театре, где слышишь то, что говоришь самому
себе. Мы забываем, сколь безмолвны те драмы, которые мы
разыгрываем каждый день в нашей жизни. Сорвавшиеся с губ
слова неизмеримо мягче тех, что раздаются со сцены и раз-
рывают нам душу. Сходным образом дело обстоит с поступка-
ми. Человек действия — даже если он герой — проживает в
поступках лишь часть сжигающей его драмы. В театре не толь-
ко все чувства раздражены, напряжены, доведены до высше-
го предела, но также и уши усваивают новые мелодии, глаза
привыкают к новым образам. Нас заставляют распознать из-
вечный смысл человеческих деяний. Все происходящее на
сцене словно бы фокусируется искривленной линзой, чтобы
найти желанный угол отражения. Мы не только чувствуем то,
что называется судьбой: мы сами переживаем ее — каждый на
свой лад. На этой узкой полосе за огнями рампы мы все нахо-
дим общее место встречи.
Когда я думаю об увиденных мною бесчисленных спек-
таклях на самых разных языках, когда думаю о странном со-
седстве всех этих театров и как я возвращался домой, часто
пешком, иногда в страшный дождь, слякоть и грязь, когда ду-
маю о действительно необыкновенных личностях, потрясав-
ших все мое существо, о бесконечном множестве идей, кос-
венно повлиявших на меня, когда думаю о проблемах других
эпох, других народов и об этом магическом, непостижимом
посреднике, позволившем мне понять их и выстрадать, когда
думаю о том, как подействовали на меня некоторые пьесы, а
через меня — на моих близких или даже на неизвестных мне
людей, когда думаю о потоках крови, жизненной силе, жесто-
кости, пестрых мыслях, отразившихся в словах, жестах, сце-
нах, кульминациях и взрывах восторга, когда думаю о том, как
это все в высшей степени человечно — так безжалостно чело-
вечно, так целительно и так универсально, ценность театра—
все, что имеет отношение к пьесам, драматургам и актерам —
вырастает в моих глазах до масштабов прямо-таки экстрава-
гантных. Взять хотя бы одну театральную форму — постанов-
ки на идише. Как они поразительно близки, как дороги мне
теперь, когда я оглядываюсь назад. В пьесе на идише обыкно-
венно есть понемножку от всего, что составляет содержание
генРШтлер
КНИГИАЛАО£&ЛШ31Ш
ЪЪ9
повседневной жизни: танцы, шутки, шумная возня, свадьбы,
похороны, идиоты, нищие, праздники — не говоря уж об обыч-
ных недоразумениях, проблемах, тревогах, разочарованиях
и прочих вещах, образующих сложную ткань современной
драмы. (Я имею в виду, естественно, заурядную еврейскую
пьесу, предназначенную для масс и, следовательно, «состря-
панную», как тушеное мясо.) Чтобы насладиться спектаклем,
не нужно знать ни единого слова на этом языке. Ты смеешься
и плачешь, как все прочие зрители. Становишься на это вре-
мя евреем. И, выходя из театра, спрашиваешь себя: «Разве я
не такой же еврей, как они?» То же самое происходит с ирлан-
дскими, французскими, русскими, итальянскими драмами. Раз
за разом ты становишься похож на эти чуждые тебе создания
и тем самым становишься более человечным, более похожим
на универсальное «я». Благодаря драме мы обретаем нашу
общую и индивидуальную личность. Мы сознаем, что связаны
со звездами так же, как с землей.
Иногда мы также ощущаем себя гражданами совершен-
но неизвестного мира — мира более, чем человеческого, тако-
го мира, где, быть может, обитают только боги. Достойно вни-
мания то, что театр способен произвести подобный эффект
при всей ограниченности его средств. Заядлый театрал на-
слаждается жизнью, отличной от его собственной, склонен
забывать, что он получает от спектакля лишь то, что сам вло-
жил в него. В театре очень многое нужно просто принимать
как данность и очень многое нужно разгадывать. Маленькой
человеческой жизни, если смотреть на нее снаружи, совер-
шенно недостаточно для объяснения тесной связи между пуб-
ликой и актерами, которую устанавливает любой хороший
драматург. Во внешней жизни последнего из людей можно
найти неистощимый источник драм. Именно из этого резер-
вуара драматург черпает свой материал. Драма, которая про-
должается бесконечно в душе любого человека, являет себя
самым загадочным образом, почти никогда не облекаясь в сло-
ва или поступки. Ее полутона образуют обширный океан, над
которым поднимается туман, и в этом океане хрупкое суденыш-
ко пьесы то взлетает на гребень волны, то исчезает в пучине.
В этом обширном океане человечество постоянно посылает
наружу сигналы, словно бы желая привлечь внимание обита-
КНИГИ В МО£Й ЖИЗНИ-------------540
телей других планет. Великие драматурги не более чем чув-
ствительные детекторы, которые в какой-то момент отвечают
нам строкой, действием, мыслью. Содержание драмы — отнюдь
не события повседневной жизни. Драма лежит в самой сущно-
сти жизни, вросла в каждую клеточку тела, в каждую клеточку
бесчисленных субстанций, облекающих наши тела.
Я принадлежу к числу тех людей, которых часто обви-
няют в желании увидеть больше, чем предмет содержит — ре-
ально или в потенции. Особенно меня критикуют за это при-
менительно к сфере театра или кинематографа. Если это и
слабость, то я ее не стыжусь. Я жил в сердце драмы с того мо-
мента, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать про-
исходящее вокруг меня и во мне. Я окунулся в театр с детства,
как утка окунается в воду. Для меня он всегда был не развлече-
нием, а дыханием жизни. Я приходил в театр, чтобы возро-
диться и обрести жизненную силу. С поднятием занавеса, по
мере того как медленно гас свет, я готовился безоговорочно
принять все, что произойдет на моих глазах. Для меня пьеса
была не только такой же реальностью, как окружающая жизнь,
в которую сам я был погружен, — она была более чем реаль-
ность. Глядя назад, я должен признать, что многое было про-
сто «литературой», обыкновенной трескучей болтовней. Но
тогда это было жизнью — жизнью во всей ее полноте. Это ук-
расило мою повседневную жизнь и повлияло на нее. Напол-
нило эту жизнь.
Способность к возвышению — ибо это возвышение, а
не слабость, если смотреть на вещи правильно, — чисто теат-
рального, по определению критиков, действа, способность,
которую я взращивал в себе сознательно, родилась из отказа
принимать вещи такими, как они есть. Дома, в школе, в церк-
ви, на улице — где бы я ни оказался, драма проникала в мое
существо. Если бы мне хотелось получить точную копию по-
вседневной жизни, я бы не ходил в театр. Меня влекло в те-
атр потому, что с самого нежного возраста я, сколь бы неле-
пым это ни казалось, разделял тайные намерения драматурга.
Я ощущал вечное присутствие универсальной драмы с ее глу-
бокими, глубочайшими корнями, с ее огромным и бесконеч-
ным значением. Я не просил, чтобы меня убаюкивали или
обольщали, — я хотел, чтобы меня потрясли и пробудили.
-----КНИГИ В МОЕЙ жизни
На сцене личность — это все. Великие звезды, будь то
комедийные актеры, трагики, буффоны, мимы, клоуны или
же просто фигляры, отпечатались в моей памяти столь же глу-
боко, как великие персонажи литературы. Возможно, даже
глубже, поскольку я видел их во плоти. Нам приходится вооб-
ражать, как разговаривали, двигались или жестикулировали
Ставрогин или барон де Шарлю. С великими драматически-
ми персонажами дело обстоит иначе.
Я мог бы долго рассказывать буквально о сотнях лю-
дей, которые некогда поднимались на подмостки—до сих пор,
закрыв глаза, я вижу, как они декламируют текст, воздействуя
своей загадочной магией. Были такие театральные пары, ко-
торые столь сильно влияли на наши чувства, что становились
нам ближе и дороже, чем члены собственной семьи. Нора Бейс
и Норуорт, к примеру. Или Джеймс и Бонни Торнтон. Иногда
нас покоряли целые фамилии — такие, как семейство Эдди Фоя
или Джорджа М. Коэна. Актрисы в особенности — они овладе-
вали нашим воображением так, как никто другой. Не всегда
это были великие актрисы, но все они отличались неотрази-
мым блеском и неодолимым магнетизмом. Мне сразу же при-
ходит на память целое созвездие имен: Элси Дженис, Элси
Фергюсон, Эффи Шеннон, Адель Ричи, Грейс Джордж, Али-
са Бреди, Полина Лорд, Анна Хельд, Фрици Шефф, Трикси
Фриганца, Гертруда Хоффман, Минни Дапри, Белла Бейкер,
Алла Назимова121, Эмили Стивенс, Сара Олгуд и, конечно же,
мрачная, яркая фигура, чье имя, я уверен, никто не вспомнит
— Мими Агаглиа. Они были созданиями из плоти и крови, а не
фантомными созданиями экрана, и это еще больше влекло нас
к ним. Иногда мы видели их в моменты слабости — иногда смот-
рели на них затаив дыхание, ибо знали, что у них на самом
деле разрываются сердца.
Открывая свои собственные книги и своих собствен-
ных авторов, всегда испытываешь удовольствие, и это в пол-
ной мере относится к людям сцены. Когда мы были юнцами,
нам говорили, что надо обязательно посмотреть («пока они
не умерли») таких актеров, как Джон Дрю, Уильям Фавершем,
Джек Берримор, Ричард Мэнсфилд, Дэвид Уорфилд, Саферн
и Марло, Сара Бернар, Мод Адамс — но куда большую радость
принесло нам то, что мы открыли для себя Холбрука Блинна,
гянРШи1вр
КНИГИ В МОЕЙ жизни
542
О.П.Хегги, Эдварда Бриза, Талли Маршалл, миссис Патрик
Кемпбелл, Ричарда Беннета, Джорджа Эрлиса, Сирила Мода,
Элиссу Лэнди, Ольгу Чехову, Жанну Игел и многих, многих
других, которые сейчас стали уже почти легендой.
Однако имена, вписанные золотыми буквами в мою
книгу памяти, принадлежат комедиантам — большей частью
это были звезды оперетты и кабаре. Позвольте мне — ради ста-
рых времен — назвать некоторых из них: Эдди Фой, Берт Са-
вой, Рэймонд Хичкок, Берт Леви, Уилли Ховард, Фрэнк Фэй.
Кто мог оставаться неподвластным чарам этих лицедеев? Для
меня matineee *, где главную роль исполнял кто-либо из них,
был лучше любой книги. В «Пэлес» часто бывала программа
всех звезд. Это было событие, которое — наряду с еженедель-
ным собранием Общества Ксеркса - я никак не мог пропустить.
Будь то дождь или солнце, рабочие или свободные часы, при
деньгах или без денег — я всегда оказывался там. Находиться
в компании этих «весельчаков» было лучшим лекарством в
мире, лучшей защитой от меланхолии, разочарований и от-
чаяния. Никогда, никогда не забыть мне, с какой бесшабаш-
ной самоотдачей они выкладывались на сцене. Иногда один
из них появлялся на представлении другого, что вызывало
истерику и всеобщее столпотворение. Самая веселая книга в
мире** не может, на мой вкус, соперничать с одним-единствен-
ным спектаклем любого из этих людей. Ни одна известная мне
книга во всей литературе не способна вызывать смех с пер-
вой страницы до последней. Те же, о ком я говорю, заставля-
ли не просто хохотать, а умирать от смеха. Мы смеялись не
переставая и так сильно, что возникала потребность в пере-
дышке — пусть бы они хоть на секунду прекратили паясничать!
Когда публика заводилась, им уже и говорить ничего не нуж-
но было. Пальчик покажи — и все станут гоготать.
Моим любимцем был Фрэнк Фэй. Я обожал его. Я мог
прийти на matinee и вернуться вечером, чтобы вновь посмот-
реть на него, причем во второй или в третий раз смеялся еще
сильнее, чем в первый. Фрэнк Фэй поражал меня тем, что мог
‘Утренник (фр.).
“ Как она, кстати, называется? Я отдал бы все на свете, чтобы узнать
это! (примеч. автора).
-----книги а МОЕЙ ЖИЗНИ-------------543
начать представление без всякой подготовки и держать зал
десять или пятнадцать часов — столько, сколько ему хотелось.
И менять репризы чуть ли не каждый день. Мне казалось, что
он обладает неистощимым остроумием, изобретательностью,
умом. Как многие великие комедианты, он знал, как и когда
можно перейти грань запретного. Фрэнк Фэй ушел безвремен-
но: его убили. Думаю, даже для цензуры он был неотразим.
Конечно, ничто так не веселит публику, как вторжение в сфе-
ру непристойного и запретного. Но Фрэнк Фэй всегда имел
наготове тысячу трюков. Это действительно было «шоу одно-
го человека».
Тут следует упомянуть еще одного актера: я видел его
только в одной пьесе, о которой больше ничего не слышал
после блистательной постановки в «Шоу-офф». Я имею в виду
Луи Джона Бартелса. Подобно «Тетке Чарлей», эта пьеса, обя-
занная своим успехом только мастерству Бартелса, занимает
в моей памяти особое место. Я не знаю ничего, что могло бы с
ней сравниться. Вновь и вновь приходил я, чтобы посмотреть
ее, а главное, услышать хриплый, бесстыдный, глумливый смех
Бартелса, который был основным блюдом этого «шоу».
Сколько я себя помню, во мне всегда раздавались ка-
кие-то голоса. Я хочу сказать, что постоянно вел разговоры с
этими посторонними голосами. В этом не было ничего «мис-
тического». Это была форма общения, постоянно вступавшая
в конкурентную борьбу с иными формами общения. Это про-
исходило в то же самое время, когда я разговаривал с другим
человеком. Диалог! Постоянный диалог. Прежде чем я начал
писать книги, я уже писал их в голове — в форме того скрыто-
го диалога, о котором рассказываю. Более склонный к само-
анализу человек довольно рано убедился бы в своем предназ-
начении. Но только не я. Если я и задумывался об этом не-
скончаемом внутреннем диалоге, то лишь с целью сказать себе,
что я слишком много читаю и пора мне перестать жевать эту
жвачку. Я никогда не считал подобный внутренний диалог чем-
то неестественным или необыкновенным. Совсем нет — за
исключением степени, которой это могло достигнуть. Ибо
часто случалось, что я, слушая кого-нибудь, переиначивал чу-
жую речь на разные лады или, демонстрируя усиленное вни-
мание, вставлял в нее собственные слова — более острые, бо-
------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ--------------544
лее драматические, более красноречивые. Иногда, выслушав
собеседника, я повторял сказанное им в трех или четырех
вариантах, которые возвращал ему, словно это была его соб-
ственность, и, делая это, испытывал громадное наслаждение
при виде того, как он берет назад собственные слова, поража-
ясь их точности, проницательности, глубине или сложности.
Именно подобные игры часто привлекали ко мне людей — при-
чем иногда это были люди, к которым я не испытывал ни ма-
лейшего интереса, но они привязывались ко мне, словно к
мудрому клоуну или ловкому фокуснику. Я подставлял им зер-
кало, где они видели себя в более ярком или более лестном
свете. Никогда у меня не возникало желания унизить их «я»:
эта игра доставляла мне удовольствие, и я был доволен тем,
что вовлек их в нее помимо воли.
Но что это было как не бродячий театр? Ведь чем я за-
нимался? Создавал характеры, драму, диалоги. Несомненно,
готовя себя, хотя совершенно безотчетно, к грядущей задаче.
Какой? Не отразить существующий мир и не сотворить новый
мир, а открыть свой собственный тайный мир. Сказав «тайный
мир», я тут же осознал, что именно его всегда был лишен, что
именно его стремился обрести или создать. А это равно тому,
чтобы написать еще одну главу Откровения. Лучшую часть жиз-
ни я провел на подмостках, пусть не всегда они находились в
официально признанном театре. Я был драматургом, актером,
режиссером и автором инсценировки в одном лице. Меня на-
столько переполняла эта нескончаемая драма — моя и других
лиц совокупно, что, когда я прогуливался в одиночестве, во мне
словно бы включалась музыка Моцарта или Бетховена*.
Примерно восемнадцать лет назад, сидя в парижском
кафе «Ротонда», я читал книгу Робинсона Джефферса «Жен-
* В предисловии к своему знаменитому «роману-реке» Жюль Ромен
пишет: «Я хочу, чтобы было понятно — некоторые эпизоды никуда не ведут.
Есть судьбы, которые завершаются неизвестно где. Есть существа,
предприятия, надежды, не оставившие по себе никакого воспоминания. Это
распадающиеся метеоры или случайные кометы на небосводе человечества.
Пафос рассеяния, исчезновения: жизнь полна им, но в книгах его почти не
встретишь, ибо авторы, озабоченные соблюдением старых правил,
стремятся начать и закончить игру с одним и тем же набором карт» («Люди
доброй воли») (примеч. автора).
f0HP|ivin/'i/i0P'
JWMnLaJdOEMJKIBHftL
щины с мыса Сур», даже и не помышляя о том, что однажды
поселюсь недалеко от мыса Сур в месте под названием Биг
Сур, о котором никогда не слыхал. Грезы и жизнь! Могло ли
мне пригрезиться, когда я слушал рассказы библиотекаря из
библиотеки на Монтегю-стрит в Бруклине о чудесах цирка
Медрано, что первая моя статья, которую я напишу по приез-
де в Париж, город моих грез, будет посвящена именно цирку
Медрано — и что статью, одобренную Эллиотом Полом (из
«Трэнзишн»), опубликует «Пэрис Геральд»? Могли я помыш-
лять о том, что во время нашей короткой встречи в Дижоне —
в лицее Карно — я разговорюсь с человеком, который в один
прекрасный день побудит меня начать эту книгу? Равным об-
разом, когда в парижском «Кафе дю Дом» меня представили
Фернану Кроммелинку, автору знаменитой и великолепной
пьесы «Великодушный рогоносец», я и подумать не мог, что
прочту ее лишь пятнадцать или более лет спустя. Присутствуя
на спектакле «Герцогиня Мальфи»122 в Париже, я понятия не
имел о том, что человек, сделавший прекрасный перевод этой
пьесы, вскоре станет моим переводчиком и другом, что имен-
но он отвезет меня в дом Жана Жионо, с которым дружил всю
жизнь. И я не ведал также, когда смотрел «Желтый пиджак»
(написанный голливудским актером Чарлзом Кобурном), что
встречусь в Пебл-Бич, Калифорния, с прославленным Алек-
сандром Ф. Виктором (из фирмы «Граммофоны Виктора»),
который, рассказав множество восхитительных эпизодов сво-
ей богатой на приключения жизни, завершит разговор дифи-
рамбом по адресу «Желтого пиджака». Как мог я предвидеть,
что увижу первый свой театр теней — причем вместе с таким
удивительным спутником, как Катсимбалис, — в глухом пело-
поннесском местечке под названием Навплия? Или как мог я —
при всей моей любви к кабаре (заставлявшей меня сопровож-
дать труппу из одного города в другой) — предугадать, что в
далеких Афинах увижу однажды точно такое же представле-
ние, актеров того же склада, с теми же шуточками, ухмылка-
ми и ужимками? И как можно было предугадать, что тем же
вечером (в Афинах) — в два часа ночи, если быть точным, — я
столкнусь с человеком, которого видел раз в жизни, когда меня
ему представили, но запомнил только потому, что после спек-
такля «Козлиная песнь» Верфеля в театре «Гилд» он вышел в
•“РЧИипшр--------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ-------------J46
дверь за сценой? И вот еще одно странное совпадение: прямо
сейчас, всего несколько минут назад, заглянув в мой экземп-
ляр «Луны в Желтой реке» — великой, истинно великой пье-
сы Денниса Джонстона, я в первый раз обратил внимание на
то, что она была поставлена нью-йоркским театром «Гилд»
примерно за год или два до того, как мой друг Роджер Клейн
попросил меня помочь ему перевести ее на французский язык.
И, хотя может показаться, что между двумя этими событиями
нет никакой связи, мне кажется любопытным и знаменатель-
ным тот факт, что я впервые услышал, как французская пуб-
лика свистит, в одном парижском кинотеатре во время пока-
за моего любимого «Питера Иббетсона».
«Почему они свистят?» — спросил я.
«Потому что это слишком нереально», — ответил мой
друг-
О да, странные воспоминания. Как вы думаете, что я
увидел, направляясь к Кноссу по пыльным улицам Гераклиона?
Огромный постер с анонсом фильма Чаплина в минойском
кинотеатре. Что могло бы быть более несовместимым? Мино-
тавр и Золотая лихорадка! Чаплин и сэр Артур Эванс. Двойни-
ки. Через несколько недель в Афинах мне бросились в глаза
афиши с названиями нескольких американских пьес. В том
числе—хотите верьте, хотите нет — «Любовь под вязами». Оче-
редная несообразность. В Дельфах, где сама природа создала
сценическую площадку для «Прикованного Прометея», я сидел
в амфитеатре и слушал, как мой друг Катсимбалис декламирует
стихи последнего изреченного здесь оракула. За долю секунды
я вернулся на «Улицу ранних горестей» — если быть точнее, в
гостиную наверху, где прочел все греческие пьесы, включен-
ные доктором Фузлфутом в его Пятифутовую Полку. Там про-
изошло первое мое знакомство с этим мрачным миром. В ре-
альности он предстал передо мной много позже, когда я осмат-
ривал могилы Клитемнестры и Агамемнона у подножья Микен-
ской крепости... Но какая унылая гостиная! Здесь, вечно
одинокий, печальный, несчастный, ощущая себя последним и
самым жалким из всех человеческих созданий, я не только пы-
тался читать классиков, но также слушал голоса Карузо, Канто-
ра Зироты, мадам Шуман-Хейнк — и даже Роберта Хиллиарда,
который декламировал «Был некогда глупец...».
-----КШШШЙМИЖИЗИИ-----------------547
Словно из совершенно другого существования врыва-
ются новые воспоминания, славные и милые воспоминания
об этом маленьком театрике на бульваре Тампль (Лё Дежазе),
где я от начала до конца представления смеялся так, что у меня
болел живот и слезы катились по лицу. Воспоминания о Боби-
но на улице Тэте, где я слушал Дамию и ее многочисленных
подражателей, а сам театр был лишь частью еще более рос-
кошного зрелища, ибо он находился на уникальной даже для
Парижа улице, состоявшей из сплошных варьете. И еще был
Большой Гиньоль! С репертуаром от душераздирающих мело-
драм до самых грубых фарсов, со своевременными вылазка-
ми в уютный, расположенный в фойе бар — не бар, а мечта.
Но из всех этих странных, потусторонних воспоминаний луч-
шим является воспоминание о цирке Медрано. Мир метамор-
фоз. Можно сказать, такой же древний, как сама цивилизация.
Ибо до появления драмы, кукольных представлений и театра
теней, несомненно, должны были существовать цирки с акро-
батами, жонглерами, шпагоглотателями, наездниками, паяца-
ми и клоунами.
Но вернусь в тот 1913 год в Сан-Диего, где я слушал
лекции Эммы Голдман о европейской драме... Неужели это
было так давно? Я сам поражаюсь. Я направлялся в бордель
вместе с ковбоем по имени Билл Парр из Монтаны. Мы вмес-
те работали на фруктовом ранчо недалеко от Хула-Висты и
каждую субботу приходили вечером в город — именно с этой
целью. Как странно, что я сошел с прежнего пути, избрал со-
вершенно другую дорогу и вся моя жизнь переменилась от
того, что мне посчастливилось увидеть афишу, извещающую
о прибытии Эммы Голдман и Бена Райтмана! Благодаря ей,
Эмме, я стал читать таких драматургов, как Ведекинд123, Гауп-
тман, Шницлер, Бриё, Д’Аннунцио, Стриндберг, Голсуорси,
Пинеро, Ибсен, Горький, Верфель, фон Гофмансталь, Зудер-
ман, Йитс, леди Грегори, Чехов, Андреев, Герман Бар, Валь-
тер Хазенклевер, Эрнст Толлер, Толстой и множество других.
(Именно ее супруг Бен Ройтман продал мне первую книгу
Ницше, которую я прочел, — «Антихрист», а также книгу Мак-
са Штирнера «Единственный и его собственность».)
Затем, чуть позже, когда я начал ходить в Уошингтон-
сквер-плейерс и в театр «Гилд», то еще больше приобщился к
КНИГИ в МОЕЙ ЖИЗНИ-------------54g
европейской драме: узнал таких драматургов, как братья Ча-
пеки, Георг Кайзер, Пиранделло, лорд Дансени, Бонавенте,
Сент-Джон Эрвин и познакомился с американскими автора-
ми — такими, как Юджин О’Нил, Сидней Ховард и Элмер Райс.
Из этого периода всплывает имя одного актера, вы-
шедшего из еврейского театра, — Якоба Бен-Ами. Как и Нази-
мову, описать его невозможно. В течение многих лет его го-
лос и жесты неотступно преследовали меня. Он походил на
персонаж из Ветхого Завета. Вот только на какой? Мне так и
не удалось уточнить его место в книге. Именно после пред-
ставления с его участием в одном маленьком театре мы всей
компанией заявились в венгерский ресторан, где после ухода
хозяев заперли двери и до утра слушали пианиста, который
играл только Скрябина. Эти два имени — Скрябин и Бен-Ами
— связаны в моем уме неразрывно. Точно так же название ро-
мана Гамсуна «Мистерия» (в немецком переводе) ассоцииру-
ется у меня еще с одним евреем, писавшим на идише, которо-
го звали Наум Иуд. Где бы и когда бы ни встречался я с На-
умом Иудом, тот сразу начинал разговор об этой сумасшедшей
книге Гамсуна. Сходным образом, в Париже, любой вечер,
проведенный в обществе художника Ганса Райхеля, неизмен-
но сводился к беседе об Эрнсте Толлере, которому Райхель
помогал, за что и угодил при немцах в тюрьму.
Когда бы я ни думал и ни слышал о «Ченчи», где бы ни
встречал имена Шиллера и Гёте, а также слово Ренессанс (все-
гда связанное с работой Уолтера Пейтера на эту тему), мне
сразу вспоминается сабвей или надземка: уцепившись за по-
ручень или стоя в ожидании поезда на платформе, вглядыва-
ясь в грязные окна и проносящиеся мимо жалкие лачуги, я
заучивал наизусть длинные отрывки из сочинений этих авто-
ров. И мне по-прежнему кажется совершенно замечательным
то, что стоит мне углубиться в лес и наткнуться на открытую
полянку — золотую полянку, как моя память сразу возвращает-
ся к тем давним представлениям пьес Метерлинка: «Смерть
Тентажиля», «Синяя птица», «Монна Ванна» или же опера
«Пелеас и Мелисанда», декорации которой — не говоря уж о
музыке — никогда не покидали моего воображения.
Похоже, самые сильные впечатления остались у меня
от женщин на сцене — или из-за их великой красоты, или бла-
книги а моей жизни
^49
годаря необыкновенной силе их личности и совершенно по-
разительному голосу*. Быть может, это связано с тем, что в
повседневной жизни женщинам редко удается полностью рас-
крыться. Быть может, также, драма сама по себе возвышает
женские роли. Современная драма насыщена социальными
проблемами, поэтому женщина в ней занимает более скром-
ное место. В древнегреческой драме женщина предстает
сверхчеловеком: ни одному современному человеку не дово-
дилось встречать подобный тип в реальной жизни. В елизаве-
тинской драме они также изумительны — конечно, уже не бо-
гоподобны, но при этом столь величественны, что это нас
ужасает и сбивает с толку. Чтобы получить полное представ-
ление о женщине, нужно соединить те ее качества, что изоб-
ражаются в древней драме, с особенностями, которые (в наши
дни) осмеливается показать лишь театр варьете. Естествен-
но, я имею в виду эти якобы «унизительные» ужимки, пришед-
шие прямиком из комедиа дель арте Средних веков.
Прочитав биографию де Сада, который провел не-
сколько последних лет жизни в психиатрической лечебнице
в Шарантоне, где забавлялся тем, что писал и ставил пьесы
для пациентов, я часто спрашивал себя, какое впечатление
произвела бы на меня постановка в исполнении группы сумас-
шедших. В основе концепции Арто о театре лежала идея о
таком представлении, где актеры (с помощью всякого рода
внешних приспособлений) доводили бы публику в буквальном
смысле до безумия и бреда, чтобы драма с их участием дости-
гала настоящей и немыслимой прежде крайности.
Что меня всегда поражало в театре, так это его спо-
собность преодолевать национальные и расовые барьеры.
Несколько пьес, поставленных труппой иностранных актеров,
которые исполняют национальный репертуар, могут сделать
больше, на мой взгляд, чем целая телега книг. Часто первой
реакцией становятся гнев, злость, разочарование или отвра-
щение. Но стоит вирусу проникнуть в кровь, как то, что рань-
* Голос Полины Лорд, например, в «Анне Кристи»: «Боже, ведь я
всего лишь жалкая бродяжка!» Или голос Люсьены Лемаршан, французской
актрисы, в пьесе «Как жаль, что она шлюха!» Или голос нашей дорогой
соотечественницы Марго (примеч. автора).
-----КНИГИВ1ЛОЕЙЖИЗНИ-------------35g
ше казалось абсурдным, нелепым и в высшей степени чуже-
родным, принимается с одобрением — да нет, с энтузиазмом.
Америка принимала волну за волной подобные влияния, и это
пошло только на пользу нашей доморощенной драме. Но, по-
добно иностранной кухне, такие вливания долго не сохраня-
ются. Американский театр остается в своих ограниченных
пределах, несмотря на все потрясения, которые он время от
времени испытывал.
Ах, но я же не могу обойти молчанием эту странную
фигуру—Дэвида Беласко! Примерно в то же время, когда отец
включил Фрэнка Хэрриса в число постоянных клиентов бла-
годаря любви своего сына к литературе, в его портновской
мастерской однажды появился этот сумрачный, похожий на
священника человек с мрачным магнетическим обаянием. Он
всегда одевался в черное, носил пасторские воротнички, но
при этом источал жизнелюбие, чувственность, блеск, а дви-
жения его и жесты поражали почти звериной гибкостью. Дэ-
вид Беласко! Это имя Бродвей будет помнить всегда. Беласко
был клиентом не отца, а одного из отцовских партнеров: это-
го человека звали Эрвин, и он сходил с ума от двух вещей —
лодок и картин. Тогда в мастерской было четыре выдающих-
ся персонажа — можно сказать, столпа: закройщик Банчек,
этот самый Эрвин, Ренти — несколько опустившийся мастер
и Чейз — еще один мастер. Не было на свете людей, более не
сходных друг с другом, чем эти четверо. Каждый из них был
оригиналом и каждый, за исключением Банчека, имел свой
личный и весьма специфический круг постоянных клиентов —
не слишком многочисленных, в сущности, всего лишь горст-
ку, но этого было достаточно, чтобы поддерживать их на пла-
ву. Хотя точнее, наверное, следовало бы сказать — «отчасти
на плаву». Хэл Чейз, к примеру, родившийся в штате Мэн и
янки до мозга костей, причем янки сварливого типа, получал
прибавку к доходу, играя по вечерам в бильярдных клубах.
Эрвин, безумно любивший свою «яхту», всегда ворчал на кли-
ентов, которые обычно опаздывали и тем самым мешали ему
отправиться в Шипсхед-Бэй, где стояла на якоре его лодка, —
так вот, Эрвин сумел скопить небольшую сумму, устраивая мор-
ские прогулки для клиентов. Что же касается бедного Ренти,
то в бесшабашности и решимости он уступал этим двоим — и
-----КНИГИ а моей жизни..............354
подрабатывал в ночном клубе для богачей, где подавал сэнд-
вичи, пиво и бренди картежникам. Но была у них одна общая
черта — все они жили как во сне. Для Чейза не было в жизни
большего удовольствия, чем погрузиться в воду в полдень —
по возможности точно в двенадцать часов — и взять курс на
Кони-Айленд или Рокэвей-Бич, где он весь день плавал и жа-
рился на палящем солнце. Он был прирожденным рассказчи-
ком, обладая вкусом Шервуда Андерсона к деталям и подроб-
ностям, но при этом характер у него был чертовски тяжелый:
он отличался таким самомнением, такой страстью к спорам,
таким ослиным упрямством и такой уверенностью в своей
правоте, что никто не мог его долго выносить — и клиенты
здесь исключения не составляли. По отношению к этим пос-
ледним он занимал позицию «забирай или проваливай». Эр-
вин также. Они устраивали лишь одну примерку, предлагая
клиентам убираться, если их что-то не устраивает. И те, как
правило, убирались. Однако в силу эксцентричности своей
натуры, благодаря странным, необычным компаньонам и
окружению в целом, благодаря своему умению говорить и
произвести впечатление, они всегда находили новых клиен-
тов — зачастую просто поразительных. Беласко, как я уже
сказал, был одним из клиентов Эрвина. Я никогда не мог по-
нять, что было общего у этих двух людей. Вероятно, ничего.
Иногда отцовские клиенты на выходе из примерочной стал-
кивались с клиентами других мастеров. В изумление прихо-
дили все. В «Черной весне» я писал, что многие из отцовских
клиентов были его закадычными дружками или становились
приятелями после частых встреч за стойкой бара напротив.
Некоторые из них — люди театральные (среди которых было
множество прославленных актеров) — превосходно чувство-
вали себя в задней комнате портновской мастерской. Иным
удавалось ловко втянуть в разговор или спор Банчека, подло-
вив его на приманку сионизма, еврейских поэтов и драматур-
гов, Каббалы и тому подобных вещей. Очень часто после по-
лудня, когда клиентура заведения, казалось, вымирала в пол-
ном составе, мы коротали эти томительные часы за раскроеч-
ным столом Банчека, обсуждая самые невероятные пробле-
мы религиозного, метафизического, зодиакального или кос-
мологического толка. Так, когда я слышу слово Сибирь, для
f^iep----------КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ----------552
меня это не громадная мерзлая тундра, а название пьесы Яко-
ба Гордина. Отец сионизма Теодор Херцл124 даже больше отец
для меня, чем Джордж Вашингтон с его топорной рожей.
Одним из самых дорогих мне людей среди посетите-
лей мастерской был клиент моего отца по имени Джулиан л’Э-
странж, супругой которого в то время была Констанс Кольер,
звезда «Питера Иббетсона». Когда Джулиан и Пол — Пол Пой-
ндекстер — обсуждали достоинства пьес Шеридана или, к при-
меру, сценические качества Марло и Уэбстера, создавалось
впечатление, будто присутствуешь при спорах Юлиана Отступ-
ника с Павлом Тарсийским. А когда в подобный разговор вме-
шивался Банчек (который совершенно не разбирался в их
жаргоне, да к тому же понятия не имел о Шеридане, Марло,
Уэбстере и даже о Шекспире), это выглядело так, будто ты
попадал к Фэтсу Уоллеру после заседания Общества Христи-
анской науки. Но самыми увлекательными были беседы всей
компании — Чейза, Рента, Ирвина и прочих, которые пооче-
редно произносили свой монолог или начинали поминать
какие-то важные для них мелочи. Вся атмосфера заведения
была насыщена винными парами, спорами, грезами. Каждо-
му не терпелось уйти в собственный мирок — и нужно ли гово-
рить, что мир этот не имел никакого отношения к портновс-
кому ремеслу. Словно бы Господь ради какого-то извращенно-
го наслаждения создал их портными против их воли. Но имен-
но эта атмосфера подготовила меня к вступлению в странный
и непостижимый мир одинокого мужчины, преждевременно
познакомила — ради предостережения — с его характером,
страстями, целями, безумствами, поступками и понятиями.
Стоит ли поражаться, если добрый Пол Пойндекстер, угля-
дев как-то книгу Ницше у меня под мышкой, отвел меня в сто-
ронку и прочел длинную лекцию о Марке Аврелии и Эпикте-
те, труды которых я уже читал, но не посмел признаться, что-
бы не разочаровывать Пола.
А как же Беласко? Я почти забыл о нем. Беласко всегда
был молчалив, как отшельник. Это вызывало уважение, но не
благоговение. Но самое яркое мое воспоминание о нем связа-
но с тем, как я однажды помог примерить брюки. Я помню его
ослепительную улыбку в благодарность за столь небольшую ус-
лугу: это было все равно, что получить чаевые в сто долларов.
-----КИИГИЛЛЮЙШиВНИ J55
Но, прежде чем выпорхнуть из портновской лавки, я
должен сказать пару слов о тогдашних газетных обозревателях.
Клиентов, знаете ли, иногда не хватает, а вот коммивояжеров
всегда хоть пруд пруди. Не проходило и дня, чтобы к нам не зас-
какивали трое или четверо из них — не в надежде всучить свой
товар, а чтобы дать отдых усталым ногам и почесать языки в дру-
жеской обстановке. Обсудив новости дня, они немедля прини-
мались за обозревателей. Бесспорными фаворитами были в то
время Дон Маркис и Боб Эдгрен. Довольно странно, но на меня
оказывал сильное влияние Боб Эдгрен, который писал о спорте.
Я твердо верю в истинность того, что сейчас скажу: именно бла-
годаря ежедневной колонке Боба Эдгрена я взрастил в себе вкус
к честной игре. Эдгрен каждому воздавал должное: взвесив все
про и контра, он давал читателю возможность принять собствен-
ное решение. Я считал Боба Эдгрена чем-то вроде духовного и
нравственного судьи. Он был такой же частью моей жизни, как
Уолтер Пейтер, Барбе д’Оревильи125 или Джеймс Бранч Кэбелл.
В тот период я, естественно, часто ходил на бокс и целые вечера
проводил, обсуждая с приятелями сравнительные достоинства
различных мастеров кулачного боя. Почти все мои первые идо-
лы были профессиональными боксерами. Я создал свой собствен-
ный пантеон, куда вошли, помимо прочих, такие люди, как Тер-
ри Макговерн, Том Шарки, Джо Гэнс, Джим Джеффрис, Эд Уол-
гест, Джо Риверс, Джек Джонсон, Стэнли Кетчел, Бенни Лео-
нард, Джордж Карпентер и Джек Демпси. То же самое относит-
ся и к борцам. Малыш Джим Лондос был для меня почти таким
же божеством, как Геракл для греков. А еще были шестидневные
велогонки... Хватит!
Я рассказываю об этом, чтобы подчеркнуть следующее:
чтение книг, игры, жаркие споры, спортивные состязания,
пикники на свежем воздухе и домашние пирушки, музыкаль-
ные празднества (где мы либо музицировали сами, либо на-
слаждались исполнением мастеров) — все это сочеталось и
сливалось, составляя постоянную непрерывную активность.
Помню, что по пути к арене в Джерси в день поединка между
Демпси и Карпентером — для нас это было событием почти
такого же масштаба, как сражения великих героев под стена-
ми Трои, — мы с моим спутником обсуждали концерт одного
пианиста, содержание, стиль и смысл «Острова пингвинов»
12 «Книги в моей жизни»
-----КНИГИВМОЕЙЖИЗЯИ--------------
и «Восстания ангелов». Несколькими годами позже в Пари-
же, читая пьесу «Троянской войны не будет», я вдруг вспомнил
тот черный день, когда свой бой проиграл мой любимец — Кар-
пентер. А в Греции, на острове Корфу, читая «Илиаду», вер-
нее, пытаясь читать — ибо она мне крайне не нравилась — но в
любом случае, читая об Ахилле, могучем Аяксе и прочих геро-
ических фигурах с обеих сторон, я вновь подумал о прекрас-
ном, божественном Джордже Карпентере, вновь увидел, как
он слабеет, шатается и падает на ринг под сокрушительными,
чудовищными ударами громилы из Манассы. Его поражение
казалось мне столь же удивительным, столь же ошеломляю-
щим, как смерть героя или полубога. А вслед за этой мыслью
пришли воспоминания о Гамлете, Лоэнгрине и других леген-
дарных фигурах, которых Жюль Лафорг воссоздал в своем
неподражаемом стиле. Отчего это? Отчего? Да просто книги
смешиваются с событиями и фактами жизни.
Был такой период — с восемнадцати до двадцати одного
или двадцати двух, время расцвета Общества Ксеркса — нескон-
чаемой смены пиршеств, пьянок, актерства, музицирования
(«Я дивный музыкант, я странствую по свету!»), грубых фар-
сов и шумной возни. Не было такого иностранного ресторана
в Нью-Йорке, который мы не взяли бы под свое покровитель-
ство. В «Буске», французском ресторане грохочущих сороковых,
мы — все двенадцать — чувствовали себя так превосходно, что,
когда двери закрывались, зал оставался в полном нашем распо-
ряжении. (О чепуха, чепуха, чепуховина!) И все это время я чи-
тал столько, что голова раскалывалась. Я до сих пор помню на-
звания книг, которые таскал под мышкой, куда бы ни направ-
лялся: «Анатэма»126, «Рассказы» Чехова, «СловарьСатаны», пол-
ный Рабле, «Сатирикон», «История европейской морали» Леки,
«С Уолтом в Кэмден», «История человеческого брака» Уэстер-
марка, «Научные основы оптимизма», «Тайна вселенной», «За-
воевание хлеба», «История интеллектуального развития Евро-
пы» Дрэпера, «Песнь песней» Зудермана, «Вольпоне» и тому по-
добное. Я проливал слезы над «судорожной красотой» «Франчес-
ки да Римини», заучивал шутки из «Минны фон Барнхельм» (как
позже в Париже стану заучивать полный текст знаменитого пись-
ма Стриндберга Гогену по изданию в «Аван э Апрэ»), боролся с
«Германом и Доротеей» (бескорыстная борьба, поскольку я це-
Г'М.^----------КНИГИ а МОЕЙ жизни----------555
лый год сражался с этой книгой в школе), восхищался подвига-
ми Бенвенуто Челлини, скучал с Марко Поло, восторгался «Ос-
новными началами» Герберта Спенсера, приходил в изумление
от всего, что вышло из-под пера Анри Фабра, корпел над «Фи-
лологистикой» Макса Мюллера, с волнением впитывал спокой-
ное, лирическое очарование прозы Тагора, изучал великий
финский эпос, пытался осилить Махабхарату, грезил вместе с
Оливией Шрайнер в Южной Африке, упивался предисловия-
ми Шоу, флиртовал с Мольером, Сарду, Скрибом, де Мопасса-
ном, продирался сквозь цикл «Ругон-Маккары», проглядывал
бесполезную книгу Вольтера — «Задиг»... Какая жизнь! Не при-
ходится удивляться, что я не стал купцом-портным. (Однако был
поражен, узнав, что хорошо известная елизаветинская пьеса так
и называется — «Купец-портной».) Одновременно — и разве это
менее изумительно, менее странно? — я вел бесконечные бесе-
ды «под вермут» с закадычными друзьями: это были Джордж
Райт, Билл Деуор, Эл Бергер, Конни Гримм, Боб Хаас, Чарли
Салливен, Билл Уордроп, Джорджи Джиффорд, Бекер, Стив
Хилл, Фрэнк Кэрролл — все славные члены Общества Ксеркса.
Ах, что это была за жутко озорная пьеска, на которую мы от-
правились в один субботний день, в знаменитый маленький
театр на Бродвее? Как же мы, взрослые дуралеи, отлично про-
вели время! Это была, разумеется, французская пьеса, и по ней
все сходили с ума. Такая смелая! Такая вольная! И какой же пир
у «Боске» закатили мы после этого!
Это были дни, когда я, пьяный или трезвый, подни-
мался ровно в пять утра, чтобы прокатиться на своем гоноч-
ном Богемце до Кони-Айленда и обратно. Сгорбившись под
ледяной изморосью темного зимнего утра, когда яростный
ветер гнал меня вперед, словно ледышку, я порой начинал
трястись от смеха при воспоминании о событиях прошлого
вечера —собственно, всего несколько часов назад. Итак, спар-
танский режим вкупе с возлияниями и обжорством, усилен-
ное самообразование, любовь к чтению, споры и дискуссии,
фиглярство и шутовство, боксерские и борцовские поединки,
хоккейные матчи, шестидневные велогонки в Гарден, деше-
вые дансинги, игра на пианино и обучение игре на пианино,
катастрофические любовные дела, постоянная нехватка денег,
презрение к работе, времяпровождение в пошивочной мастер-
12*
ге"Г*Ми.гер КНИГИ В МОЕЙ ЖИЗНИ---------------------
ской, прогулки в одиночестве к водохранилищу, кладбищу (ки-
тайскому), пруду с утками, где, если лед был достаточно тол-
стым, я катался на беговых коньках, — эта односторонняя, мно-
гоязычная, непостижимая деятельность днем и ночью, утром,
в полдень и вечером, кстати и некстати, пьяным или трезвым
— или пьяным и трезвым, всегда в толпе, всегда среди людей, в
вечных поисках, в вечной борьбе, подсматривая, ухватывая,
надеясь, пробуя, один шаг вперед, два шага назад, но дальше,
дальше, дальше, невероятно общительный, но при этом страш-
но одинокий, хороший спортсмен, но при этом невероятно
зажатый и скрытный, хороший парень, у которого нет и цента
за душой, но он всегда готов призанять для тебя у других, азар-
тный игрок, но никогда не рискующий ради денег, поэт в душе
и бездельник с виду, бахвал и пустозвон, отнюдь не гнушающий-
ся попрошайничать, всеобщий друг, а на самом деле никому не
друг, да... все это здесь было, нечто вроде карикатуры на елиза-
ветинские времена, все стекается и разыгрывается в задрипан-
ных кварталах Бруклина, Манхеттена и Бронкса, самый отвра-
тительный город мира, откуда я родом* — похоронные бюро,
музеи, оперы, концертные залы, арсеналы, церкви, салоны,
стадионы, карнавалы, цирки, спортивные арены, рынки Гэнс-
вурт и Уоллэбаут, вонючий КанелТовенус, арабские кафе-моро-
женое, паромы, сухие доки, сахарозаводы, Нэви-Ярд, подвес-
ные мосты, катки для роллеров, ночлежки Бауэри, опиумные
притоны, подпольные казино, Чайнатаун, румынские кабаре,
желтые газеты, открытые троллейбусы, аквариумы, Сэнгер-
банде, журнальные редакции, гостиницы Миллс, домики для
павлинов вдоль аллеи, зоопарк, надгробные памятники, Цейг-
фелд-Фоллис, Ипподром, забегаловки в Гринвич-вилидж, горя-
чие точки Гарлема, дома моих друзей, любимых девушек, почи-
таемых людей — в Гринпойнт, Уильямсбург, Коламбиа-Хейтс,
Эри-Бейсн — бесконечные мрачные улицы, газовые фонари,
* «О блаженные и навеки незабвенные дни! Когда все было лучше,
чем стало и когда-либо будет... когда канал Баттермилк пересыхал при отливе,
когда заводи Гудзона были полны сёмгой, а луна сияла чистой ослепительной
белизной - не сравнить с нынешним меланхолическим желтым цветом,
который появился потому, что каждую ночь ей приходится с омерзением
взирать на гнусную жизнь этого выродившегося города!» (Вашингтон
Ирвинг) (примеч. автора).
'“РЧктер--------КНИГИ »МО£ЮШ13ИИ--------------557
толстые баллоны с газом, бешеный ритм, колоритное гетто,
причалы и пристани, большие океанские лайнеры, баржи с
бананами, канонерские лодки, старые заброшенные форты,
старые унылые голландские улицы, Помандер-Уолк, Патчин-
плейс, Юнайтед-Стейтс-стрит, гужевой рынок, аптека Перри
(недалеко от Бруклинского моста — изумительное сливочное
мороженое!), открытые троллейбусы к Шипсхед-Бэй, к весе-
лой Рокэвейз, запах крабов, раков, моллюсков, печеной голу-
бой рыбы, жареных морских гребешков, кружки с пивом за пять
центов, столы для ланча и где-нибудь, везде, повсюду и всегда
одна из «публичных» библиотек Эндрю Карнеги, где книги,
которые ты страстно хочешь прочесть, либо «выданы», либо
еще не внесены в каталог, либо украшены — как бутылки виски
и бренди Хеннеси — тремя звездочками. Нет, на дни древних
Афин это не походило, равно как на дни и ночи Рима или на
шальные, убийственные дни времен Елизаветы Английской,
или даже на «добрые старые девяностые» — но все же это был
наш «маленький Манхеттен», а название старого театрика, ко-
торое я изо всех сил пытаюсь вспомнить, знакомо мне не мень-
ше, чем Бреслин-Бар или Аллея Пингвинов, но не вспоминает-
ся оно — пока не хочет вернуться. Но он был здесь когда-то, все
театры были здесь, все великие старые актеры и актрисы, вклю-
чая таких бездарей, как Корс Пейтон, Дэвид Уорфилд, Роберт
Мэнтилл, а также человек, которого ненавидел мой отец — его
полный тезка Генри Миллер. Они по-прежнему живут, по край-
ней мере в памяти, а с ними давно прошедшие дни, давно уви-
денные пьесы, книги — некоторые из них так и не прочитан-
ные, критики, которых еще только предстоит выслушать. («По-
верни вселенную назад и верни мне мое вчера!»)
И вот сейчас, когда я уже закрываю лавочку, название
театра вдруг возвращается ко мне! «Уоллекс»\ Вы его помните?
Видите, если не давать себе покоя (мнемотехника), это всегда
возвращается. Ах, я ведь вновь вижу его — таким, каким он
некогда был, с темным, каку храма, старым фасадом. И тут же
возникает афиша. Ну, конечно же, ведь это она — «Дочь свя-
щенника!» Такая озорная! Такая смелая! Такая вольная!
Сентиментальная нота для концовки, но разве это
имеет значение? Я собирался рассказать о прочитанных мною
пьесах, но вижу теперь, что едва коснулся их. Некогда они каза-
------кяисиаммйлизни-----------------35g
лись мне очень важными — несомненно, таковыми и были. Но
пьесы, которые заставляли меня смеяться, плакать и жить, для
меня по-прежнему гораздо важнее, пусть даже это явления мень-
шего масштаба. Ибо я смотрел их с друзьями, приятелями, ко-
решами. Встаньте, о бывшие члены Общества Ксеркса! Встань-
те, даже если обеими ногами стоите в могиле! Я должен обра-
тить к вам свое прощальное приветствие. Должен сказать вам,
всем и каждому по отдельности, как сильно я вас любил, как
часто думал о вас с тех пор. Да соединимся мы в мире ином!
Мы все были такими дивными музыкантами. О чепуха,
чепуха, чепуховина!
А теперь я прощусь и с этим молодым человеком, одино-
ко сидящим в мрачной гостиной за чтением классиков. Какая
гнетущая картина! Что бы он делал с этими классиками, если бы
ухитрился всех их прочесть? Классики! Медленно, очень медлен-
но я подбираюсь к ним — не читая их, а разбираясь с ними. С
предками — с моими, твоими, нашими славными предшествен-
никами —я соединяюсь на поле из золотой парчи. Говоря коротко,
в повседневной жизни... Хоть тебя и нельзя назвать классиком в
полном смысле этого слова, Вольтер, но ты все равно ничего не
дал мне — ни «Задигом» твоим, ни «Кандидом». Почему же я вы-
таскиваю на свет этот жалкий, пропитанный уксусом скелет, мо-
сье Аруэ? Потому что он мне сейчас понадобился. Я мог бы на-
звать еще двенадцать сотен других ничтожеств и болванов, ко-
торые также мне ничего не дали. Я мог бы устроить petarade. С
какой целью? Дабы указать, подчеркнуть, торжественно заявить и
вынести бесповоротное решение, что—в пьяном виде или на трез-
вую голову, на роликовых коньках или без них, с голыми кулаками
или в шестиунциевых перчатках—жизнь всегда идет первой. Oui,
en terminant се fatras d’evenements de ma purejeunesse, je pense de
nouveau a Cendrars. De la musique avant toute chose! Mais, que donne
mieux la musique de la vie que la vie elle-meme?**
Январь-декабрь 1950 года
Биг Сур, Калифорния
Отстрел (фр.).
** Да, разобрав до конца этот ворох событий, произошедших в чистой
юности моей, я вновь начинаю думать о Сандраре. За музыкою только дело!
Но что лучше передает музыку жизни, как не сама жизнь? (примеч. автора).
приложение I
СТО КНИГ, ОКАЗАВШИХ НА МЕНЯ НАИБОЛЬШЕЕ ВЛИЯНИЕ*
Абеляр, Пъер. История моих бедствий.
Ален-Фурнъе. Большой Мольн.
Андерсен, Ганс Христиан. Волшебные сказки.
Аноним. Дневник заблудшего.
Арабские сказки «Тысячи и одной ночи» (для детей).
Бальзак, Оноре де. Серафита. Луи Ламбер.
Беллами, Эдвард. Взгляд назад.
Беллок, Хилери. Путь в Рим.
Блаватская, Е.П. Тайная доктрина.
Боккаччо, Джованни. Декамерон.
Бретон, Андре. Надя.
Бронте, Эмили. Грозовой перевал.
Булвер-Литтон, Эдвард. Последние дни Помпеи.
Вайголл, Артур. Эхнатон.
Ван Гог, Винсент. Письма к Тео.
Вассерман, Якоб. Дело Маурициуса (трилогия).
Верфель, Франц. Звезда еще Нерожденных.
Гамсун, Кнут. Творчество в целом.
Гессе, Герман. Сиддхартха.
Греческие мифы и легенды.
Гримм, братья. Волшебные сказки.
Гуткинд, Эрих. Совершенный коллектив.
Гюго, Виктор. Отверженные.
Гюисманс, Жорис Карл. Наоборот.
Дефо, Даниэль. Робинзон Крузо.
Джойс, Джеймс. Улисс.
Достоевский, Федор. Творчество в целом.
Драйзер, Теодор. Творчество в целом.
Древнегреческая драма.
Дюамель, Жорж. Жизнь и приключения
Салавена (цикл).
Дюморье, Джордж. Трильби.
Дюма, Александр. Три мушкетера.
* Этот список был опубликован в «Идеальной библиотеке», Изд-во
Галлимар, Париж, 1951 (примеч. автора).
КНИГИ В МОЕЙ жизни
560
Европейские драматурги девятнадцатого века
(включая русских и ирландских).
Елизаветинские драматурги
(за исключением Шекспира).
Жид, Андре. Достоевский.
Жионо, Жан. Отказ от повиновения.
Да пребудет моя радость. Голубой мальчик.
Кайзерлинг, Герман. Южноамериканские
размышления.
Конрад, Джозеф. Творчество в целом.
Кропоткин, Петр. Взаимная помощь.
Купер, Джеймс Фенимор. Романы о Кожаном Чулке.
Кэрролл, Льюис. Алиса в стране чудес.
Лао-Цзы. Дао дэ цзин.
Лацко, Андреас. Мужчины на войне.
Лонг, Ханиел. Подстрочник Кабесы де Вака.
М. Евангелие Рамакришны.
Манн, Томас. Волшебная гора.
Менкен, Г.Л. Предубеждения.
Метерлинк, Морис. Творчество в целом.
Мейчен, Артур. Холмы мечтаний.
Нерваль, Жерар де. Творчество в целом.
Нижинский, Вацлав. Дневник.
Ницше, Фридрих. Творчество в целом.
Нордхоф и Холл. Остров Питкерн.
Нострадамус. Центурии.
Пек, Джордж Уилбер. Плохой мальчик Пека.
Персивел, У. О. Круг судьбы Уильяма Блейка.
Петроний. Сатирикон.
Плутарх. Жизнеописания.
Поуис, Джон Каупер. Воззрения и прозрения.
Прескотт, Уильям Г. Завоевание Мексики и Перу.
Пруст, Марсель. В поисках утраченного времени.
Рабле, Франсуа. Гаргантюа и Пантагрюэль.
Радьяр, Дейн. Астрология личности.
Рембо, Артюр. Творчество в целом.
Роллан, Ромен. Жан-Кристоф. Пророки Новой Индии.
Рыцари при дворе короля Артура.
Сандрар, Блез. Буквально все творчество.
^Шитгр-----------книги а МОЕЙ ЖИЗНИ-------------364-
Свифт, Джонатан. Путешествие Гулливера.
Селин, Фердинанд. Путешествие на край ночи.
Сенкевич, Генрик. Камо грядеши.
Сикелианос, Ангелос. Проанакрусма
(в рукописи, переведена на английский язык).
Синнет, А.П. Эзотерический буддизм.
Скотт, Вальтер. Айвенго.
Солтус, Эдгар. Императорский пурпур.
Спенсер, Герберт. Автобиография.
Стриндберг, Август. Ад.
Суарес, Карло. Кришнамурти.
Судзуки, Дейзет Тейтаро. Дзен-буддизм.
Теннисон, Альфред. Королевские идиллии.
Торо, Генри Дэвид. Гражданское неповиновение
и другие эссе.
Твен, Марк. Приключения Гекльберри Финна.
Уэлч, Гэлбрейт. Открытие Тимбукту.
Уитмен, Уолт. Листья травы.
Фабр, Анри. Творчество в целом.
Феноллоза, Эрнест. Персонажи китайской
литературы как медиумы поэзии.
Фор, Эли. История искусства.
Хаггард, Райдер. Она.
Хадсон, У.Г. Творчество в целом.
Хенти, Дж.А. Творчество в целом.
Челлини, Бенвенуто. Автобиография.
Честертон, ГК. Франциск Ассизский.
Шпенглер, Освальд. Закат Европы.
Эккерман, Иоганн Петер. Разговоры с Гете.
Эльтцбахер, Пауль. Анархизм.
Эмерсон, Ралф Уолдо. Представители человечества.
приложение II
КНИГИ, КОТОРЫЕ Я ВСЕ ЕЩЕ НАМЕРЕВАЮСЬ ПРОЧЕСТЬ
Аквинский, Фома. Сумма теологии.
Аноним. Моя тайная жизнь.
Арагон, Луи. Парижский крестьянин.
Бонапарт, Наполеон. Мемуары.
_____KHiinLBJAO£HJKil3HM_____________35g
Ваше, Жак. Военные письма.
Гиббон, Эдвард. Упадок и падение Римской империи.
Гурмон, Реми де. Латинская мистика.
Гюго, Виктор. Труженики моря.
Даути, Чарлз. Аравийская пустыня.
Джеймс, Генри. Золотая чаша.
Диккенс, Чарлз. Записки Пиквикского клуба.
Казанова, Джакомо Джироламо. Мемуары.
Кала, Никола. Очаги пожара.
Клиланд, Джон. Мемуары Фанни Хилл.
Лакло, Шодерло де. Опасные связи.
Лафайетт, мадам де. Принцесса Киевская.
Мишле, Жюль. История французской революции.
Мультатули. Макс Хавелаар.
Мэтьюрин, Чарлз. Мельмот-скиталец.
Радклиф, Энн Уорд. Тайна Удолфского замка.
Ретиф дела Бретонн. Господин Никола.
Парижские ночи.
Ривьер, Жак и Ален Фурнье. Переписка.
Руссо, Жан-Жак. Эмиль.
Сад, маркиз де. Сто двадцать дней Содома.
Салливен, Луи. Автобиография Идеи.
Свифт, Джонатан. Дневник для Стеллы.
Стендаль. Пармская обитель.
Филдинг, Генри. Том Джонс.
Флобер, Гюстав. Воспитание чувств.
Харрисон, Джейн. Орфические мифы. Пролегомена.
Хёйзинга, Йохан. Осень Средневековья.
Шестов, Лев. Афины и Иерусалим.
И произведения следующих авторов: Жана-Поля Рих-
тера, Новалиса, Кроче, Тойнби, Леона Блуа, Оуринджа, Фе-
дорова, Леона Доде, Джерарда Мэнли Хопкинса, ТФ.Поу-
иса, св. Терезы, св. Хуана с Крестом.
ВРЕМЯ УБИЙЦ
предисловие
В ОКТЯБРЕ ПРОШЛОГО ГОДА ИСПОЛНИЛОСЬ СТО ЛЕТ
со дня рождения Рембо. Во Франции эта годовщина была от-
мечена весьма пышно. Знаменитым писателям мира предло-
жили совершить паломничество в Шарлевиль, где он появил-
ся на свет. Праздновали с размахом, как событие националь-
ного значения. А Рембо, наверное, перевернулся в гробу.
После смерти Рембо различные произведения из его
обширного наследия переводились на многие языки, включая
турецкий и бенгали. Имя его звучит всюду, где еще живы ду-
ховные искания. За последние годы число его поклонников
выросло невероятно, а количество работ, посвященных его
жизни и творчеству, увеличивается с каждым часом. Едва ли
найдется другой поэт нашего времени, который пользовался
бы таким же вниманием и почитанием.
На английском языке помимо «Озарений» и «Сезо-
на в аду» вышли только отдельные стихотворения. И даже
в этих немногочисленных переводах с неизбежностью про-
явилось разнообразие толкований поэзии Рембо. Однако
при всей затруднительности и неуловимости его стиля и
хода мысли Рембо все же не непереводим. Другой вопрос,
как достойно воссоздать его творчество на английском язы-
ке. Нам еще предстоит породить поэта, который сумеет
сделать для Рембо на английском то, что сделал Бодлер для
стихов По, или Нерваль для «Фауста», или Морель и Ларбо
для «Улисса».
Попутно замечу, что этот скромный этюд был напи-
сан десять лет назад, как раз вследствие того что мне не уда-
лось перевести «Сезон в аду» так, как хотелось. Я все еще
лелею надежду передать этот текст на языке, максимально
приближенном к «негритянскому» французскому самого Рем-
бо. Авторы «Подлинных блюзов» или кто-нибудь вроде Лор-
ДОЕМАУБИЙи
566
да Бакли* куда ближе к Рембо — хотя они сами о том и не по-
дозревают, — чем те поэты, которые боготворили его и ему
подражали.
Сейчас только начинают понимать, что совершил Рем-
бо, и не только в поэзии, но и в языке. Причем, как мне кажет-
ся, понимают скорее читатели, нежели писатели. По крайней
мере в нашей стране. Почти все современные французские
поэты испытали на себе его влияние. Собственно, можно даже
сказать, что французская поэзия двадцатого века обязана Рем-
бо всем. При этом никому пока не удалось превзойти его в
дерзости и изобретательности. Единственный из ныне живу-
щих поэтов, кто способен вызвать у меня наслаждение и тре-
пет, хоть отчасти напоминающие те, что вызывает Рембо, это
Сен-Жон Перс127. (Любопытно, что его «Ветры» Хью Чизхолм
перевел здесь, в Биг Суре.)
Приводимый ниже текст первоначально был напе-
чатан в 9-м и 11-м номерах ежегодника «Нью Дирекшнз»128.
С тех пор он выходил на французском и немецком; оба пере-
вода были опубликованы в Швейцарии**, стране, которую едва
ли кто связывает с гением Рембо. В данной книге части поме-
нялись местами. Надо, вероятно, добавить также, что я хотел
написать еще две главы; потом я от этой мысли отказался.
По моему искреннему убеждению, сейчас, как никог-
да, Америке необходимо познакомиться с этой легендарной
личностью. (То же по праву относится и к другому удивитель-
ному французскому поэту, столетие со дня самоубийства кото-
рого исполнилось в январе; это Жерар де Нерваль.) Никогда
еще самому существованию поэта не угрожала такая опас-
ность, как сегодня. В Америке этот вид и впрямь находится на
грани полного исчезновения.
Когда Кеннет Рексрот узнал о безвременной смерти
Дилана Томаса129, он тут же откликнулся стихотворением, озаг-
лавив его «Не убий»***. Написанное под наплывом чувств и не
‘Достаньте пластинку под названием «Эйфория» .
“ Французский перевод выпустило издательство «Мермод» в Лозан-
не, немецкий — «Ферлаг дер архе» в Цюрихе.
“‘Издательство Хораса Шварца, 503, Саннивейл, Калифорния, 1955.
ВРЕМЯЧБИЙЦ
367
предназначенное для публикации, оно тем не менее мгновен-
но разошлось и было переведено на несколько языков. Если у
кого-то возникнут сомнения относительно судьбы, уготован-
ной обществом поэту, дайте ему прочесть это «Поминовение»
валлийского барда, написавшего «Портрет художника в ще-
нячьем возрасте».
Статус и положение поэта — я употребляю это слово
как в широком, так и в его строгом смысле, — неопровержимо
свидетельствуют об истинной жизнестойкости нации. Китай,
Япония, Индия, Африка, первобытная Африка — здесь поэзия
по-прежнему неискоренима. Нам же в нашей стране явно не
хватает — и мы даже не сознаем, что нам его не хватает, — фан-
тазера, вдохновенного безумца. С каким мерзостным ликова-
нием, когда приходит пора забросать землей тело поэта, мы
сосредоточенно твердим об одном — о «неприспособленнос-
ти к жизни» этой одинокой личности, единственного настоя-
щего бунтаря в прогнившем обществе! Но ведь как раз такие
люди и придают глубокий смысл затасканному словечку «не-
приспособленность» .
В статье о «Baudelaire politique»*, опубликованной в
«Beaux-Arts» 25 января 1955 года, Морис Надо130 пишет следу-
ющее: «Dan Mon Coeur Mis a Nu il veut “faire sentir sans cesse
(qu”il se sent) etranger au monde et a ses cultes’. C’est le monde
de la bourgeoisie dont “la morale de comptoir” lui “fait horreur”,
“un monde goulu, affame de materialites”, infatue de lui-meme et
qui ne s’apergoit pas qu’il est entre en decadence, un monde que
dans une singuliere prophetic il voit de plus en plus “americanise,*”
voue a 1’animalite, “ou tout ce qui ne sera pas 1’ardeur vers Plutus
sera repute un immense ridicule’»**.
‘ «Бодлер-политик» (фр.).
* * «В «Моем обнаженном сердце» он хочет «дать почувствовать, что
он беспрерывно ощущает себя чуждым этому миру и всем его культам». Это
мир буржуазии, чья «мораль прилавка» «внушает ему ужас», «мир алчный,
жадный до ценностей материальных», самодовольный и не замечающий
того, что он уже вступил в полосу упадка, мир, который с удивительной про-
роческой прозорливостью он видит все больше и больше «американизиру-
ющимся», «обреченным на скотское состояние», «когда все, что не отмече-
но жаждой богатства, будет считаться бесконечно смешным». (Здесь и далее,
кроме случаев, оговоренных особо, французские тексты даются в переводе Мориса Вак-
смахера.)
----------вимюишйц---------------------56g
Пророческий дар у ведущих поэтов девятнадцатого
века, да и двадцатого тоже, поразителен. В отличие от Блейка
и Уитмена, чье творчество проникнуто восторгом прозрений
поистине космического масштаба, поэты более позднего, на-
шего времени обитают в дебрях темного леса. Такие провид-
цы, как Иоахим Флорский, Иероним Босх, Пико делла Ми-
ранд ола, жили и творили, осененные волшебным видением —
вторым пришествием Христа; оно и теперь кажется мучитель-
но и обманчиво близким — как никогда прежде; впрочем, в
сознании наших современников его вытеснило наваждение
всеобщей и полной гибели. В водовороте надвигающейся
тьмы и хаоса — тоху-боху* — сегодняшние поэты замыкаются в
себе, замуровывают себя в лабиринтах загадочного языка,
который становится все более и более невнятным. И по мере
того как один за другим глохнут и замолкают их голоса, стра-
ны, породившие их, со всей решимостью бросаются навстре-
чу гибельному року.
Работа убиения — ибо такова ее суть — скоро подойдет
к концу. Все глуше звучит голос поэта, история теряет смысл,
и предвестие эсхатологического катаклизма врывается новым
пугающим заревом в сознание человека. Только теперь, на
краю пропасти, есть возможность понять, что «все, чему нас
учат, — обман». Доказательства правоты этого сокрушитель-
ного тезиса легко найти в любую минуту в любой области: на
поле боя, в лаборатории, на фабрике, в печати, в школе, в
церкви. Мы целиком живем в прошлом, вскормленные мерт-
выми мыслями, мертвыми вероучениями, мертвыми науками.
И засасывает нас в свою пучину именно прошлое, а не буду-
щее. Будущее всегда принадлежало и всегда будет принадле-
жать — поэту.
Вполне возможно, что, бежав от мира, Рембо сберег
свою душу от судьбы куда худшей, чем та, что уготована была
ему в Абиссинии. Вполне возможно, что «La Chasse
Spirituelle»**, если ее когда-нибудь отыщут, даст необходимый
ключ к этой тайне. Вполне возможно — кто знает? — в ней об-
* Тоху-боху (искаж. др.-евр.) - слово из Ветхого Завета, обозначавшее
первобытный хаос (примеч. перев.).
“ «Духовная охота» (фр.).
“PWp--------------нималвийв----------------569
наружится недостающее звено между «Сезоном в аду» и тем
«Рождеством на Земле», которое некогда было реальностью
для юного мечтателя.
Символическим языком души Рембо описал все, что
происходит сейчас. На мой взгляд, нет противоречия между
его вйдением мира и жизни вечной, с одной стороны, и тем,
как воспринимали их великие обновители веры — с другой.
Уж сколько раз нас призывали создать новое представление о
небесах и земле, начать все сначала; пусть мертвые хоронят
своих мертвых — мы станем жить братьями во плоти, претво-
рим «Рождество на Земле» в жизнь. Снова и снова нас предуп-
реждали, что если жажда новой жизни не станет для всех до
единого основным их устремлением, земное бытие навсегда
останется Чистилищем или Адом, не более. Перед нами сто-
ит один главный вопрос — сколь долго можем мы откладывать
неизбежное?
Подумать только: Рембо, в сущности еще мальчик, ух-
ватил мир за шиворот и встряхнул хорошенько — что тут мож-
но сказать? Разве в самом появлении Рембо на нашей земле
нет чего-то столь же чудесного, как в просветлении Гаутамы,
или в приятии Христом крестных мук, или в миссии, выпав-
шей на долю Жанны д’Арк? Толкуйте его творчество как угод-
но, объясняйте его жизнь как вздумаете, все равно нам не ис-
купить своей вины перед ним. Будущее целиком принадлежит
ему, пусть даже и не будет никакого будущего.
1955
Генри Миллер
Биг Сур, Калифорния
часть I
аналогии, сходства,
отражения и отзвуки
В 1927 ГОДУ В БРУКЛИНЕ, В ПОДВАЛЕ ГРЯЗНОГО ОСЕВ-
шего дома, я впервые услыхал имя Рембо. Мне было тогда трид-
цать шесть лет, и для меня наступил самый пик затяжного
Сезона в аду. Где-то в доме лежала увлекательная книга о Рем-
бо, но я ни разу даже не взглянул на нее. Причина заключа-
лась в том, что я терпеть не мог женщину, которая тогда жила
у нас и которой та книга принадлежала. Внешностью, темпе-
раментом и поведением она, как я выяснил позднее, настоль-
ко походила на Рембо, насколько это вообще можно себе пред-
ставить.
Хотя все разговоры между Тельмой и моею женой ве-
лись исключительно о Рембо, я, повторяю, и не пытался по-
знакомиться с его сочинениями. Собственно, я прилагал дья-
вольские усилия, чтобы выбросить его из головы; мне каза-
лось, что он и есть тот злой гений, который невольно вызыва-
ет все мои беды и несчастья. Я видел, что Тельма, которую я
презирал, отождествляет себя с ним, подражает ему изо всех
сил, причем не только в поведении, но и в стиле сочиняемых
ею стихов. Все, как по заказу, сошлось, чтобы вынудить меня
отринуть его имя, его влияние, даже факт его существования.
Я находился тогда в самой нижней точке — ниже некуда — сво-
ей профессиональной жизни, мой моральный дух был совер-
шенно подорван. Помню, как сидел я в холодном сыром под-
вале, царапая карандашом по бумаге при неверном свете све-
чи. Я пытался написать пьесу, отражающую мою собственную
трагедию. Мне так и не удалось продвинуться дальше первого
действия.
В таком состоянии отчаяния и бесплодности я, есте-
ственно, крайне скептически отнесся к гениальности семнад-
цатилетнего поэта. Все, что я о нем слышал, казалось не бо-
лее чем измышлением полоумной Тельмы. Тогда я был даже
--------вММЯЛБИЙЦ-----------------374-
способен предположить, что она злой ворожбой вызывает у
меня изощренные неотвязные мучения, поскольку она нена-
видела меня ничуть не меньше, чем я ее. Жизнь, которую вели
мы трое и которую я подробно описываю в «Розе Распятия»,
походила на эпизод из Достоевского. Теперь эта жизнь кажет-
ся мне невероятной, нереальной.
Суть, однако, в том, что имя Рембо застряло в памяти.
Хотя прочитать его произведения впервые мне предстояло
лишь шесть или семь лет спустя, в доме Анаис Нин в Лувесь-
енне, я неизменно ощущал его присутствие рядом с собою.
Причем присутствие это было весьма беспокойным. «Не ми-
новать тебе однажды со мною сразиться» — вот что нашепты-
вал мне в уши его голос. В тот день, когда я впервые прочел
строчку Рембо, я вдруг вспомнил, что именно про «Le Bateau
Ivre» Тельма несла особенно восторженный бред. «Пьяный
корабль»! Каким же выразительным кажется мне это назва-
ние теперь, в свете того, что я за эти годы пережил! Тем вре-
менем Тельма успела умереть в сумасшедшем доме. И если бы
я не уехал в Париж, не начал бы там работать всерьез, мне
кажется, меня ожидала бы такая же участь. В том подвале на
Бруклин-Хайтс мой собственный корабль шел ко дну. Когда
киль наконец развалился на куски и меня вынесло в открытое
море, я понял, что я свободен, что смерть, через коротую я
прошел, разорвала мои путы.
Если тот бруклинский период был моим Сезоном в аду,
то жизнь в Париже, особенно с 1932 по 1934 год, стала для
меня временем Озарений.
Наткнувшись на книжку Рембо в те дни, когда мне не-
обыкновенно хорошо писалось, необыкновенно везло и я упи-
вался своим успехом, я счел необходимым отложить ее в сто-
рону: мои собственные творения были для меня куда важнее.
При этом стоило лишь пробежать глазами его стихи, чтобы
понять, какие необъятные глубины мне здесь откроются. Это
был чистый динамит, но мне хотелось сначала испытать соб-
ственный порох. В это время я ничего не знал о его жизни,
кроме отдельных фраз и намеков, которые много лет назад
обронила Тельма. Мне только предстояло прочесть его био-
графию. Лишь в 1943 году, когда вместе с художником Джо-
ном Дадли я жил в Беверли-Глен, я впервые начал читать о
---------вммйыбийц-----------------572
Рембо. Прочел «Сезон в аду» Жана-Мари Карре, потом рабо-
ту Инид Старки. Я был ошеломлен, я терял дар речи. Мне ка-
залось, что я не слыхивал о существовании более проклятом,
чем жизнь Рембо. Я совершенно забыл о собственных страда-
ниях, намного превосходивших его муки. Я забыл о терзани-
ях и унижениях, выпавших мне самому, о безднах отчаяния и
бессилия, в которые погружался не раз. Как некогда Тельма,
теперь я тоже не мог говорить ни о чем другом. Все, кто при-
ходил ко мне, вынуждены были слушать хвалы, которые я ра-
сточал Рембо.
Только теперь, через восемнадцать лет после того как
впервые услыхал его имя, я обрел способность ясно и полно
понимать его, читаю его мысли, словно ясновидец. Сейчас я
знаю, как велик был его вклад, как ужасны его несчастья. Сей-
час я понимаю значение его жизни и творчества — то есть на-
столько, насколько вообще можно сказать, что понимаешь
жизнь и творчество другого. Но особенно ясно вижу я теперь,
каким чудом удалось мне избежать той же злой судьбы.
Рембо пережил сильнейший кризис, когда ему испол-
нилось восемнадцать; в ту пору он был на грани сумасшествия;
с этого момента вся его жизнь становится бескрайней пусты-
ней. Я дошел до критической точки в тридцать шесть — трид-
цать семь лет, в возрасте, когда Рембо умирает. У меня же имен-
но с этого времени начинается расцвет. Рембо отвернулся от
литературы и обратился к жизни; я поступил наоборот. Рем-
бо бежал от химер, им же созданных; я принял их. Отрезвлен-
ный глупостью и бессмысленностью голого жизненного опы-
та, я остановился и устремил свои силы в творчество. Я ки-
нулся в литературу с тем же пылом и самозабвением, с каким
ранее бросился в жизнь. Вместо того чтобы утратить жизнь,
я приобрел жизнь; чудо сменялось чудом, любое несчастье
обращалось во благо. РеМбо же, хотя он ринулся очертя голо-
ву в края невероятных пейзажей и немыслимого климата, в
фантастический мир, странный и изумительный, как и его
стихи, — становится все более ожесточенным, молчаливым,
опустошенным и скорбным.
Рембо вернул литературу к жизни; я же попытался вос-
становить жизнь в литературе. Нам обоим очень свойственна
исповедальность, оба превыше всего поглощены моральны-
^Миллер------------ВММЯЫБИЙЦ-----------------
ми и духовными исканиями. Чутье языка, причем скорее му-
зыкальное, нежели литературное, — вот еще одна общая чер-
та. Я ощущал в нем первобытную натуру, проявлявшуюся са-
мым необычным образом. Клодель131 нарек Рембо «мистиком
в состоянии дикости». Вряд ли можно выразить его суть луч-
ше. Он не от нашего мира. Мне всегда казалось, что я такой
же. Эти параллели можно вести до бесконечности. Я рассмот-
рю их поподробнее, и вот почему: читая его биографии и пись-
ма, я так ясно видел наше сходство, что не мог удержаться и
стал вести записи, отмечая мое с ним родство. Едва ли я в этом
отношении уникален; полагаю, в нашем мире существует мно-
го Рембо, и число их будет расти. Полагаю, тип Рембо вытес-
нит в будущем тип Гамлета и тип Фауста. А впереди нас ждет
более глубокий надлом. Пока старый мир полностью не вым-
рет, «ненормальная» личность будет все более составлять нор-
му. Новый человек явится лишь тогда, когда прекратится борь-
ба между коллективом и индивидом. Вот тогда мы и увидим
подлинный человеческий тип во всей его полноте, во всем ве-
ликолепии.
Чтобы постичь все значение Сезона в аду, который
длился для Рембо восемнадцать лет, нужно прочесть его пись-
ма. Большая часть этого времени прошла на Сомалийском
побережье, несколько лет в Адене. Вот описание этого ада на
земле, приводимое в письме к матери:
«Ты не можешь вообразить себе это место: ни дерев-
ца, даже сохлого, ни щепотки земли. Аден представляет со-
бой кратер потухшего вулкана, заполненный морским песком.
Повсюду видишь одну только лаву да песок, не способные дать
жизнь никакой растительности. Город окружен песками пус-
тыни. Внутри же стены кратера потухшего вулкана закрыва-
ют нас от наружного воздуха, и мы жаримся, как в печи для
обжига извести».
Как случилось, что гениальный человек, человек, на-
деленный недюжинными силами, недюжинными талантами,
оказался взаперти, изнывая от зноя, в такой Богом прокля-
той дыре? То был человек, которому и тысячи жизней не хва-
тило бы, чтобы исследовать чудеса земли, человек, рано по-
рвавший с друзьями и родными, чтобы познать жизнь во всей
---------время авийц----------------574
ее полноте; и вот год за годом он сидит взаперти в этой адс-
кой дыре. Как вы это объясните? Нам, разумеется, известно,
что он все время рвался с поводка, что он обдумывал бесчис-
ленные планы и способы освободиться, и освободиться не
только от Адена, но и от мира, где есть лишь тяжкий труд и
борьба. При всей своей любви к приключениям Рембо был
одержим жаждой свободы, которую он понимал как матери-
альную самостоятельность. В двадцать восемь лет он пишет
домой, что самое для него важное, самое безотлагательное
дело — добиться независимости, не существенно где. И, он
забывал добавить, не существенно как. В нем странным обра-
зом сочетались отвага и робость. У него хватает храбрости
отправиться туда, где еще не ступала нога белого человека,
но не хватает храбрости идти навстречу жизни без постоян-
ного дохода. Он не боится каннибалов, но боится собствен-
ных белых собратьев. Хотя он пытается накопить прилич-
ное состояние, чтобы спокойно, с удобствами путешество-
вать по свету или поселиться где-нибудь, если подвернется
подходящее местечко, он все равно остается поэтом и меч-
тателем, человеком, который взыскует Рая в той или иной
форме. Поначалу он думает, что пятидесяти тысяч франков
ему хватит, чтобы прожить в достатке всю жизнь, но, когда
ему почти удается скопить эту сумму, он решает, что с сотней
тысяч было бы куда спокойнее. Эти сорок тысяч франков!
Как скудно, жутко живет он, повсюду таская с собой эти день-
ги, отложенные на черный день! По существу, в них и была
его погибель. Когда его на носилках несут из Харара132 на по-
бережье — путешествие, между прочим, вполне сравнимое с
Голгофой, — мысли его то и дело возвращаются к золоту, за-
шитому у него в поясе. Даже в Марселе, в больнице, где ему
ампутируют ногу, он озабочен лишь судьбой этих денег. Он
не спит ночами если не от боли, то от мыслей о деньгах, ко-
торые у него всегда с собой, которые нужно спрятать так,
чтобы их не украли. Он хотел бы положить их в банк, но ведь
он не может ходить — как ему добраться до банка? Он пишет
домой, умоляя кого-нибудь приехать и заняться его бесцен-
ным сокровищем. В этом есть что-то настолько трагическое
и настолько нелепое, что и не знаешь, что тут сказать или
подумать.
---------время убийц------------------575
Но в чем корень этой мании обеспеченности? В стра-
хе, знакомом каждому художнику-творцу: он-де не нужен, он
бесполезен в мире. Как часто Рембо твердит в своих письмах,
что он недостоин того, чтобы вернуться во Францию и снова
зажить жизнью простого обывателя. У меня нет ремесла, нет
профессии, нет там друзей, пишет он. Как всем поэтам, циви-
лизованный мир представляется ему джунглями; он не знает,
как себя в них защитить. Иногда он добавляет, что уже поздно
думать о возвращении, — он вечно говорит о себе так, будто
он старик! — он слишком привык к свободной, дикой, полной
приключений жизни и не в состоянии вновь впрячься в ярмо.
Что он всегда ненавидел, так это труд до седьмого пота, но в
Африке, на Кипре, в Аравии он трудится как последний негр,
отказывая себе во всем, даже в кофе и табаке, годами носит
одну пару хлопчатобумажного белья, откладывая каждое су в
надежде когда-нибудь купить себе свободу. Даже если б ему это
удалось, можно не сомневаться — он никогда не чувствовал бы
себя свободным, никогда не был бы счастлив, никогда не сбро-
сил бы бремя тоски. От безрассудства молодости он резко свер-
нул к старческой осмотрительности. До такой степени был
он отверженным, бунтовщиком, проклятым, что его не спас-
ло бы ничто.
Я подчеркиваю эту сторону его натуры потому, что она
объясняет многие малопривлекательные его черты, которые
ему приписывали. Не был он скрягой, не был мужланом, как
намекают некоторые его биографы. Он не был жесток к дру-
гим, он был жесток к самому себе. В сущности, у него была
широкая натура. «Он давал деньги щедро, ненавязчиво и де-
ликатно, — говорит Барди, у которого он когда-то работал. —
Это, вероятно, одно из немногих дел, которые он совершал
без отвращения и без презрительной усмешки».
Еще один кошмар неотвязно преследовал его днем и
ночью: военная служба. С того времени, когда он начинает
свои странствия, и до смертного часа его терзает страх, что
он не en regie* с военным начальством. За считанные месяцы
до смерти, когда он лежал, уже с ампутированной ногой, в мар-
сельской больнице и муки его множились ежечасно, страх,
* Здесь: не в ладах (фр).
ВРЕМЯ УБИЙЦ
376
что власти обнаружат, где он находится, и отправят его в тюрь-
му, давил на него, как дурной сон. «La prison apres се que je
viens de souffrir? Il vaudrait mieux la mort!»* Он умоляет сестру
писать ему только тогда, когда это абсолютно необходимо, ад-
ресовать письма не «Артюру Рембо», а просто «Рембо» и от-
правлять их из какого-нибудь соседнего городка.
В этих письмах не найти ни литературных достоинств,
ни обаяния. Зато вся его натура проявилась в них вполне. Мы
видим его огромную жажду новых ощущений, его ненасытную
любознательность, его безграничные желания, храбрость и
стойкость, самобичевание, аскетизм, его здравомыслие, стра-
хи и навязчивые идеи, его болезненнось, его одиночество,
ощущение отверженности и его беспредельную скуку. А глав-
ное, мы видим, что, как и большинство художников, он не спо-
собен извлекать уроки из собственного опыта. Жизнь его —
это повторяющийся цикл однообразных злоключений и мук.
Мы видим, как он становится жертвой иллюзии, будто свобо-
ду можно получить извне. Видим, что всю жизнь он остается
тем же юношей, отказывающимся принять страдания и из-
влечь из них смысл. Чтобы оценить масштабы краха, которым
завершается вторая половина его жизни, нам достаточно срав-
нить его скитания со скитаниями Кабесы де Вака**133.
Впрочем, оставим его посреди пустыни, которую он
сам для себя и создал. Моя же цель — указать некоторые сход-
ства, аналогии, отражения и отзвуки. Начнем с родителей.
Подобно мадам Рембо, моя мать принадлежала к нордическо-
му типу женщин — холодная, суровая, гордая, непрощающая,
строгих нравов. Отец мой был южанин, его родители — вы-
ходцы из Баварии; отец Рембо был бургундцем. Между моим
отцом и матерью шли бесконечные споры и раздоры, что, как
водится, отражалось на отпрыске. Это и формирует мятеж-
ную натуру, которую столь трудно обуздать. Подобно Рембо, я
тоже в весьма нежном возрасте начал кричать: «Смерть Богу!»
Это означало смерть всему, что утверждали или одобряли ро-
* Тюрьма после всех мук, которые я только что претерпел? Уж луч-
ше смерть! (фр.).
** См. «Сила внутри нас» Ханиела Лонга; издательство «Дюелл, Сло-
ун и Перс», Нью-Йорк.
аРЕмямкммц
ъ~п
Г(гнп1/кд______
1У1ИЛЛ0р
дители. Такое отношение простиралось даже на их друзей, ко-
торых я, еще подросток, открыто оскорблял в их присутствии.
Вражда не прекращалась до той самой поры, когда мой отец
оказался почти на пороге смерти, и тут до меня наконец до-
шло, как сильно я на него похож.
Подобно Рембо, я ненавидел город, где родился. И буду
ненавидеть до последнего дня. Вырваться из дома, из города,
к которому я питаю отвращение, из страны и общества, с ко-
торыми меня ничего не связывает, — вот мой первый еще дет-
ский порыв. Подобно Рембо, я тоже был развит не по годам
и читал стихи на иностранном языке, когда меня еще сажа-
ли на специальный высокий стульчик. Я научился ходить
раньше сверстников, начал говорить раньше сверстников, а
читать газеты — до того, как пошел в детский сад. Я, всегда
самый младший в классе, был не только лучшим учеником,
но и любимцем как учителей, так и товарищей. При этом,
опять же подобно ему, я презирал призы и награды, кото-
рые мне выдавали, и меня несколько раз исключали за пло-
хое поведение. Главную свою задачу в школе я, судя по всему,
видел в том, чтобы высмеивать учителей и учебную програм-
му. Занятия казались мне слишком легкими и слишком глу-
пыми. Такое было чувство, будто меня не обучают, а дресси-
руют, как мартышку.
С раннего детства я был ненасытным читателем книг.
На Рождество я просил только книги, по двадцать-тридцать
зараз. Почти до двадцатипятилетнего возраста я едва ли ког-
да выходил из дому без одной-двух книг под мышкой. Читал
стоя, пока ехал на работу, часто заучивал большие отрывки из
поэм любимых авторов. Помнится, одним из таких произве-
дений был «Фауст» Гёте. Эта непрерывная поглощенность
книгами воодушевила меня на новый бунт, разбудила дремав-
шую во мне страсть к путешествиям и приключениям и в конце
концов привела к тому, что литературу я возненавидел. Я стал
презирать все окружающее, отдаляясь от друзей; в характере
проявилась не свойственная мне прежде склонность к уеди-
нению и кое-какие странности — те свойства, из-за которых
человек попадает в разряд «чудаков». С восемнадцати лет (ког-
да Рембо вступил в критический период) я стал определенно
несчастлив, жалок, убог и подавлен. Ничто, кроме перемены
--------«яашшйц------------------57g
места, не могло, по-видимому, развеять это стойкое внутрен-
нее состояние. В двадцать один год я уехал, но ненадолго.
Опять же как у Рембо, первые попытки бежать неизменно кон-
чались крахом. Я обязательно возвращался домой, вольно или
невольно, и непременно в глубоком отчаянии. Казалось, что
выхода нет, нет пути к освобождению. Я хватался за самые
бессмысленные работы — короче, за все, к чему не был при-
способлен. Подобно Рембо в кипрских каменоломнях, я на-
чал с кирки и лопаты, стал поденщиком, скитающимся с ме-
ста на место, настоящим бродягой. Было даже и такое сход-
ство: из дому я удрал с твердым намерением жить на откры-
том воздухе, никогда больше не прочесть ни одной книги,
зарабатывать на жизнь собственными руками и стать чело-
веком открытых пространств, а не обывателем в большом
или маленьком городе.
И все это время меня выдавали мой язык и мысли. Я це-
ликом принадлежал литературе, желал я того или нет. Хотя я
мог поладить почти со всяким — тем более с простым челове-
ком, — в конце концов я всегда вызывал подозрения. Все это
очень походило на мои посещения библиотеки: я вечно про-
сил не ту книгу; как бы велика ни была библиотека, нужной
мне книги либо не было на полках, либо мне еще не разреша-
лось ее читать. В те дни меня преследовало чувство, будто все,
что мне нужно в жизни или от жизни, — запрещено. Естествен-
но, я отвечал на это яростным сопротивлением. Язык мой, вы-
зывавший возмущение еще когда я был ребенком, — помню,
как меня, шестилетнего, потащили в полицию за скверносло-
вие, — язык мой, повторяю, стал еще более возмутительным и
непристойным.
Я был поражен, прочитав, что в молодости Рембо
обыкновенно подписывал письма так: «этот бессердечный
негодяй, Рембо». Эпитет «бессердечный» мне очень нрави-
лось слышать применительно к себе. У меня не было никаких
принципов, для меня не существовало таких понятий, как вер-
ность или честь; блюдя собственные интересы, я мог обой-
тись самым беззастенчивым образом равно и с врагом, и с
другом. На добро я обычно отвечал оскорблениями и клеве-
той. Я был нагл, высокомерен, нетерпим, полон предубежде-
ний, неумолимо упрям. Короче говоря, я был крайне непри-
---------время убийц-----------------379
ятным субъектом, с которым трудно иметь дело. Тем не менее
я многим очень нравился; казалось, люди жаждут простить мне
отвратительные свойства моей натуры за мои обаяние и пыл;
а это лишь побуждало меня к новым вольностям. Иногда я сам
поражался, как это мне все сходит с рук. Более всего я любил
оскорблять и унижать тех, кто полагал, что я уступаю им в том
или ином отношении. С такими я вел безжалостую борьбу. По
сути же я был, что называется, славным малым. От природы
характер у меня был добрый, веселый, великодушный. В дет-
стве меня нередко называли ангелом. Но мною рано овладел
дух бунтарства. Вселила его в меня моя мать. Против нее, про-
тив всего, что она воплощала, я и направил свою неуемную
энергию. До пятидесятилетнего возраста я ни разу не вспом-
нил о матери с теплым чувством. Хотя впрямую она никогда
мне ни в чем не препятствовала (только потому, что моя воля
была сильнее), я постоянно ощущал на своем пути ее тень. То
была тень неодобрения, молчаливая и коварная, вроде яда,
медленно вводимого в вену.
Я был изумлен, узнав, что Рембо позволил матери про-
честь рукопись «Сезона в аду». Мне и в дурном сне не пришло
бы в голову показать родителям что бы то ни было написан-
ное мною, или даже просто поговорить с ними о моем твор-
честве. Когда я впервые сообщил им, что решил стать писате-
лем, они пришли в ужас, словно я объявил, что собираюсь
стать преступником. Почему бы не заняться чем-то разумным,
что позволило бы зарабатывать себе на жизнь? Она никогда
ни строчки не прочла из того, что я написал. Когда их друзья
спрашивали обо мне, интересовались, каким я занят делом, в
ответ звучала дежурная шутка: «Каким делом? О, да ведь он у
нас пишет...» Как бы говоря: да он же сумасшедший, целыми
днями лепит из грязи пирожки.
Я всегда представлял себе Рембо-мальчика в виде раз-
ряженного в пух и прах неженки, а Рембо-юношу — щеголем.
Так во всяком случае обстояло дело со мной. Поскольку отец
мой был портным, родители, вполне естественно, уделяли
много внимания своим нарядам. Когда я вырос, то получил от
отца в наследство весьма элегантный и дорогой гардероб. У
нас был одинаковый размер. Однако — опять сходство с Рем-
бо — в период острой жажды самоутверждения я выряжался
ВРЕМЯМБИЙЦ
38Q
самым нелепым образом, так что моей внутренней эксцент-
ричности соответствовала и внешняя. В нашей округе я тоже
был объектом насмешек. Помню, в это время я чувствовал себя
очень неуклюжим, неуверенным в себе и особенно робел, раз-
говаривая с мужчинами, даже совсем необразованными. «Я не
умею разговаривать с людьми!» — восклицал в Париже Рембо,
попадая в общество других литераторов. И тем не менее — кто
способен был беседовать лучше его, когда он себя не сдержи-
вал? Даже в Африке отмечали, как обворожительно он порою
говорил. До чего же мне понятно это противоречие! И до чего
же тягостны мне воспоминания о том, как я сам запинался и
заикался в присутствии людей, с которыми жаждал побеседо-
вать! Зато с ничтожествами я пел, как сирена. Я с детства был
влюблен в звучание слов, в их волшебство, в их колдовскую
власть. Порою на меня находил стих, и я болтал без умолку. Я
мог рассказывать часами, доводя слушателей до изнеможения.
Именно это свойство я, между прочим, сразу заметил и у Рем-
бо; стоило мне только взглянуть на одну его страницу — все
мгновенно стало ясно. В Беверли-Глен, с головой погрузив-
шись в историю его жизни, я выписывал полюбившиеся стро-
ки мелом на стенах — в кухне, в гостиной, в туалете, даже сна-
ружи на стенах дома. Эти строки никогда не утратят для меня
своей силы. Когда они, бывает, попадаются мне в других кни-
гах, я испытываю тот же трепет, тот же восторг, тот же страх
сойти с ума, если стану слишком долго в них вдумываться.
Много ли на свете писателей, способных сотворить с вами
такое? Любой писатель создает несколько ярких, западющих
в душу страниц, несколько запоминающихся фраз, но у Рембо
им нет числа, они разбросаны по всем страницам, как само-
цветы, высыпавшиеся из взломанного сундука. Этот-то щед-
рый дар и привязывает к Рембо крепче любых уз. И только
лишь этому его дару я завидую. Сегодня, написав столько книг,
я лелею сокровенную мечту: поскорее завершить все задуман-
ное и отдаться наконец на волю фантазии, сочиняя всякую
чепуху — что в голову взбредет. Мне никогда не стать таким
поэтом, как он, но ведь есть еще где разгуляться и мысли, и
воображению.
А теперь мы подходим к «девушке с фиалковыми гла-
зами». Нам почти ничего про нее не известно. Известно лишь,
_______вй£МЯ31БИЙЦ_________ZQ1
г 1У1и/1Л0р------а_jo I
что это был его первый трагический опыт любви. Не знаю, в
связи с ней или с дочкой мануфактурщика он сказал: «перепу-
ган, как 36.000.000 новорожденных пуделят». Но я вполне
верю, что именно так он реагировал на предмет своей любви.
Во всяком случае, сам я испытал то же самое, и у нее тоже
были фиалковые глаза. Очень может быть, что и я, подобно
Рембо, вспомню о ней на смертном одре. Этот первый неудач-
ный опыт окрасил собою всю мою жизнь. Самое странное,
надо отметить, состоит в том, что вовсе не она меня отверг-
ла... это я относился к ней с таким благоговейным страхом,
что он нее же и бежал. Предполагаю, что и с Рембо случилось
нечто весьма похожее. У него, конечно, все вместилось в не-
правдоподобно короткий промежуток времени — до его во-
семнадцатилетия. За считанные годы пробежав всю гамму ли-
тературного творчества, он так же быстро и сжато прошел
курс обычного жизненного опыта. Поэту стоило лишь пригу-
бить бокал, и все, что он содержит или обещает, тотчас от-
крывалось ему. Оттого его любовная жизнь, во всяком случае
с женщиной, и была столь недолгой. Мы не услышим больше
не слова о любви в Абиссинии, где он берет в любовницы ту-
земку. Чувствуется, что это едва ли любовь. Если и была лю-
бовь, то испытывал он ее к Джаме, юноше из племени хара-
ри, которому он попытался оставить наследство. Впрочем, при
той жизни, какою он жил, вряд ли он был способен снова по-
любить всей душой.
Говорят, будто Верлен сказал про Рембо, что он ни разу
не отдался целиком, ни Богу, ни человеку. Насколько это вер-
но, каждый волен судить сам. А мне кажется, что никто не жаж-
дал отдаться целиком с тою же силой, как Рембо. Мальчиком
он отдался Богу, юношей отдался миру. В обоих случаях он
ощутил себя обманутым и преданным; в ужасе и отвращении,
особенно после кровавого опыта Коммуны, он замкнулся и тем
сохранил себя, оставшись цельным, несгибаемым, недоступ-
ным для внешнего мира. В этом отношении он во многом на-
поминает мне Д.Г. Лоуренса, который немало писал на эту тему,
то есть о неприкосновенности внутреннего мира человека.
Не успел Рембо начать зарабатывать себе на жизнь,
как перед ним возникли настоящие трудности. Все его талан-
ты, которых у него было немало, казались никчемными. Од-
--------маишийц----------------38S
нако, невзирая на встречный ветер, он стремится вперед.
«Вперед, всегда вперед!» Энергия его безгранична, воля неук-
ротима, голод неутолим. «Пусть поэта разрывает от жажды
неслыханного и невиданного, чему и названия-то нет!» Когда
я думаю об этом периоде, отмеченном почти безумным стрем-
лением приобщиться к миру, зацепиться в нем, когда думаю о
неоднократных попытках завоевать плацдарм то в этом мес-
те, то в том, словно армия, пытающаяся прорвать кольцо ок-
ружения, тисками сжимающее ее, я снова вижу себя самого в
молодости. Не достигнув и двадцати лет, он трижды добира-
ется до Брюсселя и Парижа; дважды ездит в Лондон. Из Штут-
гарта, овладев в достаточной степени немецким языком, он
пешком бредет через Вюртемберг и Швейцарию в Италию.
Пешком же уходит из Милана, рассчитывая через Бриндизи
попасть на Киклады, но получает солнечный удар, и его че-
рез Ливорно отправляют назад, в Марсель. С бродячей труп-
пой он разъезжает по всей Скандинавии и Дании; нанимает-
ся матросом на корабли в Гамбурге, Антверпене, Роттерда-
ме; вступив в голландскую армию, оказывается на Яве, но де-
зертирует, едва хлебнув армейской жизни. Однажды, прохо-
дя мимо острова Св.Елены на английском судне, которое не
было намерено причаливать, он прыгает за борт, но его ус-
певают вернуть на корабль, прежде чем он доплывет до бе-
рега. Из Вены его, как бродягу, полиция препровождает на
границу с Баварией; оттуда, под присмотром других полицей-
ских, его отправляют на границу с Лотарингией. Во всех этих
побегах и кочевьях он вечно без денег, вечно бродит пеш-
ком, причем бродит голодным. В Чивитавеккья его отпуска-
ют на берег с желудочной лихорадкой, вызванной воспале-
нием стенок желудка от постоянного трения о ребра. Он
слишком много ходит. В Абиссинии — слишком много ездит
верхом. Все чрезмерно. Он бесчеловечно изматывает себя.
Цель всегда маячит где-то вдали.
До чего же мне понятна эта одержимость! Оглядыва-
ясь на свою жизнь в Америке, я думаю, что прошел сотни миль
на голодный желудок. Вечно в поисках хоть нескольких мо-
нет, хоть корки хлеба, в поисках работы, места, куда можно
было бы плюхнуться. Вечно в поисках дружелюбного лица!
Порой, несмотря на голод, я выходил на дорогу, останавли-
'«"гчитшр----------времяавийц----------------3S5
вал проезжающую машину, а там — пускай водитель ссаживает
меня, где ему вздумается, лишь бы сменить пейзаж. Я знаю
тысячи ресторанов в Нью-Йорке, но не потому, что был там
завсегдатаем, а потому, что стоял под окнами и тоскливо раз-
глядывал обедающих, сидящих за столами внутри. Я и теперь
еще помню, какой запах шел от лотков, торговавших на каж-
дом углу горячими сосисками с булкой. Я и теперь еще вижу в
витринах шеф-поваров в белых халатах, ловко шлепающих
вафли или блины на сковородку. Иногда мне кажется, что я
родился голодным. А с чувством голода для меня навсегда свя-
зано бродяжничество, большие пешие переходы, поиски про-
питания — лихорадочные, бесцельные, там и сям. Если мне
удавалось выклянчить чуть больше, чем требовалось на еду, я
незамедлительно отправлялся в театр или в кино. Пределом
желаний было, набив живот, найти теплое уютное место, где
можно расслабиться и на час-другой позабыть о своих злоклю-
чениях. Мне никогда не удавалось накопить на проезд; выйдя
из театра, напоминавшего теплое материнское чрево, я в хо-
лод и дождь отправлялся пешком в какой-нибудь дальний рай-
он, где в то время жил. Из самого центра Бруклина в самый
центр Манхеттена я прошагал бессчетное число раз, во вся-
кую погоду и в разной степени истощенности. Когда силы
были на исходе, когда невозможно было сделать ни шагу, мне
нередко приходилось разворачиваться и идти обратно. Я от-
лично представляю себе, как можно приучить людей совер-
шать затяжные марш-броски на пустой желудок.
Но одно дело бродить по улицам родного города сре-
ди неприязненных лиц и совершенно иное — тащиться по
шоссе какого-нибудь соседнего штата. В родном городе непри-
язненность — это не более чем равнодушие; в чужом городе
или на просторах между городами вы сталкиваетесь с откро-
венно враждебной стихией. Вас подстерегают свирепые со-
баки, дробовики, шерифы и разношерстные, но неизменно
бдительные граждане. Вы не решитесь даже улечься на холод-
ной земле, если в этой округе вы чужак. Вы будете шагать, и
шагать, и шагать без конца. Вы ощутите холодное дуло револь-
вера, уткнувшееся вам в спину, побуждая вас шевелиться по-
быстрее, быстрее, еще быстрее. А ведь все это происходит
не в какой-то чужой земле, это ваша страна тоже. Возможно,
---------аммилшийц--------------------334
япошки жестоки, гунны-венгры — дикие варвары, но эти-то
что за черти? Они похожи на вас, разговаривают, как вы, они
носят ту же одежду, едят ту же пищу, и они же травят вас, как
собаки. Разве они не хуже самых злейших врагов? Для других
я могу найти оправдание, но для собственных соплеменников
никаких оправданий найти не могу. «У меня там нет друзей», —
частенько писал Рембо в письмах домой. Даже в июне 1891
года в письме из марсельской больницы у него звучит тот же
рефрен. «Je mourrai ой mejettera le destin. J’espere pouvoir
retoumer la ou j’etais (Abyssinnie), j’y ai des amis de dix ans, qui
auront pitie de moi, je trouverai chez eux du travail, je vivrai
comme je pourrai. Je vivrai toujour la-bas, tandis qu’en France,
hors vous, je n’ai ni amis, ni connaissances, ni personne»*. А в
сноске говорится: «Cependant la gloire litteraire de Rimbaud
battait alors son plein a Paris. Les admirateurs, qui lui eussent ete
personnellement tout devoues, etaient deja nombreux. Il 1’ignorait.
Quelle malediction!**»
Да еще какое проклятье! Я вспоминаю собственное, к
тому же вынужденное, возвращение в Нью-Йорк, после деся-
ти лет за границей. Из Америки я отправился с десятью дол-
ларами в кармане, которые в последний момент взял взаймы,
перед тем как сесть на корабль; вернулся я без единого цента
и на оплату такси занял денег у гостиничного портье; тот, уви-
дев мой кофр и чемоданы, решил, что деньги на гостиницу у
меня найдутся. Первое, что мне приходится делать по прибы-
тии «домой», — это срочно звонить кому-нибудь с просьбой
одолжить немного денег. В отличие от Рембо, у меня под кро-
ватью не спрятан пояс, набитый золотом; зато у меня по-пре-
жнему есть две здоровые ноги, и утром, если за ночь не подо-
спела подмога, я снова пускаюсь в путь и шагаю на окраину
’Я умру там, куда меня забросит судьба. Я надеюсь, что смогу вер-
нуться туда, где я был (в Абиссинию), там у меня есть друзья, с которыми я
связан добрый десяток лет, они пожалеют меня, я найду у них работу, я буду
жить, худо-бедно сводя концы с концами. Я буду жить там всегда, ибо во Фран-
ции у меня, кроме вас, нет ни друзей, ни знакомых — никого (фр.).
” Однако в Париже литературная слава Рембо достигла в то время
своего апогея. У него уже появились многочисленные поклонники, глубоко
ему преданные. Он этого не знал. Над ним тяготело проклятье! (фр)
----------ВРЕМЯУБИЙЦ-------------------535
города в поисках дружелюбного лица. Все эти десять лет за
границей я тоже работал как черт; я зарабатывал право по-
жить в свое удовольствие хотя бы год с небольшим. Но разра-
зилась война и все разрушила; точно так же интриги европей-
ских государств сорвали планы Рембо в Сомали. До чего же
знакомо звучит отрывок из письма, написанного в Адене в
январе 1888 года... «Tous les gouvernements sont venus engloutir
des millions (et meme en somme quelques milliards) sur toutes
ces cotes maudites, desolees, ou les indigenes errent des mois sans
vivre et sans eau, sous le climat le plus effroyable du globe; et tous
ces millions qu’on a jete dans le ventre des bedouins n’ont rien
rapporte que les guerres, les desastres de tous genres!»*
Как достоверно описаны наши милые правительства!
Вечно жаждут закрепиться в каком-нибудь немыслимом мес-
те, вечно подавляют или уничтожают туземцев, вечно держат-
ся за свои завоевания, добытые бесчестным путем, вечно ар-
миями и флотом защищают свои владения, свои колонии. Для
самых крупных и мир слишком тесен. Другим же, поменьше,
но тоже нуждающимся в пространстве, достаются лишь бла-
гочестивые слова и скрытые угрозы. Земля принадлежит силь-
ным, тем, у кого самые большие армии и флоты, тем, кто раз-
махивает экономической дубинкой. Какая ирония в том, что
одинокий поэт, бежавший на край света, дабы кое-как зарабо-
тать жалкие гроши, вынужден сидеть сложа руки и смотреть,
как великие державы переворачивают все вверх дном в его
собственном саду.
«Да, край света... Вперед, всегда вперед! Вот и начина-
ется великое приключение...» Но только вы сделали шаг впе-
ред, а правительство, опережая вас, уже тут как тут, с ограни-
чениями, кандалами и наручниками, с отравляющими газами,
танками и химическим оружием. Поэт Рембо принимается обу-
чать харарских мальчиков и девочек Корану на их родном язы-
ке. Правительства предпочли бы продать их в рабство. «Ка-
’ Все правительства явились сюда, чтобы поглотить миллионы (и
даже несколько миллиардов), — сюда, на эти проклятые пустынные берега,
где туземцы месяцами бродят без пищи и воды, в самом страшном климате
на земле; и все эти миллионы, брошенные в ненасытную утробу бедуинов,
не принесли ничего, кроме войн, кроме всяческих бедствий! (фр)
13 «Книги в моей жизни»
«•"Plfcmp--------аеамлвийц----------------536
кое-то разрушение необходимо», — написал он однажды, и
сколько же было шуму из-за этой простенькой фразы! Он го-
ворил тогда о разрушении, неизбежно сопровождающем со-
зидание. А правительства разрушают без малейшего повода
и, уж конечно, без всяких помыслов о созидании. Поэт Рембо
мечтал увидеть, как уйдут старые формы — и в жизни, и в ли-
тературе. Правительство, напротив, жаждет сохранить статус-
кво, какого бы кровопролития и разрушения это ни стоило.
Описывая поведение Рембо в молодости, некоторые биогра-
фы рисуют его очень гадким мальчишкой: вы же знаете, он
такое вытворял. Но как только надо высказать мнение о де-
лишках милых их сердцу правительств, и в частности о тех
темных интригах, на которые с яростью обрушивался Рембо,
у этих биографов наготове оправдания и елей. Когда они же-
лают заклеймить в нем искателя приключений, то рассужда-
ют о том, каким он был великим поэтом; когда же хотят при-
низить его как поэта, то твердят, что он-де строптивец, а в
мыслях у него полная сумятица. Они приходят в ужас, когда
поэт подражает тем, кто их грабит и эксплуатирует, они пуга-
ются и тогда, когда он не проявляет никакого интереса ни к
деньгам, ни к однообразной скучной жизни рядового обыва-
теля. Как представитель богемы он чересчур богемен, как поэт,
слишком поэтичен, как новатор — слишком уж своеобразен,
как деловой человек — чересчур деловит, как контрабандист
оружия — слишком ловкий контрабандист и так далее. За что
бы он ни брался, он все делал слишком хорошо, — в этом, по-
видимому, заключается главная причина недовольства им.
Очень жаль, что он не занялся политикой. Он бы отлично с
нею справился, так что Гитлер, Сталин и Муссолини, не гово-
ря уже о Черчилле и Рузвельте, показались бы сегодня жалки-
ми фиглярами. Думаю, он бы не принес всего того разруше-
ния, которое эти досточтимые лидеры обрушили на наш мир.
Он бы что-нибудь на крайний случай непременно припас, так
сказать, на черный день. Полностью выкладываться он бы не
стал. Не потерял бы из виду цель, что явно приключилось с
нашими блестящими лидерами. Пускай в своей собственной
жизни он потерпел крах — я, представьте себе, уверен, что,
получи он такую возможность, он сумел бы наладить жизнь
на земле куда лучше прочих. Я уверен, что мечтатель, каким
ГЙНРШ1П0Р
время чбийц
587
бы непрактичным он ни казался заурядному человеку, в тыся-
чу раз способнее и деловитее так называемого государствен-
ного деятеля. Все те невероятные прожекты, которые Рембо
собирался осуществить и которые по той или иной причине
не состоялись, теперь в какой-то мере претворены в жизнь.
Он слишком рано придумал их, вот и все. Он видел много даль-
ше жалких надежд и мечтаний, лелеемых обывателями или
государственными деятелями. Ему не хватало поддержки имен-
но тех людей, которые с наслаждением обвиняют его в фанта-
зерстве, людей, которые грезят лишь во сне, с открытыми же
глазами они грез не видят никогда. Для мечтателя, находяще-
гося в самой гуще реальности, все движется слишком медлен-
но, слишком неуклюже — даже разрушение.
«Никогда он не будет доволен, — пишет один биограф. —
Под его тоскливым взглядом вянут все цветы, меркнут все звез-
ды». Да, зерно истины в этом есть. Я знаю, потому что стра-
дал той же болезнью. Но если кто-то вымечтал царство — цар-
ство человека — и решится прикинуть черепашью скорость, с
которой мир движется навстречу этой мечте, то пресловутая
человеческая деятельность несомненно покажется ему тщет-
ной и бессмысленной. Я ни на минуту не допускаю, что под
взглядом Рембо когда-либо вяли цветы и меркли звезды. С
ними-то, мне кажется, у него никогда не прерывалось глубо-
кое, живое и непосредственное общение. Зато его тоскливый
взгляд замечал, как многое блекнет и вянет в мире людей. Он
начал с того, что возжелал «все увидеть, все испытать, все
исчерпать, все исследовать, все сказать». А вскоре обнаружил,
что во рту у него удила, в боках шпоры, по спине глуяет хлыст.
Стоит человеку лишь одеться иначе, чем окружающие, и он
становится предметом презрения и насмешки. Единственный
закон, которому следуют строго и свято, — это закон конфор-
мизма. Неудивительно, что еще юношей он пришел к заклю-
чению, что «неупорядоченность в мыслях священна». Вот в
ту минуту он и впрямь сделался провидцем. Одновременно он
понял, что его считают фигляром и шарлатаном. Перед ним
возник выбор: либо всю дальнейшую жизнь упорно стоять на
своем, либо полностью отказаться от борьбы. Почему он не
мог пойти на компромисс? Потому что слова «компромисс»
он просто не знал. Он с детства был одержимым, человеком,
13*
--------аеамикийц-----------------zgg
который либо идет до конца, либо умирает. В этом его чисто-
та, его наивность.
И опять — как же знакомы мне эти мучительные разду-
мья! Я ни разу в жизни не уклонился от борьбы. Но какую цену
я заплатил! Мне пришлось вести партизанскую войну, ту без-
надежную борьбу, которую порождает лишь полное отчаяние.
Книга, что я намеревался писать, так еще и не написана или
написана лишь частично. Только для того, чтобы возвысить
голос, высказаться на собственный лад, мне приходилось от-
воевывать каждый дюйм пути. Стало уже не до песен, я о них
почти позабыл — из-за борьбы. И еще толкуют о тоскливом
взгляде, от которого вянут цветы и меркнут звезды! Взгляд мой
стал прямо-таки едким; удивительно, что под таким безжалос-
тным взором они вообще не обращаются в прах. Это — о сути
моей натуры. Если же говорить о внешней оболочке, что ж,
внешне человек постепенно привыкает приспосабливаться к
заведенным на земле порядкам. Он может жить в нашем мире,
душою ему не принадлежа. При этом человек может быть доб-
рым, мягким, милосердным, гостеприимным. Почему бы и
нет? «Главная задача, — говорил Рембо, — в том, чтобы сде-
лать чудовищной саму душу». Иначе говоря, не безобразной,
а поразительной! Что значит «чудовище, монстр»? Как указы-
вает словарь, это «любая организованная форма жизни, силь-
но измененная либо из-за отсутствия, избытка или неправиль-
ного расположения частей тела или органа, либо из-за их де-
формации; отсюда переносное значение — пугающий, или
ненормальный, или состоящий из несовместимых частей или
свойств, необязательно отталкивающий». Происходит от ла-
тинского слова monere — предостерегать, предвещать. В ми-
фологии чудовищное предстает в виде гарпии, горгоны,
сфинкса, кентавра, дриады, русалки. Это все чудеса, в чем и
заключается смысл слова. Они нарушили норму, равновесие.
Что же породило этих монстров? Не что иное, как страх ма-
ленького человека. Робким душам вечно мерещатся чудови-
ща на пути, и неважно, назовут ли их гиппогриф134 или гит-
леровец. Наибольший ужас внушает человеку расширение го-
ризонтов сознания. Все пугающее, отвратительное в мифо-
логии проистекает из этого страха. «Давайте жить в мире и
гармонии!» — молит маленький человек. Но по закону вселен-
---------•имялылц--------------------5§9
ной мир и такую гармонию можно завоевать лишь в борьбе с
самим собой. Такой мир и такую гармонию маленький чело-
век оплачивать не желает; он хочет получить их готовыми,
как костюм с пошивочной фабрики.
Есть слова, неоднократно, навязчиво встречающиеся
у писателя, и говорят они куда больше, чем все факты, собран-
ные дотошными биографами. Приведу несколько из тех слов,
на которые мы постоянно натыкаемся в произведениях Рем-
бо: eternite, infini, charite, solitude, angoisse, lumiere, aube, soleil,
amour, beaute, inoui’, pitie, demon, ange, ivresse, paradis, enfer,
ennui...*
Вот уток и основа его сокровенной ткани: слова эти
свидетельствуют о его наивности, голоде, о его неугомоннос-
ти, одержимости, о его нетерпимости, о его стремлении к
абсолюту. Его богом был Бодлер, измеривший бездну зла. Я
уже отмечал, но стоит и повториться, что весь девятнадцатый
век бился над вопросом о Боге. На первый взгляд, это век,
целиком посвященный материальному прогрессу, век откры-
тий и изобретений, полностью относящихся к миру физичес-
кому. В самой же сердцевине столетия — а именно там неиз-
менно находят свое прибежище художники и мыслители — мы
обнаружим глубинное нарушение порядка. Рембо высвечива-
ет суть конфликта на нескольких страницах. Мало этого, на
всю его жизнь ложится печать загадки, свойственной эпохе.
Он более человек своего времени, чем Гёте, Шелли, Блейк,
Ницше, Гегель, Маркс, Достоевский. Он расщеплен с головы
до пят, всегда обращен одновременно в противоположные
стороны. Его раздирает на части колесо времени. Он и жерт-
ва, и палач, стоит произнести его имя, и перед вами сразу вре-
мя, место, событие. Теперь, когда нам удалось расщепить атом,
раскололся и весь космос. Теперь мы смотрим сразу во всех
направлениях. Мы добились своего, овладев такой силой, ка-
кой не имели даже древние боги. Мы пришли — вот они, вра-
та ада. Будем ли брать их штурмом, раскроем ли и сам ад на-
* Вечность, бесконечность, милосердие, одиночество, тоска, свет,
заря, солнце, любовь, красота, неслыханный, сострадание, дьявол, ангел,
опьянение, рай, ад, скука (фр.).
--------вммшийи-----------------590
распашку? Думаю, да. Мне кажется, задача будущего в том,
чтобы исследовать сферу зла, покуда там не останется ни гра-
на тайны. От нас не укроются горькие корни красоты, мы рав-
но приемлем корень и цветок, лист и почку. Мы больше не
можем противиться злу: мы обязаны его принять.
Говорят, когда Рембо писал свою «негритянскую кни-
гу» («Une Saison en Enfer»), он как-то заявил: «Вся моя судьба
зависит от этой книги!» Он и сам не предполагал, насколько
он окажется прав. И мы, осознавая собственную трагичес-
кую судьбу, только начинаем постигать, что именно имел он
в виду. Рембо отождествлял свою судьбу с судьбою важней-
шей из всех эпох. Либо, подобно ему, мы откажемся от все-
го, что олицетворяла собою до сих пор наша цивилизация,
и попытаемся строить заново, либо мы разрушим ее соб-
ственными руками. Если поэт оказывается в надире, мир,
должно быть, и впрямь перевернулся. Если поэт теперь не
может говорить от имени общества, а лишь от собственного
имени, значит, дальше нам отступать уже некуда. На трупе
поэзии Рембо мы принялись возводить Вавилонскую башню.
Не важно, что у нас по-прежнему существуют поэты, что не-
которых из них еще можно понять, они еще не утратили спо-
собности общаться с плебсом. Каково направление поэзии
и в чем связь между поэтом и публикой? В чем его главное пред-
назначение? Давайте прежде всего зададимся этим вопросом.
Чей именно голос особенно слышен сейчас, поэта или уче-
ного? Думаем ли мы о Красоте, какой бы «горькой» она ни
была, или мы думаем об атомной энергии? И какое же чув-
ство внушают нам теперь наши великие открытия? Только
ужас! У нас есть знания, но нет мудрости, есть комфорт, но
нет безопасности, есть вероучения, но нет веры. Поэзия жиз-
ни выражается теперь только в математических, физических,
химических формулах. Поэт — это пария, аномалия. Он вот-
вот вымрет. Кого теперь волнует, насколько чудовищным он
становится? Чудовище бродит на свободе, скитается по миру.
Оно удрало из лаборатории; оно готово к услугам любого, кто
решится его использовать. Миром правят цифры. Нравствен-
ный выбор между добром и злом — да и всякий иной — более
не существует. Теперь все отдано на волю волн и случая; нача-
лось плавание без руля и без ветрил.
--------вммамийц------------ 391
А дураки рассуждают себе о репарациях, расследова-
ниях, возмездии, о размежеваниях и коалициях, о свободной
торговле, экономической стабильности и реконструкции. В
глубине души никто не верит, что положение в мире можно
исправить. Все живут в ожидании великого события, того
единственного, что занимает все наши мысли днем и ночью:
новая война. Мы все нарушили; никто не знает, где и как най-
ти рычаги управления. Тормоза еще на месте, но сработают
ли они? Мы знаем, что не сработают. Нет, дьявол уже вырвал-
ся на волю. Век электричества позади, не ближе, чем Камен-
ный век. Наше время — это Век Силы, силы простой и грубой.
Теперь — либо рай, либо ад, середины больше не будет. И, по
всем признакам, мы выберем ад. Когда поэт живет в аду, обык-
новенному человеку его тоже не миновать. Я назвал Рембо
отступником? Мы все отступники. Мы предаем с незапамятных
времен. Надвигается наконец час расплаты. Мы получим свой
Сезон в аду, каждый мужчина, каждая женщина и ребенок, при-
надлежащие этой цивилизации. Мы сами на это напрашива-
лись, и вот он наступил. Аден теперь покажется уютным мес-
течком. Во времена Рембо еще можно было уехать из Адена в
Харар, но через пятьдесят лет со дня нынешнего сама земля
будет одним огромным кратером. Несмотря на возражения
людей науки, сила, которую мы держим в руках, в самом деле
радиоактивна, в самом деле неизменно разрушительна. Поче-
му-то мы никогда не рассматривали силу как источник добра,
только — как способ творить зло. И ответ на загадку надо ис-
кать не в недрах атома; тайна кроется в сердцах человечес-
ких. Открытие атомной энергии совпало по времени с дру-
гим открытием: мы никогда больше не сможем доверять друг
другу. Вот где корень всех несчастий — в этом страхе с голо-
вой гидры, который не уничтожить никакою бомбой. Истин-
ным отступником становится человек, утративший веру в со-
племенников. Сегодня потеря веры — явление повсеместное.
Здесь и сам Господь Бог бессилен. Мы нашу веру вложили в
бомбу, бомба и откликнется на наши молитвы.
Как потрясает всякого поэта тот факт, что Рембо от-
верг свое призвание! Это все равно что сказать: он отверг
Любовь. Суть не в мотиве, главным стимулом, безусловно, яви-
--------вммямийц-----------------59g
лась утрата веры. Ужас поэта, его ощущение обмана и преда-
тельства сравнимы с чувствами ученого, узнавшего, как на са-
мом деле используются его открытия. Невольно хочется упо-
добить акт отречения, совершенный Рембо, взрыву атомной
бомбы. Последствия во втором случае охватывают более об-
ширную территорию, но глубина воздействия куда меньше.
Сердце регистрирует толчок раньше остальных органов.
Пройдет какое-то время, прежде чем гибельная отрава рас-
пространится по телу цивилизации. Но когда Рембо ушел че-
рез черный ход, неотвратимый рок уже заявил о себе.
Как я был прав, не торопясь совершать свое откры-
тие Рембо! Сам приход его в мир и его земные деяния несут
для меня совсем иной смысл, нежели жизнь и творчество всех
других поэтов; но святые ведь тоже делали совершенно не-
ожиданные заключения о пришествии и деяниях Христа. Либо
мы признаем, что это — событие величайшего значения для
человеческой истории, либо приходим к выводу, что само ис-
кусство толкования заведомо ложно. В том, что когда-нибудь
мы станем жить, как Христос, у меня нет ни малейших сомне-
ний. В том, что мы сначала отринем собственную индивиду-
альность, я тоже ничуть не сомневаюсь. Мы достигли край-
ней степени эгоизма, некоего атомного распада. Здесь-то мы
и разлетимся на мельчайшие частицы. Сейчас мы готовимся
к смерти маленького «я», чтобы на свет появилось «я» истин-
ное. Непроизвольно и неосознанно мы создали цельный мир,
но цельный в своем ничтожестве. Нам необходимо пройти
через коллективную смерть, чтобы возникли настоящие ин-
дивидуальности. Если правда, что, как сказал Лотреамон, «по-
эзию должны творить все», то тогда нам необходимо найти
новый язык, на котором одно сердце говорило бы с другим
без толкователей. Мы должны обращаться друг к другу так же
ясно и непосредственно, как божий человек обращается к
Богу. А сегодня поэт вынужден отрекаться от призвания, ибо
в полном отчаянии он уже признал свою неспособность к об-
щению. В былые времена поэзия была высочайшим призва-
нием; сегодня она — занятие самое бесполезное и пустое. И не
потому, что мир глух к мольбам поэта, но потому, что поэт сам
не верует более в свое божественное предназначение. Его го-
лос фальшивит уже целый век, а то и дольше; да и мы в конце
ГЙНРШТОр
ВРЕМЯЧБИЙЦ
595
концов утратили способность воспринимать его напевы. Нам
еще внятен зловещий вой бомбы, но исступленный бред по-
эта кажется нам тарабарщиной. А это и впрямь тарабарщина,
если из двух миллиардов людей, живущих на земле, только
несколько тысяч безуспешно пытаются понять, что говорит
поэт. Культу искусства приходит конец, когда оно существует
лишь для какой-то горстки мужчин и женщин. Тогда это боль-
ше не искусство, а условный знак тайного общества, где инди-
видуальность культивируется ради самой себя. Искусство есть
нечто такое, что возбуждает людские страсти, раздвигает го-
ризонты, что просветляет и дает смелость и веру. Разве за пос-
ледние годы хоть один художник слова пробудил в людях стра-
сти той же силы, что разжег Гитлер? Разве хоть одно стихо-
творение поразило мир так, как недавно — атомная бомба?
С самого пришествия Христа не открывались перед нами та-
кие необъятные возможности, и день ото дня их все больше.
Каким оружием, сопоставимым с этим, обладает поэт? Или ка-
кими мечтами? Где теперь его хваленое воображение? Вот она,
перед нашими глазами, — действительность, неприкрашенная,
голая, но отчего не слышна была песнь, возвещавшая ее? Где
на поэтическом небосклоне звезда хотя бы пятой величины?
Не вижу ни одной. Я не называю поэтами тех, кто сочиняет
стихи, рифмованные или нерифмованные. Я называю поэтом
того, кто способен полностью изменить мир. Если есть среди
нас такой поэт, пусть объявится. Пусть возвысит свой голос.
Но это должен быть голос, способный заглушить рев бомбы.
И язык потребуется такой, который растопит сердца людей,
от которого кровь закипит в жилах.
Если предназначение поэзии — пробуждать людей, то
мы должны были пробудиться давным-давно. Некоторые и
пробудились, нельзя отрицать. Но теперь необходимо пробу-
диться всем—и немедленно, иначе мы погибли. Впрочем, че-
ловек не погибнет никогда, поверьте. Погибнут культура, ци-
вилизация, образ жизни. И лишь когда они восстанут из мерт-
вых, а они восстанут, поэзия сделается самой сутью жизни.
Можно позволить себе роскошь потерять поэта, если мы хо-
тим сберечь поэзию. Для того чтобы творить поэзию и нести
ее людям, не требуется ни бумаги, ни чернил. Первобытные
народы, в сущности, поэтизируют повседневность, самую
^"пчии,.,Ир---------акшиишйц-------------------594
жизнь свою. Они по-прежнему творят поэзию, хотя она и не
трогает нас. Не утрать мы чутья поэтического, мы не оста-
лись бы глухи и слепы к их образу жизни: мы вобрали бы их
поэзию в нашу, мы влили бы в нашу жизнь красоту, пропитав-
шую их бытие. Поэзия цивилизованного человека всегда была
закрытой, понятной лишь посвященным. Она сама наклика-
ла собственную смерть.
«Мы должны быть абсолютно современными», — ут-
верждал Рембо, желая сказать, что устарели химеры, равно
как и суеверия, фетиши, вероучения, и догмы, и вся эта леле-
емая нами чушь и бессмыслица, из которой состоит наша хва-
леная цивилизация. Мы должны нести свет, а не искусствен-
ное освещение. «Деньги обесцениваются повсюду», — писал
он в одном письме еще в восьмидесятые годы. В сегодняшней
Европе они, по существу, утратили всякую ценность. Людям
нужны еда, кров, одежда — основные вещи, — а не деньги. Про-
гнившее сооружение рухнуло прямо на наших глазах, но нам
не хочется верить собственным глазам. Мы все еще надеемся
вести свои дела так, словно ничего не случилось. Мы не осоз-
наем ни масштабов понесенного ущерба, ни возможностей
возрождения. Мы пользуемся языком древнего Каменного
века. Если люди не в состоянии охватить умом всю чудовищ-
ность настоящего, как же смогут они когда-нибудь достойно
мыслить о будущем? Тысячелетиями мы думали на языке про-
шлого. Теперь же одним ударом все это таинственное про-
шлое стерто. Перед нами одно только будущее. Оно глядит
нам в глаза. Зияет, как бездна. По всеобщему признанию,
страшно даже подумать о том, что нас в будущем ждет. Куда
страшнее, чем все, что было в прошлом. Чудища были в про-
шлом соразмерны человеку; проявив известный героизм, с
ними можно было справиться. Теперь чудища невидимы; в
одной пылинке их миллионы. Я все еще, как вы заметили,
пользуюсь языком старого Каменного века. Я говорю так, слов-
но сам атом является чудищем, словно власть у него, а не у нас.
В этой хитрости мы довольно наупражнялись с тех самых пор,
как человек начал думать. И это тоже иллюзия — притворять-
ся, будто в глубоком прошлом был некий миг, в который чело-
век начал думать. Думать он еще и не начал. В умственном от-
ношении он по-прежнему на четвереньках, ползает на ощупь
ГЙН^ИЛЛ0Р-
ААЕМАЛБИЙЦ
398
в тумане, глазау него зажмурены, сердце громко колотится от
страха. А более всего он боится — помилуй его, Боже, — соб-
ственного образа.
Если один атом содержит в себе столько энергии, что
же тогда сказать о человеке, в котором целые вселенные ато-
мов? Если он поклоняется энергии, почему же он не взглянет
на самого себя? Если он может постичь и, к собственному удов-
летворению, наглядно показать беспредельную энергию, за-
ключенную в бесконечно малом атоме, что же тогда сказать о
тех Ниагарах, что заключены в нем самом? И как быть с энер-
гией Земли, еще одного бесконечно малого сгустка материи?
Если мы ищем, каких бы демонов взнуздать, то их такое бес-
конечное множество, что при одной мысли о них оторопь
берет. Или же, напротив, — возникает исступление отчаяния
и тянет бежать куда глаза глядят, не разбирая дороги, сея вок-
руг бессмысленный страх. Теперь только и можно оценить
хоть отчасти то рвение, с которым Сатана выпустил на волю
силы зла. За свою историю об истинно демоническом чело-
век так ничего и не узнал. Он жил в призрачном мире, напол-
ненном лишь едва слышными отзвуками. Спор между добром
и злом решился давным-давно. Зло принадлежит иллюзорно-
му миру, миру фантазии. Смерть химерам! О да, но ведь их
давно уж прикончили?Человеку было дано второе зрение, что-
бы он видел насквозь и дальше мира фантасмагорий. От него
требовалось одно-единственное усилие: открыть глаза души,
заглянуть в самое сердце реальности, а не барахтаться в мире
иллюзий и самообольщений.
Я чувствую необходимость уточнить свое толкование
жизни Рембо; речь идет о таком понятии, как судьба. Рембо
было предназначено стать самым пламенным поэтом нашего
века, символом проявляющихся сейчас разрушительных сил.
Ему выпал жребий, думал я прежде, — дать заманить себя в
жизнь деятельную, в которой его ждал бесславный конец. Го-
воря, что сама судьба его зависит от «Saison», он, полагаю,
хотел сказать, что «Saison» определит его дальнейшую жизнь;
так оно и случилось, теперь это несомненно. Если угодно, мы
можем предположить следующее: когда Рембо писал «Сезон в
аду», он столь полно раскрылся сам себе, что ему больше не
время чбийц
596
требовалось самовыражаться на уровне искусства. Как поэт
он уже сказал все, что мог. Мы догадываемся, что он это пони-
мал и, следовательно, отвернулся от искусства намеренно.
Некоторые считают вторую половину его жизни чем-то вро-
де сна Рипа Ван Винкля139; это не первый случай, когда худож-
ник бежит от мира в сон. Поль Валери, имя которого здесь
немедленно приходит на ум, совершил нечто подобное, когда
он лет на двадцать или около того покинул мир поэзии ради
математики. Обычно следует возвращение или пробуждение.
В случае Рембо пробуждение наступило в смерти. Слабый ого-
нек, угасший с его кончиной, разгорался с новой силой и яр-
костью по мере того, как распространялась весть о его смер-
ти. Покинув эту землю, он обрел более удивительную, более
полную жизнь, чем когда-либо в своем земном существовании.
Невольно спрашиваешь себя: если бы он вернулся в нашу те-
перешнюю жизнь, какую бы поэзию он создал, что именно захо-
тел бы сказать? Ведь он, чья жизнь оборвалась в самом рас-
цвете, оказался словно бы несправедливо лишенным той за-
вершающей стадии бытия, на которой человеку дано прими-
рить раздиравшие его ранее внутренние противоречия. Боль-
шую часть жизни проведший под гнетом проклятия, бивший-
ся изо всех сил, чтобы выбраться в чистые, открытые про-
странства своего существа, он терпит крах именно тогда, ког-
да тучи явно стали рассеиваться. Лихорадочно кипучая его
деятельность говорит о том, что он чувствовал, сколь краток
отпущенный ему жизненный срок; то же было и с Д. Г. Лоу-
ренсом, и с другими. На вопрос, удалось ли таким людям в
полной мере реализовать себя, хочется ответить утвердитель-
но. Однако им не позволено было пройти весь цикл; если мы
хотим воздать им должное, надо учитывать и это непрожитое
будущее. Я уже говорил это о Лоуренсе, скажу и о Рембо: будь
им даровано еще тридцать лет жизни, песнь их зазвучала бы
совершенно по-иному. Они всегда жили в согласии с судьбой;
их предал их собственный жребий, и это может ввести нас в
заблуждение при исследовании их поступков и мотивов.
Рембо, по моему представлению, был par excellence*
личностью, способной к саморазвитию. Тот путь, который он
* Здесь: в высшей степени (фр.).
гвнРШт/юр
ВРЕМЯ МБИЙЦ
^97
прошел за первую половину жизни, поражает не более, чем
путь, пройденный за вторую половину. Вероятно, мы просто
не понимаем, в какую славную стадию он должен был вступить.
Он заходит за линию нашего горизонта накануне новой вели-
кой перемены, в начале плодотворного периода, когда поэт и
человек действия сливаются воедино. Мы видим, как угасает
он, потерпев полное крушение; мы и представления не име-
ем, какую награду готовил ему многолетний опыт земной жиз-
ни. Мы видим, что в одном человеке соединились два проти-
воположных существа; мы видим конфликт, но не видим воз-
можности согласия или разрешения конфликта. Только те, кто
хочет постичь значение его жизни, позволят себе увлечься по-
добными предположениями. Однако рассматривать жизнь
великой личности можно лишь с одной целью: изучить ее в
сочетании с творчеством, выявить сокрытое и неясное, все
вроде бы незавершенное. Говорить о настоящем Лоуренсе или
о настоящем Рембо — значит осознать тот факт, что действи-
тельно есть и неизвестный Лоуренс, и неизвестный Рембо. Спо-
ров вокруг этих фигур не было бы, если б им удалось осуще-
ствиться полностью. В этой связи любопытно отметить, что
именно тех, кого более прочих занимает задача раскрыть са-
мое сокровенное — и самораскрытъся, — окутывает густейший
ореол тайны. Такое впечатление, будто эти люди с рождения
изо всех сил стараются обнажить все самое потаенное в сво-
ей натуре. В том, что их гложет тайна, едва ли можно сомне-
ваться. Не требуется знание оккультизма, чтобы почувство-
вать разницу между их терзаниями — и трудностями других
выдающихся людей. Эти личности тесно связаны с духом вре-
мени, с теми глубинными противоречиями, которые свой-
ственны веку и которые создают его характерные особеннос-
ти и общую атмосферу. Они всегда внутренне явно раздвое-
ны, и не без причины, ибо они воплощают в себе одновре-
менно и старое, и новое. Именно поэтому требуется больше
времени и большая беспристрастность для того, чтобы понять
и оценить их, нежели самых прославленных их современни-
ков. Эти люди уходят корнями в то самое будущее, которое
так глубоко тревожит нас. Им присущи два жизненных рит-
ма, два лица, они предполагают два различных толкования.
Эти лица, эти ритмы постоянно переходят, перетекают друг
---------аммааийц--------------------59g
в друга, составляя единое целое. Мудрость этих противоречи-
вых душ недоступна нам, не постигающим их; язык их кажет-
ся нам загадочным, а то и вовсе бессмысленным и глупым.
В одном из стихотворений Рембо упоминает эту точа-
щую его тайну, о которой я уже говорил:
Hydre intime, sans gueules,
Qui mine et desole*.
Эта мука отравляла ему жизнь и в зените, и в надире
его существования. В нем были сильны и солнце, и луна, при-
чем оба помрачены. («Toute lune est atroce et tout soleil amer»**.)
Ржа точила самую его сердцевину; она расползалась, словно
рак, поразивший его колено. Жизнь Рембо-поэта, пришедшая-
ся на лунную фазу его развития, обнаруживает то же свойство
помраченности, что и более поздняя часть его жизни искате-
ля приключений и человека действия, представлявшая собой
солнечную фазу. В молодости он едва не сошел с ума, а потом,
на смертном одре, он снова избег этой участи, покинув наш мир.
Если бы не ранняя смерть, единственно возможным выходом
для него была бы жизнь созерцательная, в мистическом слия-
нии с высшими силами. Я убежден, что все его тридцать семь
лет были подготовкой именно к такому повороту.
Почему я решаюсь с уверенностью рассуждать об этой
неосуществленной части его жизни? Потому опять же, что
вижу сходство с моей собственной жизнью, с моим собствен-
ным развитием. Умри я в возрасте Рембо, что было бы извест-
но о моих целях, о моих усилиях? Ничего. Меня бы сочли
отъявленным неудачником. Лишь на сорок третьем году я дож-
дался выхода моей первой книги. Это было решающее собы-
тие в моей жизни, во всех отношениях сопоставимое с изда-
нием «Saison». Когда книга появилась, для меня кончился дол-
гий период горести и безнадежности. Это была, можно ска-
зать, моя «негритянская книга» — слово крайнего отчаяния,
бунта и проклятия. Одновременно это и пророческая книга,
и целительная, причем не только для моих читателей, но и
* Внутренняя гидра который уж год
Меня день и ночь беспощадно грызет (фр.).
** Жестока каждая луна, и солнце каждое уныло (фр.).
гр.нпивж_____________БРЕМЯ МБИЙИ___________________^OQ
т Мил/юр J77
для меня. Она обладает тем спасительным свойством искусст-
ва, которое часто отличает произведения, порывающие с про-
шлым. Она дала мне возможность распроститься с прошлым
и вновь войти в него через черный ход. Терзающая меня тай-
на по-прежнему не дает мне покоя, но теперь она стала «сек-
ретом полишинеля», и я в силах с ней справиться.
И какова же природа этой тайны? Могу лишь сказать,
что она связана с матерью. Мне кажется, и у Лоуренса, и у Рем-
бо все было очень похоже. Именно отсюда берет начало бун-
тарство, свойственное и мне. Смысл его состоит — точнее не
подберу слов — в поиске своего истинного родства с челове-
чеством. Родство это не обрести ни в личной жизни, ни в жиз-
ни коллективной, раз уж принадлежишь к этому типу людей.
Такому человеку приспосабливаться не дано совершенно, до
сумасшествия. Он жаждет найти себе равного, но его окружа-
ет лишь бескрайнее пустое пространство. Ему необходим учи-
тель, но ему не хватает требуемого смирения, уступчивости,
терпения. Ему неуютно, не по себе даже с нравственно и ду-
ховно великими; ведь и величайшие из них несовершенны и
небезупречны. Тем не менее испытываешь близость только с
этими лучшими из лучших. Это противоречие первой вели-
чины, противоречие, исполненное высочайшего смысла. Та-
кому человеку необходимо установить, чем же в конечном
счете его собственная необычная личность отличается от всех
прочих, и вот тут-то он и выявит исконное родство со всем
человечеством, даже со сквернейшими его представителями.
Приятие — вот ключевое слово. Но приятие-то как раз и явля-
ется главным камнем преткновения. Это должно быть полное
приятие, а не слепой конформизм.
Что же так мешает этому человеку принять этот мир?
Как мне теперь представляется, мешает то, что в ранние годы
вся темная сторона жизни — и собственного существа, конеч-
но, тоже — подавлялась, задавливалась совершенно, до неуз-
наваемости. Если не отринуть эту темную сторону — бессоз-
нательно убеждаешь себя, — то тебе прямо грозит утрата ин-
дивидуальности, еще большая потеря свободы. Свобода не-
разрывно связана с выявлением своей особости. Спасение
возможно, только если сохранить свою уникальную лич-
ность, пребывающую в мире, который стремится к полному
"«Wp--------------иашививц-----------------40Q
единообразию во всем. Здесь-то и кроется первопричина
страха. Рембо подчеркивал, что он не мыслит спасения без
свободы. Но ведь спастись можно, лишь отказавшись от этой
призрачной воли. Воля, которой он жаждал, состояла в ни-
чем не ограниченном утверждении его «я». Это не свобода.
Под воздействием этой иллюзии можно, прожив достаточ-
но долго, выявить все грани своей личности — и тем не ме-
нее всегда найдется причина для недовольства, повод для
бунта. Такая воля дает человеку право протестовать, а в слу-
чае нужды и обособляться от всех. Особенности других лю-
дей тут в расчет не принимаются. С такою свободой челове-
ку не отыскать свое родство, свое единство со всеми людь-
ми. Он навсегда остается обособленным, навеки отлученным
от других.
Для меня это имеет лишь один смысл: человек по-пре-
жнему неразрывно связан с матерью. Все его бунтарство —
только для отвода глаз, не более чем отчаянная попытка
скрыть эту неразрывную связь. Люди такого склада всегда вос-
стают против своей родины — иначе и быть не может. Главное
пугало — это порабощение, не важно кем, страной ли, церко-
вью или обществом. Они жизнь кладут, чтобы разбить эту
цепь, но изнутри их точат тайные узы, не дают им покоя. Сна-
чала нужно примириться с матерью, а уж потом отделываться
от навязчивой идеи оков. «На волю! Вечно — на волю! Но не
пускает меня пуповина». Кажется, это мои собственные слова
в «Черной весне» — золотое время, когда я почти овладел тай-
ной. Нет ничего удивительного в том, что человек отдаляется
от матери. Не замечает ее или видит в ней только помеху. Че-
ловек стремится к уюту и надежности ее утробы, жаждет той
тьмы и покоя, которые для неродившегося то же, что для ис-
тинно рожденного — сияние дня при вступлении в мир. Об-
щество же состоит из закрытых дверей, из запретов, умолча-
ний, законов и всяческих табу. Это — неотъемлемые состав-
ляющие общественной жизни, их просто так не устранить;
наоборот, необходимо учитывать и использовать их, если мы
хотим создать когда-нибудь подлинно человеческое общество.
Вечно длится этот танец на краю кратера. Вас могут признать
великим мятежником, но полюбить вас не полюбят никогда.
А мятежнику более, чем всем другим, необходимо познать лю-
“--"Plto.Kp----------аммишийц----------------------404-
бовь, одарить ею даже важнее, чем получить ее, а самому ра-
створиться в ней — еще важнее, чем одаривать ею.
Однажды я написал эссе под названием «Огромная ут-
роба». В этом эссе я представил мир в виде утробы, в виде мес-
та творения. То была отважная и добросовестная попытка при-
ятия мира, предвестник более искреннего приятия, которое
последовало вскоре, приятия, которому я отдался всем своим
существом. Но взгляд на мир как на утробу и место творения не
устраивал других бунтарей. Он лишь отдалил меня от них еще
больше. Когда бунтарь враждует с бунтарем, что обычно и про-
исходит, то впечатление такое, словно земля уходит из-под ног.
Рембо испытал подобное во время Коммуны. Профессиональ-
ному бунтарю это вынести трудно, и у него наготове отврати-
тельное словцо: измена. Но именно такая изменническая нату-
ра и отличает строптивца от стада. Он всегда потенциальный
изменник и святотатец, если не по букве, то под духу. Он преда-
тель по сути своей, потому что боится собственной человечес-
кой природы, которая свяжет его с ближним; он иконоборец,
ибо, чересчур почитая образ, он начинает его страшиться. Бо-
лее всего он жаждет приобщиться обыкновенной человечнос-
ти, способности к поклонению и благоговению. Ему тошно
стоять в одиночестве; он не желает вечно быть рыбой, выта-
щенной из воды. Он не в силах жить один на один со своими
идеалами, если их не разделяют другие, но как ему сообщить
другим свои идеи и идеалы, если он не говорит на языке своих
сограждан? Как ему покорить их, если он не знает любви? Как
ему убедить их строить, если всю свою жизнь он разрушал?
Откуда берется эта мятежность? «Hydre intime» все
грызет и грызет, добираясь до самой сердцевины, обращая ее
в труху, и все тело, собственное и мира, становится подобно
опустошенному святилищу. «Rien de rien ne m’illusionne!»* —
восклицает Рембо. Однако вся его жизнь была ничем иным,
как великим заблуждением. Истинная суть его натуры оста-
лась ему недоступной, как он ни старался ее разгадать. Реаль-
ная жизнь казалась ему лишь маской, которую он изо всех сил,
свирепыми когтями пытался содрать. Его снедала жажда не-
утолимая.
* Ничто, ровным счетом ничто не введет меня в заблуждение (фр.).
гснРШтер------------вммялбийц------------------402
Legendes ni figures
Ne me desalterent*.
Нет, ничто не могло утолить его жажду. Лихорадка уг-
нездилась в самом нутре его, которое грызла и грызла тайна.
Дух его подымается из влажных глубин материнского чрева,
где, словно пьяный корабль, Рембо носится по волнам своих
стихов. На что бы ни падал луч света, он только ранит. От каж-
дой вести из светлого мира духа трескается стена гробницы.
Он живет в родовом убежище, которое обваливается под воз-
действием дневного света. Все стихийное было ему сродни;
он был атавизмом, явлением давно ушедших времен, более
французским, чем любой француз, однако и среди них он был
чужаком. Все, что создано усилиями общества, на чем лежит
отсвет общественного бытия, он отвергал. Его память, объем-
лющая эпоху воздвижения Соборов, эпоху крестовых похо-
дов, есть память родовая. Такое впечатление, что даже рож-
дение почти не смогло индивидуализировать его. Он являет-
ся в мир снаряженный, как сарацин. У него иной кодекс, иное
устройство, иное мировоззрение. Он первобытный человек,
наделенный всем благородством своих многочисленных доб-
лестных предков. Он великолепен во всех своих проявлени-
ях — тем легче ему скрыть свою темную сторону. Он и есть это
не похожее на других существо, чудо-дитя, рожденное от че-
ловечьей плоти и крови, но вскормленное волками. Никакой
аналитической абракадабре это чудище не объяснить. Мы зна-
ем, чего он совершить не сумел, но кто скажет, что ему надо
было совершить, дабы остаться верным своему естеству? Что-
бы попытаться решить эту загадку, надо пересмотреть зако-
ны познания.
Сейчас из недр народных появляются люди, которые
заставят нас изменить привычные способы восприятия. То
древнее пристанище, в котором укрывался Рембо со своей тай-
ной, быстро рушится. Всякая раздираемая противоречиями
личность будет вынуждена выйти из укрытия; потаенных мест
уже больше не осталось. В случае всеобщей беды эту стран-
* Не утоляет жажду
Напиток мечтаний. (Перевод Г.Кружкова.)
------аммткийц---------493
ную фигуру с ее таинственной болезнью выволокут из ее чуд-
ного убежища. Всех людей, мужчин и женщин, сгоняют, как
стадо, сажают на скамью подсудимых. Какое кому дело, если
отдельные редкие умы испытывали трудности, не умели при-
способиться, всю жизнь извлекая из мук своих благовония?
Теперь весь род людской готовится принять великие муки.
События эти страшные уже надвигаются — тем важнее, тем
интереснее именно сейчас прочесть высеченные на камне
письмена. Скоро, и совершенно внезапно, мы все поплывем
голова к голове, и ясновидец, и простой человек. На пороге
уже стоит новый мир, мир ужасный и отталкивающий. Однаж-
ды мы проснемся и увидим вокруг нечто недоступное понима-
нию. А ведь на протяжении жизни многих поколений поэты
и ясновидцы предсказывали наступление этого нового мира,
но мы не желали им верить. Мы, рожденные под неподвиж-
ными звездами, отвергли весть от небесных странников. Мы
считали их мертвыми планетами, мимолетными призраками,
уцелевшими в давно забытых катастрофах.
Как похожи поэты на небесных странников! Разве нет
впечатления, что они, подобно планетам, общаются с иными
мирами? Разве не рассказывают они о том, что наступит, и о
том, что давно прошло и похоронено в памяти рода челове-
ческого? Если они не посланники иного мира, какой еще
смысл можем мы увидеть в их мимолетном пребывании на
земле? Мы живем среди мертвых фактов, а они живут среди
знаков и символов. Их устремления совпадают с нашими, лишь
когда мы приближаемся к перигелию. Они пытаются сорвать
нас с мертвых якорей; убеждают нас лететь с ними на крыль-
ях духа. Они всегда возвещают будущее, а мы распинаем их,
ибо мы живем в страхе перед неизвестным. В поэте пружины
действия запрятаны глубоко. Более высокоразвитому, неже-
ли остальные представители данного вида, — а здесь под «по-
этом» я подразумеваю всех тех, кто пребывает в сфере духа и
воображения, — ему, однако, отводится такой же период со-
зревания в утробе, что и другим людям. Вот он и вынужден
дозревать потом, после рождения. Вселенная, в которой он
будет жить, отличается от нашей; у них столько же общего,
сколько можно усмотреть между нашим миром и миром кро-
маньонца. Восприятие окружающего у поэта сходно с воспри-
---------ВМйИиНШЙЦ-----------------494
ятием нашего трехмерного мира человеком из четырехмер-
ного пространства. Он пребывает в мире сем, но он не от мира
сего; он — подданный иной вселенной. Его цель — совратить
нас, сделать невыносимым этот ограниченный мирок, ставя-
щий нам предел. Но следовать призыву поэтов способны лишь
те, кто вырвался за пределы своего трехмерного простран-
ства, испытал все его возможности.
Знаки и символы, используемые поэтом, неопровер-
жимей всего доказывают, что язык есть средство передачи не-
выразимого и непостижимого. Как только символы становят-
ся употребимыми и понятными на всех уровнях, они утрачи-
вают свою значимость и действенность. Просить поэта гово-
рить на языке обывателя — все равно что ждать от оракула
разъяснения его прорицаний. То, что обращается к нам из
высших, горний сфер, является нам под покровом загадочно-
сти и тайны. То, что постоянно развертывается и растолко-
вывается в объяснениях — короче говоря, мир концептуаль-
ный, — одновременно сжимается, уплотняется с помощью сте-
нографии символов. Объяснять мы умеем только новыми го-
ловоломками. То, что принадлежит области духа, или вечно-
го, не поддается никакому объяснению. Язык поэта подобен
асимптоте: он почти сливается с внутренним голосом, когда
тот приближается к бесконечности духа. Именно с помощью
этого наития человек, так сказать, не имеющий собственного
языка, общается с поэтом. Речь идет вовсе не о просвещении
с помощью слов, но о духовном просветлении. Взяв однажды
высокий тон, Рембо неизменно поддерживал его в своем твор-
честве, что особенно ярко свидетельствует о цельности его
натуры. Его понимают самые разные люди, равно как и не по-
нимают самые разные люди. Его подражателей можно опоз-
нать сразу. У него нет ничего общего с символистами. Ничего
общего он не имеет, насколько я могу судить, и с сюрреалис-
тами. Он родоначальник многих школ, но не основывал ни
одной. Он пользовался символом так, как никто другой, в этом
как раз и проявилась его гениальность. Его символика выко-
вывалась в крови и мучениях. Она была одновременно и про-
тестом, и попыткой обойти хлынувшие мутным потоком зна-
ния, грозившие затопить источник духа. Она была также ок-
ном в мир неизмеримо более сложных отношений, для кото-
---------аоемя авийц----------------405
рыхуже не годился прежний язык знаков. В этом Рембо — ско-
рее современный математик и ученый, нежели поэт. В отли-
чие от наших самоновейших поэтов, он, заметим себе, не
пользовался символами математики и естественных наук. Его
язык — это язык духа, а не язык весов, мер и абстрактных зави-
симостей. Одним этим он доказывает, что он в высшей степе-
ни «современен».
Здесь я хотел бы подробнее остановиться на одном
моменте, затронутом выше, — это вопрос общения между по-
этом и его аудиторией. Горячо одобряя то, как Рембо исполь-
зовал символы, я хочу подчеркнуть, что именно здесь и зак-
лючено основополагающее отличие истинного поэта. Суще-
ствует колоссальная разница, на мой взгляд, между подлинным
символическим письмом и темным наречием кустарного изоб-
ретения, которое я назвал тарабарщиной. Современный поэт
явно отворачивается от публики, словно презирая ее. Для са-
мозащиты он иногда уподобляется математику или физику и
начинает пользоваться знаковым языком, совершенно недо-
ступным для самых образованных людей, — тайным языком,
понятным лишь членам его собственной секты. Он, очевид-
но, забывает, что у него совершенно иная задача, чем у тех,
кто занимается миром физики или абстракций. Сфера его
воздействия — дух; для поэта его связь с миром мужчин и жен-
щин жизненно важна. Язык его предназначен не для лабора-
тории, а для тайников души. Если он отрекается от своего дара
трогать наши сердца, само его общение с миром утрачивает
всякий смысл. Возрождение возможно лишь в сердце, там и
должен селиться поэт. Ученый же, напротив, целиком погло-
щен миром иллюзорным, физическим миром, где все происхо-
дит по законам науки. Ученый стал жертвой сил, которыми
когда-то надеялся овладеть. Его день близится к закату. В та-
ком положении поэт не оказывается почти никогда. Начать с
того, что он и не был бы поэтом, если б его жизненное чутье
было извращено так же, как у человека науки. Зато над ним
нависает другая опасность: отказ от своего призвания; пре-
дав свою веру, он отдает бесчисленные человеческие судьбы
во власть вполне земных лиц, чья главная цель — возвеличи-
вание собственной персоны. Отречение от своего призвания,
совершенное Рембо, в корне отличается от самоуничтожения
гянРШ1лер
ВРЕМЯЧБИЙЦ
406
современного поэта. Рембо-поэт отказался изменить себе,
стать чем-то иным — лишь бы выжить. Наши же стихотворцы,
ревностно оберегая свое звание поэта, явно не расположены
брать на себя связанную с этим званием ответственность. Они
не проявили себя поэтами; они рады уже только называться та-
ковыми. Пишут они, отнюдь не считая, что их словом мир дер-
жится, — пишут они друг для друга. Свое бессилие они под-
тверждают тем, что намеренно затемняют смысл своих тво-
рений. Они сидят взаперти внутри своих хваленых малень-
ких «я»; сторонятся мирской жизни, опасаясь, что при пер-
вом же соприкосновении с нею их разнесет вдребезги. Если
вникнуть поглубже, пишут и говорят они даже не о внутрен-
них своих переживаниях, ибо тогда мы смогли бы понять их
исступление, их муки, каковы бы они ни были. Но ведь для
наших стихотворцев их внутренняя жизнь — такая же абстрак-
ция, как для физика — его задачи. Их снедает утробная тоска
по мирку дистиллированной поэзии, в котором попытка об-
щения будет сведена к нулю*.
Когда я думаю о других великих духом людях, совре-
менниках Рембо — таких, как Ницше, Стриндберг, Достоевс-
кий, — когда я думаю о тех страстях, что им выпало претер-
петь, о терзаниях, далеко превосходящих все, что испытали
наши гении, я начинаю понимать, что вторая половина девят-
надцатого века была одним из самых проклятых периодов в
истории. Из всех этих страдальцев, преисполненных мрачных
предчувствий относительно будущего, ближе других к Рембо
по трагичности судьбы стоит Ван Гог. Родившись за год до рож-
дения поэта, он накладывает на себя руки почти в том же воз-
расте, в каком умирает и Рембо. Подобно Рембо, он тоже обла-
дал железной волей, почти нечеловеческой отвагой, необык-
новенной энергией и упорством, что и позволило ему вести
борьбу против, казалось бы, неодолимых обстоятельств. Но так
же, как и Рембо, в расцвете сил он измотан борьбой; он повер-
жен именно тогда, когда полностью владеет своим даром.
Странствования, бесконечная смена занятий, злоклю-
чения, разочарования и унижения, мгла неизвестности, оку-
* См. эссе «Открытое письмо сюрреалистам всего мира», опубли-
кованное в «Козмолоджикал ай», Нью Дирекшнз, Нью-Йорк.
ВРЕМЯМБИЙЦ
407
тывавшая их, — все это роднит судьбы обоих, этим они выде-
ляются из общего ряда, как злосчастные братья-близнецы.
Жизнь их много печальнее других известных нам горестных
судеб людей нового времени. Письма Ван Гога невозможно
читать без слез. Огромная разница между ними состоит, одна-
ко, в том, что жизнь Ван Гога несет вдохновение. Вскоре пос-
ле смерти Ван Гога доктор Гаше, тонко понимавший своего
пациента, писал брату Винсента, Тео: «Выражение «любовь к
искусству» неточно, нужно говорить «вера», та вера, во имя
которой пал мученической смертью Ван Гог!» Вот это, вне
сомнений, у Рембо отсутствует совершенно — будь то вера в
Бога, в человека или в искусство. Именно ее отсутствие и де-
лает его жизнь такой на первый взгляд серой, а временами
непроглядно черной. Тем не менее сходство их характеров
многообразно и удивительно. Теснейшим образом связыва-
ет их чистота их искусства. Мера этой чистоты — в страда-
нии. С наступлением нового века такие страдания становят-
ся, по-видимому, более невозможны. Мы вступаем в новый
климат, который едва ли лучше прежнего, а художник в нем
черствеет и охладевает душой. Всякий, кто в наше время ис-
пытывает подобные терзания и отражает их в своем творче-
стве, получает клеймо «неисправимого романтика». Пережи-
ваний такого рода от вас уже никто не ждет.
В июле 1880 года Ван Гог написал брату письмо, в ко-
тором говорит о самом важном и сокровенном, письмо, заде-
вающее нас за живое. Когда его читаешь, невольно вспомина-
ется Рембо. В их письмах часто поражает сходство в выраже-
нии мыслей. Ничто так не сближает их, как попытка защи-
титься от несправедливых обвинений. Как раз в этом письме
Ван Гог отбивается от облыжных наветов в праздности. Он
подробно описывает два вида праздности, пагубный и полез-
ный. Это целая проповедь, ее стоит перечитывать почаще.
Один пассаж этого письма впрямую перекликается со слова-
ми Рембо. «...Поэтому не надо думать, что я отвергаю окружа-
ющий мир, — пишет Ван Гог. — Я весьма постоянен в своем
непостоянстве; даже изменившись, я все тот же, и главная моя
забота одна: чем могу я быть полезен в этом мире, не могу ли
послужить какой-то цели, чтобы и от меня был прок; как мне
узнать побольше да изучить поглубже некоторые науки? Вот
^Р^шер-------------вММИЯМЙЦ-------------------40g
что, как видишь, занимает меня непрестанно, но тут я пони-
маю, что нищета лишила меня свободы, возможности участво-
вать во многих делах, а какие-то необходимые вещи мне недо-
ступны. Вот отчего временами накатывает тоска, и вдобавок
меня не оставляет ощущение пустоты там, где могла бы быть
дружба и сильные, серьезные чувства; и страшное уныние сне-
дает тебя, подкашивает твои нравственные силы, и кажется,
будто сама судьба ставит препоны естественной жажде люб-
ви, и отвращение затопляет все твое существо. И восклица-
ешь тогда: «Доколе, Господи!»
Далее он приводит различие между человеком, кото-
рый пребывает в праздности от лени по слабости характера
или по низости натуры, и другим, который празден вопреки
самому себе, который внутренне охвачен великой жаждой
действия, который ничего не делает потому, что не имеет воз-
можности делать что бы то ни было, и так далее. Он рисует
птичку в золоченой клетке. И добавляет — жалостные, душе-
раздирающие, пророческие слова: «И людям нередко меша-
ют действовать обстоятельства, и сидит человек пленником в
какой-то ужасной, ужасной, невыразимо ужасной клетке. Бы-
вает также, я знаю, и избавление, запоздалое избавление. За-
служенно или несправедливо погубленная репутация, бедность,
роковое стечение обстоятельств, превратности судьбы — вот
что держит нас взаперти, в заточении, словно хоронит нас за-
живо, и прямо-таки ощущаешь какие-то преграды, заборы, ка-
кие-то стены. Неужели это все воображение, фантазия? Не ду-
маю. И тогда задаешься вопросом: «Боже мой! Неужели это
надолго, неужели навсегда, неужели на веки вечные?» Знаешь,
что освобождает человека из этого плена? Глубокая серьезная
привязанность. Дружеская ли, братская или любовная — толь-
ко она отмыкает темницу высшей властью, некой волшебной
силою. Но без нее — оставаться тебе в тюрьме. Только там, где
не иссякнет сострадание, там возрождается жизнь».
Сколько сходства между существованием, которое Рем-
бо вел изгнанником среди туземцев Абиссинии, и доброволь-
ным затворничеством Ван Гога среди обитателей сумасшед-
шего дома! Однако именно в этих весьма своеобразных усло-
виях оба они обрели в какой-то мере покой и удовлетворение.
Инид Старки пишет, что в течение восьми лет «единственным
ВРЕМЯ ЧБИЙЦ
499
другом и утешителем Рембо был, по-видимому, Джами, маль-
чик-харарец лет четырнадцати или пятнадцати, верный его
слуга и постоянный спутник... Джами был одним из немногих
людей в его жизни, кого он вспоминал и о ком говорил с лю-
бовью, единственный друг, которого он помянул на смертном
одре, а там вспоминают обычно тех, кого знали в ранней мо-
лодости». Что же касается Ван Гога, то в самые тяжкие часы
возле него неизменно почтальон Рулен. Но его страстое же-
лание найти кого-нибудь близкого ему по духу, кого-то, рядом
с кем он мог бы жить и работать, так никогда и не осуществи-
лось. Опыт совместной жизни с Гогеном оказался не только
неудачным, но и роковым. Когда же ему наконец встретился в
Овере добрый доктор Гаше, было слишком поздно, его нрав-
ственные силы оказались уже на исходе. «Страдать безропот-
но — единственное, чему приходится учиться всю жизнь». Та-
кой вывод делает Ван Гог на основании своего горького опы-
та. На этой ноте высочайшего смирения и оканчивается его
жизнь. Ван Гог умер в июле 1890 года. Годом позже Рембо пи-
шет родным: «Adieu mariage, adieu famille, adieu avenir! Ma
vie passee. Je ne suis plus qu’un trongon immobile»*.
He найти двух других людей, которые столь же пылко
жадали бы свободы и воли, как эти два духовных узника. Оба
они, чудится, намеренно избрали для себя труднейший путь.
У обоих горькая чаша была полна до краев. Каждый носил в
себе рану, которая не заживала никогда. Лет за восемь до смер-
ти Ван Гог раскрывает в одном из писем, как подействовало
на него второе великое разочарование в любви. «Одно-един-
ственное слово заставило меня почувствовать, что во мне нич-
то не изменилось, что это было и останется раной, которую я
ношу в себе, но она глубоко внутри и не заживет никогда, и даже
через многие годы она будет такой же, что и в первый день».
Нечто вроде этого произошло и с Рембо; хотя нам почти ниче-
го не известно о его злополучном романе, можно не сомневать-
ся, что он имел столь же опустошительные последствия.
Есть еще одно свойство, общее для обоих, которое
также заслуживает внимания, — крайняя непритязательность
‘ Прощай, женитьба, прощай, семья, прощай, будущее! Моя жизнь
кончена. Я теперь недвижный обрубок (фр.).
гянРШ1шр
ВРЕМЯМБИЙЦ
44-0
в повседневной жизни. В аскетизме своем они не уступали свя-
тым. Считается, что Рембо жил бедно, потому что был скуп.
Однако, накопив приличную сумму, он проявил готовность
расстаться с нею по первому требованию. В письме к матери,
написанном в Хараре в 1881 году, он говорит: «Si vous avez
besoin, prenez de quoi est a moi: c’est a vous. Pour moi, je n’ai
personne a qui songer, sauf ma propre personne, qui ne demande
rien»*. Подумать только — эти двое, чье творчество явилось
неиссякаемым источником вдохновения для последующих по-
колений, вынуждены были жить, как рабы, они с трудом до-
бывали себе пропитание, — а им требовалось едва ли больше,
чем какому-нибудь китайскому кули; что же тогда сказать об
обществе, из которого они вышли? Разве не очевидно, что по-
добное общество само готовит собственный крах? В одном
письме из Харара Рембо сравнивает туземцев Абиссинии с
цивилизованными белыми людьми: «Les gens du Harar ne sont
ni plus betes, ni plus canailles, que les negres blancs des pays dit
civilises; ce n’est pas du meme ordre, voila tout. Ils sont meme moins
mechants, et peuvent, dans certain cas, manifester la recon-
naissance et de la fidelite. Il s’agit d’etre humain avec eux»**. Как
и Ван Гогу, ему было проще и легче среди презираемых и по-
вергнутых в прах, нежели с людьми своей среды. Чтобы удов-
летворить потребность в любви, Рембо взял к себе в дом ту-
земку, Ван Гог же принял на себя обязанности мужа (и отца
детей) одной несчастной женщины, во всех отношениях усту-
павшей ему и сделавшей его жизнь невыносимой. Даже и в
плотской любви они были лишены радостей обыкновенного,
рядового мужчины. Чем меньше они требовали от жизни, тем
меньше получали. Они жили оборванцами, пугалами огород-
ными посреди несметных богатств нашего культурного мира.
Однако едва ли в то время найдем мы других двух художников
с более утонченными чувствами; эти двое, Рембо и Ван Гог,
* Если вам нужно, заберите все, что мне принадлежит, — оно ваше.
Что касается меня, мне не о ком думать, кроме своей собственной персоны,
а она ничего не просит (фр.).
“Жители Харара ничуть не глупее и не подлее, чем белые негры в
так называемых цивилизованных странах; они просто другие, только и все-
го. Они даже менее злы и способны в каких-то случаях проявить призна-
тельность и верность. Нужно лишь относиться к ним по-человечески (фр.).
“PU.W------------ВРЕМЯ УБИЙЦ--------------44+
знали, какое пиршество их ждет. И действительно, за считан-
ные годы они поглотили и усвоили культурное наследие не-
скольких тысячелетий. Дальше, несмотря на кажущееся изо-
билие, им грозила голодная смерть. Какой же смысл длить это
жалкое существование? Тем временем Европа уже активно го-
товилась расколоть оболочку, которая стала напоминать со-
бою гроб. Годы, прошедшие после их смерти, окутывает та же
мгла неприглядной жизни, во мраке которой они боролись за
каждый вдох. Все, что есть варварского, ложного, неизжито-
го, теперь рвется на поверхность, словно из кратера вулкана.
Мы наконец осознаем, насколько несовременен этот хвале-
ный «современный век». А истинно современные натуры мы
старательно перебили. Их томление и впрямь теперь кажет-
ся романтическим; они разговаривали на языке души. Мы же
говорим сегодня на мертвом языке, причем каждый на своем.
С общением покончено; нам остается лишь его хладный труп.
«Возможно, в следующем месяце я уеду в Занзибар», —
пишет однажды Рембо. В другом письме он подумывает о пу-
тешествии в Китай или Индию. Время от времени интересу-
ется, что слышно про канал (Панамский). Он отправится на
край земли, если есть надежда заработать там на хлеб насущ-
ный. Ему и в голову не приходит вернуться на родину и начать
жить заново. Мысли его неизменно устремлены к экзотичес-
ким странам.
Как это знакомо и какой отклик вызывает в душе!
Сколько раз в молодые годы мечтал я отправиться в Тимбук-
ту! А если это невозможно, то на Аляску или на Полинезийс-
кие острова. Однажды я долго стоял в музее Трокадеро, раз-
глядывая лица туземцев с Каролинских островов. Изучая их
прекрасные черты, я вспомнил, что какие-то наши дальние
родственники там когда-то осели. Если бы мне только туда
добраться, подумал я, наконец я бы почувствовал себя «дома».
Что же до Востока, то мысль о нем никогда не покидала меня,
мечта эта родилась еще в раннем детстве. И не только о Ки-
тае и Индии, но и о Яве, Бали, Бирме, о королевстве Непал, о
Тибете. Мне и в голову ни разу не пришло, что в этих отдален-
ных краях мне придется трудно. Напротив, я всегда был уве-
рен, что меня там примут с распростертыми объятиями. Зато
^нпш.1Ир-----------оммалбИйц------------------4+£
внушала страх мысль о возвращении в Нью-Йорк. В город, где
я знаю любую улицу, как свои пять пальцев, где у меня столько
друзей, я по-прежнему не желал возвращаться ни за что на
свете. Я предпочел бы умереть, чем влачить остаток дней там,
где родился. Я могу вообразить себе мое возвращение в Нью-
Йорк только полным бедняком, калекой, человеком, дух ко-
торого уже отлетел.
С каким же любопытством читал я ранние письма Рем-
бо! Это было самое начало его скитаний; сбивчиво и сумбур-
но описывает он прекрасные пейзажи, природу страны, вся-
кие мелочи, о которых дома всегда читают с неизменным вол-
нением и восторгом. Он не сомневается, что когда достигнет
места назначения, найдет себе подходящую работу. Он верит
в себя, все будет хорошо. Он молод, исполнен бодрости, его
ждет столько интересного в этом огромном мире. Через не-
которое время тон меняется. При всей его живости и кипу-
чей энергии, при всей его жажде реального дела, при всех его
достоинствах — таланте, изощренном уме, упорстве, способ-
ности применяться к обстоятельствам, — он вскоре обнару-
живает, что для человека вроде него места нет нигде. Миру не
нужна самобытность; миру нужно смирение — рабы, несмет-
ные толпы послушных рабов. Гению место в трущобах, пусть
роет канавы; а еще в шахтах и каменоломнях — словом, там,
где его талантам нет применения. Гений в поисках работы —
печальнейшее зрелище на свете. Он всюду не к месту, не ну-
жен никому. Он не умеет приспособиться, таков приговор об-
щества. И двери грубо захлопываются у него перед носом.
Неужели не найдется теперь для него никакого местечка? Ну,
конечно, найдется, всегда есть место на самом дне. Разве вы не
наблюдали за ним в порту, где он таскает мешки с кофе или дру-
гим каким «нужным» товаром? Разве не замечали, как отлично
он моет посуду на кухне захудалого ресторанчика? Разве не ви-
дели, как волочет он на вокзале чужие сумки и чемоданы?
Я родился в Нью-Йорке, где, как принято полагать,
есть все возможности для преуспевания. А мне сразу вспоми-
нается одна и та же картина: я стою в очереди возле агентства
по найму или у благотворительного заведения. Единственным
местом, которое, судя по всему, я мог в те дни достойно за-
нять, было место судомойки. И то я вечно опаздывал. Есть
ftpgMfl МБИЙЦ
44^
rfrHni/кд__
г1ИИ/1/10р
тысячи людей, неизменно исполненных готовности и жела-
ния мыть посуду. Я частенько уступал это место другому бед-
няге, которому, как мне казалось, приходится в тысячу раз
хуже, чем мне. Иногда, впрочем, я брал взаймы на такси или
на еду у кого-нибудь из своих конкурентов в той же очереди и
сейчас же напрочь забывал о поисках работы. Если мне попа-
далось объявление о подходящей работе в соседнем городе, я
первым делом отправлялся туда, даже если это путешествие
грозило занять целый день. Не раз я пускался в путь за тысячу
миль и более в поисках несуществующего места, скажем, офи-
цианта. Часто одна мысль о приключении побуждала меня
забираться подальше от дома. Быть может, я разговорюсь по
дороге с человеком, который изменит весь ход моей жизни.
Быть может, я ему «запродам» себя, просто от безнадежнос-
ти. Так рассуждал я сам с собою. Иногда мне предлагали рабо-
ту, которую я искал, но, понимая в глубине души, что мне на
ней не удержаться, я поворачивался и уезжал обратно домой.
Всегда, разумеется, на пустой желудок. Все приезды и отъез-
ды происходили на пустой желудок. Это еще один непремен-
ный спутник гения на жизненном пути — чувство голода. Во-
первых, гений никому не нужен, во-вторых, для него нет еды.
А в-третьих, он не знает, где преклонить голову. Но, несмотря
на эти неудобства, он, по всеобщему мнению, живет припева-
ючи. Ленивый, вялый, ненадежный, коварный, лжец, вор,
бродяга. Он вызывает неудовольствие всюду, куда ни забредет.
Поистине невыносимый человек. Кто способен с ним ладить?
Никто, даже он сам.
Но к чему без конца твердить о неприятном и тягост-
ном? Жизнь гения — не только грязь и нищета. У каждого свои
беды, гений он или не гений. Да, это тоже правда. И никто не
может оценить эту правду полнее, чем гений. Время от време-
ни гений является к вам с новым планом спасения мира или
хотя бы со способом его обновить. От него со смехом отмахи-
ваются: это же бредни, чистая утопия. «Рождество на Земле!»,
к примеру. Вот уж безумная мечта кокаиниста! Пусть сначала
докажет, что может устоять на ногах, говорите вы. Как может
он спасти других, если не способен спасти самого себя! Клас-
сический ответ. Неопровержимый. Но гений не учится ниче-
му. Он появился на свет с мечтою о Рае, и какой бы безумной
г м---------------«ииилийц------------------
она ни казалась, он будет биться снова и снова за ее осуществ-
ление. Он неисправим, он рецидивист в полном смысле сло-
ва. Он постигает прошлое, ему доступно будущее — но настоя-
щее смысла для него не имеет. Его не соблазняет благополу-
чие. Он пренебрежительно отвергает любые награды, все ин-
тересы его изменились, его волнует нечто совершенно иное.
На что вы ему? Чем вы можете удовлетворить его ненасыт-
ную любознательность? Ничем. Он для вас недоступен. Он го-
нится за невозможным.
Этот малоприятный образ гения, как мне представля-
ется, очень точен. При всех неизбежных различиях он, веро-
ятно, вполне объясняет и те трудности, которые испытывает
необычный человек даже в примитивных сообществах. Там
тоже есть свои неприкаянные, свои юродивые, свои безумцы.
Мы тем не менее упорно верим, что такое их положение от-
нюдь не обязательно, что настанет день, когда подобная лич-
ность не только обретет свое место в мире, но и будет пользо-
ваться уважением и почитанием. Быть может, это тоже мечта
кокаиниста. Быть может, приспособляемость, согласие с ок-
ружающими, мир и духовное единение — всего лишь разно-
видности того миража, что всегда будет нас морочить. Впро-
чем, уже одно то, что сотворили эти понятия, исполненные
для нас глубочайшего смысла, означает, что они осуществи-
мы. Вероятно, они были сотворены в силу потребности, но
осуществятся они лишь силой большого желания. Гениальный
человек живет обычно так, словно мечты эти можно осуще-
ствить. Он весь переполнен теми невероятными возможнос-
тями, которые сулят миру его мечты, — но ему и в голову не
приходит попытаться воплотить их в собственной жизни; в
этом смысле он сродни тем рыцарям высшего самоотречения,
которые отказываются от нирваны, покуда все люди не смо-
гут достичь ее вместе с ними.
«Золотые птицы, порхающие под сенью его стихов!»
Откуда взялись у Рембо эти золотые птицы? И куда устремлен
их полет? Не голуби они и не ястребы, они живут в эфире во-
ображения. Посланцы внутренней жизни, они проклевывают-
ся во тьме, а вылупляются при свете озарения. Они ничуть не
похожи на тварей, обитающих в воздухе, и не ангелы они. Это
редкие птицы духа, птицы прихотливой фантазии и перемен-
--------времяубийц------------------44^
чивых настроений, порхающие с солнца на солнце. Они не
пленники стихов, они там обретают свободу.
Упоенный творческими восторгами, поэт, словно не-
известная доселе прекрасная птица, увязает в пепле сгорев-
ших дотла грез. Если ему и удастся стряхнуть с себя прах и
тлен, то лишь для того, чтобы совершить жертвенный полет
к солнцу. Его мечты о возрожденном мире не более чем отзву-
ки его собственного лихорадочного пульса. Он воображает,
что мир последует за ним, но в небесах он оказывается один-
одинешенек. Да, но зато он окружен собственными творения-
ми и, следовательно, находит в них поддержку перед прине-
сением высшей жертвы. Невозможное достигнуто; диалог ав-
тора с Автором свершился. И теперь навсегда сквозь века раз-
ливается песнь, согревая сердца, пронзая умы. Мир угасает
по краям; в центре же он рдеет, как пылающий уголь. К солн-
цу — великому сердцу вселенной — слетаются в полном согла-
сии золотые птицы. Там вечная заря, вечный мир, там гармо-
ния и духовное единение. Человек не напрасно поднимает
взор к солнцу; он требует света и тепла не для бренного тела,
которое он когда-нибудь отбросит, но для своего внутреннего
«я». Величайшее его желание — сгореть в экстазе, слить свой
крохотный огонек с главным пламенем вселенной. Если он на-
деляет ангелов крыльями, чтобы они несли ему из нездешних
миров весть о покое, гармонии и свете, то делает он это, толь-
ко лелея собственные мечты о полете, подкрепляя свою веру
в то, что однажды и он вырвется за положенные ему пределы
и золотые крылья вознесут его ввысь.
В мире нет одинаковых творений, однако сущность их
едина. Братство людское состоит не в том, что мы думаем оди-
наково, не в том, что действуем одинаково, а в том, что стре-
мимся восславить творчество. Гимн творчеству рождается из
праха тщетных земных устремлений. Внешняя оболочка от-
мирает, чтобы явить миру золотую птицу, воспаряющую к бо-
жеству.
часть II
когда ангелы перестают
походить сами но себя?
В «СЕЗОНЕ В АДУ» ЕСТЬ ОДНО МЕСТО (ЧАСТЬ, ОЗАГЛАВ-
ленная «Невозможное»), которое как бы дает ключ к той ду-
шераздирающей трагедии, какую являет собою жизнь Рембо.
Самый факт, что это его последняя работа — в восемнадцать-
то лет! — имеет определенное значение. Его жизнь разделяет-
ся здесь на две равные половины, а если взглянуть иначе —
завершается. Подобно Люциферу, Рембо добивается того, что
его изгоняют из Рая, Рая Молодости. Он повержен не арханге-
лом, а собственной матерью, олицетворяющей для него выс-
шую власть. Он сам сызмалу накликал на себя эту участь. Блес-
тящий юноша, обладающий всеми талантами и презирающий
их, внезапно переламывает свою жизнь пополам. Поступок од-
новременно великолепный и страшный. Едва ли сам Сатана
способен был изобрести наказание жесточе, нежели то, кото-
рое Артюр Рембо, в неукротимой гордыне и себялюбии, опре-
делил себе сам. На пороге зрелости он уступает свое сокрови-
ще (гений творца) «тому тайному инстинкту и власти смерти в
нас», которые так прекрасно описал Амьель. «Hydre intime» на-
столько обезображивает лик любви, что в конце концов раз-
глядеть в нем можно лишь бессилие и страсть к противоречию.
Оставив всякую надежду отыскать ключ к утраченной невин-
ности, Рембо бросается в черную яму, где дух человеческий ка-
сается самого дна, чтобы там повторить с насмешкою слова
Кришны: «Я есть Вселенная, она из меня, но я вне ее»*.
Место, которое свидетельствует о ясном понимании
им сути вопроса и своего выбора, безусловно вынужденного,
звучит так:
«Если бы с этой минуты дух мой был всегда начеку, мы
бы скоро добрались до истины, которая, быть может, и сей-
* Бхагавадгита, гл. 1.
время ябийц
4+7
час окружает нас, со всеми своими рыдающими ангелами!..
Если бы он был начеку до сих пор, я не предался бы низмен-
ным инстинктам тех давно забытых времен!.. Будь он всегда
начеку, я бы плыл сейчас по водам мудрости!..»
Что именно стало препоной его прозорливости и на-
влекло на него злой рок, не знает никто и, вероятно, никог-
да не узнает. При всех известных нам обстоятельствах его
существования жизнь его остается такою же тайной, как и
его гений. Нам очевидно лишь одно: все, что он сам себе пред-
сказал за три года озарения, отпущенных ему, сбывается во
время скитаний, в которых он иссушил себя, превратил в пу-
стыню. С каким постоянством появляются в его сочинениях
слова «пустыня», «скука», «ярость», «труд»! Во второй поло-
вине жизни слова эти приобретают конкретное значение, по-
истине опустошающее. Он воплощает все, что сам предска-
зывал, чего боялся, все, что вызывало у него ярость. Его
стремление освободиться от сотворенных человеком оков,
подняться над людскими законами, уложениями, предрассуд-
ками, условностями не привело ни к чему. Он становится
рабом собственных причуд и капризов; ему ничего лучшего
не остается, чем приписать еще пяток-другой банальных пре-
ступлений к своему списку грехов, которыми он обрек себя
на вечные муки.
И если в конце концов, когда его тело, по его же выра-
жению, становится «недвижным обрубком», он все-таки сдает-
ся, не стоит со скептической улыбкой пренебрегать этим фак-
том. Рембо был воплощением бунтарства. Чтобы сломить эту
железную, изначально извращенную волю, требовались все мыс-
лимые обиды и унижения, все возможные муки. Он был упрям,
несговорчив, непреклонен — до последнего своего часа. Пока
надежда не покинула его. То была одна из самых отпетых на-
тур, что когда-либо ступали по земле. Да, верно, он в полном
изнеможении сдался — но лишь после того, как прошел все пути
порока. В конце, когда нечем уже поддерживать гордыню и
нечего больше ждать, кроме когтей смерти, когда он покинут
всеми, за исключением любящей сестры, ему остается лишь взы-
вать о милосердии. Поверженная душа его может только сдать-
ся. Задолго до того он писал: «Je est un autre»136. Вот оно, реше-
ние давней задачи: постараться «изуродовать душу так, как
14 «Книги в моей жизни»
генРШтер
время мбийц
44-8
умели уродовать детей компрачикосы». Второе «я» от своих
прав отказывается. Владычество его было долгим и трудным;
оно выдержало все осады, а в конце концов рассыпалось и
исчезло без следа.
«Я говорю, что вы должны стать Ясновидцем... Стань-
те Ясновидцем!» — убеждал он в начале своего жизненного
пути. И вот он внезапно окончился, его путь, и ни к чему со-
чинения, даже собственные. Вместо них теперь запряжен-
ные волами повозки, пустыня, бремя вины, скука, ярость,
труд — и унижения, одиночество, боль, безысходность, по-
ражение и капитуляция. Из девственных дебрей противоре-
чивых чувств, посреди того поля боя, в которое он превра-
тил свое бренное тело, взрастает и распускается в самый
последний час цветок веры. Как, должно быть, ликовали ан-
гелы! Не бывало еще столь непокорного духа, как этот гор-
дый принц Артюр! Не надо забывать: поэт, похвалявшийся
тем, что унаследовал идолопоклонство и любовь к богохуль-
ству от своих предков галлов, в школе был известен как «пар-
шивый маленький фанатик». Это прозвище он принимал с
гордостью. Всегда «с гордостью». Кто бы ни проявлялся в
нем, хулиган или фанатик, дезертир или работорговец, ан-
гел или дьявол, любое такое проявление он неизменно отме-
чает с гордостью. Можно, однако, сказать, что в конечном
итоге от его смертного одра с гордостью удалился священ-
ник, исповедовавший его. Говорят, он сказал Изабель, сест-
ре Рембо: «Ваш брат верует, дитя мое... Он верует, и мне еще
не доводилось видеть столь глубокой веры».
Это вера одной из самых отпетых душ, которые когда-
либо томились жаждою жизни. Это вера, рожденная на свет в
последний час, в последнюю минуту — и все же это вера. И по-
тому — разве важно, как долго он противился ей или как бун-
товал и дерзил? Он не был нищ духом, он был духом могуч. Он
боролся до самого конца, из последних сил. Именно поэтому
имя его, как имя Люцифера, останется в веках, а представите-
ли разных течений будут заявлять на него свои права. В том
числе даже его враги! Мы знаем, что памятник, воздвигнутый
ему в Шарлевиле, его родном городке, был во время после-
дней войны обезглавлен немецкими оккупантами и вывезен
за пределы страны. Какими приснопамятными, какими про-
Время МБИЙЦ
4^?
r^HpiAa,
r Wln/l/10p
роческими кажутся ныне те слова, которые он бросил своему
другу Делайе в ответ на его замечание о бесспорном превос-
ходстве немецких завоевателей: «Идиоты! Под рев труб и гро-
хот барабанов они отправятся на родину жрать колбасу, уве-
ренные, что все позади. Но погоди немножко. Сейчас они
сплошь военизированы, с головы до пят, и долго еще будут
впитывать всякую чушь о той славе, к которой ведут их веро-
ломные владыки, из чьих лап им не вырваться никогда... Я уже
вижу царство железа и безумия, в которое обратится немец-
кое общество. И все это в конце концов рухнет под натиском
какой-нибудь коалиции!»
Да, на него с одинаковым правом могут претендовать
представители обеих сторон. В том, повторяю, и состоит его
величие. Он, таким образом, нес в себе тъму, равно как и свет.
Он решительно покинул мир живой смерти, пронизанный
фальшью мир культуры и цивилизации. Он обнажил свой дух,
содрав с него все искусственные побрякушки, которыми дер-
жится современный человек. «II faut etre absolument
moderne!»*. Это «absolument» очень важно. Несколькими фра-
зами ниже он добавляет: «Духовная битва столь же груба, как
и человеческое побоище, но видение справедливости — это
радость, доступная лишь Богу». Под этим подразумевается, что
нам дано испытать только ложную современность; не ведем
мы никакой мучительной и жестокой битвы, никакой герои-
ческой борьбы, подобной той, что некогда вели святые под-
вижники. Святые были людьми сильными, утверждает он, а
отшельники были художниками; они более не в моде, увы!
Только человек, высоко ценивший дисциплину, ту дисципли-
ну, которая стремится довести жизнь до уровня искусства, мог
так возвеличивать праведников.
В каком-то смысле можно считать, что жизнь Рембо
была стремлением к самодисциплине— разумеется, такой, ко-
торая дала бы ему свободу. Вначале, когда он выступает как
новатор, это достаточно очевидно, даже при том, что навя-
занные им самому себе ограничения могут вызвать неприя-
тие. Во второй половине жизни, после того как он порвал с
обществом, цель его спартанской дисциплины менее ясна.
* Нужно быть безусловно современным! (Перевод Ю.Стефанова.)
14*
ВРЕМЯ МБИЙЦ
42G
Только ли для достижения мирских утех терпит он все труд-
ности и лишения? Сомневаюсь. На первый взгляд может по-
казаться, что намерения и цель его ничуть не выше, чем у
любого честолюбивого искателя приключений. Так судят ци-
ники, неудачники, которые с радостью заполучили бы в свою
компанию такого выдающегося человека, каким был окутан-
ный тайной Рембо. Мне же представляется, что он готовил
себе свою собственную Голгофу. Хотя он, возможно, и сам того
не сознавал, поведение его очень напоминает поведение пра-
ведника, борющегося с собственной варварской натурой.
Быть может, бессознательно он как бы готовит себя к приятию
Господней благодати, которую он в молодости так опромет-
чиво и безрассудно отверг. Можно сказать и иначе: он сам себе
копал могилу. Но его интересовала отнюдь не могила — он
питал величайшее отвращение к червям. Для него смерть уже
вполне проявила себя во французском образе жизни. Вспом-
ните его ужасные слова: «...поднять иссохшим кулаком крыш-
ку гроба, сесть туда, задохнуться. Тогда — никакой старости,
никаких опасностей; ужас французам не свойствен». Именно
страх перед жизнью, которая и есть смерть, вынудил его
предпочесть тяжкую жизнь; он готов был грудью встретить
любую, самую страшную опасность, нежели сдаться на стрем-
нине. Каковы же в таком случае были намерения, какова цель
такой напряженной жизни? Прежде всего, конечно, — иссле-
довать все ее возможные стадии. В его представлении мир был
«полон великолепных мест, посетить которые не хватит и
тысячи жизней». Ему требовался мир, в котором его необъят-
ная энергия могла бы творить беспрепятственно. Он хотел
исчерпать до дна свои силы, чтобы полностью реализовать
себя. Главной же мечтой его жизни было добраться в конце
концов, пусть даже совершенно измученным и разбитым, до
порога некоего блистающего, нового мира, мира, который ни-
чем не походил бы на тот, знакомый ему.
Разве это могло быть чем-то иным, кроме как сияющим
миром духа? Разве не языком юности выражает себя неизмен-
но душа? Однажды из Абиссинии Рембо в отчаянии написал
матери: «Мы живем и умираем по иной схеме, нежели та, что
мы составили бы себе сами, и вдобавок без надежды на какое
бы то ни было вознаграждение. Нам повезло, что это един-
ГЙНРШтер-
времяявийц
4£4
ственная жизнь, которую нам придется прожить, и что это так
очевидно...» Он вовсе не всегдабыл уверен, что эта жизнь — един-
ственная. Ведь задается же он вопросом, во время своего Се-
зона в аду, возможны ли еще и другие жизни. Он подозревает,
что возможны. И это — часть его терзаний. Никто, осмелюсь
утверждать, не знал вернее, чем юный поэт, что за всякую не-
удавшуюся или впустую растраченную жизнь должна даваться
другая, и еще, и еще, без конца, без надежды — покуда человек
не узрит свет и не решит жить, ведомый этим светом. Да. Ду-
ховная борьба столь же мучительна и жестока, сколь и реаль-
ный бой. Святые это знали, но современный человек потеша-
ется над этим. Ад — это там и то, что человеку видится как Ад.
Если ты считаешь, что ты в Аду, там ты и есть. А для современ-
ного человека жизнь превращается в вечный Ад по той про-
стой причине, что он утратил всякую надежду достичь Рая.
Он не верит даже в Рай, сотворенный им самим. Уже ходом
собственных мыслей он осуждает себя на бездонный Фрей-
дов ад наслаждения.
В знаменитом «Письме ясновидца», которое Рембо
написал на семнадцатом году жизни (этот документ, кстати,
имел большие последствия, чем все творения корифеев...), в
письме том, содержащем известнейшее предписание будущим
поэтам, Рембо подчеркивает, что строгое следование дисцип-
лине влечет за собой «несказанные муки, что оно потребует
от него (поэта) всех сил, всех его сверхчеловеческих сил».
Блюдя эту дисциплину, пишет он далее, поэт выступает как
«самый больной, самый преступный, самый проклятый — и
носитель высшего знания! — ибо он достигает неведомого!»
Гарантия такой безмерной награды заключена в том простом
факте, что «поэт сам взрастил свою душу и уже тем он богаче
всех других». Но что происходит, когда поэт добирается до
неведомого? «Для него все кончается тем, что он полностью
утрачивает понимание своих видений», — утверждает Рембо.
(Что как раз и произошло в его собственном случае.) Словно
предчувствуя свою судьбу, он пишет: «И все же он ведь их ви-
дел, не так ли? Пусть разрывает его этот трепет — от того не-
слыханного, безымянного, что он видел. А потом пусть при-
дут за ним другие ужасные работники; они начнут с той высо-
ты, которой достиг и на которой скончался он».
--------вммйиийц------------------422
Этот призыв, который произвел огромное впечатле-
ние на потомков, примечателен по многим причинам, но глав-
ным образом потому, что открывает истинную роль поэта и
истинную суть традиции. Какой от поэта толк, если он не в
силах различить новое вйдение жизни, если он не готов по-
жертвовать жизнью, дабы удостоверить истинность и вели-
колепие своего вйдения? Принято рассуждать об этих демо-
нических существах, об этих мечтателях как о романтиках,
подчеркивая их субъективность и считая их паузами в вели-
ком потоке традиции, словно они — безумцы, которые враща-
ются на оси собственного «я». Что может быть дальше от ис-
тины? Именно эти новаторы и есть звенья в великой цепи
творчества. Надо и впрямь начинать с той высоты, на кото-
рой скончались они — «удержать достигнутое», по выражению
Рембо, — а не усаживаться поудобнее на развалинах, пытаясь
из обломков составить нечто целое.
Говорят, в двенадцать лет Рембо был так восторженно
благочестив, что жаждал мученического венца. Три года спус-
тя, в «Soleil et Chair»*, он восклицает: «Плоть, мрамор, цве-
ток, Венера, в вас я верую!» Говоря об Афродите, он набрасы-
вает на бескрайнюю вселенную «беспредельную любовь в бес-
предельной улыбке». А мир, пишет он, отзовется, зазвучит
«как огромная лира, содрогаясь под огромным поцелуем».
Здесь, мы видим, он вновь обращен к наивному язычеству, к
тому утраченному времени, когда жизнь его была «пирше-
ством, на котором раскрывались все сердца, струились все
вина». Это период самонаблюдений, неодолимой жажды не-
изведанного — «I’eblouissement de I’lnfini»**. Короче, инкуба-
ционный период, краткий, но наполненный, подобно блажен-
ству samadhi137.
Проходит три года, и он, всего-то восемнадцатилет-
ний юноша, завершая свой путь поэта, пишет Последнюю
Волю, так сказать, Завещание. Ад, столь достоверно им опи-
санный, он уже испытал в собственной душе; теперь он соби-
рается испытать его собственной живой плотью. Как ранят
‘ «Солнце и плоть» (фр.).
** «Ослепление бесконечностью» (фр.).
---------вммашшйц------------------42^
душу слова в части, озаглавленной «Утро», тем более когда
слышишь их от восемнадцатилетнего юноши! Она уже про-
шла, его юность, а с нею и юность мира. Родина его лежит
поверженная и попранная; его мать мечтает избавиться от
него, такого странного, невыносимого создания. Он уже по-
знал голод, нужду, унижение, отверженье; он побывал в тюрь-
ме, видел кровавую Коммуну, быть может, даже участвовал в
ней, изведал грех и порок, потерял свою первую любовь, по-
рвал с приятелями-художниками, исследовал вдоль и поперек
современное искусство и обнаружил его пустоту, а теперь воз-
намерился препоручить все дьяволу, включая и самого себя.
И вот, размышляя о впустую растраченной молодости — как
позднее, на смертном одре, он станет размышлять о всей сво-
ей впустую растраченной жизни, — он жалобно вопрошает:
«Разве не было у меня когда-то молодости, сладостной, герои-
ческой, небывалой, так что впору писать о ней на золотых
скрижалях: вот повезло! Какому преступлению, какой про-
винности обязан я теперешним моим бессилием? Вы, уверяю-
щие, что звери жалостно рыдают, что больные впадают в от-
чаяние, что мертвецам снятся плохие сны, попытайтесь рас-
сказать историю моего падения и моего забытья. Сам я могу
выразить самого себя не более, чем нищий, что твердит без
конца Pater и Ave Maria. Я разучился говорить».
Он завершил рассказ о своем личном аде... он собира-
ется откланяться. Осталось лишь сказать несколько прощаль-
ных слов. И вновь возникает образ пустыни — один из самых
навязчивых образов. Пересох источник его вдохновения: по-
добно Люциферу, он «израсходовал» дарованный ему свет. Ос-
тается одно — притяженье дальних краев, зов глубин, и, от-
кликаясь на него, он находит подтверждение и воплощение в
жизни того грозного образа, что преследует его; этот образ —
пустыня. Он грызет удила. «Когда же отправимся?..» — спра-
шивает он. «Когда же отправимся... приветствовать рождение
нового дела, новой мудрости, праздновать бегство тиранов и
демонов, конец суеверий; поклониться — первыми! — Рожде-
ству на Земле?» (Как напоминают эти слова его современни-
ка, которого он не знал, — Ницше!)
‘ Курсив мой.
---------времяубийц----------------424
Какой революционер выразил суть долга яснее и жес-
тче? Какой святой употребил слово «Рождество» в более бо-
жественном смысле? Да, то речь бунтаря, но не нечестивца.
Да, то язычник, но язычник, подобный Вергилию. Это голос
пророка и надсмотрщика, послушника и новообращенного в
одном лице. Даже священник, будь он хоть идолопоклонни-
ком, суеверным и невежественным, не может не поддержать
это Рождество! «Рабы, не будем проклинать жизнь!» — воскли-
цает он. Конец воплям и рыданиям, умерщвлению плоти. Ко-
нец послушанию и смирению, детским суевериям и детским
молитвам. Долой ложные кумиры и научные погремушки.
Прочь, диктаторы, демагоги и возмутители черни. Не будем
проклинать жизнь, будем поклоняться ей! Христианство, этот
небольшой эпизод в мировой истории, всегда было отрица-
нием жизни, отрицанием Бога, отрицанием Духа. О свободе
мы даже не мечтали. Освободите ум, сердце, плоть! Дайте
волю душе, чтобы она правила, ничего не опасаясь! Сейчас —
зима жизни, а «я не доверяю зиме, потому что это — сезон по-
коя!» Дайте нам Рождество на Земле... а не христианство. Я
никогда не был христианином, никогда не принадлежал к ва-
шему племени. Да, для вашего света глаза мои сомкнуты. Я ско-
тина, негр... но я могу спастись! А вы — ненастоящие негры, слы-
шите, вы, скупердяи, маньяки, изверги! Вот я — настоящий
негр, и книга моя негритянская. Слушайте, давайте устроим
Рождество на Земле... Сейчас, сейчас, слышите? И никаких «на
том свете возрадуемся»!
Так он неистовствует. «Мысли не ко времени», что и
говорить.
«А, да ладно...» — словно бы вздыхает он. — «Иногда
мне видятся в небе бесконечные пляжи, усеянные ликующим
разноплеменным белым людом». Какое-то мгновение ничто
не стоит между ним и непреложной достоверностью мечты.
Будущее представляется ему как неизбежное осуществление
глубочайших человеческих чаяний. Ничто не может помешать
наступлению этого будущего, даже ненастоящие негры, кото-
рые насилуют этот мир во имя закона и порядка. Грезы вита-
ют перед ним — достоверные, продуманные до мелочей. Раз-
веиваются жуткие отвратительные воспоминания. А с ними и
сожаления. Он еще отомстит — ретроградам, «друзьям смер-
--------аммняишц-----------.-------
ти». Пусть ухожу я в дикие просторы, пусть жизнь свою пре-
вращаю в пустыню, пусть отныне обо мне ни одна душа не ус-
лышит, знайте, вы, все до единого, что мне дано будет познать
истину телом и духом. Вы сделали все возможное, чтобы
скрыть истину; вы стремились погубить мою душу; в конце
концов вы раздробите мое тело на дыбе... Но я узнаю истину,
овладею ею навсегда, в этом теле и с этой душою...
Вот какие жестокие слова говорит искатель, «друг Гос-
пода»; и не важно, что сам искатель так именоваться не желает.
«Язык есть мысль, — говорит Рембо, — поэтому насту-
пит день всеобщего языка... Этим новым, или всеобщим, язы-
ком будет изъясняться душа с душою, он возродит все арома-
ты, звуки, краски, свяжет воедино все помыслы». Ключом к
этому языку является, естественно, символ, которым облада-
ет лишь творец. Это алфавит души, изначальный и неруши-
мый. С его помощью поэт, властитель воображения и тайный
правитель мира, общается со своими собратьями по челове-
ческому роду. Как раз для того, чтобы навести этот мост, и
посвятил себя юный Рембо экспериментам. Да каких успехов
добился — и вдруг по необъяснимой причине отверг свое при-
звание! Он и теперь, за гробовою доской, не утерял духовной
связи с миром; наоборот, эта связь только крепнет. Чем более
непостижимым он кажется, тем понятнее становится его уче-
ние. Парадокс? Вовсе нет. Любое пророчество обретает яс-
ность лишь во времени и в ходе событий. И тогда явственно
проступают прошлое и будущее; общение превращается в
искусство устанавливать в любой момент времени логическую
и гармоническую взаимосвязь между прошлым и будущим. Ма-
териал годится любой, без исключений, лишь бы его можно
было обратить в ценимую от века валюту: язык души. В этом
царстве нет ни безграмотных, ни грамматистов. Нужно толь-
ко раскрыть свое сердце, выкинув за борт прежние, чисто ли-
тературныетеорни... иными словами, распахнуть себя настежь.
Конечно, это равносильно обращению в новую веру. На та-
кой отчаянный шаг решается, надо полагать, лишь тот, кто
доведен до крайности. Но если все другие пути сулят неудачу
— а это именно так, — почему не прибегнуть к этой крайней
мере: к отречению от старой веры? Ведь только у врат преис-
--------АРЕМЯУБИЙЦ-----------------496
подней маячит неясный призрак спасения. Куда ни глянь,
люди везде терпели неудачу. Вновь и вновь приходилось им
возвращаться вспять, снова браться за тяжкую ношу, заново
одолевать крутой и трудный подъем к вершине. Отчего не
принять вызов, брошенный Духом, и не уступить ему? Отчего
не сдаться и не войти тем самым в новую жизнь? Предвечный
ждет всегда. Одни называют его Всезиждителем, другие —
Искупителем...
Однако эпигоны Рембо, равно как и его недруги, по-
стоянно упускают из виду следующее: он ратовал за то, чтобы
начать жить по-новому. Он не пытался основать новую школу
в искусстве, дабы завлечь туда ослабевших словоблудов, — он
подчеркивал союз искусства и жизни, помогающий преодо-
леть раскол, залечить смертельную рану. Божественное мило-
сердие — вот ключ к познанию, говорит он. В самом начале
«Сезона в аду» он писал: «...на днях, чувствуя, что вот-вот от-
каркаюсь навеки, я решил вновь поискать ключ к былым пир-
шествам, где я, быть может, вновь обрету аппетит. Тот ключ -
милосердие». И продолжает: «Это прозрение доказывает, что
до той минуты я спал!» Спал, разумеется, в аду, пребывая в глу-
боком забытьи, в беспросветном мраке. Он, который «сотворил
все празднества, все торжества, все драмы», в пору своего за-
ката вынужден навеки похоронить свое воображение. Он, ве-
личавший себя магом и ангелом, он, освободивший себя от
всех связей, от всех притязаний, обнаруживает, что его вер-
нули на землю и понуждают признать, принять суровую дей-
ствительность. Вахлак — вот во что его превратят. Ему сужде-
но, вернувшись на родину, стать никому не нужным, словно
монета, вышедшая из обращения... Какою же ложью в таком
случае он питался в своих высокомерных мечтах? («В конце я
попрошу прощения за то, что питался ложью».) Но у кого он
испросит прощения? Уж конечно, не у своих мучителей. Не у
века, от которого он отрекся. Не у этой старой козы, именую-
щей себя его матерью и готовой его взнуздать. У кого же тогда?
Назовем их — у равных ему, у тех, кто придет ему на смену и
продолжит славную битву. Не нам он приносит извинения, и
даже не Богу, а людям будущего, тем, кто встретит его с рас-
простертыми объятиями, когда все мы войдем в прекрасные
города. Это — посланцы «Дальней расы», которым он глубоко
W^irop-------------времлыбийц-----------------427
предан и которых считает своими настоящими прародителя-
ми. Его отдаляет от них только время, а не кровь или осанка.
Это те, кому не с чужих слов известно, что значит петь под
пыткой. Это люди духа, и он с ними связан не через предше-
ственников — ему не найти ни единого во всей французской
истории, — но духовно. Он родился в пустоте, и через эту пус-
тоту он общается с ними. До нас же долетает лишь едва слыш-
ное эхо. Мы дивимся звукам этого странного наречия. Нам
недоступны радость и непреложность, которые пронизыва-
ют эту нечеловечески высокую беседу.
На каких духовно разных людей он повлиял, как изме-
нил их, поработил! Какие дифирамбы ему пели совершенно
не схожие ни по характеру, ни по манере, ни по сути своего
творчества люди, такие как Валери, Клодель, Андре Бретон.
Что его с ними объединяет? Ничего, даже не талант, ибо в
девятнадцать лет для достижения какой-то таинственной
цели он отдает в качестве выкупа свой талант. Всякий акт
самоотречения свершается ради одного — ради достижения
иного уровня. (Для Рембо это спуск на иной, более низкий
уровень.) Лишь перестав петь, певец может самую жизнь
свою превратить в песнь. А если песнь его есть вызов всем и
вся? Тогда возникают насилие и катастрофа. Но катастрофы,
утверждает Амьель, приводят к насильственному восстанов-
лению равновесия. И Рембо, рожденный под знаком Весов,
бросается в крайности со страстью канатоходца, виртуоза
равновесия.
И вечно манит певца некая палочка-невидимка, некая
волшебная звезда, и тогда прежней мудрости, прежней магии
приходит конец. Смерть и преображение — такова извечная
песнь. Одни впрямую ищут избранной ими смерти, будь то
смерть физическая, телесная, или интеллектуальная, или же
смерть души; другие идут к ней окольным путем. Одни под-
черкивают ее драматизм, исчезая с лица земли загадочно, бес-
следно; другие превращают самую жизнь свою в еще более впе-
чатляющее зрелище, нежели исповедь, их основное занятие.
Рембо чудовищно затянул свое умирание. От него веяло обре-
ченностью, так что всякому становилась ясна полная тщет-
ность его бегства. Куда угодно, только прочь из этого миргд. Вот
клич тех, для кого жизнь утратила всякий смысл. Рембо еще
f^ww----------------вммяябийц-------------------42g
ребенком открыл настоящий мир; в юности он пытался о нем
возвестить; став взрослым, он предал его. Он лишился досту-
па в мир любви, и все его дарования пошли прахом. В глубь
Преисподней, однако, он не спускался, жарился в прихожей.
И, как известно, его Сезон в аду длился недолго, поскольку
оставшаяся жизнь Рембо проходит в Чистилище. Ему не хва-
тило духу переплыть эту бездну? Мы не знаем. Знаем только,
что он отказался от своего сокровища — будто оно было тяж-
ким бременем. Но чувства вины, которым он мучился, не из-
бежать никому, даже рожденным при солнечном свете. Его
неудача поражает своими масштабами, однако в конце концов
она привела его к победе. Но победу празднует не Рембо, а
живший в нем ненасытный дух. Как сказал Виктор Гюго, «Ан-
гел —это единственное слово, которое не изотрется от часто-
го употребления».
«Творчество начинается с мучительного отъединения
от Бога и с создания своей собственной воли, чтобы потом,
преодолев это отъединение, соединиться с Ним в новом сли-
янии, выше того, с которого все началось»*.
В девятнадцать лет, в самой середине жизни, Рембо
испустил дух. «Его Муза умерла подле него, среди его зверски
убитых грез», — пишет один биограф. Тем не менее он был —
чудо, за три года сотворив столько, что, казалось, исчерпал
целые эпохи развития искусства. «Такое впечатление, что он
носил в себе сразу несколько непрожитых жизней», — сказал
Жак Ривьер138. А Мэтью Джозефсон139 добавляет: «По сути
дела, вся литература после Рембо занималась лишь тем, что
мучительно пыталась его обойти». Почему? Потому, говорит
Джозефсон, что «он сделал поэзию слишком опасной». Сам Рем-
бо заявляет в «Сезоне», что он «превратился в волшебную опе-
ру». Опера или не опера, но волшебный он всегда — в высшей
степени. Одна сторона его жизни столь же волшебна, сколь и
другая, вот что самое поразительное. Мечтатель и человек
действия одновременно в одном лице. Все равно что сочетать
в себе Шекспира и Бонапарта. А теперь выслушайте его само-
го: «...я увидел, что все живое роковым образом тянется к сча-
* Г.Г.Бринтон «Таинственная воля».
Г0Н<2)1/МИЛ/10Р’
(ШЕМаИБИЙи
4S9
стью; действие — это не жизнь, но способ тратить силы, да-
вать выход энергии». И затем, словно желая доказать это, он
бросается в жизненный водоворот. Он пешком проходит Ев-
ропу вдоль и поперек, нанимается на разные суда, идущие в
иностранные порты, его снова и снова ссаживают, больного
или без гроша, и возвращают на родину; он берется за тысячу и
одну работу, учит дюжину, а то и более языков; вместо того что-
бы заниматься словами, занимается торговлей кофе, прянос-
тями, слоновой костью, шкурами, золотом, оружием, рабами.
Приключения, экспедиции, исследования; общение с самыми
разными людьми, всех рас и национальностей; и всегда — рабо-
та, работа, работа, которую он ненавидел. Но хуже всего —
ennui!* Ему всегда скучно. Скучно неизлечимо. И при этом ка-
кая активность! Какое богатство переживаний! И какая пусто-
та! Его письма к матери — сплошное стенание, где перемеша-
ны упреки и обвинения, нытье, мольбы и просьбы. Несчаст-
ный, проклятый! В конце концов он превращается в «самого
больного».
В чем же смысл этого бегства, этого бесконечного воп-
ля, этого самоистязания? Как верно сказано: деятельность —
еще не жизнь! В чем же тогда жизнь? И что есть действитель-
ность? Не может же быть, что это — горькая реальность труда
и скитаний, омерзительная потасовка из-за собственности?
В «Озарениях», написанных в унылом Лондоне, он
объявил: «Je suis reellement d’outre-tombe, et pas de commis-
sions!»** Так сказал поэт. Теперь он знает, что именно так оно
и есть. Музыкант, нашедший, по его выражению, нечто вроде
ключа любви, этот ключ потерял. Он потерял и ключ, и инст-
румент. Закрыв все двери, даже двери дружбы, сжегши за со-
бой все мосты, он никогда не ступит во владения любви. Оста-
ются одни лишь великие безлюдные просторы под сенью под-
земного древа Добра и Зла, и там, в его «Matinee d’ivresse»***,
возникает фраза, исполненная горькой тоски по прошлому:
«afin que nous amenions notre tres pur amour»****. Он жаждал
‘ Скука (фр.).
“Я в самом деле по ту сторону смерти, и никакой звук сюда не доле-
тит! (фр.)
«Хмельном утре» (фр.).
““ Ради нашей чистейшей любви. (Перевод Ю.Стефанова.)
----------ВРЕМЯУБИЙЦ-------------------450
спасения в виде свободы, так и не поняв, что приходит оно
через самоотвержение, через приятие. «Tout homme, — гово-
рит его учитель Бодлер, — qui n’accepte pas les conditions de sa
vie vend son ame»*. У Рембо жизненный опыт и творческий
акт происходили, в сущности, одновременно: ему требовался
минимальный опыт, чтобы возникла музыка. Этот вундеркинд
ближе к музыканту или к математику, чем к литератору. У него
от рождения сверхчувствительная память. Он не создает свои
произведения в поте лица своего — они вот, наготове, и ожи-
вут при первом же столкновении с суровой действительнос-
тью. Он должен не оттачивать мастерство виртуоза, а лелеять
свою скорбь. Ему ведь, как мы знаем, ждать недолго.
С самого рождения он был и остается семенем. Вот в
чем смысл ночи, окружавшей его. В нем самом был свет, див-
ный свет, и только смерть этого семени давала выход лучам.
Он восстал из мертвых, посланец нездешнего племени, и при-
нес с собою новый дух и новое сознание. Не он ли заявляет:
«Неверно говоритьje pense; нужно — on me pense»**? И разве
не он утверждает: «Гений — это любовь и будущее»? Все ска-
занное им о природе гения поражает глубиной и своеобрази-
ем. Особенно значительным представляется мне следующее
высказывание: «Тело его и есть освобождение, о котором мы
мечтали; разрушение исходной благодати, пресеченное новым
насилием».
Да не обвинят меня в том, что я чересчур глубоко вчи-
тываюсь в его тексты. Во все им написанное Рембо вкладывал
«и буквальный, и все возможные смыслы», как в одном из пи-
сем он объяснял матери или сестре. Правда, в том случае он
говорил о «Сезоне в аду». И тем не менее... В этом отношении
он похож на Блейка и Якоба Бёме: что бы они ни сказали, все
было правдиво, точно и вдохновенно. Они обитали в мире
Воображения; их мечты были подлинной реальностью, той,
которую нам еще только предстоит познать. «Читая себя, —
говорит Бёме, — я читаю книгу Господню, а вы, братья мои, —
это буквы, которые я читаю в себе, ибо разум мой и воля моя
* Каждый человек... который не приемлет условий жизни, продает
свою душу (фр.}.
” Я думаю; меня думает (фр.}.
_________ВРСМА УБИЙЦ________________43]
находят вас во мне. От всего сердца желаю вам так же найти и
меня». В последнем высказывании выражена та безмолвная
молитва, которую Рембо ежечасно возносил в сотворенной
им пустыне. Воля гения, «великодушного» в гордыне своей,
должна быть сломлена. Тайна освобождения кроется в мило-
сердии. Милосердие и гстпъключ, Рембо это и впрямь привиде-
лось во сне, но сон был явью, и эта явь снова дает о себе знать,
когда он оказывается на смертном одре, и милосердие обора-
чивается нежно любимой сестрой, провожающей его, слом-
ленного, но искупившего грехи свои, в мир иной.
Во время «Ночи в аду», осознав, что он раб своего кре-
щения, Рембо восклицает: «О родители мои, вы сотворили мое
несчастье и свое собственное тоже». В непроглядной ночи сво-
ей души, провозгласив себя мастером фантасмагорий и похва-
ляясь, что раскроет все тайны, он отвергает любые узы, свя-
зующие его с веком или страною, к которым он принадлежит
по рождению. «Я готов к совершенству», — утверждает он. Так
оно в известном смысле и было. Он подготовил собственное
посвящение, прошел тяжкие муки и вновь вернулся в ночь,
где был рожден. Он ощутил, что есть ступень еще выше искус-
ства, уже шагнул за порог, а потом, охваченный страхом или
опасаясь сойти с ума, отступил. К иной, новой жизни он гото-
вился либо недостаточно, либо вообще неправильно. Боль-
шинство толкователей его творчества придерживаются по-
следней точки зрения, хотя, скорее всего, справедливы обе.
Слишком уж много значения придавали той фразе: «длитель-
ное, глубокое, последовательное расстройство всех чувств».
Столько говорилось о его юношеских кутежах, о его «богем-
ной» жизни. Невольно забываешь, что это вполне естествен-
но для развитого не по годам юнца, обуреваемого всевозмож-
ными замыслами, который сбежал из дому, не в силах терпеть
его унылую провинциальность. Конечно, он был созданием
необычным; но он был бы и вовсе ненормален, если бы не
уступил властному притяжению такого города, как Париж.
Если он и был чрезмерен в излишествах, то это означает лишь,
что прививка оказалась едва ли не сильнее самой болезни. Не
так уж много времени провел он в Париже или Лондоне. Явно
недостаточно, чтобы сгубить здорового парня крестьянских
кровей. Для того, кто бунтует против всего на свете, это, в
АЙЕМЯИБМЙа
Г0НР^И71?-|0р-
ZB2
сущности, опыт благотворный. Дорога в рай пролегает че-
рез ад, не так ли? Чтобы заслужить спасение, необходимо
преодолеть заразу греха. Необходимо вкусить их все — смер-
тные, равно как и мелкие, грехи заурядные. Нужно заслужить
смерть всеми своими страстями, не отшатываясь ни от како-
го яда, не отвергая никакого опыта, сколь бы он ни был уни-
зителен или грязен. Нужно до конца исчерпать свои силы,
узнать, что ты и вправду раб — не важно, где и в чем, — и воз-
желать освобождения. Извращенную, строптивую волю, взле-
леянную родителями, придется сделать послушной, а уже
потом она станет деятельной, в единстве с сердцем и умом.
Отец (во всех своих обличьях) должен быть низложен, с тем
чтобы на престол взошел Сын. Отец находится под влияни-
ем Сатурна в любой фазе своей жизни. Он суровый надсмот-
рщик, мертвая буква закона, табличка verboten. Молодой че-
ловек, закусив удила, впадает в неистовство, упоенный дурац-
кой гордостью и ложным ощущением власти. А затем он ло-
мается, и его «я», оно же и «не-я», уступает. Но Рембо не сло-
мался. Он не свергает с трона Отца, он отождествляет себя с
ним, прежде всего самим богоподобным актом принятия на
себя власти, но в равной мере и благодаря своей неумерен-
ности во всем, беспорядочным скитаниям, благодаря своей
безответственности. Тем самым он словно сам обращается в
того, кого так ненавидел. Короче говоря, он отрекается от
престола, превращается в бога-скитальца, мыкающегося по
свету в поисках своего истинного царства. «Самооскопление
— не есть ли оно вернейший способ обречь себя на вечное
проклятие?» (Это один из многих вопросов, которыми он
задается в смертных мучениях.) Именно это он и совершает.
Отказавшись от предуготованной ему роли, он оскопляет
себя... Возможно ли, что у Рембо атрофировалось чувство
вины?
Как же он борется за власть, за имущество, за обеспе-
ченность во время «активного» периода жизни! Неужели он
не понимал, каким сокровищем наделен, какой властью об-
ладает, как надежно обеспечен, будучи просто поэтом?
(Очень хотелось бы сказать, что он проявил себя и поэтом
* Запрещено (нем.).
^Чйи.1ир-----------времячвийц----------------455
действия тоже, однако те драматические происшествия, ко-
торыми изобиловала вторая половина его жизни, никогда не
превращаются в события благотворные для него, человека
действия.) Нет, бывает какая-то совершенно непостижимая
слепота, она-то и поразила Рембо. На него пало некое про-
клятие. Он не только теряет способность ориентироваться,
но утрачивает мастерство. Все идет из рук вон плохо. Он так
сильно меняется, что, столкнись он с собою на улице, он бы
сам себя не узнал. Быть может, это последняя отчаянная по-
пытка обмануть безумие — стать настолько нормальным, что
самому уже непонятно, что ты ненормален. Рембо никогда
не терял связи с действительностью; наоборот, он, точно дух
зла, вбирал ее в себя. Зато он отрекся от истинной своей сути.
Неудивительно, что его одолевала смертная скука. Он был
просто не в состоянии жить с самим собою, ибо утратил за-
конные права на собственное «я». Здесь вспоминаются сло-
ва Лотреамона: «Я по-прежнему существую, словно базаль-
товая скала! И теперь, как и в начале жизни, ангелы похожи
на самих себя, я же давным-давно перестал походить на себя
самого!»
Порой кажется, что в Абиссинии Рембо даже пытался
удалить у себя некий орган, ведающий памятью. Но к концу
жизни, превратившись в «самого больного», под звуки шар-
манки он вновь подхватывает обрывки полузадушенных грез,
и воспоминания о прошлом захлестывают его. Какая жалость,
что нет у нас точной записи тех странных речей, которые он
вел на больничной койке, когда ему уже отняли ногу, а на бед-
ре пышным цветом цвела огромная опухоль, и коварные мик-
робы рака рыскали по его телу, будто лютые грабители-маро-
деры. Сны и галлюцинации, одна ярче другой, сплетаются в
бесконечную фугу — и некому слушать ее, кроме набожной
сестры, молящейся за его душу. Тут сливаются видения его снов
и видения жизни: дух, наконец-то сбросивший с себя оковы,
вновь творит музыку.
Его сестра попыталась дать нам хоть какое-то пред-
ставление об этих не дошедших до нас напевах. Если память
меня не подводит, Изабель особо отмечает проявившееся в
них божественное начало. Судя по тому, что она рассказыва-
ет, они не походили ни на стихи, ни на озарения. Помимо
--------ВРЕМЯЫБИЙЦ----------------454
всего того, что было и в тех, и в других, они несли в себе что-
то еще, нечто такое, вероятно, что оставил нам Бетховен в
последних квартетах. Рембо не утратил своего мастерства;
по мере приближения смерти гений его проявлялся еще
ярче, чем в молодости. Теперь это фуги, но состоящие не из
диссонирующих, нестройных созвучий, пусть и исполнен-
ных озарений, а из сущностей и сверхсущностей, которые,
словно богатство, копил и обретал он в борьбе с самым же-
стоким на свете демоном, Жизнью. Опыт и воображение
теперь сливаются в едином распеве, и это дар, а не брань
или проклятие. Не его это теперь музыка и не его властью
вершится. Его «я» сломлено, песнь и инструмент теперь
нераздельны. Это его приношение на алтарь поверженной
гордыни. Это Возвращение на круги своя. Творчество бо-
лее не есть высокомерие, неповиновение или тщеславие,
но игра. Теперь, на смертном одре, ему дано играть так же,
как и молиться, ибо работа этого страдальца завершена.
Киль его корабля разломился в конце концов пополам, поэт
плывет в открытое море. Быть может, в последние эти часы
он постигает истинный смысл труда человеческого: связан-
ный с безрассудными или корыстными целями, труд обора-
чивается рабством, свершаемый же на благо человечества,
он приносит радость.
Нет радости выше радости творца, ибо у творчества
нет иной цели, кроме творчества. «Давайте придадим чуткос-
ти нашим пальцам, то есть всем точкам нашего соприкоснове-
ния с внешним миром», — призвал он когда-то. Так же и Бог
придает особую чуткость Своим пальцам — когда возвышает
человека до творчества. Творческий трепет пронизывает все
мироздание. Любые формы и виды существ, от ангелов до
червей, стремятся, чтобы их услышали другие, те, кто выше и
ниже их. Никакое усилие не пропадает, любые звуки будут ус-
лышаны. Но каждое злоупотребление такой властью не толь-
ко ранит Бога, но и останавливает само Творчество, надолго
оттягивая наступление Рождества на Земле.
Ah! je n’aurai plus d’envie;
Il s’est charge de ma vie.
время убийц
4Sb
Salut a lui chaque fois’
Que chante le coq gaulois*.
Я намеренно переставляю эти двустишья, движимый
тем же чувством, что заставило меня, пусть и ошибочно, пе-
ревести «П»** как «Dieu»***. Я свято верю, что роковое влече-
ние к le bonheur****, о котором говорил Рембо, означает ра-
дость обретения Бога. Alors — «Salut a Lui chaque fois que...»*****
Почему же, спрашиваю я себя, Рембо я люблю больше
всех остальных писателей? Я отнюдь не слепой поклонник
юности и не лукавлю перед самим собой, заявляя, будто он
столь же велик, что и другие писатели: назвать можно было
бы многих. Но есть в нем нечто такое, что трогает меня боль-
ше, чем творение любого художника. И я пробираюсь к нему
сквозь туман и мглу языка, которым я так и не овладел! Соб-
ственно, только попытавшись по глупости перевести его со-
чинения, я смог полностью оценить силу и красоту его речи.
В Рембо я, как в зеркале, вижу свое отражение. Все, сказанное
им, не чуждо и мне, каким бы диким, нелепым или непости-
жимым оно ни казалось. Чтобы понять другого, необходимо
отказаться от себя, и я отчетливо помню, как совершил такой
шаг, впервые заглянув в его книги. Я прочел всего несколько
строк в тот день, чуть более десяти лет назад, и, трепеща как
лист, отложил томик. Тогда мне показалось, да и теперь ка-
жется, что он сказал для нашего времени все. Словно раски-
нул шатер над пустотою. Он — единственный писатель, кото-
рого я читаю и перечитываю с непреходящей радостью и вол-
нением, всегда обнаруживаю в нем что-то новое, и меня неиз-
менно глубоко трогает его чистота. Что бы я о нем ни сказал,
это всегда не более, чем попытка приблизиться к нему — в луч-
* Что еще мне в жизни надо?
Радость — высшая награда.
Пусть ворвется утром в дом
Звонким галльским петухом! (Перевод А.Ревича.)
‘* Он ($>.).
*** Бог
**** Счастью (фр.\
***** Тогда — «Пусть войдет Он в каждый дом...» (фр.)
fa^Hlw--------------аммилбийц-------------------436
шем случае ареной*. Он — единственный писатель, гениально-
сти которого я завидую; все остальные, какими бы великими
они ни были, никогда не вызывали у меня ревнивого чувства.
Подумать только, в девятнадцать лет он завершил свой путь!
Прочти я Рембо в молодости, вряд ли я написал бы потом хоть
строчку. Не было бы счастья, да невежество помогло!
До того как я наткнулся на Рембо, властителем дум для
меня был Достоевский. И будет всегда, в определенном смыс-
ле, так же, как Будда всегда будет мне дороже Христа. Досто-
евский спустился на самое дно, пробыл там бесконечно долго
и тем не менее вышел оттуда цельным человеком. Я предпо-
читаю цельного человека. И раз уж мне суждено жить на этой
земле лишь однажды, я предпочитаю познать ее в нераздель-
ном единстве Ада, Чистилища и Рая. Рембо познал Рай, но до
срока. И все же благодаря этому опыту он сумел дать нам бо-
лее яркую картину Ада. Жизнь его в зрелости, хотя зрелым
мужчиной он так и не стал, была Чистилищем. Но таков удел
многих художников. Гораздо больше меня интересует, каким
видел Рембо Рай возвращенный, Рай заработанный. Это, разу-
меется, нечто совершенно иное, нежели блеск и волшебство
его слов, — они для меня несравненны. Но вот его жизнь я
постигнуть не в силах, до такой степени не соответствует она
его вйдению мира. Всякий раз, читая жизнь его, я чувствую,
что тоже потерпел крах, что все мы терпим крах. И тогда я
возвращаюсь к его поэзии — ей крах неведом.
Отчего же теперь я люблю его более всех других писа-
телей? Оттого ли, что его крах столь поучителен? Оттого ли,
что он сопротивлялся до последнего? Признаюсь, я люблю
всех, кого называют бунтарями и неудачниками. Я люблю их
зато, что они человечны, зато, что они «человеческие, слиш-
ком человеческие»140. Мы знаем, что Бог тоже любит их более
всех других. За что? За то ли, что они — испытательное поле
духа? За то ли, что именно их приносят в жертву? Как ликует
Господь при возвращении блудного сына! Чья это выдумка,
человека или Бога? Полагаю, что тут взгляды человека и Бога
не расходятся. Человек тянется вверх, Бог — вниз; иногда их
пальцы соприкасаются.
* Здесь: субъективное мнение (фр.).
ги»пи-..1Ир----------ВРЕМЯ УБИЙЦ------------------437
Когда я предаюсь сомнениям, кого же я люблю боль-
ше, тех, кто сопротивляется, или тех, кто сдается, я знаю, что
они нераздельны. Непреложно одно: Бог не хочет, чтобы мы
пришли к нему непорочными. Нам предначертано познать
грех и зло, сбиваться с пути истинного, заблуждаться, впадать
в непокорство и отчаяние: нам положено сопротивляться, по-
куда хватает сил, — тем полнее и унизительнее поражение.
Наша привилегия — привилегия людей, свободных духом, —
делать выбор в пользу Бога, от всего сердца, широко открыв
глаза, с готовностью, которая дороже любых других желаний.
Непорочный! Он Богу ни к чему. Он и есть тот, кто «играет в
Рай ради вечности». Все полнее и глубже напитываться знани-
ем, все более и более отягощаться чувством вины — вот приви-
легия человека. От вины не свободен никто; какого уровня ни
достигнешь, тебя осаждают новые обязательства, новые гре-
хи. Лишив человека невинности, Бог превратил его в возмож-
ного союзника. Дав ему разум и волю, Он одарил его правом
выбора. И человек в мудрости своей всегда выбирает Бога.
Несколько выше я говорил о приготовлениях Рембо к
новой жизни, имея в виду жизнь духа. Хотелось бы сказать об
этом еще несколько слов. Мало того что приготовления эти
были недостаточны и совершенно неподходящего характера,
но и сам он стал жертвой собственного полного непонимания
той роли, что уготовила ему судьба. Будь ему ведом иной духов-
ный климат, может, его жизнь пошла бы совсем по-другому. Если
бы ему встретился Учитель, он бы не превратил себя в мучени-
ка. Он готовился к совсем иному приключению, нежели то, что
ему выпало. А с другой строны, он не был готов, потому что, по
пословице, когда ученик готов, Учитель всегда тут как тут. Беда
заключалась в том, что он не признал бы «ni Maitre, ni Dieu»*.
Он крайне нуждался в помощи, но гордость у него была непо-
мерная. Не желая унижаться, не желая склониться перед кем
бы то ни было, он тратит себя впустую. Он убежден, что, толь-
ко отказавшись от призвания, он сохранит себя; в этом про-
явилась его наивность, но в этом же — и бич возраста. Я вспо-
минаю Бёме: сапожник, не имевший, можно сказать, языка, он
сам его изобрел и с помощью этого, пусть и труднопостижимо-
* Ни Учителя, ни Бога (фр.).
----------ВРЕМЯ ИБИЙЦ--------------------458
го, языка передал свое послание миру. Можно, конечно, счесть,
что, наступив вдруг себе на горло, Рембо тем самым тоже сумел
многое передать, но цель у него была иная. Он презирал мир,
готовый воздать ему хвалу, он отрицал самую мысль о том, что
его труд имеет какую-то ценность. Но это означало только одно
— он хотел, чтобы его приняли таким, каков он есть, с первого
взгляда, без размышлений! Однако если поглубже вникнуть в
этот акт самоотречения, на ум приходит судьба Христа: можно
сказать, что он избрал путь страданий, дабы придать им непре-
ходящий смысл. Но Рембо выбирал бессознательно. А вот те,
кто нуждался в нем, те, кого он презирал, они-то и придали
смысл его трудам и его жизни. Рембо же только поднял руки.
Он был не готов взять на себя ответственность за свои выска-
зывания, зная, что его не примут таким, каков он есть.
Нет ничего странного в том, что девятнадцатый век
весь усыпан, как звездами, демоническими фигурами. Стоит
лишь вспомнить Блейка, де Нерваля, Кьеркегора, Лотреамо-
на, Стриндберга, Ницше, Достоевского — все трагические лич-
ности, причем трагические в новом смысле слова. Их занима-
ла проблема души в условиях, когда человеческое знание ох-
ватывает новые пространства. Когда возникают новые нрав-
ственные ценности. В центре этого созвездия, сияющего во
мраке пустоты, Блейк и Ницше сверкают подобно ослепитель-
ным светилам равной величины; их откровения до сих пор
настолько новы, что многое у них представляется нам безум-
ным*. Ницше пересматривал все существующие ценности;
Блейк выстраивает новую космогонию. Во многих отношени-
ях Рембо близок им обоим. Он подобен новой звезде, которая
вспыхивает внезапно, растет до устрашающей яркости, а за-
тем несется к Земле. («Et je vecus, etincelle d’or de la lumiere
nature»**.) Во мраке материнской утробы, которой домогался
он столь же неистово, сколь и света небесного, он превраща-
ется в радий. Сама его материя грозит опасностью тому, кто
ее коснется; сам его свет грозит уничтожением тому, кого он
* «Давайте будем счастливы! Я — Бог, и я создал эту карикатуру» (Ниц-
ше, в письме из психиатрической лечебницы).
** И жизнь моя промелькнула, золотистая искорка природного света
(фр-)-
генРШ1Л0р-
время мбийц
439
не взволнует и не озарит. Звезде подобный, он чересчур при-
близился к орбите Земли. Ему мало было сверкать над Землею,
его роковым образом влекло к собственному отражению в
мертвом зеркале жизни. Он хотел обратить свой свет в луче-
зарную силу; такое дается только падением. Эта ошибка — на
Востоке ее не считают грехом, объясняя неведением, — под-
черкивает смешение двух сфер: искусства и жизни, в котором
запутались люди девятнадцатого века. Все величайшие умы
современности стремились как бы размагнититься, чтобы не
притягивать молнии. Тем не менее всех уничтожил Юпите-
ров гнев. Они походили на изобретателей, открывших элект-
ричество, но понятия не имевших об изоляции. Всем суще-
ством они готовы были воспринять новую, рвущуюся к ним
энергию, но их эксперименты вели к катастрофе.
Все эти люди, включая Рембо, были изобретателями,
законодателями, воинами, пророками. Они случайно оказались
поэтами. Избыток таланта, да и столетие, не готовое к их появ-
лению, — все вкупе создавало атмосферу крушения и безысход-
ности. По глубинной сути своей они были узурпаторами, и стра-
дания, уготованные им судьбою, напоминают участь главных
героев древнегреческих драм. Их преследовали и разили на-
смерть фурии, которые на современном языке называются по-
мешательством. Такую цену платит человек за попытку жить
по новому уставу еще до того, как надежно воцарятся новые
боги. Разумеется, боги эти всегда являются проекцией внутрен-
них сил экзальтированной личности. Они составляют магичес-
кий элемент всего сущего; они опьяняют и слепят, потому что
разрывают ту тьму, из которой сами же и являются к нам. Ис-
пив до дна чашу горького опыта, Бодлер выразил это так: «Еп
effet il est defendu a 1’homme, sous peine de decheance et de mort
intellectuelle, de deranger les conditions primordiales de son
existence et de rompre 1’equilibre de ses facultes avec les milieux ou
elles sont destinees a se mouvoir, de deranger son destin pour у
substituer une fatalite d’un genre nouveau...»*
* В самом деле, человеку запрещено под страхом вырождения и ду-
ховной смерти нарушать первоначальные условия своего существования и
подрывать равновесие своих способностей и тех сфер, в которых им пред-
назначено развиваться, запрещено вмешиваться в свою судьбу с целью заме-
нить ее фатальностью другого порядка... (фр.)
Г0НРкМИ/1/1гр-
де£МЙЛ1БИЙ11
449
Короче говоря, мечтателю следует довольствоваться
мечтами, раз он убежден, что «воображение материально». В
том и состоит назначение поэта, высочайшее назначение, по-
скольку оно подводит его к непознанному — к пределам твор-
чества. Истинные мастера неподвластны чарам творчества;
они работают в чистом, белом свете бытия. Со становлением
они покончили; они проникли в самую сердцевину сущего, пол-
ностью реализовав себя в своей человеческой ипостаси, те-
перь они испускают сияние своего божественного естества.
Они преобразили себя до такой степени, что им остается лишь
излучать божественность.
Избранные, в силу своей искушенности, чувствуют себя
свободно везде. Им ведом ад, но они не знают, где он, даже и в
земной юдоли. Они пребывают в переходном состоянии меж-
ду двумя воплощениями, именно в этом и черпая наслаждение.
Однако вольные души, рожденные не в свое время, не в свою
фазу, испытывают жестокие муки и воспринимают свое пере-
ходное состояние как истинный ад. Таким был и Рембо. Смер-
тельная скука, изводившая его, отражала тот вакуум, в котором
он существовал, — не важно, сам он его сотворил или нет. В этой
связи одно представляется неоспоримым: он не мог с пользой
применить свои силы. Это, разумеется, только часть правды,
но это именно та ее сторона, которая и занимает человека куль-
турного. Так сказать, правда истории. А историю мы всё более
склонны отождествлять с судьбой человека.
Время от времени из тайных глубин реки жизни взмы-
вают великие души в человеческом облике; подобно сигналь-
ным огням семафоров в ночи, они предупреждают: впереди
опасность. Однако напрасно взывают они к тем «брошенным
локомотивам с еще горящими топками» (ложные духи века),
«которые продолжают двигаться по рельсам лишь в силу инер-
ции». Культура же этих великих душ, говорил Рембо, чьим ху-
дожественным образом я здесь пользуюсь, выросла из трагедий-
ных событий. Именно атмосферой аварии, катастрофы про-
питано их творчество; именно здесь ключ к пониманию их
исторической роли. Демонические фигуры, одержимые, ибо
они полны неподвластной им страсти, — это дозорные, явля-
ющиеся неведомо откуда в самые непроглядные ночные часы.
Но их голосу никто не внемлет.
----------времяавийц---------------------44+
Трясина западной культуры уже ждет сошедшие с рель-
сов train de luxe*, где сидят-посиживают наши напыщенные
деятели, беспечно твердя свои избитые афоризмы; Рембо ярко
описал эти поезда. «Я теперь вижу, что все мои неурядицы —
оттого, что я не сразу понял, что принадлежим мы Западному
Миру. Уж эти Западные болота!» И тут же добавляет: «Non que
je croie la lumiere alteree, la forte extenuee, le mouvement
egare...»** (Как можно заметить, он отнюдь не профан в исто-
рии.) И, не переводя дыхания, словно ему испокон веку изве-
стна его судьба, говорит: «L’esprit est autorite, il veut queje sois
en Occident»***.
Находясь в преисподней, он то и дело замечает, будто
во сне: «C’est la vie encore!»**** Да, в самом деле, будьте увере-
ны — жизнь. Только это вторая сторона медали. А он, владея
истиной, в какую бы парадоксальную форму он ее ни облекал,
— он вынужден мириться с такой жизнью, вынужден досмот-
реть ее до конца. Другой у него не будет... Он сам ее выбрал
еще в том мире. Все особенности его характера определены
уже при рождении; в них-то и заложена неповторимость его
судьбы, его терзаний. Ему суждено страдать не только потому,
что того пожелали его родители, не только потому, что век
требовал от него страданий; ему суждено страдать из-за того
пути, который избрало человечество в своем духовном разви-
тии. Ему суждено страдать именно потому, что дух человечес-
кий мается в родовых корчах. Ему суждено страдать так, как
страдает зерно, упавшее на тощую землю.
В свете этих соображений зададимся вопросом: поче-
му вторая половина его жизни представляется более таин-
ственной и загадочной, чем первая? Разве судьба человека не
определена его характером? Мы становимся тем, что мы есть
изначально, а если нет, то всё тогда лишь игра случая. Неожи-
данные rencontres*****, странные причуды судьбы полны высо-
* Экспрессы (фр.).
** Не то чтобы свет для меня померк, облик мира исказился или все
вокруг пошло наперекосяк, но все же... (Перевод Ю.Стефанова.)
*** Мой дух-повелитель хочет, чтобы я остался на Западе. (Перевод
Ю. Стефанова.)
**** Это все еще жизнь! (фр.)
***** Встречи (фр.).
гсгнр141,..............ВРСМЯ МБИЙЦ____________________/1/10
г!У1И/1/10р П__т2_
кого смысла. Человек всегда соответствует самому себе, даже
когда в какой-то непредвиденный миг, прожив во всех отно-
шениях похвальную жизнь, внезапно совершает страшное пре-
ступление. Ведь нередко именно человек с безупречной репу-
тацией совершает отвратительное преступление.
Рембо постоянно заостряет внимание на своих отри-
цательных чертах. Он, в сущности, подчеркивает их. Выше,
называя вторую половину его жизни Голгофой, я имел в виду,
что он дал волю своим порывам. Его распинают не за его ис-
ключительные качества — они-то помогли бы ему снести лю-
бые муки, — но за то, что он дает волю инстинктам. Для Рембо
эта уступка равна отречению; своенравные кони мчат куда взду-
мается. Сколько теперь уйдет сил, чтобы выбраться на вер-
ную дорогу! Трудно даже себе представить. Порою кажется,
что он не столько «другой», сколько неприкаянный. Поэт в нем
еще проявится, хотя бы в причудливом рисунке его беспоря-
дочных скитаний. Только посмотрите, в какие места он по-
зволяет себя затащить! Он побывал почти во всех европейс-
ких портах, направляясь то туда, то сюда — на Кипр, в Норве-
гию, Египет, на Яву, в Аравию, в Абиссинию. Вспомните его
занятия, его научные изыскания, его сентенции! На всем пе-
чать необычности. Его поступки столь же дерзки и непредс-
казуемы, что и полеты его поэтической фантазии. Жизнь его
отнюдь не прозаична, какой бы тягостной и скучной она ему
ни казалась... По мнению мелкого чиновника в его конторе,
он всегда был в гуще жизни. Что и говорить, немало добропо-
рядочных обывателей, не говоря уж о поэтах, отдали бы руку
или ногу за одну лишь возможность повторить полную при-
ключений жизнь Рембо. Психиатр, вероятно, назовет эту жаж-
ду странствий какой-нибудь «двигательной паранойей», — зато
домоседу в ней видится сплошное блаженство. Впрочем, фран-
цузу, возделывающему свой сад, она представлялась, разуме-
ется, сплошным безумием. Оно, должно быть, вселяло ужас,
это tour de monde* на голодный желудок. Оно, вероятно, по-
казалось еще более безумным, более ужасающим, когда выяс-
нилось, что он неоднократно болел дизентерией, оттого что
постоянно носил пояс, в котором было зашито 40 000 фран-
* Кругосветное путешествие {фр.}.
----------время убийц--------------------445
ков золотом. Что бы он ни делал, все было странно, причуд-
ливо, inoui**. У него не маршрут, а непрерывная фантасмаго-
рия. Да, без сомнения, и в ней есть страстные, исполненные
воображения фрагменты, которые так восхищают нас в его
сочинениях. Но есть в нем еще и холодность, она проявля-
лась и в поведении Рембо-поэта. Даже в его поэзии чувствует-
ся этот холодный огонь, свет без тепла. Им его одарила мать,
раздув это пламя своим отношением к сыну. Для нее он всегда
был непредсказуем, мрачная насмешка безлюбого брака. Как
ни старается он сойти с родительской орбиты — она вновь,
словно магнит, притягивает его. Он может освободиться от
притязаний литературного мира, но от матери — никогда.
Она — черная звезда, фатально притягивающая его. Почему
он не выбросил ее из памяти, как других? Очевидно, она свя-
зывает его с прошлым, от которого он не в силах отказаться.
Она, собственно, и становится прошлым. Его отец тоже, види-
мо, питал страсть к путешествиям, и в конце концов, когда
родился Рембо, он ушел и пропал навсегда. Но сын, как бы
далеко ни забредал, не способен на такой разрыв; он занима-
ет место отца, с которым себя отождествляет, и, подобно отцу,
он длит и усугубляет несчастие матери. Вот он и уходит прочь.
Скитается там и сям и наконец попадает в страну пастухов,
«где предаются мечтам зебу, скрывшись в траве по самый под-
грудок». Здесь он тоже наверняка предается мечтам, но вос-
хитительным или горьким — мы не знаем. Он их более не за-
писывает; он оставляет нам лишь заметки на полях: указания,
просьбы, требования, жалобы. Достиг ли он той стадии, ког-
да уже не нужно записывать мечты? Заменило ли их прямое
действие? Эти вопросы будут задаваться вечно. Несомненно
одно: радости он не знал. Он был по-прежнему одержим, по-
прежнему гоним. Он оставляет творчество не для того, что-
бы наслаждаться светом. Он полон энергии, но это не энер-
гия тела, «чей центр тяжести пребывает в покое»**.
В чем же тогда загадка? Уж конечно, не во внешнем
поведении, ибо даже в своих чудачествах он вполне поел ед о-
’ Неслыханно (фр.).
’’«Теперь главная трудность в том, чтобы избавиться от меня», —
писал Ницше из психиатрической лечебницы. Подпись: «Распятый».
ГЙНРШтер--------------ВРЕМЯ МБИЙЦ--------------------444
вателен. Даже когда он однажды возмечтал о сыне, о сыне,
который, возможно, станет инженером (sic!), нам понятен ход
его мыслей. Что и говорить, сама идея достаточно
bouleversante*, но и ее можно принять. Разве не готовы мы,
его стараниями, ждать от него Бог знает чего? Разве он не
человек, как мы? Разве он не имеет права потешить себя таки-
ми понятиями, как брак, отцовство и тому подобное? Это поэт,
который может пойти охотиться на слонов. Который посы-
лает свои сочинения в «Теоретический и практический учеб-
ник географических исследований», выходящий на родине;
поэт, который мечтает представить в Географическое обще-
ство доклад о племенах галла141; что уж такого поразительно-
го в том, что он жаждет жениться на белой женщине и иметь
ребенка себе по сердцу? Многие удивляются, что он пристой-
но обходился со своей любовницей-абиссинкой. А почему нет,
скажите на милость? Так ли уж это странно, что он вежлив,
внимателен, даже заботлив... что он время от времени совер-
шает маленькие добрые дела, как он сам выражается? Вспом-
ним монолог Шейлока!
Нет, если что и трудно понять, если что и застревает
костью в горле, так это его отречение от искусства. Здесь-то и
появляется мсье Ту-ле-монд**. Вот в чем crime*** поэта, как мы
любим выражаться. Все его недостатки, пороки, все его край-
ности можно извинить — но этого мы ему не спустим. Такое
непростительное оскорбление, n’est-ce-pas****? Как же мы тут
себя выдаем! А ведь всем нам так хочется иногда убежать, прав-
да? Надоело до чертиков, тошнит от всего вокруг, но мы тор-
чим на месте, как приклеенные. Торчим, потому что на дру-
гое не хватает смелости и воображения. Вовсе не из чувства
солидарности сидим мы на одном месте. О, нет! Солидар-
ность — это миф, по крайней мере в наш век. Солидарность —
это для рабов, которые ждут, пока мир не превратится в одну
огромную волчью стаю... вот тогда они набросятся все, друж-
но, будут распарывать и рвать зубами, словно лютые звери.
’Ошеломительная (фр.).
” От франц, tout le monde — все, все общество (примеч. перев.).
’’’Преступление (фр.).
”” Не так ли? (фр.)
генР^и,тер------------время убийц-------------------445
Рембо был одинокий волк. Тем не менее он не пытался улиз-
нуть, поджав хвост, через заднюю дверь. Отнюдь нет. Он по-
казал нос Парнасу — а еще и судьям, священникам, учителям,
критикам, надсмотрщикам, толстосумам и шарлатанам, состав-
ляющим наше изысканно культурное общество. (Не тешьте
себя, полагая, будто его век был хоть чем-то хуже нашего! Ни
на минуту не заблуждайтесь, будто эти скряги, маньяки и гие-
ны, эти плуты всех размеров и мастей уже вымерли! Вам тоже
не миновать с ними столкнуться!) Он презирал ничтожные
удовольствия, которых жаждет большинство из нас. Он видел
кругом отвратительную кутерьму, а остаться в истории еще
одной загадочной закорючкой для него не имело смысла. Он
хотел жить, хотел большего пространства, большей свободы:
он хотел выразить себя, не важно как. Вот он и сказал: «Да
пошли вы! Пошли вы все на!...» После чего расстегнул ширинку
и оросил все вокруг — причем с изрядной высоты, как заме-
тил однажды Селин. А это, дорогие рабы жизни, ведь и впрямь
непростительно, правда? В этом-то и состоит преступление, не
так ли? Отлично, давайте огласим приговор: «Рембо, вы при-
знаны виновным. На глазах почтенной публики вам аккурат-
но отрубят голову во имя недовольных художников цивилизо-
ванного мира». В этот миг, представляя себе то ликование, с
которым толпа всегда торопится к гильотине, особенно если
там «выдающаяся» жертва, я вспоминаю слова «Посторонне-
го» из романа Камю — и понимаю, что значит быть чужаком.
Procureur* только что обратился с риторическим вопросом к
публике, присутствующей на суде над этим «чудовищем»: «A-t-
il seulement exprime des regrets? Jamais, messieurs. Pas une seule
foit au cours de 1’instruction cet homme n’a paru emu de son
abominable forfait»**. (Настоящее преступление именно в
этом, заметьте... вовсе не в том, что, собственно, совершено.)
И тут, в этом месте, жертва продолжает свой внутренний мо-
нолог: «...А се moment, il s’est tourne vers moi et m’a designe du
doigt en continuant a m’accabler sans qu’en realiteje comprenne
‘ Прокурор (фр.).
’* Раскаивается ли он по крайней мере? Ничуть не бывало! За все вре-
мя, пока шло следствие, этот человек ни разу не обнаружил, что хоть сколь-
ко-нибудь удручен своим гнусным злодеянием. (Перевод Н.Галъ.)
---------аимоийц---------------------446
bien pourquoi. Sans doute je ne pouvais pas m’empecher de
reconnaitre qu’il avait raison. Je ne regrettais pas beaucoup mon
acte. Mais tant d’acharnements m’etonnait. J’aurais voulu essayer
de lui expliquer cordialement, presque avec affection, que je
n’avais jamais pu regretter vraiment quelque chose. J’etais toujours
pris par ce qui allait arriver, par aujourd’hui ou par demain. Mais
naturellement, dans 1’etat ou Гоп m’avait mis,je ne pouvais parler
a personne sur ce ton. Je n’avais pas le droit de me montrer
affectueux, d’avoir de la bonne volonte. Et j’ai essaye d’ecouter
encore parce que le procureur s’est mis a parler de mon ame»*.
В главе «Творчество поэта» из книги «Клоуны и анге-
лы» Уоллес Фаули142 отмечает необыкновенное своеобразие,
уникальность натуры Рембо; в этой уникальности, на мой
взгляд, — источник героизма поэта. «Гений, — пишет Фаули, —
одновременно и хозяин молчания, и его раб. Поэт существует
не только в словах, под которыми ставит свое имя, но также и в
нетронутой белизне страницы. Честность поэта — в его чисто-
те, и Рембо прожил жизнь восхитительно чистым человеком».
Любопытно отметить то, как сам Рембо использует
слово «чистый». «Les criminels degoutent comme des chatres;
moi, je suis intact, et да m’est egal»**. На его взгляд, хозяин и
раб, судья и преступник, бунтарь и соглашатель идут под од-
ним ярмом; это и есть их Ад — идти в одной упряжке друг с
другом, пребывая в заблуждении, будто на самом деле они со-
вершенно разные. Он хочет сказать, что поэт испытывает
нечто сходное. Он тоже связан; дух его не свободен, вообра-
*Тут он повернулся ко мне и, показывая на меня пальцем, разразил-
ся новыми нападками, а почему — право, толком нельзя было понять. Конеч-
но, я не мог не признать, что он отчасти прав. Да, я не слишком жалел о
сделанном. Но странно, что он обрушивался на меня с такой яростью. Я охот-
но попробовал бы ему объяснить, вполне доброжелательно и даже дружес-
ки, что никогда я не умел по-настоящему о чем-либо сожалеть. Меня всегда
занимает то, что впереди, сегодняшний и завтрашний день. Но, разумеется,
когда тебя посадили на скамью подсудимых, уже ни с кем нельзя говорить в
таком тоне. Я больше не имел права разговаривать по-дружески, доброжела-
тельно. И я опять постарался прислушаться, потому что прокурор стал рас-
суждать о моей душе. (Перевод Н.Галъ.)
” Преступники внушают мне отвращение так же, как и скопцы; но
тут я чист, и мне это все равно (фр.).
гвн^Чиилл0р-
БРЕМЯ МБИЙЦ
447
жение не может вольно воспарить. Потому-то Рембо и отка-
зывается от бунта — он предпочитает отречься. И тем, сам того
не предполагая, избирает вернейший способ дать почувство-
ать свое влияние. Храня нерушимое молчание, он тем острее
заставляет ощутить свое присутствие. Это очень напоминает
методы мудрецов*. Его молчание впечатляет больше канона-
ды. Вместо того, чтобы стать еще одним голосом, поэт стано-
вится гласом — гласом молчания.
Пока ты живешь в мире и являешься его частицей,
скажи все, что есть у тебя за душой, а потом заткнись навсег-
да! Но уж не сдавайся, не гнись! Расплата. Отвержение. Само-
отвержение, поскольку мир ты уже отверг. Такая ли уж это
страшная судьба? Да, если ты жаждешь лишь сияния славы.
Но есть, должно быть, и такие, кто царит в молчании и во
мраке. Все в мире двойственно, как в духовной, так и в физи-
ческой сферах. Зло занимает столь же важное место, что и
добро, тьма не уступает свету. Тень и материя нераздельны.
Однако для праведника сумеречный мир непригоден для оби-
тания, ибо он есть царство беспорядка. Именно здесь Ницше
поместил падших богов. В этом царстве не узнать ни Бога, ни
Сатаны. Это долина смерти, которую пересекает душа, туск-
лый промежуток, когда человек утрачивает связь с космосом.
Это еще и «время убийц». Люди более не трепещут в востор-
ге; их корежит и сводит от зависти и злобы. У них нет брони
истинной веры, они не способны воспарить духом; не воспри-
нимая напряжения борьбы двух противоположных начал, они
лишь откликаются на события. Средневековый человек при-
зывал Князя Тьмы и добросовестно платил дань силам зла, как
свидетельствует история, запечатленная в камне и на бумаге.
Но человек Средневековья также признавал и почитал Бога.
Поэтому он жил полнокровной и богатой жизнью, всей гам-
мой красок. Напротив, жизнь современного человека бледна
и пуста. Изведанные им ужасы превосходят все, с чем сталки-
вались люди предыдущих эпох, ибо он живет в нереальном
мире. В окружении призраков. Он даже лишен возможности
испытать радость освобождения, доступную рабам Древнего
мира. Он стал жертвой собственной внутренней пустоты; его
* Разве не того же добивался Лао-Цзы?
---------аммаяБийц--------------------443
терзания — это муки бесплодия. Амьель, досконально познав-
ший ту эпоху и тоже павший ее «жертвой», описал «бесплод-
ность гения»143. Это самое пугающее словосочетание, доступ-
ное человеку. Оно означает, что конец недалек...
Говоря о конце, не могу не напомнить слова Амьеля, в
которых он выразил свое отвращение к стилю Тэна: «Он во-
обще не возбуждает никаких чувств; это просто средство со-
общения. Нечто подобное, полагаю, и составит литературу
будущего — литературу al’americaine*, совершенно иную, чем
греческое искусство, и подсовывающую нам алгебру вместо
жизни, формулу вместо образа, восторги плавильного тигля
вместо божественного безумия Аполлона. Холодный взгляд
придет на смену радости размышления, и мы станем свидете-
лями конца поэзии; содрав с нее кожу, ее препарирует наука».
В случае самоубийства нас не занимает, как умирал не-
счастный, быстро или мучительно долго, сильно он страдал
или не очень. Для нас важно само действие, ибо тут мы вдруг
вынуждены осознать, что быть или не быть — это действие (а
не непереходный глагол!), которое делает существование и
смерть синонимами. Акт самоубийства всегда производит
взрывной эффект; он потрясает нас, и благодаря этому шоку
мы на мгновение осознаем себя и окружающее. Он заставляет
нас понять, что мы слепы и мертвы. Как же характерно для на-
шего больного мира, что закон взирает на такие покушения с
лицемерной суровостью! Мы не желаем, чтобы нам напомина-
ли о недоделанном нами; мы сжимаемся при мысли, что с того
света перст ускользнувшего будет вечно указывать на нас.
Рембо был живым самоубийцей. Тем невыносимей для
нас! Из соображений приличия он мог бы покончить счеты с
жизнью в девятнадцать лет, но нет, он все тянул и тянул и, по
прихоти растратив жизнь впустую, сделал нас свидетелями
живой смерти, которой мы сами себя обрекаем. Он насмехал-
ся над своим величием, давая нам возможность вволю бранить
наши собственные жалкие потуги. Он вкалывал, как после-
дний негр, чтобы мы могли упиваться рабским существовани-
ем, которое избрали себе сами. Все качества, проявленные им
за восемнадцать лет борьбы с жизнью, — это именно те свой-
’ На американский лад (фр.).
ВРЕМЯУБИЙЦ
449
ства, которые, как мы сегодня выражаемся, содействуют «ус-
пеху». В том, что он превратил успех в такое горькое пораже-
ние, и заключалось его торжество. Требовалась дьявольская
смелость (пусть и неосознанная), дабы наглядно доказать это.
Жалея самоубийцу, мы жалеем на самом деле себя за то, что
нам не хватает мужества последовать его примеру. Мы не в
силах стерпеть чересчур многочисленное дезертирство из
наших рядов — это бы нас деморализовало. Мы не хотим, что-
бы жертвы жизни оставались с нами, разделяя наши несчас-
тья. Мы знаем друг друга хорошо, слишком хорошо; мы вну-
шаем друг другу отвращение. Однако продолжаем блюсти по-
шлую вежливость червей. Мы пытаемся соблюдать ее, даже
истребляя друг друга... Что, знакомые слова, правда? Их по-
вторяют нам Лоуренс, Селин, Малакэ144 — и другие. И всех,
кто произносит эти слова, осыпают бранью как вероотступ-
ников, как эскапистов, уходящих от проблем жизни, как крыс,
что бегут с тонущего корабля. (Будто крысы не выказывают
тем самым своего высокого ума!) Но корабль и впрямь тонет,
тут не может быть двух мнений. Об этом пишет Лоуренс в сво-
их письмах военной поры, а потом снова, рассуждая о «Моби
Дике». On va ой Гоп pese*, заявляет Сент-Экзюпери на вдохно-
венных страницах «Pilote de Guerre»**.
Именно к тому мы и идем, никаких сомнений быть не
может. Но где тот Ковчег, который вынесет нас из Потопа?
Из какого материала он будет сделан? Что до избранных, то
они, бесспорно, должны быть скроены совсем из иной мате-
рии, чем люди, создавшие эгпогпмир. Мы подходим к концу, и
конец нас ждет катастрофический. Словесные предостереже-
ния давно уже нас не трогают. Требуются действия, возмож-
но, и самоубийственные, но действия, исполненные смысла.
Жест отречения, совершенный Рембо, был таким дей-
ствием. Он повлиял на литературу. Повлияет ли он на жизнь?
Сомневаюсь. Сомневаюсь, что существует нечто, способное
остановить поток, грозящий нас поглотить. Впрочем, явление
Рембо возымело определенный эффект: тех из нас, кто еще
’ Каждый в конце концов приходит к тому, к чему он тяготеет. (Пере-
вод АЛетеревниковой.) (У Г.Миллера цитата неточная — примеч. перев.).
** «Военного летчика» (фр.).
15 «Книги в моей жизни»
-------вРЕМЯЛБИЙЦ-------------------45Q
способен чувствовать, способен воспринимать будущее, он
преобразил в «стрелы, жаждущие другого брега».
Для человека очень важно уметь отличать смерть от
распада. Человек умирает за что-то, если вообще умирает.
Порядок и гармония, возникшие, как утверждают мифы, из
первобытного хаоса, придают нашей жизни цель, недоступ-
ную нашему пониманию, цель, которой мы, постигнув себя и
мир, приносим себя в жертву. Эта жертва приносится на ал-
тарь творчества. Создаваемое руками и языком — не стоит
ничего; в счет идет лишь то, что мы создаем нашими жизня-
ми. Только став частью творческого акта, мы начинаем жить.
На каждом шагу нам бросает вызов совсем не смерть,
а жизнь. Мы ad nauseam* напочитались любителей мертвечи-
ны; а что же с теми, кто принимает вызов жизни? Как мы чтим
их? От Люцифера до Антихриста полыхает пламень страсти,
которому человек будет поклоняться вечно, покуда он всего
лишь человек; вот этой-то страсти, которая есть жар жизни,
мы и должны противопоставить безмятежное приятие, свой-
ственное посвященным. Нужно пройти сквозь этот пламень,
чтобы познать смерть и объять ее. Сила мятежника — а он и
есть Нечистый — заключена в его непреклонности, но истин-
ная сила заключается в покорности, позволяющей человеку
путем ревностного служения посвятить свою жизнь чему-то
недоступному его разуму. Сила первого ведет к полному отчуж-
дению от мира, то есть к оскоплению, а сила второго ведет к
единению, то есть к вечному плодородию.
Но у страсти всегда свой raison d’etre**, и страсть твор-
ца, превращающая его земную жизнь в Голгофу, достигает
высшего накала в страстях Христа, в ком воплощены всечело-
веческие страдания. Страсть поэта есть результат его вйдения,
его умения разглядеть самую суть и цельность жизни. Стоит
утратить это вйдение — уходит по капле и страсть. В искусст-
ве мы сейчас явно почти исчерпали эту страсть. Хотя мы еще
производим на свет гигантов плодовитости, их творения, слов-
но поваленные надгробия, лежат среди по-прежнему невре-
‘ До отвращения (лат.).
“Смысл существования (фр.).
время чбийц
4S4
гсгнп!л>м .....
1пи/1Л0р
димых шедевров прошлого, возвышающихся как недоступные
вершины. Несмотря на всю свою мощь, общество не способ-
но поддержать художника, если оно глухо к его художествен-
ному прозрению. Уже долгое время наше общество глубоко рав-
нодушно к тому, что жаждет сказать художник. Голос, которо-
му не внемлют, в конце концов замолкает. Анархия общества
ведет к потере голоса у художника. Рембо первым сознатель-
но пошел на это. Его пример нас околдовал. Не станем искать
его последователей среди литераторов нашего времени, луч-
ше поищем их среди безвестных, оставшихся в тени чужой
славы, среди юношей, вынужденных душить свой дар. Посмот-
рим же прежде всего на нашу собственную страну, на Амери-
ку, несущую самый тяжелый урон. Такой новой формой про-
теста мы помогаем уничтожить яйцо. Это вернейший способ
подорвать покачнувшееся здание гнилого общества. Воздей-
ствие протеста сказывается быстрее и ощущается куда доль-
ше, чем опустошение, производимое «летающими крепостя-
ми». Раз поэту не находится места, не находится возможности
участвовать в рождении нового порядка вещей, он подорвет
старый в самой его сердцевине. Это отнюдь не воображаемая
угроза, а самая что ни на есть настоящая. Это — прелюдия к
куда более жуткому, чем в Средние века, танцу смерти.
В современную эпоху творцами были только демони-
ческие фигуры; в них концентрировалась последняя, угасаю-
щая страсть. Они вновь открыли источник жизни, это пир-
шество минувших времен, на котором Рембо пытался вернуть
себе аппетит, но у них были перерезаны линии связи. Люди
более не общаются, вот в чем трагедия нашего времени. Об-
щество давно уже перестало быть общностью; оно распалось
на скопления беспомощных атомов. Того единственного, что
может объединить его — присутствия и почитания Бога, — как
раз и нет.
Когда в ранней юности Рембо выводил мелом на две-
рях храмов «Смерть Богу!», он был на самом деле ближе к Богу,
чем те, кто вершит делами Церкви. Его высокомерие и пре-
небрежительность никогда не предназначались бедным, не-
счастным, истинно набожным; он боролся с узурпаторами и фа-
рисеями, боролся с ложью, самодовольством, лицемерием — со
всем, что разрушает жизнь. Он хотел, чтобы земля вновь ста-
15*
---------вРЕмамийц-------------------4S2
ла Раем, каким была когда-то, каким она и теперь остается под
пеленой иллюзий и заблуждений. Его нимало не интересовал
призрачный Рай, расположенный в мифическом потусторон-
нем мире. Нет, ему подавай его здесь и сейчас, во плоти, и
люди этого Рая — члены единого великого сообщества, пол-
ного жаркой жизни, — вот как представлял он себе Рождество
на Земле.
«On meurt pour cela dont on peut vivre»*. Слова эти не
его, но смысл — его. Смерть — в разъединении, в жизни по-
рознь. Она не означает всего лишь прекращения бытия.
Жизнь, не имеющая смысла здесь, на земле, не обретет его и
на том свете. Рембо, по-моему, это ясно понимал. Он отказал-
ся от борьбы на одном уровне, чтобы возобновить ее на дру-
гом. Его отречение это подтверждает. Он осознал, что только
в молчании и мраке можно возродить то, что составляет суть
искусства. Он до конца следовал собственным внутренним
законам, вдребезги разбивая все формы, включая и собствен-
ную. В самом начале жизненного пути он понял то, что другие
понимают в лучшем случае к концу жизни: священное слово
утратило весомость. Он осознал, что яд культуры превратил
красоту и истину в искусную уловку и обман. Он сажает Красо-
ту себе на колени и обнаруживает, что она горчит. Он покида-
ет ее. Только так он еще и может почтить ее. О чем же он сно-
ва твердит в пучине Ада? «Des erreurs qu’on me souffle: magies,
faux parfums, musique puerile»**. (Вот самая для меня неотвяз-
ная, загадочная строка в «Сезоне».) Когда он хвастался, что
обладает всеми талантами, он хотел сказать — на этом ложном
уровне! Или — с «лживой маской культуры». В той сфере, где
он, безусловно, ощущал себя мастером. Но ведь здесь правит
Mamser***, здесь смешались все понятия. Здесь все имеет рав-
ную цену и, следовательно, никакой цены вообще. Хотите,
чтобы я посвистел? Хотите danse de ventre****? — Пожалуйста!
Может, еще чего душа желает? Только назовите!
’Умираешь ради того, чем ты только и можешь жить (фр.).
’’ Хватит с меня всех этих лживых нашептываний, всех этих чар, со-
мнительных ароматов, ребяческой музычки. (Перевод Ю.Стефанова.)
"’Ублюдок (нем. жаре.).
**** Танец живота (фр.).
--------ВРЕМЯ УБИЙЦ---------------
Все, что Рембо выразил в своих сочинениях, подтвер-
ждает истину: «Мы живем не в гуще фактов, но в гуще глубин-
ных смыслов и символов». Тайна, присущая его творчеству,
пронизывает и его жизнь. Мы не можем объяснить его поступ-
ки, мы можем лишь позволить им раскрыть то, что мы жаж-
дем узнать. Для самого себя он был не меньшей загадкой, чем
для других, и был озадачен собственными высказываниями в
той же мере, что и последующей своей мирской жизнью. Он
устремлялся во внешний мир, словно в прибежище. Прибе-
жище от чего? Быть может, от ужаса непонимания. Он похож
на святого наоборот. Сначала ему был свет, а уж потом — зна-
ние и греховный опыт. Грех — загадка для него; он должен при-
мерить его на себя, подобно кающимся грешникам минувших
времен, надевавшим власяницу.
Он бежал прочь, говорим мы. Но, быть может, он бе-
жал к чему-то. Теперь очевидно, что, избежав одного вида бе-
зумия, он пал жертвой другого. Он опять и опять устремляет-
ся к выходу и протискивается вон, будто несчастный, пытаю-
щийся содрать с себя смирительную рубашку. Едва удается
отвести одну трагедию, как на него уже надвигается следую-
щая. Он — человек меченый. «Они» преследуют его по пятам.
Взлеты его поэтической фантазии напоминают собою виде-
ния впавшего в транс человека; эти взлеты находили потом
своеобразное отражение в тех внешне необъяснимых поры-
вах, которые заставляли его бросаться очертя голову из одно-
го конца света в другой. Как часто его приносят назад раздав-
ленным, уничтоженным! Он отлеживается ровно столько,
сколько требуется для ремонта, — словно крейсер или даль-
ний бомбардировщик. И снова готов к боевым действиям.
Жжжж! И он взмывает вверх, к солнцу. Он ищет света и чело-
веческого тепла. На озарения ушла, по-видимому, вся его при-
родная теплота; теперь кровь его леденеет. Но чем дальше он
летит, тем сильнее сгущается мрак. Земля окутана кровью и
дымом. Ледяные вершины сдвигаются к центру.
Такова уж, видимо, его судьба; иметь крылья и быть
прикованным к земле. Он напрягает все силы, будто хочет доб-
раться до самых дальних звезд, но в итоге лишь барахтается в
трясине. И впрямь, чем сильнее он машет крыльями, тем глуб-
же погрязает в земле. Огонь и воздух сражаются в нем с водой
'“₽‘Щгер-------------вишшийц----------------------454
и землей. Он — орел, прикованный к скале. Мелочь пернатая
— вот кто выклевывает его сердце.
Его время еще не пришло. Слишком рано оно возник-
ло, это видение Рождества на Земле! Слишком преждевремен-
на надежда покончить с ложными богами, грубыми суеверия-
ми, с дешевыми снадобьями от всех бед и зол. Этой планете
предстоит еще долгий мучительный путь, прежде чем она вой-
дет в ясный свет зари. Слово «заря» беременно Артюром Рем-
бо... В глубине души он, кажется, все понимал. Никогда не
нужно толковать его огромную тягу к свободе — тягу обречен-
ного! — как жажду собственного, личного спасения*. Он гово-
рит за все племя Адамово, которому дана была вечная жизнь,
но оно обменяло ее на познание, то есть смерть. В его язычес-
ком рвении проявляет свой пыл душа, не забывшая своих ис-
токов. Он не стремится вернуться к Природе, а 1а Руссо. От-
нюдь нет. Он ищет милосердия. Если бы он умел веровать, он
бы давно душою отдался вере. Только вот сердце его было па-
рализовано. Диалоги, которые он вел в больнице со своей се-
строю, не только вновь ставят вопрос, всю жизнь державший
его в напряжении, но возобновляют вечный поиск. Она веру-
ет так искренне и безоглядно, отчего же ему этого не дано?
Разве они не одной крови? Он уже не спрашивает, почему она
верит, только — веруешь? Таков последний прыжок, на кото-
рый ему надо собрать все силы. Это прыжок из себя, разрыва-
ние оков. Теперь уже не важно, во что он верит, важно лишь
— верить В одну из смен настроения, характерных для «Сезо-
на в аду», после восторженного порыва, в котором он утверж-
дает, что в нем возродился разум, он понимает, как хорош мир,
и благословляет жизнь, исполненный любви к людям, он го-
ворит: «Се ne sont plus des promesses d’ enfance. Ni 1’espoir
d’echapper a la vieillesse et a la mort. Dieu fait ma force et je loue
Dieu»**. Этот Бог, который и есть сила человека, — не христи-
анский бог и не языческий. Просто Бог. Он доступен всем,
независимо от расы, племени и культуры. Его можно найти
* «Должны же быть существа, похожие на меня!» — писал Лотреамон.
** Все это — теперь уже отнюдь не детские обещания. Давая их, я не
надеюсь бежать от старости и смерти. Бог укрепляет меня, и я славлю Бога.
(Перевод Ю. Стефанова.)
---------ОРЕМПУБИЙЦ------------------455
где угодно и когда угодно, без всяких посредников. Он есть
само Творчество и будет существовать, невзирая на то, верит
человек или нет.
Но чем сильнее в человеке творческое начало, тем
вернее он признает своего Творца. Те, кто упорнее других
сопротивляются ему, лишь неопровержимее свидетельствуют
о Его существовании. Борьба против Него столь же доблест-
на, что и борьба за Него, различие в одном: тот, кто борется
против, стоит спиной к свету. Он сражается с собственной
тенью. И только когда игра теней изнурит его, когда он падет
без сил, тогда лишь свет, скользнув поверх него, откроет ему
то великолепие, которое он прежде принимал за мираж. Имен-
но такое отречение от гордости и себялюбия требуется ото
всех, великих и малых.
Художник получает право называться творцом, толь-
ко когда признает себя всего-навсего орудием. «Автор, творец,
поэт! Такого человека до сих пор еще не было», — витийство-
вал самоуверенный юноша Рембо. Но выразил он глубокую
истину. Человек ничего не создает сам и от себя. Все создает-
ся не случайно, все было известно заранее... и все же свобода
есть. Свобода петь хвалу Господу. Это высшее свершение, дос-
тупное человеку; поступая таким образом, он занимает место
возле своего Создателя. В том его свобода и спасение, посколь-
ку это — единственный способ сказать жизни «да». Бог напи-
сал партитуру, Бог дирижирует оркестром. Роль человека со-
стоит в том, чтобы исполнять музыку своим собственным те-
лом. Божественную музыку, bien entendu*, ибо все иное есть
какофония.
Едва труп переправили морем на родину, как его мать
побежала организовывать похороны. Его иссохшее, искале-
ченное тело, все в следах испытанных мук, во мгновение ока
предается земле. Причем в такой спешке, будто мать избавля-
ется от зачумленного. Небось, и дом окурила, вернувшись с
кладбища, куда они с его сестрой Изабель проследовали за
похоронными дрогами; только они двое и шли за гробом, боль-
ше никого не было. Избавившись наконец от «гения», мадам
Рембо могла теперь спокойно предаться заботам о скоте и уро-
* Само собой разумеется (фр.).
'«но>«.,Ир----------вммаавивц------------------456
жае, ничтожным хлопотам своей ничтожной захолустной
жизни.
Ну и мать! Воплощение глупости, фанатизма, горды-
ни и упрямства. Всякий раз, когда измученный гений уже был
готов приспособиться к своему аду, когда сникал его истер-
занный дух, она была тут как тут, норовя пнуть его побольнее
или посыпать соль на раны. Именно она выпихнула его в мир,
она отталкивала его, предавала, преследовала. Она лишила его
даже той привилегии, которой дорожит каждый француз: ра-
дости достойных похорон.
Тело его предали червям, и Рембо возвращается в цар-
ство тьмы, в поисках подлинной матери. В жизни он знал толь-
ко эту ведьму, эту каргу, из чьей утробы выскочил, как поте-
рявшаяся шестеренка от часов. Восстав против ее деспотиз-
ма и глупости, он превратился в отшельника. Его эмоциональ-
ная натура была так искалечена, что он навсегда лишился спо-
собности любить или быть любимым. Он знал лишь одно: как
противопоставлять свою волю чужой. В лучшем случае он по-
знал жалость, но не любовь.
В юности он предстает перед нами страстным максима-
листом, фанатиком. Никаких компромиссов. Только volte-face*.
Как революционер он жаждет идеального общества, где затяну-
лась бы рана его отъединенности от других. Это смертельная
рана, от которой ему не оправиться. Он становится поборником
абсолюта, ибо ничто не может перекрыть бездну между действи-
тельным и идеальным, кроме воли к совершенству, которое по-
глотит любую ошибку и ложь. Одно лишь совершенство может
изгладить память о ране, которая глубже, чем река жизни.
Не умея ни приспособиться, ни сблизиться с людьми,
он постоянно в поиске — только чтобы не обнаружить, что
искомое не здесь, нгтам, яеэто, нето. «Не» преследует его во
всем. Его бунт — хоть что-то позитивное в той пустыне отри-
цания, по которой он, спотыкаясь, бредет. Но бунт неплодот-
ворен, он истощает внутренние силы.
Отрицание целиком принадлежит миру живых су-
ществ, с его событиями sans suite**, которые не учат ничему.
‘Крутой поворот, резкая перемена взглядов (фр.).
“Лишенными связи (фр.).
время мбийц
457
Не важно, что у поэта огромный жизненный опыт, все равно
этого опыта никогда не хватит, чтобы придать жизни смысл.
Сорвало руль, сорвало и якорь. Поэт обречен плыть по тече-
нию. А потому корабль, застревающий на каждой отмели, на
каждом рифе, покорно и беспомощно сносящий удары всех
штормов, в конце концов неизбежно развалится, и волны раз-
несут его обломки. Тот, кто желает плыть по жизненному
морю, должен стать штурманом; он должен уметь считаться с
силой и направлением ветра, с приливами и отливами, с зако-
нами и границами. Никакой Колумб законами пренебрегать
не станет. Да и в воображаемый мир Колумб тоже не отпра-
вится. Он открывает Новый Свет случайно. Но случаи эти —
законные плоды отваги. Отвага же родилась не от безрассуд-
ства, а от уверенности в себе.
Тот мир, которого домогался юный Рембо, — мир не-
сбыточный. Поэт наполнил его, обогатил, сделал таинствен-
ным и трепетным, чтобы возместить отсутствие этих досто-
инств у мира, в котором он сам родился. Несбыточный мир —
это мир, в котором даже боги не обитали никогда; это Цар-
ство Сна, которого жаждет младенец, когда ему не дают грудь.
(Здесь-то, быть может, и предаются мечтам зебу и другие не-
обычные животные, усеивающие берега Мертвого моря.) Оч-
нувшись от грез, несбыточного можно добиться только штур-
мом, имя которому — безумие. Возможно, правы те, кто утвер-
ждает: Рембо сошел с этого рокового пути на баррикадах кро-
вавой Коммуны. Нам лишь известно, что вдруг, на самом краю
пропасти, он делает шаг в сторону. Нет, решает он, только не
это\ Он ведет себя как человек, который насквозь видит все
заблуждения и ложь. Он не желает быть простофилей, послуш-
ным орудием в чужих руках. Революция столь же пуста и от-
вратительна, что и беспросветно серая жизнь в послушании
и покорности. Общество есть всего лишь сборище безнадеж-
ных болванов, подлецов и злодеев. С этого времени он не ве-
рит ни во что, кроме самого себя. Если понадобится, он готов
есть собственные нечистоты. И вот он вскоре пускается бе-
жать — начинаются бесцельные скитания, дрейф без руля и без
ветрил. Все то низкое, убогое и жалкое, что он всегда отвергал,
теперь сопровождает его ежеминутно. Это начало падения, и
нет той нити, которая вывела бы его из темного лабиринта.
fW^Hrmp------------ВРЕМЮШИЙЦ-----------------4S8
Единственное признаваемое им спасение — это свобо-
да. А для него свобода есть смерть, как он сам потом убедится.
Никто лучше Рембо не показал, что свобода отдель-
ной личности — мираж. Только личность, одолевшая в себе
раба, познает свободу. Такую свободу надо заслужить. Это по-
степенное освобождение, долгая и тяжкая борьба — изгнание
химер. Химер не уничтожить никогда, ибо призраки реаль-
ны ровно настолько, насколько реальны страхи, порождаю-
щие их. Познать самого себя, как писал когда-то Рембо в зна-
менитом «Письме ясновидца», значит избавиться от обурева-
ющих тебя демонов. Не церковь изобрела страхи, терзающие
ум и душу; не общество создает запреты, которые донимают и
мучают человека. Ниспровергается одна церковь, и воздвига-
ется другая; упраздняется одно общественное устройство, и
возникает другое. Но по-прежнему действуют те же силы, те
же токи. Мятежники создают только новые формы тирании.
Человек как личность страдает от того же, от чего страдают
все люди как члены общества. (Абеляр понял, что в смертных
мучениях даже кролика есть и страдания Господни.)
«Все, чему нас учат, ложно», — заявлял в юности Рем-
бо. Он был прав, совершенно прав. Но ведь наше предназна-
чение на земле в том и состоит, чтобы бороться с ложным уче-
нием, являя миру правду, что в нас заложена. Даже в одиночку
можно совершать чудеса. Но величайшее чудо — добиться вза-
имопонимания, а с ним и единения всех людей. Ключ к этому
действительно Милосердие. Всяческую ложь, вероломство, об-
ман надо пережить и преодолеть сообща. Этот процесс носит
суровое название «жертва».
Когда Рембо отверг внутреннее существование ради
внешнего, он предал себя в руки темных сил, правящих на
земле. Отказавшись выйти за пределы условий, данных ему
от рождения, он обрек себя на застойное существование. Для
него часы и впрямь остановились. С того момента он «убивал
время», говорим мы и, не отдавая себе в том отчета, попадаем
в самую точку. Какую бы бешеную деятельность он ни разви-
вал, его барометр неизменно показывает одно: «скука». А его
энергия лишь подчеркивает полную его отчужденность. Он —
часть той пустоты, через которую он когда-то пытался пере-
бросить легким мостиком радугу совершенства. Рассыпается
---------время убийц-----------------459
вымечтанная им лестница Иакова145, на которой некогда во
множестве стояли глашатаи и посланцы иного мира. Призра-
ки становятся материальными. Собственно говоря, они ста-
новятся даже слишком реальными. Они уже более не плоды
воображения, но овеществленные силы, порожденные дей-
ствительностью, страдающей галлюцинациями. Он вызвал
себе на помощь тех, кто теперь отказывается возвращаться в
породившие их мрачные глубины. Все заемно, все замещает
что-то другое. Он уже более не деятель, он представитель или
даже представитель представителя. В мире воображения у
него была безграничная свобода, в вещественном же мире у
него лишенная содержания власть, лишенное веса имущество.
Теперь он не заседает ни в Совете Господнем, ни в Совете Гос-
под: он запутался в паутине фальшивых Властей и Полномо-
чий. Нет мира душе, нет отдохновения от трудов. Одиноче-
ство и рабство — вот его участь. Армии нужны ружья? Он по-
ставит их — еще и с выгодой для себя. Не важно, какая армия,
чья, — он продаст их любому, кто желает убивать. Убить или
быть убитым — для него все едино. Идет торговля рабами? До
сих пор он торговал кофе, пряностями, страусовыми перья-
ми, мушкетами... Отчего бы не заняться и рабами? Ведь он-то
сам никогда не приказывал людям убивать друг друга, не отда-
вал им повеления стать рабами. Но раз уж так сложилось, он
выжмет из этого все, что можно. Получив чистую прибыль,
совсем немалую, он, возможно, отойдет когда-нибудь отдел и
женится на сироте.
Никакие соображения о сомнительности или нечис-
топлотности сделок не могли остановить его торгового раз-
маха. Какое все это имеет значение? Это ведь уже не его мир.
Безусловно, не его. Этот мир он покинул в знак протеста — и,
однако, вернулся с черного хода. Как всё вокруг знакомо! И вонь
этой pourriture* — слушайте, она явно навевает ностальгию!
Даже этот совершенно особый запах горелого конского мяса —
а может, его собственной шкуры? — так знаком его ноздрям.
И проходят перед его глазами, словно в тусклом зеркале, при-
зраки, населявшие некогда бездну его отвращения. Он в жиз-
ни никому не причинил вреда. Он на это просто не способен.
’Тухлятины (фр.).
----------аммпавийц--------------------460
Он даже старался, где мог, делать добро. Только так. А его всегда
подло обманывали... Неужто теперь его осудят, если он попробу-
ет добыть что-нибудь для себя, хотя бы немного подливки? Она
ведь льется через край — ан не достать. Так рассуждает он с са-
мим собой в абиссинских пустынях. Этакий человек-жираф, бе-
седующий сам с собой в высокой траве на просторах саванны.
Теперь он с полным правом может спросить: «Qu’est mon neant,
aupres de la stupeur qui vous attend?»* Его превосходство состоя-
ло в том, что у него не было сердца. Удивляетесь, что человек
«sans coeur»** — как он, бывало, подписывался — мог целых во-
семнадцать лет страдать от пожиравшей его сердце тоски? Бод-
лер всего-навсего обнажил свое сердце; Рембо же вырвал у себя
из груди и стал сам, не спеша, пожирать его.
И вот мир начинает постепенно напоминать время
Апокалипсиса. Птицы падают с неба и умирают, не долетев
до земли. Дикие звери несутся к морю и погружаются в его
пучины. Вянет трава, гибнет семя. Природа становится бес-
плодной и безобразной, как старый скряга, и небеса отража-
ют пустоту земли. Поэт, охваченный злобой после скачки на
дикой кобылице по озерам дымящегося асфальта, перерезает
ей горло. Напрасно машет он своими неразвившимися кры-
льями. Рушится волшебная опера, и ветер с воем ломает деко-
рации. Кроме разъяренных, древних как мир ведьм, на пусто-
ши никого. Вооруженные страшными загнутыми крючьями,
они, как гарпии, набрасываются на него. Встреча с ними куда
опаснее, чем та воображаемая схватка с его Сатанинским Ве-
личеством. Есть все условия для исполнения адского концер-
та, о котором он когда-то молил.
Est-ce la vie encore? Qui sait? On est la enfin, c’est tout ce
qu’on peut dire. On va ou Гоп pese. Qui. On у va, on у arrive. Et le
bateau coule a pic... ***
Пытаясь совладать co своим демоном (ангелом в ином
обличье), Рембо жил такой жизнью, какою лишь злейший враг
* Что мое небытие по сравнению с отупением духа, ожидающим вас?
(фр-)
** Без сердца, бессердечный (фр.).
***Это все еще жизнь? Кто знает? Наконец он там — вот все, что мож-
но сказать. Каждый приходит к тому, к чему тяготеет. Да. Он стремится туда,
он туда и приходит. И корабль идет ко дну (фр.).
время убийц
464
покарал бы его за дезертирство. То была одновременно и тень,
и реальность его воображаемого мира, возникшего в глуби-
нах его чистой и наивной души. Эта душевная девственность
и лишила его умения приспосабливаться, что, как водится,
повлекло за собой новый вид безумия: жажду полного приспо-
собления, полного подчинения. Так прежний макимализм про-
бился сквозь скорлупу негативизма. Раздвоение на ангельскую
и демоническую ипостаси, которое он не в силах разрешить,
становится постоянным. Единственный выход — растворить-
ся во множестве: не умея быть самим собой, он может стать
бесконечным множеством индивидуальностей. Задолго до
него Якоб Бёме выразил ту же мысль, сказав: «Тот, кто не уми-
рает прежде, чем умрет, обречен на погибель в смертный час».
Эта участь ждет и современного человека: лишенный проч-
ных корней, он не умирает, но распадается на части, как рас-
колотая статуя, растворяется, уходит в небытие.
В непомерном увлечении Рембо земною жизнью есть,
однако, и другая сторона. Его стремление познать истину те-
лом и душой есть жажда того земного Рая, который Блейк на-
зывал Беула146, — та благодать, что испытывает человек, бе-
зоглядно принявший свой Ад и тем самым обретший и свой
Рай. Это и есть Воскресение во плоти. Человек, таким обра-
зом, становится наконец ответственным за собственную судь-
бу. Рембо пытался заново обустроить человека на земле, и толь-
ко на нашей земле. Он отказывался принять бессмертие духа,
порожденного мертвыми телами. Он отказывался признать и
идеальное общество, это скопище без-душных тел, которыми
управляют из политических или экономических центров. По-
разительная энергия, бившая из него всю жизнь, была прояв-
лением творческого начала. Отрицая Отца и Сына, он ведь
не отрицает Святого Духа. Творчество — вот чему он поклоня-
ется, что превозносит. Из этой страсти и возникает «необхо-
димость разрушения», которой его часто попрекают. Но Рем-
бо призывал не к бессмысленному, мстительному разрушению,
а к расчистке земли для новой поросли. Его главная цель —
дать волю духу. Опять же, отказываясь назвать, определить
или очертить истинного Бога, он создает своего рода вакуум,
чтобы дать простор своему представлению о Боге. Рембо ли-
шен пошлости или фамильярности священника, лично знако-
fmPUwp---------------вММЯМБИЙЦ-------------------462
мого с Богом и ежедневно беседующего с Ним. Рембо знал,
что существует высшее общение, общение духа. Он знал, что
это общение — диалог, которого не повторишь всуе; он свер-
шается в полном молчании, благоговении и смирении. Рембо
поэтому гораздо ближе к поклонению, чем к святотатству. Он
с теми, кто в спасении ищет смысла. «Рассудочная песнь анге-
лов» — разве не видна в этом попытка подтолкнуть к немед-
ленному действию? Отсрочка — это песенка дьявола, под зву-
ки которой человеку вводится дурманное снадобье, именуе-
мое «достижимость».
«Как скучно! Что я здесь делаю?» — восклицает Рембо
в одном из писем из Абиссинии. «Что я здесь делаю?» В этом
крике сосредоточена вся тягость земной юдоли. Говоря о дол-
гих годах изгнания, которые Рембо сам себе предсказал в «Се-
зоне», Эджелл Рикуорд147 замечает: «По его мнению, когда вы-
берешься из скорлупы человеческого удела, главное — найти
опору, чтобы выжить в условиях абсолютной чистоты, почти
божественной свободы от иллюзий». Но человеку никогда не
выбраться из этой скорлупы, даже в безумии. Рембо больше
походил на вулкан, который, исчерпав свой запас огня, угаса-
ет навеки. И если ему и удалось выбраться из этой скорлупы,
то лишь для того, чтобы уже в юности пресечь собственную
песнь. Таким он остается и поныне, вечно юным, — своего рода
jeune roi soleil*.
Это нежелание взрослеть, как мы склонны его рассмат-
ривать, обладает каким-то трогательным величием. Взрослеть
ради чего? — вообразим, что он сам себя спрашивает об этом.
Ради зрелости, которая несет с собою порабощение и оскоп-
ление? Он развивался необычайно бурно, однако — цвести?
Цвести означало окончиться гнилью. Он решает умереть бу-
тоном. Это высшее торжество юности. Он, скорее, даст жес-
токо умертвить свои грезы, но только не замарать их. Он спо-
добился увидеть жизнь во всем великолепии и полноте; он не
предает этого образа, став одомашненным гражданином мира.
«Cette ame egaree parmi nous tous»** — вот как он сам неодно-
кратно называет себя.
’Молодой король-солнце (фр.).
** Эта заблудшая душа среди нас (фр.).
“•"PU-..KP---------аммаявийц-------------------465
Одинокий, лишенный друзей и близких, он сколь воз-
можно раздвигает границы юности. Он правит этой импери-
ей, как никогда еще ею не правили, но он опустошает свои
владения, — по крайней мере ту их часть, которая нам извест-
на. Крылья, возносившие его ввысь, гниют вместе с телом в
гробнице кокона, из которого он не желал выходить. Он уми-
рает в им самим сотворенной утробе, нерушимой, однако став-
шей для него преддверием Ада. Такая противоестественность
составляет его особый вклад в сагу об актах отречения. Есть в
этой противоестественности какой-то чудовищный привкус —
непременный в тех случаях, когда «роль судьбы» самочинно
захватывается духом зла. Приостановка развития собственной
жизни (нарциссизм), составляющая еще одну грань общей кар-
тины, ведет к тому, что возникает новый страх, сильнее всех
прежних — страх утратить свою индивидуальность. Эта угро-
за, вечно висевшая над ним, и обрекла его душу на то полное
отчуждение от мира, которого он в свое время и не надеялся
достичь. Грезы обволакивают его, запеленывают и душат: он
превращается в мумию, забальзамированную собственными
вымыслами.
Мне нравится видеть в нем Колумба Юности, раздви-
нувшего пределы этой лишь отчасти исследованной области.
Говорят, юность кончается, когда начинается зрелость. Бес-
смысленное суждение, ибо никогда еще на протяжении исто-
рии человеку не удавалось полностью насладиться юностью
или познать неограниченные возможности зрелого возраста.
Как постичь великолепие и полноту юности, если все силы
уходят на борьбу с ошибками и лживыми догмами родителей
и длинной вереницы предков? Должна ли юность тратить себя
на то, чтобы разомкнуть тиски смерти? Разве главное земное
предназначение молодости — бунтовать, разрушать, убивать?
Разве для того дается молодость, чтобы приносить ее в жерт-
ву? А как же юные мечты? Всегда ли их нужно считать глупы-
ми причудами возраста? Так и будем утверждать, что их насе-
ляют одни лишь химеры? Мечты — это побеги и почки вооб-
ражения; у них тоже есть право на собственную жизнь. По-
пробуйте задушить или исказить юношеские мечты, и вы унич-
тожите их творца. Там, где не было подлинной юности, не-
возможна и подлинная зрелость. Если общество превратилось
ВРЕМЯ УБИЙЦ
464
в скопище изъянов и уродств, разве не повинны в том наши
воспитатели и наставники? Сегодня, как и вчера, юноше, же-
лающему жить своей жизнью, нет приюта, ему негде насладить-
ся своей молодостью; остается лишь уползти в свой кокон и,
закрыв все отверстия, похоронить себя заживо. Представле-
ния о нашей матери-земле как о «яйце, что содержит в себе
все необходимое», претерпело глубокие изменения. Космичес-
кое яйцо содержит протухший желток. Таков современный
взгляд на мать-землю. Психоаналитики установили: отрава
исходит из родимой утробы; да что толку? В свете этого глубо-
комысленного открытия нам разрешается, как я понимаю,
перейти из одного тухлого яйца в другое. Коль скоро мы в это
верим, значит, так оно и есть, но независимо от того, верим
мы в это или не верим, это же чистейший, абсолютный ад. О
Рембо говорят, что он «презирал высшие удовольствия наше-
го мира». Но разве он не заслуживает именно за это нашего
восхищения? К чему пополнять ряды смерти и распада? К чему
взращивать новых чудовищ нигилизма и тщеты? Пусть обще-
ство само избавится от своего разложившегося трупа! Пусть у
нас будет новое небо и новая земля! — в этом был смысл упор-
ного мятежа Рембо.
Подобно Колумбу, Рембо отправился на поиски пути к
Земле Обетованной. Обетованная Земля Юности! В его соб-
ственной злосчастной юности духовной пищей для него была
Библия и книги вроде «Робинзона Крузо», которые обычно
дают детям. Одна из таких книг — он ее особенно любил — на-
зывалась «L’Habitation de Desert»*. Удивительное совпадение:
ребенком он уже оказывается в той пустыне, которая и соста-
вит основное содержание его жизни. Думал ли он в те дале-
кие времена, что, всем чуждый и одинокий, он окажется од-
нажды на пустынном скалистом берегу и простится с цивили-
зацией?
Если кто-либо и умел видеть как правым, так и левым
глазом, то это был Рембо. Я говорю, естественно, о глазах
души. Одним глазом он умел смотреть в вечность, другим —
видеть «время и тварей», как сказано в «Маленькой книге со-
вершенной жизни».
* «Селение в пустыне» (фр.).
ГЙНРШ1шр
ВРЕМЯЧБИЙЦ
46S
«Но эти два глаза человеческой души не могут действо-
вать одновременно, — говорится там. — Если душа смотрит пра-
вым глазом в вечность, тогда левый должен закрываться и не
работать — так, словно он слеп».
Быть может, Рембо закрыл не тот глаз? Как иначе нам
объяснить его амнезию? То второе «я», которое он надевал,
как доспехи, прежде чем вступить в битву со всем миром, —
давало ли оно ему неуязвимость? Даже одетый в броню, слов-
но краб, он не годился для Ада так же, как не годился для Рая.
Нет такого положения, нет такого царства, где он мог бы
осесть; зацепиться он еще может, но твердо поставить ногу —
никогда. Словно преследуемый фуриями, он вынужден посто-
янно метаться из одной крайности в другую.
В определенном отношении он был совершенно не
француз. Но наиболее не-французом он был в своей вечной
молодости. Gauche*, неопытность юности — черты, столь пре-
зираемые французами, сгущены в нем необычайно. Он был у
себя на родине неуместен, как викинг при дворе Людовика
XIV. «Создать новую природу и, соответственно, новое искус-
ство» — вот, как мы уже говорили, две его главные честолюби-
вые мечты. Во Франции его времени подобные идеи были так
же чужды и нелепы, как, например, поклонение каменным
истуканам Полинезии. В письмах из Африки Рембо объяснял,
до какой степени невозможно ему вернуться к жизни евро-
пейца; он признавался, что самый язык Европы стал ему чужд.
И по образу мыслей, и по укладу жизни он был ближе к остро-
ву Пасхи, чем к Лондону, Парижу или Риму. Необузданность
натуры, которую он выказывал с детства, развивалась с года-
ми все сильнее; она чаще проявлялась в его компромиссах и
уступках, нежели в его бунте. Он всегда остается посторон-
ним, ведет игру в одиночку, презирая те правила и условия,
которые вынужден принимать. Он явно горит куда большим
желанием поправить мир, чем завоевать его.
Пока зебу предавались мечтам, он мечтал тоже, може-
те в этом не сомневаться. Но нам эти его мечты неизвестны.
Мы слышим лишь его жалобы и настойчивые просьбы, но не
надежды и молитвы; нам знакомы его презрение и обида, но
* Здесь: неуклюжесть (фр.).
1 1ПИЛ/10р
Время УБИЙЦ
466
не его нежность, не его страсть. Мы видим, что он поглощен
множеством бытовых мелочей, из чего и заключаем, что он
убил в себе мечтателя. Да, вполне вероятно, что он задушил
свои грезы — уж слишком они грандиозны. Вполне возможно
также, что он разыгрывал здравомыслие с ловкостью сверх-
безумца,• не желая угаснуть у сияющих, им же и открытых го-
ризонтов. Что мы, собственно, знаем о его внутренней жизни
в последние годы? Почти ничего. Он ушел в себя. Он выходил
из забытья лишь для того, чтобы издать рык, вой, проклятие.
Наступательности, присущей юности, он противопо-
ставил старческую готовность отступать под напором обстоя-
тельств. Для него между этими состояниями не было проме-
жуточной стадии — кроме мнимой зрелости цивилизованно-
го человека. Промежуточность есть сама по себе область ог-
раничений — малодушных ограничений. Неудивительно, что
святые рисовались ему людьми могучими, а отшельники —
людьми искусства. У них хватало сил жить, отъединившись
от мира, бросая вызов всему, кроме Бога. Они не юлят, не пре-
смыкаются, как некоторые, готовые мириться с любой ложью,
лишь бы не утратить свой драгоценный покой, свою безопас-
ность. Эти же не боялись начать совершенно новую жизнь!
Рембо, однако, вовсе не стремился жить вдали от мира. Он
любил его, как никто другой. Куда бы он ни направлялся, во-
ображение опережало его, открывая перед ним восхититель-
ные просторы, которые, разумеется, всякий раз на поверку
оказывались миражом. Его занимало только неизведанное.
Для него земля была не бесплодным, безжизненным местом,
предназначенным для кающихся страдальцев, чей дух уже от-
летел, но планетой живой, пульсирующей, таинственной, на
которой люди, пойми они это, могли бы жить, как короли.
Христианство превратило ее в отталкивающее зрелище. И ход
прогресса—это гибельный ход. В таком случае — кругом марш!
Начнем сначала, оттуда, где остановился в своем великолепии
Восток! Встань лицом к солнцу, приветствуй все живое, по-
клонись чуду! Он видел, что наука обернулась таким же обма-
ном, как и религия, что национализм — это фарс, патриотизм
— фальшивка, образование — вид проказы, а нравственные
правила — руководство для каннибалов. Каждая острая стре-
ла била точно в яблочко. В остроте зрения или в меткости
'•‘’"РЧНичир---------ВРЕМЯУВИЙЦ-----------------------
никто не мог превзойти этого золотоволосого семнадцатилет-
него юношу с незабудково-синими глазами.
A bas les vieillards! Tout est pourri ici*. Он бьет в упор
направо и налево. Но не успел он их всех поразить, как они
опять стоят у него перед носом. Что толку палить по глиня-
ным голубям, думает он про себя. Нет, разрушение требует
более смертоносного оружия. Но где его взять? В каком арсе-
нале?
Вот здесь-то, видимо, и вступил в игру Дьявол. Можно
себе представить, как тщательно он, обращаясь к поэту, под-
бирал слова... «Продолжай в том же духе и кончишь в дурдо-
ме. Или ты полагаешь, что можно убить мертвецов? Предос-
тавь это мне, мертвецы — моя добыча. К тому же ты еще и не
начал жить. С такими-то талантами — весь мир твой, только
попроси. Твое превосходство в том, что у тебя нет сердца. К
чему же болтаться попусту среди этих смердящих ходячих
трупов?» На что Рембо, вероятно, ответил: «D’accord!»** Еще,
наверное, и гордился, разумник, что не потратил ни единого
лишнего слова. Но, в отличие от Фауста, чьим примером он
вдохновлялся, Рембо забыл спросить о цене. Или, может, ему
так не терпелось, что он не стал выслушивать условия сделки.
Возможно, даже и не заподозрил по наивности, что соверша-
ется сделка. Он ведь всегда был простодушен, даже сбившись с
истинного пути. По простодушию своему он и поверил, что
существует Земля Обетованная, где правит юность. Он в это
верит, даже когда волосы у него начинают седеть. И ферму в
Роше он покидает навсегда вовсе не для того, чтобы умереть
на больничной койке в Марселе, а чтобы вновь отплыть в даль-
ние страны. Он всегда обращен лицом к солнцу. Soleil et chair.
Et a 1’aube c’est les coq d’or qui chante***. В отдалении, будто
вечно недостижимый мираж, les villes splendides****. А в небе
народы земли все шествуют, шествуют. Повсюду волшебные
оперы, его собственная и других людей: одно творение сме-
няет другое, одна хвалебная песнь заглушает другую, беско-
* Долой стариков! Здесь все прогнило (фр.).
** Верно! (фр.)
*** Солнце и плоть. И на заре поет золотой петух (фр.).
**** Сияющие города (фр.).
““РШтшр---------время убийц------------46S
нечное множество поглощается другим множеством. Се n’est
pas le reve d’un hach-ache, c’est le reve d’un voyant*. Так страш-
но, как он, не обманывался, сколько я знаю, никто. Он осме-
лился просить больше других и получил неизмеримо меньше,
чем заслуживал. Подточенные его обидой и отчаянием меч-
ты рассыпались в прах. Но для нас они остаются такими же
чистыми, яркими, как и в день, когда они родились. От всей
той порчи, через которую он прошел, к ним не пристало ни
единого струпа. Все — белое, искрящееся, трепетное, полное
сил, все прошло очистительный пламень. Вряд ли найдется
другой поэт, способный, как Рембо, избрать себе жилищем
лишь этот уязвимый уголок, что именуется сердцем. И пусть
все разбито — в каждом осколке, будь то мысль, жест, посту-
пок или жизнь, мы обнаруживаем гордого Арденнского Прин-
ца. Да пребудет душа его в вечном покое!
* Это не мечта наркомана, это мечта ясновидца (фр.).
кодо
РЕМБО РОДИЛСЯ В СЕРЕДИНЕ ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА,
20 октября 1854 года; считается, что он появился на свет в 6
часов утра. То был век смуты, материализма и «прогресса»,
говорим мы теперь. Век-чистилище во всех значениях этого
слова, чему зловещее свидетельство — творения тех писате-
лей, которые процветали в то время. Одна задругой разража-
лись бесчисленные войны и революции. Только Россия, как
известно, вела в XVIII—ХЕК веках тридцать три войны (глав-
ным образом захватнические). Вскоре после рождения Рем-
бо его отец отбыл на Крымскую войну. Туда же отправился и
Толстой. Вслед за революцией 1848 года, краткой, но имев-
шей важные последствия, идет кровавая Коммуна 1871 года;
считается, что юный Рембо в ней участвовал. В 1848 году мы,
американцы, воюем с Мексикой, с которой мы теперь так дру-
жим, — правда, мексиканцы в последнем не вполне уверены.
Во время этой войны Торо выступает со своей знаменитой
речью о Гражданском Неповиновении, которая в один пре-
красный день войдет составной частью в «Прокламацию об
освобождении рабов»148. Через двенадцать лет начинается
Гражданская война, самая, наверное, кровавая из всех граж-
данских войн — и посмотрите только, чего же мы добились! С
1847 до самой смерти в 1881 году Амьель пишет «Journal
Intime», своего рода вахтенный журнал «больного человека
Европы» (как совершенно напрасно называли в свое время
Турцию). В нем дается глубокий анализ нравственного выбо-
ра, встававшего перед творческими людьми того времени. Уже
одни названия книг, написанных видными писателями XIX
века, говорят о многом. Приведу некоторые из них149. «Болезнь
ко смерти» (Кьеркегор), «Мечты и жизнь» (Жерар де Не-
рваль), «Les Fleurs du Ма1»(Бодлер), «Les Chants de Maldoror»
(Лотреамон), «Рождение трагедии» (Ницше), «La Bete
БРЕМЯ УБИЙЦ
470
Humaine» (Золя), «Голод» (Кнут Гамсун), «Les Lauriers Sont
Coupes» (Дюжарден), «Хлеб и воля» (Кропоткин), «В 2000 году»
(Беллами), «Алиса в стране чудес» (Льюис Кэрролл), «Змей в
раю» (Захер-Мазох), «Les Paradis Artificiels» (Бодлер), «Мерт-
вые души» (Гоголь), «Записки из мертвого дома» (Достоевский),
«Дикая утка» (Ибсен), «Ад» (Стриндберг), «Ад» (Гиссинг), «А
Rebours» (Гюисманс)...
Когда Рембо попросил у приятеля «Фауста» Гёте, это
произведение еще не было в ряду широкоизвестных; оно выш-
ло лет за тридцать до того. Вспомним дату рождения Рембо: 20
октября 1854 года (6.00 утра по западному Сатанинскому вре-
мени). Уже в следующем, 1855, году появляются «Листья тра-
вы», вызвавшие всеобщее осуждение. В 1860-м выходит сочи-
нение Бодлера о les stupefiants*, также всеми осужденное и зап-
рещенное. Между тем уже опубликованы «Моби Дик» (1851) и
«Уолден» Торо (1854). В 1855 году кончает с собой Жерар де
Нерваль, дотянув, как это ни удивительно, до сорока семи лет.
В 1854 году Кьеркегор выводит последние слова истории, в
которой обыгрывается сюжет «Принесенных в жертву». За че-
тыре или пять лет до того как Рембо завершил «Сезон в аду»
(1873), Лотреамон анонимно публикует свое знаменитое бого-
хульское сочинение — еще один «плод незрелой юности», как
мы любим выражаться, лишь бы не принимать всерьез эти ду-
шераздирающие завещания. (Как же много писателей XIX века
издают свои первые произведения без указания своего имени!)
Около 1888 года Ницше заявляет Брандесу150, что может похва-
статься уже тремя читателями: Брандесом, Тэном и Стриндбер-
гом. На следующий год он окончательно сходит с ума и в 1900
году умирает. Счастливчик! С 1893 по 1897 годы Стриндберг
переживает crise**, по выражению французов, который он мас-
терски, со всеми медицинскими подробностями описывает в
«Аде». Перекликается с Рембо и название другой его работы:
«Ключи от Рая». В 1888-м выходит странная книжица Дюжар-
дена, до недавнего времени пребывавшая в забвении. В тот же
год публикуется утопия Эдуарда Беллами. К этому времени дос-
тигает расцвета талант Марка Твена — в 1884 году напечатан
‘Наркотических веществах (фр.).
** Здесь душевный кризис (фр.).
Ш» ЕМЯЛБИЙЦ
47+
«Геккельберри Финн», одновременно с «Наоборот» Гюисман-
са. К осени 1891-го, в год смерти Рембо, Кнут Гамсун уже ведет
дискуссии о «праве темного и загадочного на существование в
литературе». В тот же год появляется «Новая Граб-стрит» Гис-
синга. Любопытный это год для литературы XIX века, год смер-
ти Рембо; им завершается десятилетие, когда перед публикой
предстали несколько писателей, оказавших большое влияние
на литературу XX века. Вот названия некоторых книг, появив-
шихся в 1891 году; книги эти необычны уже тем, что они совер-
шенно между собою не схожи: «Gosta Berling», «Свет погас»,
«Маленький священник», «Портрет Дориана Грея», «Les Cahier
d’Andre Walter», «Le Livre de la Pitie et de la Mort», «Приключе-
ния Шерлока Холмса», «La-Bas», «Плоды просвещения», «Ги-
бель Содома», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», «Sixtine (roman
de la vie cere brale)»...
Столетье каких имен! Позвольте включить еще не-
сколько из тех, кого я не упомянул152... Шелли, Блейк, Стен-
даль, Гегель, Фехнер, Эмерсон, По, Шопенгауэр, Макс Штир-
нер, Малларме, Чехов, Андреев, Верлен, Куперус, Метерлинк,
г-жа Блаватская, Сэмюэл Батлер, Клодель, Унамуно, Конрад,
Бакунин, Шоу, Рильке, Стефан Георге, Мери Бейкер-Эдди, Вер-
харн, Готье, Леон Блуа, Бальзак, Йейтс.
Какая мятежность, какая утрата иллюзий, какая тос-
ка! Ничего, кроме душевного надлома, нервных расстройств,
галлюцинаций и видений. Сотрясаются основы политики,
нравственности, экономики и искусства. Воздух насыщен
предвестиями и пророчествами наступающей катастрофы —
и в XX столетии она- таки наступает! Позади две мировые вой-
ны, а до конца века вполне возможна и третья. Коснулись ли
мы дна? Еще нет. Нравственный кризис XIX века всего лишь
расчистил путь духовному банкротству века двадцатого. Со-
мневаться не приходится, это действительно «время убийц».
Политика стала занятием гангстеров. Народы шествуют в
небе. Но осанны они не возглашают; а те, кто внизу, на земле,
шествуют к очередям за хлебом. C’est — 1’aube exaltee ainsi
qu’un peuple de colombes...*
* Вот он — «рассвет, что всполошен, как стая сизарей...» (фр.) (цита-
та из стихотворения А.Рембо «Пьяный корабль»; перевод Д.Самойлова).
ГРуНр
un etr0 etoilique
В TO ВРЕМЯ, КОГДАЯ ПИСАЛ ЭТО - ДУМАЮ, В 1934 ИЛИ
в 1935 году, Дневник, отрывки из которого мне было позволено про-
читать, состоял, если память мне не изменяет, примерно из трид-
цати томов. Если Анаис Нин продолжала вести его, сейчас в нем
должно быть уже более сотни томов. Очень жаль, что Дневник, по-
видимому, не будет опубликован при жизни автора.
Книга, в которой этот текст был напечатан впервые -
«Макс», - открывала запланированную серию под названием «Сай-
ана» в издательстве «Обелиск-Пресс». Второй должна была выйти
«Черная книга»153 Лоренса Даррелла; третья, «Хаотика» Анаис
Нин, не вышла, так как этому помешала война.
Сейчас - двадцать лет спустя - меня поражает, что мой
издатель Джек Каган в конце концов проникся ко мне достаточным
доверием, чтобы согласиться на выпуск этой недолговечной серии.
Если бы обстоятельства сложились в пользу публикации последую-
щих томов, я, вне всякого сомнения, устроил бы издание нескольких
необычных книжек, а заодно и довел бы до банкротства «Обелиск-
Пресс».
В то время как я пишу эти строки, Анаис Нин приня-
лась за пятидесятый том своего дневника, летопись двадцати-
летней борьбы за самореализацию. Еще молодая женщина, она
в разгар напряженной активной жизни одновременно созда-
вала монументальную исповедь, которая, будучи явленной
миру, займет место рядом с откровениями святого Августина,
Петрония, Абеляра, Руссо, Пруста и других.
Из двадцати лет, в течение которых велись записи,
половина прошла в Америке, половина — в Европе. В дневни-
* Зведное бытие (фр.).
-------U>LCTR«TO1UQ11£--------------
ке полно путешествий; фактически, как и сама жизнь, он не
что иное, как путешествие. Тем не менее эпическое начало
текста уступает метафизическому. Дневник этот отнюдь не
странствие к сердцу тьмы154, как у Конрада с его суровым фа-
тализмом, и не voyage аи bout de la nuit}5\ как у Селина, и даже не
устремление к луне в психологическом смысле слова — как
бегство от действительности. Это по преимуществу мифологи-
ческое путешествие к источнику и первоисточнику жизни — я
бы сказал, астрологическое странствие преображения.
Вряд ли есть необходимость особо подчеркивать важ-
ность подобного произведения для нашего времени. По мере
того как наша эра близится к концу, мы все более и более осоз-
наем поистине огромное значение человеческого документа.
Наша литература, более не способная выражать себя в умира-
ющих формах, превратилась почти исключительно в биогра-
фическую. Художник отказывается от мертвых форм, чтобы
вновь открыть в самом себе вечный источник творчества. Наш
век, напряженно производительный и в то же время совер-
шенно не жизненный и не творческий, одержим страстью к
исследованию загадок личности. Мы инстинктивно обраща-
емся к документам — отрывкам, заметкам, автобиографиям,
дневникам, — которые утоляют нашу жажду в большей жиз-
ненности именно потому, что, избегая иносказательных спо-
собов выражения, свойственных искусству, они, как нам ка-
жется, дают возможность вступить в непосредственный кон-
такт с тем, чего мы ищем. Я говорю «нам кажется», потому
что на самом деле здесь нет кратчайших путей, как мы вооб-
ражаем, ибо самая ясная выразительность, наиболее устойчи-
вая и наиболее эффективная, всегда исходит от искусства.
Даже в самой откровенной исповеди присутствует тот же эл-
липсис искусства. Дневник — это такая же художественная
форма, как роман или пьеса. Дневник просто нуждается в бо-
лее крупном полотне; это сотканный из времени гобелен, ко-
торый в целом и в частностях предъявляет к форме и языку
столь же строгие требования, как и другие литературные жан-
ры. Такая вещь, как «Фауст», на самом деле включает в себя
больше несообразностей, ненужностей и вызывающих недо-
умение загадочных эпизодов, чем, к примеру, дневник Амье-
ля. Первый представляет собой искусственный способ син-
-------IINCTM €TQlUQllf-------------^77
хронизации; второй обладает органическим единством, кото-
рое не в состоянии разрушить даже вмешательство смерти.
Главная забота автора дневника вовсе не забота о прав-
дивости, как это может показаться; во всяком случае, она не
более значительна, нежели забота мыслящего художника о
красоте. Красота и правда суть побочные продукты в поисках
чего-то иного, находящегося за пределами каждого из них. Но
точно так же, как нас впечатляет красота произведения ис-
кусства, впечатляют нас правдивость и искренность дневни-
ка. Когда мы читаем страницы интимного дневника, возника-
ет иллюзия непосредственного соприкосновения с душой его
автора. Это иллюзорное свойство дневника, его, так сказать,
художественное качество, точно так же, как красота — иллю-
зорный элемент признанного произведения искусства. Днев-
ник должно читать иначе, чем роман, но цель у них та же: са-
мореализация. Дневник по самой природе своей привязан к
сегодняшнему дню и органичен, в то время как роман носит
вневременной характер и условен. Мы узнаем больше, или нам
так кажется, непосредственно об авторе дневника, чем об ав-
торе романа. Однако трудно сказать, что мы на самом делеузнз-
ем о том и о другом. Потому что дневник не копия жизни как
таковой, по крайней мере не больше, чем роман. Это сред-
ство выражения, в котором правда преобладает над художе-
ственностью. Но это не есть правда в прямом смысле слова.
По той простой причине, что сама проблема, одержимость,
так сказать, и есть правда. Следовательно, мы обращаемся к
дневнику не ради правды о вещах, а как к выражению борьбы
за освобождение от одержимости правдой.
Именно этот фактор, что важно понять и усвоить,
объясняет уклончивый и однообразный характер любого днев-
ника. Каждый день битва начинается заново; по мере того как
мы вчитываемся в дневник, мы чувствуем, что углубляемся в
загадочный лабиринт, в котором автор дневника все более и
более теряется. Зеркало собственного авторского опыта ста-
новится источником правды, и он в этом источнике довольно
часто тонет. В любом дневнике мы присутствуем при рожде-
нии Нарцисса, а иногда — и при его кончине. Подобная смерть
бывает, как и в жизни, двух родов. В одном случае она ведет к
уничтожению, в другом — к возрождению. В последнем томе
f0H<DL1Wn/ingp
UNCTMCTOIUQIM
478
великого произведения Пруста сущность такого возрождения
великолепно и тщательно разработана в авторском исследо-
вании метафизической природы искусства. Потому что имен-
но в «Обретенном времени» величественная фреска перехо-
дит в другое измерение и таким образом обретает свое истин-
ное символическое значение. Анализ, пронизывающий все
предшествующие тома, в конечном выражении достигает выс-
шей точки в обозрении целого; это почти то же, что и заши-
вание раны. И придает особый смысл тому, что Ницше уже
давно обозначал как «целительную способность искусства».
Исключительно личный элемент нарциссизма растворяется
во всеобщем; кажущаяся бесконечной исповедь возвращает
повествователя в поток человеческой активности через осоз-
нание того, что сама жизнь есть искусство. Это осознание
вызвано, как очень точно отмечает Пруст, подчинением еще
негромкому внутреннему голосу. Это полная противополож-
ность методу Сократа, методу, абсурдность которого Ницше
показал с такой уничтожающей силой. Мания анализа в кон-
це концов ведет к своей противоположности, и страдающий
ею переходит, поднимаясь над своими проблемами, в новую
область действительности. Целительный аспект искусства
тогда, в этом более высоком состоянии сознания, должно рас-
сматривать как религиозный либо метафизический элемент.
Произведение, которое начиналось как некое прибежище и
избавление от ужасов действительности, возвращает автора
в жизнь, но не как человека, к ней приспосабливающегося, а
как того, кто возвышается над ней и способен воссоздавать ее
в соответствии со своими потребностями. Он убеждается, что
пытался убежать не от жизни, но от самого себя и что жизнь,
которая до сих пор казалась непереносимой, была попросту
отображением его фантазий. Справедливо и то, что новая
жизнь тоже отображение собственных фантазий личности,
однако они обогащены отныне сознанием реальной силы; они
исходят не из разобщения, но из объединения. Вся прошлая
жизнь обретает свое место в равновесии и создает жизнен-
ную, устойчивую уравновешенность, которая не может быть
достигнута без боли и страданий. Бесконечное кружение по
клетке, с которым можно сравнить размышления автора, бес-
конечная фреска, которая, кажется, никогда не будет завер-
гянРШтр
un егяе tToiLiQuc
479
шена, беспредельное дробление и анализ в течение круглых
суток, подобны круговращению, которое центробежной си-
лой выбрасывает страдальца из пут его одержимости и осво-
бождает его для ритма и движения жизни, присоединяя к ве-
ликому всемирному потоку, в котором все мы ведем наше су-
ществование.
Книга — это часть жизни, ее проявление, такое же, как
дерево, или лошадь, или звезда. Она подчиняется своему соб-
ственному ритму, своим собственным законам, будь это роман,
пьеса или дневник. Глубокий, потаенный ритм жизни всегда
присутствует в ней — как пульс или сердцебиение. Даже в сто-
ячих на первый взгляд водах дневника существуют течение и
противотечение. Они ощутимы и в произведении в целом, и
в его фрагментах. Рассматриваемая во всей полноте, особен-
но в таком дневнике, как у Анаис Нин, эта космическая пуль-
сация соотносится со смертью и возрождением личности.
Жизнь принимает вид лабиринта, и в этот лабиринт погружа-
ется Анаис, которая ищет. Она входит туда неосознанно ради
того, чтобы уничтожить себя прежнюю. Могут сказать, как в
данном случае, что саморазрушение произошло через шок. Не
имеет особого значения, что привело к разрушению; важно,
что в такой-то момент личность пришла в состояние двой-
ственности. Прежняя Анаис, глубоко привязанная к отцу, ко-
торый ее бросил и потеря которого породила в ней неразре-
шимый конфликт, обнаружила, что столкнулась с нарождаю-
щейся другой личностью в себе, и эта новая сущность, как ка-
жется, уводит ее во тьму и хаос. Дневник как история ее ухода
от мира в хаос возрождения изображает картину сложной
борьбы между этими конфликтующими «я». Погружаясь в тем-
ные глубины своей души, Анаис как бы увлекает за собой ок-
ружающий ее мир и с ним людей, с которыми она встреча-
лась, и отношения, вызванные этими встречами. Иллюзия по-
гружения, тьмы и стагнации возникает из-за непрестанного
наблюдения и анализа, характерных для дневника. Люки опу-
щены, небо скрыто. Все — природа, человеческие существа,
поступки, отношения — спущено вниз, дабы подвергнуться ана-
томированию и обозначению. Это процесс поглощения, при
котором эго превращается в огромное красное чрево. Язык
сам по себе ясен, до боли ясен. Это обжигающий свет интел-
UM£rat€TOlUQU£
480
лекта, скрытого в пещере. Ничто из того, с чем сталкивается
этот ум, не может быть упущено. Результат душераздирающий
и завораживающий. Мы проникаем вместе с автором дневни-
ка в ее лабиринтообразный мир, как нож проникает в живую
плоть. Это хирургическая операция над миром из плоти и
крови, кесарево сечение, совершенное эмбрионом при помо-
щи его личных ножниц и ножа.
Позвольте мне сделать некоторое отступление. Этот
дневник написан без малейшего намека на злобу. Психолог может
заметить по этому поводу, что боль, причиненная потерей
отца, была такой сильной, что сделала Анаис неспособной при-
чинять боль другим. В известном смысле это верная, но не-
сколько ограниченная точка зрения. Я же чувствую, что мы
получаем в этом дневнике тот прямой, открытый удар, кото-
рый составляет суть великих греческих трагедий. Расин, Кор-
нель, Мольер могут оправдывать зло — но не греческие драма-
турги. Разница заключается в отношении к Судьбе, Року. Ору-
жие не в руках людей, оно в руках богов. Нечто подобное про-
исходит и в случае с дневником Анаис Нин: война идет с са-
мой собой, в присутствии Бога как единственного свидетеля.
Дневник велся не для чужих глаз, только для Бога. У Анаис не
больше злости, чем желания лгать или обманывать. Лгать в
дневнике — величайший абсурд. Человек должен быть совер-
шенно ненормальным, чтобы заниматься этим. Анаис нет дела
до других, разве что они могут открыть ей что-то о ней самой.
Хотя путь и мучителен, но направление всегда одно, всегда
внутрь, все глубже внутрь, к самой сути собственной личнос-
ти. Каждое новое столкновение — подготовка к последнему
столкновению, к конфронтации с настоящим «я». Увлечься
злом означало бы свернуть с предопределенного пути, пожер-
твовать драгоценным моментом в следовании своему идеалу.
Анаис движется вперед непреклонно, как движутся боги в гре-
ческих трагедиях, к осуществлению своей судьбы.
Существует очень значительный факт, имеющий от-
ношение к происхождению этого дневника, — он начинался в
художественной форме. Я вовсе не имею в виду, что он велся с
мастерством художника, с намеренным использованием лите-
ратурных приемов: нет, он был начат для того, чтобы его про-
чел некто другой, чтобы оказать влияние на этого другого. В
UN СГЙ€ CTOlUQUt
4в4
этом смысле автор был художником. Начатый во время путе-
шествия в чужую страну, дневник представляет собой безмол-
вный разговор с отцом, бросившим Анаис, подарок, который
она намерена отослать ему из своего нового дома, дар любви,
который, как она надеется, вновь соединит их. Через два дня
начинается война. Словно по тайному умыслу судьбы отец и
дочь разлучены на много лет. В легендах, созданных на эту
тему, обычно бывает, как и в этом случае, что встреча проис-
ходит, когда дочь уже становится взрослой.
И вот, в самом начале своего дневника девочка ведет
себя в точности как художник, при помощи своих вырази-
тельных средств приступая к завоеванию мира, отвергнув-
шего ее. Надеясь поначалу уговорить и привлечь к себе отца
изображением своей тоски, расстроенная безуспешностью
попыток вновь обрести его, она мало-помалу начинает счи-
тать разлуку наказанием за ее собственную неполноценность.
Она все более подчеркивает те черты, которые отличали ее
с детских лет и навлекали на нее гнев отца. Дневник превра-
щается в исповедь, признание ее неспособности соответство-
вать тому образцу совершенства, каким был для нее утрачен-
ный отец.
С первых же страниц дневника заявляет о себе конф-
ликт между прежним, незрелым существом, глубоко привязан-
ным к отцу, и многообещающей, неведомой личностью, кото-
рую она создает. Это борьба между реальным и идеальным,
уничтожающая борьба, которую большинство людей бесплод-
но ведет до конца своих дней, не в силах понять ее значение.
Спустя два года после того, как был начат дневник, в
нем появляются следующие строки: «Quand aucun bruit ne се
fait entendre, quand la nuit a reconvert de son sombre paletot la
grande ville dont elle me cache Г eclat trompeur, alors il me semble
entendre une voix mysterieuse qui me parle; je suppose qu’elle
vient de moi-meme car elle pense comme moi... Il me semble que
je cherche quelque chose, je ne sais pas quoi, mais quand mon
esprit libre degage des griffes puissantes de ce mortel ennemi, le
Monde, il me semble queje trouve ce queje voulais. Serait-ce
1’oubli? le silence? Je ne sais, mais cette meme voix, quandje crois
etre seule, me parle. Je ne puis comprendre ce qu’elle dit maisje
me dis que Гоп ne peutjamais etre seule et oubliee dans le monde.
16 «Книги в моей жизни»
---------IUWTB«TQ1UQU€-------------------------432
Car je nomme cette voix: Mon Genie: mauvais ou bon, je ne puis
savoir...»*.
Еще более поражает место в этом же томе, начинаю-
щееся словами: «Dans ma vie terrestre rien n’est change...»**.
Перечисляя далее мелкие события, которыми наполнена эта
ее земная жизнь, Анаис добавляет:
«Dans la vie que je mene dans 1’infini cela est different.
La, tout est bonheur et douceur, car c’est un reve. La, il n’y a pas
d’ecole aux sombres classes, mais il ya Dieu. La, il n’y a pas de
chaise vide dans la famille, qui est toujours au complet. La, il n’y a
pas de bruit, mais de la solitude qui donne la paix. La, il n’y a pas
d’inquietude pour 1’avenir, car c’est un autre reve. La, il n’y a pas
de larmes, car c’est un sourire. Voila I’infini ou je vis, carje vis deux
fois, Qand je mourrai sur la terre, il arrivera, comme il arrive a
deux lumiers allumees a la fois, quand 1’une s’eteint 1’autre ral-
lume, et cela avec plus de force. Je m’eteindrai sur la terre, maisje
me rallumerai dans I’infini...»***.
Порой она не без иронии называет себя «ипеetoilique» —
«одержимой звездами»; это слово она придумала сама, поче-
му бы и нет, если, как она говорит, существует слово «lunatique»,
* Когда уже не слышно ни малейшего шума, когда ночь накрывает
своим темным пальто огромный город, в котором для меня таится
обманчивый блеск, тогда мне чудится, будто со мной говорит таинственный
голос; я полагаю, голос этот исходит от меня самой, потому что он мыслит,
как я... Кажется, я ищу что-то, не знаю что, но едва мой независимый разум
освобождается от могущественной власти Мира, этого смертельного врага,
мне думается, я найду, что хотела. Будет ли это забвение? Или молчание? Я не
знаю, но тот же самый голос, который я считаю одиноким, обращается ко
мне... Я не могу понять его, но говорю себе, что не может быть в мире ни
одиночества, ни забвения. И я даю имя этому голосу: Мой Гений — злой или
добрый, мне не дано знать... (фр.)
** В моей земной жизни ничего не изменилось... (фр.)
“*В жизни, которую я веду в бесконечности, все по-другому. Там —
только счастье и добро, потому что это мечта. Там нет школы с ее унылыми
классами, но есть Бог. Там нет пустого стула в семье, которая всегда в полном
составе. Там нет шума, но есть уединение, дающее покой. Там нет тревоги за
будущее, потому что оно — другая мечта. Там нет слез, потому что есть улыбка.
Такова бесконечность, в которой я живу, потому что живу дважды. Когда я
умру на земле, произойдет то же, что происходит с двумя одновременно
зажженными огнями: гаснет один, но с еще большей силой разгорается
другой. Я угасну на земле, но я снова вспыхну в бесконечности... (фр.)
UMCTMCTOlUQUf
485
то есть «лунатик, одержимый луной»? «Сегодня, — пишет она, —
я очень бледно описала lepays de merueilles ой топ esprit etait. Je
volais dans ce pays lointain ой rien n’est impossible. Hier je suis
revenue, a la realite, a la tristesse. Il me semble que je tombais
d’une grande splendeur a une triste misere»*.
Невольно вспоминаешь манифесты сюрреалистов с их
неутолимой жаждой чудесного и фразу Бретона157, столь зна-
чимую для мечтателя, визионера: «Мы вынуждены вести себя
так, словно и в самом деле находимся в этом мире!» Казалось
бы, нелепо сопоставлять высказывания сюрреалистов с тем,
что пишет тринадцатилетний ребенок, хотя между тем и дру-
гим есть много общего, но есть и различие, которое даже бо-
лее важно. Стремление к чудесному в основе своей есть не что
иное, как безошибочный инстинкт поэтической речи, прояв-
лявший себя во все эпохи, во всех обстоятельствах жизни, во
всех формах выражения. Но это чудесное стремление к чудес-
ному, если оно не осознано, может действовать как разруши-
тельная сила, превратиться в орудие зла, уничтожающее лич-
ность в тенетах Абсолюта. Сделаться столь же негативной и
деструктивной силой, как и страстное стремление к Богу. Ког-
да я говорил раньше, что ребенок принялся за свой великий
труд как художник, я пытался подчеркнуть тот факт, что, по-
добно художнику, этот ребенок ставил перед собой цель заво-
евать мир. В процессе превращения себя в человека, достой-
ного вновь встретиться со своим отцом (потому что для нее
мир воплотился в Отце), Анаис невольно стала художником,
то есть личностью самодостаточной, которая больше не нуж-
дается в отце. Когда она встречается с ним вновь почти через
двадцать лет, Анаис представляет собой вполне сложившего-
ся человека, создание, смоделированное по собственному
подобию. Встреча помогает ей понять, что она освободилась
от зависимости; более того, к собственному изумлению и смя-
тению, она также понимает, что более не нуждается в том, кого
добивалась. Значение ее героической борьбы с самой собой
’ ...страну чудес, где пребывал мой разум. Я летала в этой далекой стране,
где нет ничего невозможного. Вчера я вернулась — к действительности, к
унынию. Мне кажется, что после великолепия и роскоши я была ввергнута в
жалкую нищету (фр.).
16*
f^Hwp----------шивкяоиили---------------484
теперь проявляется символически. Того, что осталось поза-
ди, что подавляло и мучило ее, владело ею, можно сказать, боль-
ше не существует. Она уже не объект обладания и вольна на-
конец жить собственной жизнью.
Удивительная вещь, пронизывающая весь дневник, —
это интуитивное осознание символической природы ее роли.
Именно оно освещает ярким светом самые тривиальные за-
мечания, самые тривиальные случаи, которые описывает Ана-
ис; все насыщено мыслями и значениями, которые становят-
ся все более ясными по мере того, как продвигается исповедь.
Равным образом, нет ничего хаотичного в самом дневнике,
хотя на первый взгляд он может произвести подобное впечат-
ление. Пятьдесят томов битком набиты людьми, событиями,
путешествиями, прочитанными и прокомментированными
книгами, мечтами, метафизическими размышлениями, драма-
ми, которыми окружена Анаис, ее повседневной работой, ее
заботами о благе других людей, короче говоря, тысячью и
одной вещью, из которых состоит ее жизнь. Это гигантское
карнавальное шествие времени, терпеливо и просто изобра-
женное той, что считала себя ничем, той, что почти полнос-
тью растворила себя в усилиях достичь верного понимания
жизни. Именно в этом отношении человеческий документ
соперничает с произведением искусства, а в такое время, как
наше, заменяет его. Хотя в глубоком смысле это такое произ-
ведение искусства, которое никогда не будет завершено — по-
тому что художник, способный завершить его, никогда не ро-
дится. Здесь мы имеем дело не с законченным в смысловом и
техническом отношении произведением (сегодня подобное
произведение больше чем когда-либо кажется нам пустым и
иллюзорным), но с неоконченной симфонией, достигающей
совершенства благодаря тому, что каждая ее тема беременна
душевной борьбой. Конфликт с миром происходит внутри.
Для замысла художника не имеет особого значения, будет ли
его мир размером с булавочную головку или неизмеримой все-
ленной. Но мир там непременно должен бытъ!1Л мир этот, реаль-
ный или воображаемый, может быть создан только из отчая-
ния и страданий. Для художника нет иного мира. Даже если
он непознаваем, этот мир, созданный из печали и потерь, он
правдив и жизнен, и неизбежно отчуждает «другой» мир, в
f^lHiTOp---------UM4TB«TO1UQU€---------------48S
котором живут и умирают простые смертные. Он и есть тот
мир, где ведет свое существование художник, и в откровени-
ях его бессмертного «я» искусство черпает свою опору. Если
это однажды понято, уже не может быть речи о монотоннос-
ти или усталости, о хаосе или бесполезности. Мы движемся
среди бескрайних горизонтов в бесконечном благоговейном
трепете и смирении. Мы попадаем вместе с автором в неизве-
данные миры и разделяем с ним всю боль, красоту, ужас и вдох-
новение, которые влечет за собой познание.
Никто из нас никогда не пожаловался на то, что поис-
тине великий писатель написал слишком много. Наоборот, мы
обычно огорчаемся, когда заканчиваем книгу. И тогда мы воз-
вращаемся к началу и перечитываем написанное, а перечиты-
вая, открываем для себя чудеса, ранее не замеченные. Мы об-
ращаемся к ним снова и снова как к неистощимым источни-
кам мудрости и восхищения. Любопытно отметить, что авто-
ры, о которых я говорю, почти неизменно именно те, кто дал
нам больше, чем другие. Они захватывают нас именно пото-
му, что в них мы чувствуем неугасимый огонь. Ничто из на-
писанного ими не кажется нам незначительным — ни их за-
метки, ни их наброски, ни даже неразборчивые слова, наца-
рапанные кое-как на полях рукописей. Тогда как с точки зре-
ния умов ограниченных все это кажется излишним, для нас
они так же хороши, как книги, которыми они одарили нас.
В основе этого неутомимого духа исследования лежит
озабоченность или, как говорят немцы, Sorgen. Автор днев-
ника в особенности одержим идеей, что все должно быть со-
хранено. И это опять-таки рождено судьбой. Мы имеем дело
не только со всепоглощающим желанием обессмертить свою
личность, как в случае с обычным художником, но с идеей
обессмертить мир, в котором живет и осуществляет свое бы-
тие автор дневника. Все должно быть записано, потому что
все должно быть сохранено. В дневнике Анаис Нин присут-
ствует тот род отчаяния, который охватывает потерпевшего
кораблекрушение моряка, выброшенного на необитаемый
остров. Автор борется за то, чтобы из обломков и остатков
своей потерпевшей крушение жизни создать ее заново. Это
надрывающее сердце усилие вернуть утраченный мир. И это
вовсе не добровольный уход от мира, как можно было бы по-
генРШтер
un етяе CTomqut
486
думать, но неумышленное отстранение от него. Любой чело-
век испытал это чувство в той или иной степени. Любой, со-
знательно или бессознательно, пытается вернуть удобное, не
требующее усилий ощущение безопасности, которое он знал
в утробе. Те, кто способен реализовать себя, могут действи-
тельно достигать подобного состояния; это отнюдь не слепое,
бессмысленное стремление к утробному существованию, но
превращение мира, в котором они обитают, в истинную утро-
бу. Кажется, именно это вселило ужас в Олдоса Хаксли, когда
он стоял перед картиной Эль Греко «Сон Филиппа Второго».
Мистер Хаксли ужаснулся зрелищу мира, превращенного в
желудок рыбы. Однако сам Эль Греко, должно быть, чувство-
вал себя в высшей степени счастливым внутри подобного
мира, и доказательством его радости, покоя, удовлетворенно-
сти может служить ощущение мира, вызываемое его картина-
ми в душе зрителя. Стоя перед его полотнами, кто-то понима-
ет, что вот это и есть мир! А кто-то другой также понимает, что
это мир, подчиненный видениям. Нет более человека, созер-
цающего мир, но есть человек внутри собственного мира, не-
престанно воссоздаваемого за счет внутреннего света. То, что
это мир замкнутый, что Эль Греко представляется тому же
Олдосу Хаксли кем-то вроде Ионы во чреве кита, как раз и
есть утешительная сторона в видении Эль Греко. Отсутствие
безграничной бесконечности, кажется, столь беспокоящее
мистера Хаксли, напротив, создает наиболее благоприятное
положение дел. Каждый, кто помогал сотворению мира, лю-
бой, кто создал собственный мир, понимает: самое ценное —
это то, что его мир имеет четкие границы. Человек прежде
всего должен потерять себя, чтобы открыть собственный мир,
позволяющий ему благодаря своей строгой ограниченности
обрести подлинные условия свободы.
Это возвращает нас в лабиринт, погружает в утробу,
во мрак первобытного хаоса, в котором «знание растворяет-
ся в неведении». Этот трудный спуск в инфернальные облас-
ти — настоящее испытание перед конечным погружением в
вечную тьму смерти. Тот, кто спускается в лабиринт, должен
избавиться от всего, чем он владеет, от всех предубеждений,
стремлений, идеалов, идей и так далее. Он должен вернуться
в утробу нагим, таким, каким был при рождении, обладая лишь
------им^йсетошоис---------------437
тем стержнем своего будущего «я», который был в него вло-
жен. Никто, разумеется, не принесет себя в жертву подобно-
му опыту, пока не будет озарен предвидением. Предвидение в
первую очередь, это непреложно. Оно подобно голосу самой
совести. Как нам хорошо известно, это предвидение двой-
ственно. Одни видят будущее и прошлое с одинаковой яснос-
тью. Но кто-то ничего не замечает у себя под носом; кто-то не
видит мир, непосредственно окружающий его. Слепота к по-
вседневному, к нормальным или ненормальным обстоятель-
ствам жизни — отличительная черта неугомонного провидца.
Глаза, которые необычайно одарены, приходится упражнять,
чтобы они обрели нормальное зрение. На первый поверхно-
стный взгляд личности подобного склада сосредоточены лишь
на том, что происходит возле них; ежедневное обращение к
дневнику тоже, казалось бы, не что иное, как регистрация нор-
мальной, тривиальной, повседневной жизни. Однако нет ни-
чего более далекого от истины, чем подобная точка зрения.
Суть в том, что такая поразительная каталогизация событий,
предметов, впечатлений, мыслей и так далее — это всего лишь
некая тренировка на клавиатуре с целью обрести дар пони-
мать то, что так многословно записывается. Ведь на деле лишь
немногие в этом мире замечают то, что происходит вокруг
них. Никто не в состоянии увидеть, пока не поймет, пока не
создаст модель, в которую укладывается и где обретает смысл
внешне беспорядочное, хаотичное течение событий. Для зре-
ния такого типа требуется смерть собственной личности. Ты
прежде всего должен научиться смотреть глазами марсиани-
на или обитателя Нептуна. Ты должен обладать особым зре-
нием, особой проницательностью, чтобы уметь видеть всю
сложность вещей обыкновенными глазами. Каждый из нас
смотрит не только глазами, но и душой. И эта проблема — вло-
жить душу во взгляд — главная для такого автора дневника, как
Анаис Нин. Весь огромный дневник, рассматриваемый с этой
точки зрения, может быть оценен как летопись второго рож-
дения. Это история смерти и преображения.
Можно выразиться более фигурально и сказать, что
это история яйца, расколотого надвое и упавшего во тьму,
чтобы превратиться в новое яйцо, состоящее из ингредиен-
тов прежнего. Тогда дневник напоминает музей, в котором
ГЙНРШт/юр
UMCTMCTOlUplM
488
мир, сотворивший это прежнее расколотое яйцо, разъят на
части. На первый поверхностный взгляд может показаться,
что каждая частица сохранилась на страницах дневника. На
самом деле не остается ни крошки; все, составлявшее прежний
мир, не просто распалось, но поглощено, переварено и исполь-
зовано для создания новой сущности, нового яйца, цельного
и неделимого. Яйцо нерушимо и образует жизненный состав-
ляющий элемент мира, постоянно пребывающего в процессе
развития. Оно принадлежит не миру личности, но миру кос-
мическому. Само по себе оно имеет очень точные пределы,
подобно атому или молекуле. Однако, вступая в отношения с
другими подобными сущностями, оно формирует или помо-
гает формировать вселенную, которая воистину безгранична.
Оно живет самопроизвольной жизнью и обладает подлинной
свободой, поскольку жизнь эта осуществляется в соответствии
с самыми непоколебимыми законами. Весь процесс протека-
ет, по-видимому, в том единении с природой, о котором гово-
рят поэты. Но единение достигается иносказательным обра-
зом, через духовную смерть. Это такой же вид преображения,
как тот, о котором рассказывают мифы; он делает понятным
для нас выражение «гений места». Этот гений, или дух, всту-
пая в обладание местом, настолько отождествляет себя с ним,
что природное и божественное сливаются.
Сходным образом человеческие души вступают во вла-
дение Землей. Только поняв то, что многим из нас представ-
ляется сверхъестественным, мы можем относиться по край-
ней мере без содрогания к смерти миллионов молодых муж-
чин. Для нас существенно не только различие между утратой
близкого человека и смертью постороннего, но существенна
также, и даже в большей степени, разница между утратой близ-
кого и уходом великой личности — Христа, Будды или Мухам-
меда. О них мы говорим, что вполне естественно, как если бы
они вообще не умирали, как если бы они реально все еще были
с нами. Для нас их духовная власть над миром столь велика,
что даже смерть не в силах ее уничтожить. Их разум поисти-
не проник в мир и одушевил его. И только это одушевление
придает смысл нашему земному бытию. Но все эти великие
люди сначала умерли в духе. Все они сначала отвергли мир.
И это самое главное в них.
UNJETBCCTQIUQUC
489
В более поздних томах дневника мы обнаруживаем
появление названий. К примеру, следующие (я перечисляю их
в хронологическом порядке): «Окончательное исчезновение
демона», «Смерть и разрушение», «Торжество белой магии»,
«Рождение юмора во чреве кита», «Игра в Бога», «Огонь»,
«Audace», «Vive la dynamite»*, «Бог, который смеется». Исполь-
зование заглавий с целью обозначить общий смысл тома — это,
по сути, указание на постепенный исход из лабиринта. Это
значит, что сам дневник подвергся коренной трансформации.
Он уже не просто ускользающая панорама впечатлений, но
объединение опыта в небольшие пучки волокон и мускулов
для создания нового тела. Новое существо бесспорно роди-
лось и движется вверх по направлению к свету повседневно-
го мира. В предыдущих томах перед нами было описание борь-
бы за проникновение в святая святых собственного «я»; это
изображение некоего мрачного мира, в котором в результате
запутанного расследования очертания людей, вещей и собы-
тий становятся все более и более туманными. Но чем дальше
мы внедряемся во тьму и путаницу, тем интенсивнее становит-
ся освещение. Вся личность как бы превращается в жадный
взгляд, безжалостно обращенный на самое себя. Наконец на-
ступает момент, когда личность, неотрывно смотревшая в зер-
кало, со слепящей ясностью замечает, что зеркало исчезло и
образ возвращается в тело, от которого был отделен. Именно
в этой точке восстанавливается нормальное зрение и та, что
умерла, возрождается для мира живых. Именно теперь сбы-
вается пророчество, записанное за двадцать лет до того: «Un
de ces jours jepourrais dire: mon journal, je suis arrivee au fond!»**
Если в ранних томах дневника Анаис была сосредото-
чена на печали, разочаровании, на том, что она de trop***, то
теперь в нем звучит интонация радости и полноты жизни.
Огонь, дерзание, динамит, смех — уже самый выбор слов ука-
зывает на изменившиеся обстоятельства. Мир предстает пе-
* «Дерзание», «Да здравствует динамит» (фр.).
** В один из этих дней я могла бы сказать: мой дневник, я добралась
до самой глубины! (фр.)
*** Лишняя (фр.).
генРШтлер-
UH CTR€ CTOlUQUf
490
ред ней, как банкетный стол, как объект наслаждения. Но ап-
петит, казалось бы, ненасытный, находится под контролем.
Прежнее навязчивое желание проглотить все, что на виду,
чтобы потом сохранить это в личном саркофаге, миновало.
Теперь она ест только то, что ее питает. Некогда всеядный
пищеварительный тракт, огромный кит, с которым она себя
отождествляла, сменился другими органами с другими функ-
циями. Преувеличенное сочувствие к другим, преследовавшее
ее на каждом шагу, ослабевает. Рождение чувства юмора озна-
чает достижение объективности, доступной лишь тому, кто
реализовал себя. Это не безразличие, но терпимость. Широ-
та взглядов приносит с собой новый тип сочувствия и состра-
дания, свободный, а не вынужденный. Меняется самый ритм
дневника. В нем теперь появляются перерывы, промежутки
полного молчания, во время которых замедляется действие
некогда измученного огромного пищеварительного аппарата,
давая возможность развиваться дополнительным органам.
Кажется, закрыты и глаза, удовлетворенные тем, что позво-
лили телу ощущать окружающий мир и не надо пронизывать
его уничтожающим взглядом. Это уже не мир только белого и
черного, добра и зла, гармонии и дисгармонии; нет, он пре-
вратился наконец в оркестр с бесчисленным количеством
инструментов, способных воспроизвести любой тон и отте-
нок тона, оркестр, в котором даже самые кричащие диссонан-
сы разрешаются богатой смысловой выразительностью. Это
первичный поэтический мир того, Что Есть. Расследование
позади, судебный процесс и пытка закончены. Достигнуто
состояние очищения. Это подлинно католический мир, о ко-
тором католики ничего не знают. Мир вечный и неизменный,
и его никогда не находят те, кто его ищет. Потому что боль-
шинство из нас стоит перед миром как перед зеркалом; мы не
в состоянии увидеть свою подлинную суть, так как не оказы-
ваемся перед зеркалом случайно, врасплох, неожиданно. Мы
взираем на себя, точно актеры, но спектакль, для которого
мы репетируем, никогда не поставят на сцене. Чтобы увидеть
настоящий спектакль, чтобы в конце концов принять в нем
участие, должно умереть перед зеркалом в ослепляющем све-
те осознания. Мы должны не только сорвать с себя маску и
театральный костюм, но и избавиться от мяса и костей, скры-
гвнРШюер
un стае ctoiliquc
494-
вающих тайное «я». Такое мы можем совершить лишь при
озарении, добровольно предавшись смерти. Когда наступает
этот момент, мы, воображая, что сидим во чреве кита и обре-
чены на небытие, внезапно обнаруживаем, что кит — всего
лишь проекция нашей собственной неполноценности. Кит
остается, но превращается в обширный мир, со звездами и
сменой времен года, с банкетами и фестивалями, со всем тем,
что так чудесно видеть и ощущать, с бытием, которое больше
уже не кит, но нечто не имеющее названия, потому что это
нечто и внутри, и вне нас. Мы можем, если нам захочется,
съесть кита — мало-помалу, по частям поглощать его целую
вечность. Неважно, сколько уже проглочено, ведь кита всегда
будет оставаться больше, чем человека, так как то, что чело-
век усвоит от кита, вернется к киту в той или иной форме.
Кит постоянно меняется, как меняется и сам человек. Нет
ничего, кроме человека и кита, и человек находится внутри
кита и владеет китом. Таким образом, в тех водах, где обитает
кит, обитает и человек, но всегда как внутренний обитатель
этого кита. Времена года меняются, китовые времена, воздей-
ствию их подвержен весь организм кита. На человека они тоже
действуют — как на внутреннего обитателя кита. Но кит не
умирает, не умирает и человек в его чреве, потому что они
вместе установили то, что бессмертно, — свою взаимосвязь.
Именно этим и за счет этого они живут, а не благодаря воде,
смене времен года, тому, что проглочено и что проходит мимо.
В этом прохождении по Зазеркалью присутствует бесконеч-
ность, о которой не может дать ни малейшего представления
бесконечность образов. Человек живет внутри духа преобра-
жения, а не в действии. Таким образом легенда о ките стано-
вится прославленной книгой преображений, предназначен-
ной для исцеления болящих мира. Каждый, кто проникнет во
чрево кита и займется там собственным воскрешением, вызо-
вет чудесное преображение мира, который, хоть это и мир
человеческий, тем не менее безграничен. Весь процесс — это
непостижимая картина драматического символизма: тот, кто
сидит наедине со своей обреченностью, внезапно пробужда-
ется и живет и простой декларацией — актом заявления о том,
что он жив, — оживляет целый мир и бесконечно меняет его
облик. Поднимаясь со своего места во чреве кита, он автома-
-------umctmctoiuqik----------------49g
тически включает оркестровую музыку, которая заставляет
каждого живого обитателя вселенной петь и танцевать и дви-
гаться в бесконечности времен к бесконечному возрождению.
А теперь я вновь хочу обратиться к «Сну Филиппа Вто-
рого» Эль Греко, который мистер Хаксли так хорошо описы-
вает в своем маленьком эссе. В какой-то мере дневник Анаис
Нин — тоже сон, странный сон о том и о сем, сон о происходя-
щем на глубине многих морских саженей от поверхности моря.
Можно подумать, что, укрываясь от мира дневного света, мы
попадаем в герметически запечатанную лабораторию, где рас-
цветает только эго. Ничего подобного. На самом деле эго, по-
видимому, полностью исчезает среди обстановки и украшений
того тайного мира, который Анаис создала вокруг себя. Тыся-
чи фигур населяют страницы, тысячи фигур, уловленных в
самых интимных позах и в таком виде, в котором они никогда
бы не появились перед зеркалом. Наиболее драматичны, ве-
роятно, страницы, на которых доверчивые психоаналитики,
намеревающиеся разобраться в сложностях ее натуры, сами
оказываются разгаданными и разъятыми на тысячу частей.
Каждый, кто попадает Анаис на глаза, оказывается опутанным
паутиной, обнаженным, рассеченным, расчлененным, съеден-
ным и переваренным. И все без злого умысла! Делается это
автоматически, как часть жизненных процессов. Личность,
которая этим занимается, — всего лишь невинное маленькое
создание, спрятавшееся во чреве кита. Уничтожая себя, она
на самом деле становится этим огромным левиафаном, плава-
ющим в глубинах вод и поглощающим все, что видит. Это
странное dedoublement* личности, при котором злодеяние
имеет отношение только к киту под действием некоторого
рода самовнушаемой амнезии. Укрывшаяся в кармашке огром-
ного пищеварительного тракта кита, Анаис грезит во всех
томах дневника не о том, что есть кит, а о чем-то большем,
потустороннем, чему нет ни названия, ни меры. У нее есть
маленькое карманное зеркальце, прикрепленное ею к стенке
китовой кишки, в которое она смотрит беспрерывно целыми
часами. Вся драма ее жизни разыгрывалась перед зеркалом.
Если Анаис печальна, зеркало отражает ее печаль; если она
* Раздвоение (фр.\
-------U1WTB€€TO1LKMJ£--------------493
радуется, зеркало отражает ее радость. Однако все отражен-
ное зеркалом ложно, потому что в тот момент, когда она со-
знает, что ее изображение печально или радостно, она уже не
печалится или не радуется. Там всегда есть другая личность,
которая прячется в Зазеркалье и дает ей возможность смот-
реть на себя в зеркало. Эта другая личность говорит Анаис,
что только ее отражение печально, только ее облик радостен.
Постоянно глядя на себя в зеркало, она на самом деле дости-
гает чуда не смотреть на себя. Зеркало помогает ей впасть в
транс, во время которого отражение полностью исчезает. Гла-
за закрываются, и она снова падает в океан. Кит тоже падает и
исчезает в океане. Это как сон, в котором Эль Греко присни-
лось то, что снится Филиппу Второму. Сон о сне, подобный
отражению отражения во втором, дублирующем зеркале. Впол-
не можно себе представить и сон сна о сне или отражение от-
ражения отражения. Продолжать таким образом можно до бес-
конечности, словно вынимаешь из маленькой японской шка-
тулки другую, потом еще одну, еще и еще, так и не добираясь до
последней. Каждый обратный ход обостряет ясность вйдения;
по мере того как сгущается тьма, возрастает значимость внут-
реннего зрения. Мир разделен перегородками, а вместе с ним
и мечты, формирующие мир. Существует бесконечное количе-
ство люков, но нет ни единого выхода. Она падает с одного уров-
ня на другой, но у океана нет дна. В результате часто возникает
ощущение сверкающей кристальной чистоты вроде того леде-
нящего изумления, которое пробуждает метаморфоза снежи-
нок. Это похоже на то, как если бы молекула попыталась разло-
жить себя на составляющие ее основные элементы, будь ей до-
ступна способность выражать свое понимание процесса подоб-
ной трансформации. Это кратчайший путь к предельному
ощущению без того, чтобы полностью утратить идентичность.
У обычного читателя такое способно вызвать чувство ужаса.
Он обнаружил бы, что внезапно попал в мир чудовищных пре-
ступлений, совершенных ангелом, лишенным представления
о том, что такое преступление. Он был бы потрясен минерало-
гическим аспектом этих преступлений, когда не проливается
кровь и ни одна рана не остается не залеченной. Он чувствовал
бы отсутствие обычно сопутствующих преступлению элемен-
тов насилия и был бы крайне смущен и растерян.
------шишияоцщм----------------494
Есть несколько томов, в которых внимание сосредо-
точено почти исключительно на одной или двух личностях,
представляющих собой сырой материал для романов эпохи
после Достоевского; они выносят на поверхность бледную
протоплазму как логический плод того путешествия к мерт-
вой окалине эго, о которой возвестил Достоевский и кото-
рую Д.Г.Лоуренс впервые выразил точным языком. Есть три
тома в этом роде, следующих один за другим и сделанных из
ничего, но это готовый материал для драмы, которая разво-
рачивается исключительно в границах женского мира. Это
первое истинно женское творение, которое я когда-либо
читал: оно воссоздает мир на языке женской честности. Ре-
зультатом становится язык, который ультрасовременен и,
однако, не имеет ни малейшего сходства ни с одним из муж-
ских экспериментальных направлений, нам известных. Язык
искусный, отвлеченный, туманный и неуловимый. Там есть
мысли зачаточные, еще не свободные от своего мечтатель-
ного содержания, мысли, которые как бы кристаллизуются
у вас на глазах, всегда четкие, но никогда — реальные или
настолько устоявшиеся, чтобы вы могли уловить их разумом.
Это опиумный мир физиологической сущности женщины,
нечто вроде кинематографического шоу, поставленного внут-
ри мочеполового тракта. Здесь нет ни единой унции от куль-
туры, созданной мужчинами; все, имеющее отношение к го-
лове, отсекается. Время идет, но это не время, отсчитывае-
мое часами; это не поэтическое время, подобное тому, какое
со страстью создают мужчины. Это скорее время эона, необ-
ходимое для образования драгоценных камней и драгоцен-
ных металлов; скрытое звездное время, в котором женщина
знает, что она превосходит мужчину и в конечном счете сно-
ва его поглотит. Эффект тот же, что и от звездного света в
дневное время.
Контраст между этим языком и языком мужчины
очень ярок; все искусство мужчин начинает казаться чем-то
вроде замороженного эдельвейса под стеклянным колоколь-
чиком, лежащего на каминной полке в опустевшем доме лу-
натика. В этом необычайном одноклеточном языке женщи-
ны нам является ослепляющее, подобное драгоценности са-
мосознание, которое рассеивает эго, словно звездную пыль.
------UKOM£TOIUQU€---------------49S
Огромное женское тело восстает из сонных морских глубин в
обнаженном порыве к солнцу. Солнце стоит в зените — посто-
янно в зените. Пространство расширяется, как холодное нор-
вежское озеро, забитое плавучими льдинами. Солнце и луна
замерли — оно в зените, она в надире. Напряжение совершен-
но, полярность абсолютна. Голоса земли смешиваются с веч-
ным резонансом, исходящим из дельты оплодотворяющей
реки смерти. Это голос творчества, который постоянно то-
нул в рассветном безумии мира, созданного человеком. Он
приходит как легкий бриз, колышущий волны океана; он при-
ходит со спокойной, уверенной силой, которая неотразима
как движение великой Воли, собранной воедино по наитию и
пульсирующей длинными вкрадчивыми вспышками загадоч-
ного динамизма. Затем наступает временное затишье, когда
таинственные централизованные силы откатываются назад к
матрице, вновь собираясь в величественной вседостаточнос-
ти. Ничто не потеряно, ничто не истрачено, ничто не остав-
лено. Великая загадка сохранения, где творчество и разруше-
ние суть не более чем диаметрально противоположные сим-
волы единой неизменной энергии, которая непостижима.
Именно в этой точке все еще не оконченной симфо-
нии дневника вся система чудом перемещается в иное изме-
рение; именно в этой точке она занимает свое космическое
положение. Усвоив универсальный язык, человеческое суще-
ство в ней обращается непосредственно к индусам, китайцам,
японцам, абиссинцам, малайцам, туркам, арабам, тибетцам,
эскимосам, готтентотам, бушменам, кафрам, персам, ассирий-
цам. Фиксированный полярный язык, известный всем расам:
змеиный, колдовской, свистящий шепот, поднимающийся из
астральных болот: род холодного, звонкого, лунного смеха,
идущего из-под ног: смех, созданный из аллювиальных отло-
жений, мифологического экскремента и пота эпилептиков.
Это язык, который проникает сквозь границы расы, цвета
кожи, религии, секса; язык, который просачивается сквозь
лакмусовую бумажку разума и насыщает самые сущностные
человеческие клетки. Язык безъязыких колоколов, непрестан-
но слышимый все девять месяцев, во время которых каждый
идентичен всем и вместе с тем загадочно своеобразен. В этой
первой звенящей мелодии бессмертия, проникающей сквозь
f*HP^TOp----------UIL£TR€£TQlUQllf------------
удобные и уютные стенки утробы, мы обретаем музыку мерт-
ворожденных сынов человеческих, взирающих друг на друга
прекрасными мертвыми глазами.
гоне роихоль
ВСЕГО НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ НАЗАД В ПАРИЖЕ СКОН-
чался ГансРайхель; его останки были похоронены на кладбище Мон-
парнас, недалеко от которого он жил и работал много лет. Он был
художником до мозга костей, истинным, преданным искусству ху-
дожником, жизнь которого прошла в бедности и заброшенности. Но
у него был кружок верных и близких друзей, которые ценили его твор-
чество и знали то, чего не могли знать в большом мире: он был лично-
стью уникальной, хотя временами и трудной.
Меня познакомили с Райхелем Альфред Перле и фотограф
Брассе. Время от времени Ганс заходил в кафе «Дом», но обычно огра-
ничивался набегами на ближайшие «Кафе Зейер» или «Букет Але-
зии» на углу площади Алезии. (Его студия в доме 7 в тупике дю Руэ
была в нескольких шагах от этих заведений).
Что за удовольствие было встретить его, после того, как он совер-
шил свою обычную прогулку по парку Монсури! Мне казалось, что Ганс тог-
да постоянно пребывал в наилучшем настроении: он общался с птичками
и рыбками, которыми так щедро и поэтично насыщены его картины.
Иногда он являлся на обед в Вилла Сёра, ко мне или к Бетти
Райан, которая занимала нижний этаж. Эти незабываемые пирше-
ства! Ганс обычно приносил в подарок хозяевам свою акварель и букет
цветов. Ну и, разумеется, свои истории, такие же свежие, поэтич-
ные и живые, как его картины, -рассказывал он их на трех языках и
вдобавок использовал свой собственный язык жестов, совершенно не-
подражаемый. Бывало, что вечер заканчивался скандалом. Перле опи-
сал одну из этих пирушек в своей книге «Мой друг Генри Миллер».
Другого такого человека, как Ганс Райхель, не будет никог-
да. Он был не от мира сего. Самое место ему в компании поэтов и
пьяниц славного города Зухова (времен двенадцатого века), где с на-
ложницами обращались, как с цветами, а добрый разговор, веселый
разговор был важнее, чем слава и деньги.
Мир его праху!
генРШтер
гянсрййхель
498
Мой друг Райхель — лишь предлог для того, чтобы
иметь возможность поговорить о мире, мире искусства и мире
людей, и о досадном и вечном взаимонепонимании между эти-
ми двумя мирами. Когда я веду речь о Райхеле, я имею в виду
любого хорошего художника, который чувствует себя одино-
ким, отверженным, непонятым. Райхелей в этом мире бьют,
как мух, походя. Так будет всегда; наказание за то, что ты не
такой как все, за то, что ты художник, поистине жестоко.
Ничто не изменит подобного порядка вещей. Если вы
внимательно проштудируете историю нашей великой и слав-
ной цивилизации, если почитаете биографии великих людей,
то убедитесь, что всегда было так; а если вдумаетесь в прочи-
танное, то увидите, что избранные прекрасно знали, почему
должно быть именно так, хотя и горько жаловались на свой
жребий.
Каждый художник прежде всего человек, будь он жи-
вописец, писатель или музыкант; и более всего он человек,
когда старается выразить себя как художник. Как человек Рай-
хель почти вызывает слезы у меня на глазах. Не только пото-
му, что он не признан (в то время как тысячи куда менее дос-
тойных этого людей купаются в славе), но прежде всего пото-
му, что, когда вы входите в его комнату в дешевом отеле, где
он занимается своей работой, вас потрясает святость этого
места. Маленькая берлога Райхеля отнюдь не жалкое убежи-
ще, хотя и находится в опасной близости к тому, чтобы стать
таковым. Вы окидываете комнату взглядом и видите, что сте-
ны увешаны его картинами. Эти картины сами по себе святы.
Вам невольно приходит в голову мысль, что этот человек ни-
когда ничего не делал ради корысти. Этот человек должен был
создавать такие вещи или умереть. Это человек, доведенный
до отчаяния и в то же время полный любви. Он тщетно пыта-
ется окружить мир своей любовью, но ее никто не понимает.
И, чувствуя себя одиноким, всегда одиноким и не признавае-
мым, он охвачен черной тоской.
Однажды, когда мы были в баре, он попробовал объяс-
нить мне это. Правда, он был немного под хмельком, и пото-
му объяснение давалось ему труднее, чем в нормальном состо-
янии. Райхель пытался сказать, что испытывает нечто гораз-
до худшее, нежели тоска, — какую-то нечеловеческую боль в
С0Н^/МиП7Жр’
ГАНСМЙХЕЛЬ
позвоночнике, а не в сердце или мозгу. Эту терзающую его
черную боль, хоть он ничего такого мне не говорил, я сразу
воспринял как оборотную сторону великой любви: его сияю-
щие картины противостояли бесконечной черной завесе, из-
лучая священный свет. Райхель говорит мне, стоя посреди
своей комнатки: «Я хочу, чтобы картины тоже смотрели на
меня. Если я смотрю на них, а они на меня нет, значит, они
неудачные». Эти слова прозвучали в связи с чьим-то замеча-
нием, что во всех его картинах присутствует око, космологи-
ческое око158, как выразился тот человек. Я шел из отеля и ду-
мал, что, вероятно, это вездесущее око — рудиментарный
орган любви Райхеля, глубоко вживленный во все, на что он
смотрел, и светящий ему из тьмы человеческого безразли-
чия. Более того, это око должно присутствовать во всем, что
он создал, иначе Райхель сойдет с ума. Да, он должен при-
сутствовать, чтобы задевать людей за живое, вцепляться в
них, точно краб, и заставить их признать, что Ганс Райхель
существует.
Это космологическое око глубоко запрятано в его теле.
Все, что он видит и постигает, должно переступить порог со-
знания, опуститься глубоко в нутро, где царит вечная ночь и
где нежные маленькие устьица, которыми он впитывает уви-
денное, трудятся до тех пор, пока не остается лишь квинтэс-
сенция. Здесь, в теплых недрах, происходит метаморфоза.
В абсолютной ночи, в черной боли, скрытой в позвоночнике,
субстанция вещей растворяется, пока не засияет самая суть.
Объекты его любви как только всплывают к свету, чтобы рас-
положиться в нужном порядке на его полотнах, вступают друг
с другом в странные мистические союзы, которые нерастор-
жимы. Однако истинный обряд происходит там внизу, во тьме,
в соответствии с непостижимыми атомическими законами
супружества. Там нет свидетелей, нет торжественных обетов.
Феномен сочетается с феноменом тем же способом, как со-
единяются элементы атома, чтобы произвести чудо субстан-
ции живой материи. Там есть полигамия и полиандрия, но нет
морганатических браков. Там встречаются и союзы чудовищ-
ные, как и в природе, и они столь же нерушимы и нерастор-
жимы, как другие. Причудливые правила, но это суровая при-
хоть природы — и потому божественная.
ГЙНС РДЙХЕЛЬ
гр,нп14д,......
г тилтгсзрг
У Райхеля есть картина, которую он называет «Мерт-
ворожденные близнецы». Это ансамбль миниатюрных панно,
в которых ощущается не только эмбриональный привкус, но
также и иероглифический. Если вы ему понравитесь, Райхель
покажет вам на одном из панно маленькую рубашечку, о кото-
рой мать мертворожденных близнецов, возможно, думала во
время родовых мук. Он скажет это так просто и искренне, что
у вас на глаза навернутся слезы. Маленькая рубашонка, запе-
чатленная в холодном зеленом внутриутробном цвете, имен-
но такая, какую может вообразить себе только женщина в му-
ках рождения ребенка. Вы чувствуете, что в леденящей душу
пытке родов, в тот момент, когда разум, кажется, готов отклю-
читься, обращенный внутрь взгляд матери лихорадочно ищет
какой-то мягкий, знакомый предмет, который вернет ее хотя
бы на секунду в мир человеческого бытия. Острая, мучитель-
ная схватка — и мать вновь возвращается назад, сквозь миры,
неизвестные мужчине, на давно исчезнувшие планеты, где,
вероятно, не было детских рубашечек, но были тепло, не-
жность, мшистое ложе нездешней любви, любви к бесконеч-
но малым элементам, которые подвергаются метаморфозам
через мать, через ее боль, через смерть, ради продолжения
жизни. Каждое панно, если вглядеться в него космологичес-
ким оком, — это возврат к нерасшифрованному манускрипту
жизни. Весь космос движется назад и вперед через шлюзы
времени, и мертворожденные близнецы включены в него — в
холодную внутриутробную зелень с рубашечкой, которую ни-
когда не придется носить.
Когда я гляжу на него, сидящего в кресле в саду, я по-
нимаю, что он снова грезит о мертворожденных близнецах.
Я вижу, как он смотрит в себя, когда нигде в мире нет зеркала:
он застыл в трансе и должен вообразить зеркало, которого нет.
Маленькая белая птичка в уголке у его ног говорит с ним, но
он глух, и голос птички звучит у него внутри, и он не знает, то
ли разговаривает сам с собой, то ли превратился в маленькую
белую птичку. Схваченная вот так, в каменном трансе, птичка
задевает за живое. Словно некая идея, птичка была неожи-
данно остановлена, когда пролетала сквозь его мозг. Птичка
и транс и птичка в трансе прикованы к месту. Это понятно по
выражению лица Райхеля. Перед нами его лицо, но это Рай-
fa^HiTOp-----------ГАНС РАЙХЕЛЬ---------------S04-
хель, впавший в каталептическое состояние. Мимолетное
удивление пробегает по каменной маске. Ни страха, ни ужаса
в ее выражении — только неописуемое удивление, словно он
последний свидетель того, как мир скатывается во тьму. И в
эту минуту предвидения белая птичка является поговорить с
ним — но он уже глух. Самые чудесные слова прозвучали внут-
ри него на этом птичьем языке, который никому еще не был
понятен; Райхель понял его теперь, глубоко внутри себя. Но
как раз в тот момент, когда стало ясно все, что он видел зас-
тывшим взглядом, мир падает в черную яму небытия.
Есть и еще автопортрет — поясной, где Райхель почти
скрыт под массой зеленых листьев. Он так странно торчит из
неподвижных папоротников, на этот раз с более человечес-
ким выражением, но все еще опьяненный удивлением, все еще
пораженный, ослепленный и ошеломленный пиршеством ока.
Он словно выплыл на поверхность из палеозойской топи и
уловил отдаленный рев всемирного потопа, так что на лице у
него написано предчувствие надвигающейся катастрофы.
Кажется, он предвидит гибель великих лесов, уничтожение
бесчисленного количества живых деревьев и пышной весен-
ней листвы, которая больше никогда не распустится. Каждая
разновидность листа, каждый оттенок зеленого, кажется, вме-
стились в это небольшое полотно. Вас словно омывает све-
жесть весеннего равноденствия, и вы счастливо избавляетесь
от своих забот. Только Райхель перед вами с его большими
круглыми глазами, он весь — изумление, и это огромное изум-
ление пропитывает надвигающуюся гибель и бросает луч про-
жектора в неведомое.
Райхель присутствует в каждом катаклизме. Порой он
рыба, висящая в небе под солнцем, окруженным тройным
кольцом. Он висит там, словно Бог Возмездия, низвергающий
на человека свои проклятия. Это Бог, уничтожающий сети
рыбаков, Бог, посылающий громы и молнии, так что рыбаки
могут утонуть. Порой Райхель преображается в улитку, и мы
видим его за работой — он воздвигает свой собственный мо-
нумент. Иногда это веселая и счастливая улитка, ползающая
по пескам Испании. Иногда он только сон улитки, и тогда его
мир, и без того фантасмагорический, становится музыкаль-
ным и прозрачным. Вы попадаете в его сон как раз в тот мо-
---------мнсмйхмь-------------------ggg
мент, когда все сливается, когда остается лишь слабейший
намек на форму, последний мимолетный ключ к внешнему виду
вещей. Быстрый, как пламя, ускользающий, вечно в полете, и
тем не менее в его картинах всегда есть железная клешня, ко-
торая хватает неуловимое и лишает его свободы, не причи-
няя ни боли, ни ущерба. Это умение мастера — мысленно зах-
ватить добычу и держать ее крепко и бережно, не повредив
ни перышка.
Бывают моменты, когда Райхель создает впечатление,
будто он сидит на другой планете и составляет опись мироз-
дания. Все связи регистрируются так, как не делал этого ни
один астроном. Я думаю сейчас о картине, которую Райхель
называет «Почти полная луна». Это почти характерно для Рай-
хеля. Эта « почти полная» не та почти полнота, с которой мы
знакомы. Это почти-полная-луна, какую человек сможет уви-
деть, скажем, с Марса. Потому что когда она сделается пол-
ной, такая луна пошлет зеленый, призрачный свет, отражен-
ный от планеты, на которой только что вспыхнула жизнь. Это
луна, которая каким-то образом сорвалась со своей орбиты.
Она принадлежит ночи, усеянной странными конфигурация-
ми, и висит там надежно, как якорь в океане урановой смол-
ки*. Так прекрасно сбалансирована она в этом непривычном
небе, что добавить один волосок значило бы нарушить равно-
весие. Это одна из тех лун, карты которых так часто составля-
ют поэты, но о которых, к счастью, нет научных знаний. Под
знаком этих новых лун станут когда-нибудь определять судьбу
народа. Это анархические луны, они плавают в скрытой про-
топлазме нации и вызывают непреодолимые беспорядки,
angoisse**, галлюцинации. Все, что происходит теперь и про-
исходило в течение последних двадцати тысяч лет или около
того, приведено в равновесие вопреки фатальному, профети-
ческому рогу луны, движущейся к своему оптимальному поло-
жению.
Луна и море! Какие холодные, чистые влечения вла-
деют им! Тот теплый, уютный огонек, из которого люди со-
* Урановая смолка — находящийся в состоянии коллоидной взвеси
вариант минерала уранинита, безводного оксида урана.
**Тоска, ужас, тревога {фр.).
сггнриц... ,_ГЙНСРЙЙХЕЛЬ ___ЦПТ,
ь1пИ/1/10рJUJ
здают свои мелочные эмоции, кажется, почти не знаком Рай-
хелю. Он обитает в глубинах — океана и неба. Только в глуби-
нах чувствует он себя в своей стихии. Однажды он описал мне
медузу, увиденную им в водах Испании. Она подплывала к нему,
как морской орган, исполняющий таинственную океаничес-
кую музыку. Пока Райхель описывал медузу, я думал о другой
картине, для которой он не мог найти слов. Я видел, как он
делает движения руками, наблюдал беспомощное, беспокой-
ное замешательство человека, который еще не всему дал имя.
Он был почти готов приступить к описанию, но вдруг замер,
словно парализованный страхом произнести название. Но
пока он заикался и запинался, я слышал звуки музыки; я по-
нимал, что старая женщина с белыми волосами — всего лишь
другое создание из глубин, Медуза в женском обличии, игра-
ющая Райхелю мелодию вечной скорби. Я понимал, что это
была женщина, которая обитала в «Доме с привидениями»,
где в душной мрачной атмосфере уселась маленькая белая
птичка, издавая трели на до-идеологическом языке, неизве-
стном людям. Я понимал, что она там, в «Воспоминании об
окне с витражом», что это существо заключено в витраж и
оживает лишь для людей, которые открыли свои сердца. Я
понимал, что она в той стене, на которой Райхель написал
красками строки Рильке, в той мрачной, унылой стене, оза-
ренной бледным лучом неяркого солнца. Я понимал: то, что
он не может назвать, — во всем, как его черная тоска, и он
избрал язык музыки, чтобы не натыкаться на острые спицы
интеллекта.
Во всем, что он делает, доминирующая нота — цвет. По
выбору и сочетаниям оттенков вы узнаете в нем музыканта,
чьи краски подобны мрачным мелодиям Сезара Франка159. Все
они усилены черным, живым черным цветом, подобно серд-
цу самого хаоса. Можно сказать, что этот черный цвет соот-
ветствует некоему благотворному неведению, позволяющему
художнику оживлять силы волшебства. Все, что он изобража-
ет, имеет символическое и заразительное качество: предмет
изображения, однако, становится средством выразить значе-
ние, более глубокое, чем форма или язык. Когда я думаю, к
примеру, о картине, которую он именует «Святилище», одной
из поразительно скромных его вещей, мне и ее приходится
rfrHni/кд_______
ГАНСРАЙХЕЛЬ
504
назвать загадочной. В этой картине нет ничего, напоминаю-
щего о священных местах, нам известных. Картина создана
из совершенно новых элементов, посредством формы и цве-
та внушающих все то, что воплощено в названии. И тем не
менее, по какой-то странной алхимии, это маленькое полот-
но, которое можно было бы также назвать «Урим и Туммим»,
оживляет память о том, чего лишились евреи после разруше-
ния Священного Храма. Оно внушает, что в сознании народа
ничто священное не утрачено, напротив, это мы потеряли и
тщетно ищем и будем продолжать безуспешные поиски до тех
пор, пока не научимся смотреть другими глазами.
В этом черном цвете, из которого родился богатый
колорит Райхеля, нет ничего потустороннего или деспотичес-
кого. Его черный цвет не подавляющий, но глубокий, вызыва-
ющий плодотворное беспокойство. Он внушает уверенность в
том, что нет более твердого основания, нежели вечная прав-
да. Даже не Бог, в смысле Абсолюта, ибо чтобы сотворить Бога,
нужно сначала изобразить круг. Нет, в этих картинах нет Бога,
разве что сам Райхель. В Боге здесь нет необходимости, пото-
му что все это творческая субстанция, рожденная из тьмы и
во тьму возвращающаяся.
ющито свободы чтения
10 МАЯ 1957 ГОДА КНИГА «СЕКСУС» («РОЗА РАСПЯТИЯ»)
всемирно известного американского писателя Генри Миллера была
приговорена к конфискации генеральным прокурором [Норвегии] на
том основании, что это «непристойное произведение».
Первый том датского издания книги к этому времени уже
более восьми месяцев как появился на норвежском книжном рынке и
продавался в самых солидных книжных магазинах страны.
Экземпляры книги были полностью конфискованы в девя-
ти книжных магазинах. Судебное дело возбуждено против двух из
этих книготорговцев, выбранных наугад...
В приговоре, оглашенном в городском суде Осло 17 июня 1958
года, оба книготорговца были признаны виновными в том, что «пред-
лагали на продажу, выставляли в витринах или иными действия-
ми способствовали распространению непристойного произведения»,
и этот приговор ныне обжалован в Верховном суде.
Я имею и имел ранее удовольствие и честь выступать по
этому делу в качестве адвоката. В результате моей официальной
причастности к делу я получил приятную возможность в извест-
ной мере, путем переписки, вступить в личное общение с этим зна-
менитым писателем и добросердечным и талантливым человеком
Генри Миллером.
Письмо, адресованное мне, которое воспроизводится в этом
документе и представляет собой страстное обращение Генри Милле-
ра к трибуналу Верховного суда Норвегии, предназначено им для того,
чтобы помочь в защите наиболее важного бастиона свободы, демок-
ратии и гуманизма: свободы чтения.
Трюгве Хирш
Адвокат
---------S06
Биг Сур, Калифорния
27 февраля 1959 г.
Мистеру Трюгве Хиршу
Осло, Норвегия
Дорогой мистер Хирш!
Отвечаю на ваше письмо от 19 января. Вы просите
меня прислать заявление, которое можно было бы использо-
вать на заседании Верховного суда в марте или апреле нынеш-
него года... Трудно быть более точным, чем я был в письме от
19 сентября 1957 года, когда дело, возбужденное против моей
книги «Сексус», слушалось в нижних судебных инстанциях
Осло. Тем не менее вот несколько дальнейших соображений,
которые, я полагаю, придутся apropos".
Читая решение городского суда Осло, присланное
вами несколько месяцев назад, я испытывал смешанные чув-
ства. Если порой меня разбирал смех, — отчасти из-за неудач-
ного перевода, отчасти из-за смысла и количества перечис-
ленных нарушений закона, — надеюсь, никто не сочтет это
преступлением. Принимая мир таким, какой он есть, а людей,
которые пишут и применяют законы на практике, тоже таки-
ми, какие они есть, я думал, что решение так же ясно и точно,
как любая теорема Евклида. Не был я также осведомлен о том
или безразличен к тому, что суд предпримет усилия к истол-
кованию дела далеко от строгой буквы закона. (Невозможная
задача, сказал бы я, поскольку если законы существуют для
людей, а не люди для законов, верно и то, что определенные
личности созданы для закона и смотрят на вещи исключитель-
но глазами закона).
Должен признаться, что недооценил впечатление,
которое производят тяжеловесные, нередко высокопарные и
лицемерные заключения, представленные учеными, жрецами
от литературы, психологами, медиками и так далее. Да и как
могло быть иначе, если в точно таких же не знающих сомне-
ний личностей, зачастую полностью лишенных чувства юмо-
ра, я нередко направлял мои стрелы?
* Кстати (фр.).
зящитя свободы ЧТЕНИЯ-----------507
Перечитывая этот длинный документ сегодня, я более
чем когда-либо осознаю абсурдность всей процедуры. (Какое
счастье, что мне предъявили обвинение не как «извращенцу»
или «выродку», а просто как человеку, который делает секс
приятным и невинным!) Почему, о чем часто спрашивали, если
он может предложить так много другого, нужно ему было вво-
дить эти будоражащие и сомнительные сексуальные сцены?
Чтобы ответить на это как следует, надо бы вернуться в утро-
бу — под руководством психоаналитика или без оного. Каж-
дый — священник, психоаналитик, адвокат, судья — имеет свой
ответ, как правило избитый. Но никто из них не заходит дос-
таточно далеко, ни один ответ не является достаточно глубо-
ким, достаточно содержательным. Само собой, что наилучший
ответ таков: вынь соринку из собственного глаза!
Если бы я сидел там, на скамье подсудимых, то мой
ответ прозвучал бы, вероятно, так: «Виновен! Виновен по всем
девяноста семи пунктам! Повесить!» Потому что, когда я под-
даюсь недальновидному, близорукому взгляду на вещи, то по-
нимаю, что был виновен еще до того, как написал книгу. Ины-
ми словами, виновен потому, что я такой как есть. Чудо, что я
разгуливаю на свободе. Меня должны были осудить в тот мо-
мент, когда я вышел из материнской утробы.
Душераздирающее повествование о моем возвраще-
нии в лоно семьи в рассказе «Воссоединение в Бруклине» я
заключил словами, под каждым из которых и под всеми вмес-
те готов подписаться и теперь: «Я смотрю на весь мир как на
мой дом. Я живу на Земле, а не просто в какой-то одной ее
части, называемой Америкой, Францией, Германией или Рос-
сией. Я предан всему роду человеческому, а не одной стране,
расе или народу. Я в ответе перед Богом, а не перед президен-
том Соединенных Штатов, кем бы он ни был. Я здесь, на Зем-
ле, для того, чтобы строить свою собственную судьбу. Моя суць-
ба связана с судьбой любого живого существа на планете, а
может, и с судьбами обитателей других планет, кто знает? Я
отказываюсь подвергать мою судьбу опасности из-за узких
правил, которые призваны ее ограничивать. Я расхожусь с
современными взглядами на убийство, на религию, на обще-
ство и наше благополучие. Я постараюсь жить в соответствии
с собственным взглядом на вещи вечные. Я говорю: «Мир всем
f^1WH 1ШР защити доводы чтения-----------------ggg
вам!», но если вы этого мира не найдете, значит, вы плохо
искали.
Любопытно и, надеюсь, вполне уместно упомянуть в
этой связи о моей реакции на недавнее чтение Гомера. По
предложению издателя Галлимара, который предпринял но-
вое издание «Одиссеи», я написал к нему краткое предисло-
вие. Раньше я «Одиссею» не читал, только «Илиаду», да и то
несколько месяцев назад. И хочу сказать, что после того, как
я шестьдесят семь лет ждал, чтобы прочесть эти всемирно
признанные классические произведения, я обнаружил в них
многое достойное порицания. В «Илиаде», или «пособии для
мясника», как я ее называю, больше, чем в «Одиссее». Но мне
бы никогда не пришло в голову потребовать, чтобы их запре-
тили или сожгли. И я, кончив чтение, не боялся, что, обезу-
мев, выскочу на улицу с топором в руке. Мой сын, прочитав-
ший «Илиаду» в возрасте девяти лет (издание для детей), мой
сын, признавшийся, что ему «иногда нравится убийство», зая-
вил мне, что сыт по горло этим Гомером со всеми его убий-
ствами и всякой чепухой про богов. Но я никогда не боялся
того, что этот мой сын, которому скоро исполнится одиннад-
цать, все еще зачитывается нашими отвратительными комик-
сами и увлекается Уолтом Диснеем (мне он совершенно не по
вкусу), что он страстный фанат кино, в особенности вестер-
нов; повторяю, я никогда не боялся, что он вырастет убийцей.
(Даже если его призовут в армию!) Я предпочел бы, чтобы
его умом владели иные интересы, и я сделаю все возможное,
чтобы так и случилось, но, как и все мы, он продукт своего вре-
мени. Я полагаю, у меня нет необходимости сосредоточивать-
ся на опасностях, которые ожидают всех нас, прежде всего —
молодежь, именно в этом веке. Суть в том, что у каждого века
свои опасности. Что бы это ни было — черная магия, идолопок-
лонство, проказа, рак, шизофрения, коммунизм, фашизм, — мы
вечно ведем битву. Нам редко удается окончательно победить
врага, в каком бы виде он ни выступал. В лучшем случае мы
приобретаем иммунитет. Но нам не дано знать, и мы не в си-
лах предотвратить опасности, которые таятся за углом. Не-
важно, насколько мы образованны, неважно, насколько муд-
ры, неважно, насколько чисты и предусмотрительны, у каж-
дого есть своя ахиллесова пята. Безопасность не суждена че-
г М ЗЙЩИТА СВОБОДЫ ЧТЕНИЯ------------RQQ
ловеку. Готовность, бдительность, ответственность — вот за-
щита против ударов рока.
Побуждаемый желанием взять быка за рога, я улыба-
юсь про себя, предлагая досточтимым членам суда следующие
соображения. Приятно ли будет суду узнать, что, по общему
мнению, я считаюсь разумным, здоровым, нормальным чело-
веком? Что на меня не смотрят как на «заядлого любителя сек-
са», извращенца или даже невротика? Ни как на писателя, го-
тового душу продать за деньги? Что как муж, отец, сосед я счи-
таюсь «ценным вкладом» в общину? Звучит немного смешно,
не правда ли? Могут спросить, неужели это тот самый enfant
terrible", который написал непристойные «Тропики», «Розу
Распятия», «Мир секса», «Тихие дни в Клиши»? Он переме-
нился? Или просто впал в маразм?
Если быть точным, то вопрос заключается в следую-
щем: является ли автор этих сомнительных произведений и
человек, живущий под именем Генри Миллер, одним и тем же
лицом? Мой ответ — да. И я к тому же одно целое с протагони-
стом этих «автобиографических романов». Возможно, такое
проглотить уже труднее. Но почему? Потому что я оказался
«чудовищно бесстыдным» в раскрытии всех сторон моей жиз-
ни? Я не первый писатель, который избрал исповедальный
подход, изобразил жизнь в обнаженном виде или использо-
вал язык, не слишком подходящий для ушей школьницы. Будь
я святым, подробно излагающим свою жизнь во грехе, веро-
ятно, эти смелые заявления, касающиеся моих сексуальных
привычек, были бы признаны назидательными, в особеннос-
ти священниками и медиками. Возможно, их сочли бы даже
поучительными.
Но я не святой и, вероятно, никогда им не стану. Хотя
в тот момент, когда я высказываю это суждение, мне прихо-
дит на ум, что меня не раз называли так, причем люди, кото-
рых суд никогда бы не причислил к тем, кто может иметь по-
добное мнение. Но нет, я не святой, слава Богу! И даже не
пропагандист нового порядка. Я просто человек, человек,
рожденный для того, чтобы писать, избравший в качестве
темы историю собственной жизни. Человек, в процессе пове-
* Ужасный ребенок (фр.).
ГЙНРЧИилперг
защита свободы чтения
-ЫО
ствования сделавший ясным, что это была хорошая жизнь,
богатая жизнь, веселая жизнь, несмотря на взлеты и падения,
преграды и препятствия (многие из них созданы собственны-
ми руками), несмотря на помехи, навязанные глупыми мораль-
ными кодексами и традициями. Надеюсь, я сделал ясным даже
большее; ведь то, что я могу поведать о собственной жизни,
которая всего лишь одна жизнь, означает разговор о жизни
как таковой, и я старался, порой старался отчаянно, сделать
ясным, что считаю эту жизнь хорошей, несмотря ни на какие
условия, и верю, что только мы делаем ее невыносимой, мы, а
не боги, не судьба, не обстоятельства.
Говоря это, я припоминаю некоторые пассажи из по-
становления суда, бросающие тень на мою искренность, как и
на мою способность мыслить честно. Эти пассажи содержат
такой подтекст, будто бы я часто бываю намеренно невразу-
мительным и претенциозным в моих «метафизических и сюр-
реалистических» отступлениях. Я отлично понимаю, какое
разнообразие мнений вызывают эти «экскурсы» в умах моих
читателей. Но как мне отвечать на подобные обвинения,
затрагивающие самую суть моего литературного существова-
ния? Следует ли мне сказать: «Вы не понимаете, о чем говори-
те»? Должен ли я собрать впечатляющие имена — «авторите-
ты» — в противовес этим суждениям? Разве не проще заявить,
как я уже сделал выше: «Виновен! Виновен по всем пунктам,
ваша честь!».
Поверьте, вовсе не шутовское и злонамеренное упрям-
ство вынуждает меня произносить вроде бы с юмором это сло-
во — «виновен». Не лучше ли мне как человеку, который ис-
кренне и до конца верит в то, что говорит и делает, даже если
заблуждается, признать себя «виновным», чем пытаться защи-
тить себя от тех, кто употребляет это слово столь велеречи-
во? Давайте будем честными. Неужели те, кто судит меня и
выносит мне приговор, — не обязательно в Осло, в любом дру-
гом месте на земле — неужели эти лица действительно счита-
ют меня преступником, «врагом общества», как они зачастую
вежливо формулируют? Что именно их так тревожит? Суще-
ствование, широкое распространение безнравственного, амо-
рального или антиобщественного поведения, такого, как это
описано в моих произведениях, или появление этого описа-
защита свободы чтения
5+4
_______
r Wlnrirnsp
ния в печати? На самом ли деле люди в наше время ведут себя
так «отвратительно» или эти поступки всего лишь плод «боль-
ного» воображения? (Неужели кому-то придет в голову в свя-
зи с такими писателями, как Петроний, Рабле, Руссо, Сад, упо-
минать о «больном воображении»?) Уверен, что у кого-то из
вас должны быть друзья или соседи, люди с положением, по-
зволяющие себе это сомнительное поведение или того хуже.
Как человек, умудренный жизненным опытом, я слишком хо-
рошо знаю, что ни ряса священника, ни судейская мантия, ни
униформа учителя не гарантируют иммунитет от плотских
соблазнов. Мы все варимся в одном котле, мы все виновны —
или невинны, в зависимости от того, смотрим ли на дело с
точки зрения лягушки или Зевса. На время я воздержусь от
претензий на то, чтобы измерять или определять вину, что-
бы, скажем, например, утверждать, что преступник более ви-
новен или менее, чем лицемер. У нас не потому есть преступ-
ления, войны, революции, крестовые походы, инквизиция,
травля и нетерпимость, что некоторые из нас озлоблены, ал-
чны или склонны к убийству; пагубное состояние дел челове-
ческих происходит оттого, что всем нам, как добродетельным,
так и невежественным или злым, не хватает подлинной тер-
пимости, подлинного сострадания, подлинного знания и по-
нимания человеческой природы.
Если выразить это как можно короче и проще, то вот
моя основная позиция по отношению к жизни, иными слова-
ми, моя молитва: «Давайте перестанем мешать друг другу, пе-
рестанем судить и приговаривать, перестанем истреблять друг
друга». Я не упрашиваю вас воздержаться или отказаться от
приговора мне или моей книге. Как и не считаю свою книгу
столь уж значительной. (Все на свете преходяще). Что меня
беспокоит, так это ущерб, который вы причиняете себе. При-
чиняете, увековечивая эти разговоры о вине и наказании, о
запрете и объявлении вне закона, обеляя и очерняя, закры-
вая глаза, когда это выгодно, создавая козлов отпущения, ког-
да нет другого выхода. Я спрашиваю вас прямо: помогает ли
вам исполнение вашей охранительной роли получать больше
от жизни? Когда вы, так сказать, списываете меня со счетов,
кажутся ли вам ваша еда и вино вкуснее, крепче ли вы спите,
становитесь ли лучше как человек, как муж, как отец, чем рань-
ЗЯЩИТЙ «оводы чтения-------------5] 2
ше? Именно это и есть главное — то, что происходит с вами, а
не то, что вы делаете со мной.
Я знаю, что человеку на скамье подсудимых не поло-
жено задавать вопросы, он здесь для того, чтобы отвечать. Но
я не способен смотреть на себя как на преступника. Я просто
не подхожу под «общий ранжир». И тем не менее я, так ска-
зать, продолжатель традиции. Перечень моих предшествен-
ников составил бы впечатляющий список. Этот судебный про-
цесс тянется со времен Прометея. Даже с еще более ранних
времен. От дней архангела Михаила. Не столь уж давно жил и
тот, кому дали выпить чашу с ядом за «развращение юноше-
ства». Сегодня он считается одним из самых здравых и свет-
лых умов, которые когда-либо существовали. Для тех из нас,
кого всегда привлекают к суду, нет ничего лучше, как прибег-
нуть к знаменитому сократовскому методу. Наш единственный
ответ — возвращать вопрос.
Существует огромное количество вопросов, которые
можно задать суду — любому суду. Но может ли кто-то получить
ответ? Можно ли подвергать сомнению суд страны? Боюсь,
что нет. Судейская корпорация — неприкосновенная корпо-
рация. Это мне кажется весьма неудачным — когда мертвые
восстанут из могил, последний суд, по моему мнению, будет
гласным и общедоступным. Если справедливость поставлена
на карту, ответственность не может быть переложена на из-
бранное меньшинство, ибо это противоречит справедливос-
ти. Ни один суд не мог бы функционировать, если бы не сле-
довал по стальным рельсам прецедента, табу или предубежде-
ния.
Я возвращаюсь к длинному документу, представляюще-
му собой решение Городского суда Осло, к перечню всех нару-
шений морального кодекса, включенных в него. Есть в этом
обвинительном акте нечто пугающее и одновременно приво-
дящее в уныние. Это какой-то средневековый подход к делу.
И это не имеет ни малейшего отношения к правосудию. За-
кон как таковой выглядит смешным. Позвольте мне сказать
еще раз, что я ругаю вовсе не суды города Осло или законы и
уложения Норвегии; во всем цивилизованном мире соблюда-
ется подобный же комический ритуал, проявляющий себя как
Глас Косности. Обвиняемый, представший перед судом, судим
ЗАЩИТА СВОБОДЫ ЧТЕНИЯ
г 1ПИ/1Г10р
не своими современниками, но своими мертвыми предками.
Моральные кодексы, действенные лишь тогда, когда они на-
ходятся в соответствии с природными или божественными
законами, не охраняются этими непрочными ограждениями;
наоборот, они разоблачаются как слабые и неэффективные
препятствия.
И наконец, самый главный вопрос. Помешает ли на
деле неблагоприятное решение этого или любого другого суда
дальнейшему распространению книги? История похожих дел
не подтверждает такую вероятность. Если уж на то пошло,
неблагоприятный вердикт только подливает масла в огонь.
Объявление вне закона только ведет к противодействию; борь-
ба уходит в подполье, становится поэтому более изощренной,
с ней труднее справиться. Если хоть один человек в Норвегии
прочтет книгу и согласится с мнением автора, что каждый
вправе свободно выражать себя, битва выиграна. Вы не мо-
жете уничтожить идею, подавляя ее, а идея, связанная с дан-
ным изданием, есть свобода чтения по собственному выбору.
Иными словами, свобода читать то, что плохо для кого-то, как
и то, что хорошо для кого-то или попросту безобидно. Коро-
че говоря, как можно уберечь себя от зла, если не знаешь, в
чем оно состоит?
Но книга «Сексус» вовсе не предлагает норвежскому
читателю нечто злое или ядовитое. Это доза жизни, которую
я вначале принял сам, и не только выжил, но и окреп. Разуме-
ется, я не рекомендовал бы книгу детям, как не предложил бы
ребенку бутылку aqua vitae*. Одно могу сказать не краснея —
по сравнению с атомной бомбой эта книга полна животвор-
ных свойств160.
Генри Миллер
* Aqua vitae (лат.) — водка.
17 «Книги в моей жизни»
17*
комментарии
КШШП
КНИГИ 8 МОЕЙ ЖИЗНИ
(BOOKS IN MV LIFE)
Книга написана в 1952 г. и представляет собой обработку много-
численных заметок и набросков Миллера, преимущественно относящихся
еще к парижскому периоду его творчества. Являясь формой автобиографи-
ческого повествования, «Книги в моей жизни» представляют собой образец
типичной для позднего Миллера свободной, намеренно эклектичной лите-
ратурной формы, которая позволяет непринужденно соединять документаль-
ный материал, эссеистику, литературную критику и элементы художествен-
ного вымысла.
1 Фома Аквинский (1225 ил 1226 — 1274) — философ и богослов. Его
основной труд «Сумма теологии» (писался в последние годы жизни, не окон-
чен) оказал огромное влияние на европейскую мысль и культуру Средневе-
ковья.
Эмерсон Ральф Уолдо (1803 — 1882) — американский философ и
писатель, создатель доктрины трансцендентализма. Идеи Эмерсона, требо-
вавшего постоянной духовной активности личности и ее последовательной
независимости от преобладающих мнений, запросов и понятий («доверие к
себе»), явились одним из важнейших стимулов, определивших миропони-
мание и творческую программу Миллера.
Амьель Анри Фредерик (1821 — 1881) — швейцарский писатель; см.
комм, к эссе «Un etre etoilique».
Адамс Генри Брукс (1838 — 1918) — американский историк и писа-
тель; его книга «Воспитание Генри Адамса» (1907) считается одним из наи-
более значительных образцов жанра автобиографии в литературе США.
Сандрар Блез ( настоящее имя Фредерик-Луи Созе, 1887 — 1961) —
французский поэт, швейцарец по происхождению. Много странствовал по
свету, в юности дважды посетил Россию и США. Участник Первой миро-
вой войны, после которой занял леворадикальную общественную позицию.
Приверженец левого авангардизма. Друг и постоянный собеседник Милле-
ра в его парижские годы. См. комм, к «Тропику Козерога».
2 Лоуренс Дэвид Герберт (1885 — 1930) — английский писатель про-
летарского происхождения; при жизни постоянно враждовал с литератур-
ным истеблишментом, посмертно провозглашен корифеем литературы XX
в. Один из первых пропагандистов фрейдизма в англоязычной культуре, ав-
тор романа «Любовник леди Чаттерли» (1928), подвергнутого запрету за
комментарии
518
«аморальность». Одна из наиболее близких Миллеру фигур в литературе его
эпохи; много лет Миллер вынашивал замысел труда «Мир Лоуренса», кото-
рый не был полностью им реализован (фрагменты опубликованы после его
смерти).
4 Готье Жюль де (1858—1942) — французский эссеист, ревностный
пропагандист идей Ф.Ницше; создал теорию «боваризма» («Бовари, эссе о
силе воображения», 1902), которая интерпретирует «Госпожу Бовари» Г.Фло-
бера как произведение, воссоздавшее «неискоренимое стремление челове-
ка быть не тем, что он собой представляет».
4 Фор Эли (1873—1937) — французский писатель и историк искусст-
ва; Миллер высоко ценил его многотомную «Историю искусства» (1909—
1921).
5 Селин Луи Фердинанд (настоящее имя Луи Детуш, 1894—1961) —
французский романист, автор романа «Путешествие на край ночи» (1932), в
котором содержится шокирующе достоверная картина парижского «дна» и
сформулировано понимание жизни как «экзистенциального приключения»,
близкая взглядам Миллера, воплотившимся в напечатанном два года спустя
«Тропике Рака». После Второй мировой войны Селин подвергся обществен-
ному осуждению и судебному преследованию за свою позицию в годы окку-
пации, носившую коллаборационистский характер.
Хаггард Райдер (1856—1925) — английский писатель, известный
главным образом своими приключенческими романами, адресованными
подросткам; Миллер, однако, воспринимал такие его книги, как «Она» (1887),
как образец литературы с четко проявленной моральной доктриной, осно-
ванной на понимании жизни как героики. См. главу «Райдер Хаггард».
Хенти Джордж Альфред (1832—1902) — английский писатель, ав-
тор романов о подростках и для подростков; нередко использовал сюжеты,
взятые из английской истории.
Рэ Жиль де (1404—1440) — маршал Франции, командовал армией,
возглавленной Орлеанской Девой. Известен и своим увлечением алхимией
и черной магией.
Леден Пьер — бельгийский критик, сотрудник брюссельского жур-
нала «Волонте».
Блэквуд Алджернон (1869 — 1951) — английский писатель; пользо-
вались популярностью его повести о магическом и сверхъестественном.
Беллок Джозеф Хилери (1870 — 1953) — английский писатель, автор
нравоописательных и сатирических романов, очень популярных в его эпоху.
6 Корелли Мери (1855 — 1924) — английская романистка, широко
использовала приемы мелодрамы.
Тимбукту — город в Западной Африке, центр государства Мали, за-
тем государства Сонтан; завоеван французами в 1893 г.
Перечисляются авторы, чьи имена важны в истории алхимии, чер-
ной магии, а также литературы, тесно связанной с мистическими учениями
такого рода: французский врач и астролог Нострадамус (Мишель Нотрдам,
1503— 1566), Лаврин Янко (1897—1958), популяризатор русской классики,
словенец по происхождению, американский популяризатор восточных ми-
комментарии
549
стических доктрин Пол Брайтон (1904—1975) французский поэт, погибший
в Первой мировой войне, Шарль Пеги (1873—1914) русский философ-мис-
тик, эмигрировавший в США, Петр Демьянович Успенский (1894—1957)
немецкий физик и философ, исследовавший возможность жизни после смер-
ти, Густав Теодор Фехнер (1801—1887) английский писатель, автор мисти-
ческих романов Клод Хоктон (1864—1929) Конноли Сирил (1903—1974) анг-
лийский писатель и литературный критик, издатель журнала «Хорайзон»
(1939—1950), пользовавшегося большим авторитетом.
Джолас Юджин (1893—1987) — издатель журнала «Транзишн», за-
нимавшего ультраавангардистскую литературную позицию (выходил в 20-е —
начале 30-х гг.).
Аретино Пьетро (1492—1556) — итальянский писатель, его «Диа-
логи» (1534—1539) долгое время подвергались запретам из-за чрезмерно от-
кровенно написанных эротических сцен.
Ретиф де ла Бретонн Никола (1734 — 1806) — французский писа-
тель, представитель сентиментализма; особой известностью пользуется его
роман «Развращенный крестьянин», в котором описаны превратности судь-
бы «естественного человека», столкнувшегося с уродствами цивилизации.
«Мемуары Фанни Хилл» («Мемуары женщины для утех», 1749) —
роман английского автора Джона Клеланда (1709—1789), считается перлом
порнографической литературы.
7 Милош Оскар Венцеслав (1877—1939) — французский поэт, лито-
вец по происхождению.
Льюис Уиндхем ( 1882—1957) — американский прозаик, участник
авангардистского движения 20-х — 30-х гг.
8 «Мон Сен-Мишель и Шартр» (1904) — очерк французской культу-
ры XII в., принадлежащий перу Генри Адамса (см. комм. 1).
9 Малапарте Курцио ( настоящее имя Карл Зукерт, 1898 — 1957) —
итальянский писатель, автор романа о крушении режима Муссолини «Ка-
пут» (1945) и упомянутого ниже сатирического романа о фашистской эпохе
«Шкура» (1949).
10 Гурмон Реми де (1858—1915) — французский писатель, литератур-
ный критик, один из наиболее последовательных приверженцев эстетики
символизма.
11 Трактат «Смех» (1900) французского философа Анри Бергсона
(1859 — 1941) определил основное направление, в котором развивались при-
нятые на Западе теории комического. Истмен Макс (1883—1969) — амери-
канский поэт и эссеист, в молодости близкий к левым политическим кругам,
как и английский писатель, выходец из венгерской еврейской среды Артур
Кёстлер (1905—1983).
12 Беннет Арнольд (1861—1931) — английский романист, известен
как мастер нравоописательной прозы.
13 Шпенглер Освальд (1880—1936) — немецкий философ; его труд
«Закат Европы» (1918—1922), где обоснована идея замкнутого цикла, кото-
рый проходит каждая цивилизация, постепенно исчерпывая свои возмож-
ности, как теперь происходит с европейской цивилизацией, оказал суще-
ственное воздействие на мироощущение Миллера.
комментарии
see
Эллис Хевлок (Эвлок) (1897—1928) — английский эссеист, снискал
скандальную славу своими очерками, посвященными нормам сексуального
поведения, молчаливо санкционированным современным обществом. «На-
оборот» (1884) — роман французского писателя Жориса Карла Гюисманса
(1848—1907), который недоброжелательная критика объявила декларацией
аморализма.
Хоу Грэм (1902—1957) — английский врач-психоаналитик. Ему по-
священо эссе Миллера «Мудрость сердца», открывающее одноименную кни-
гу (1941).
14 «Аравийская пустыня» — цикл очерков Чарльза Монтегю Даути
(1843—1926); «История упадка и разрушения Римской империи» (1776—
1788) — главный труд Эдуарда Гиббона (1737—1794), классика исторической
науки. Мишле Жюль (1798—1874) — автор трудов по истории Французской
революции и трактата «Народ», доказывающего, что история есть деяние
масс, а не личностей. Пепис (Пипс) Сэмюэл ( 1633—1703) — английский ли-
тератор, автор знаменитого «Дневника» (тт. 1—10). «Анатомия меланхолии»
(1621) — трактат английского священника и философа Роберта Бертона
(1576—1639); «Марий-эпикуреец» (1885) — философский роман английского
литературоведа и эссеиста Уолтера Пейтера (1839—1894); далее упомянут его
главный труд «Ренессанс» (1873); Бёрк Эдмунд (1729—1797) — английский пуб-
лицист и философ, снискавший большую известность как непримиримый про-
тивник Французской революции. Аддисон Джозеф (1672—1719) — английский
эссеист, писавший преимущественно на этические темы; Херн Лафкадио
(1850—1904) — американский писатель; в 1890 г. совершил первую поездку в
Японию и, плененный культурой этой страны, остался в ней жить до конца
своих дней, приняв имя Якимо Коидзуми и став японским подданным.
15 Башкирцева Мария Константиновна (1860 — 1884) — русская ху-
дожница, жившая во Франции; ее «Дневник» (1887), далеко не полностью
опубликованный по сей день, считается одной из важнейших книг в исто-
рии автобиографического жанра. «Исповедь двух братьев» (1937) — книга
братьев Джона Каупера (1872 — 1963) и Теодора Фрэнсиса (1875 — 1953)
Поуисов, в свое время популярных английских романистов. Был и третий
Поуис, тоже писатель, — Левелин (1884 — 1939). Де Квинси Томас (1785 —
1859) — английский писатель-романтик, который знаменит прежде всего
«Исповедью англичанина, любителя опиума» (1822); она носит во многом
автобиографический характер.
16 Фламель Никола (ок. 1330—1418) — французский литератор, ав-
тор трудов по юриспруденции; известен и своей приверженностью алхимии.
17 ...письма Ван Гога брату... — «Письма Тео» (1893), книга голландс-
кого художника Винсента Ван Гога (1853—1890).
18 Жионо Жан (1895—1970) — французский прозаик, один из лите-
ратурных кумиров Миллера.
...тот русский писатель... — Имеется в виду книга философа Н.Ф.Фе-
дорова (1828—1903) «Философия общего дела».
19 Мейчен Артур (1863—1947) — английский писатель, имя которо-
го ассоциируется с веяниями неоромантизма в культуре рубежа XIX—XX вв.
комментарии
52]
20 «Торжество яйца» (1921) — сборник рассказов американского
прозаика Шервуда Андерсона (1876—1941), которого считают отцом писа-
тельского поколения, выступившего в 20-е гг.
Булвер-Литтон Эдуард Джон (1803—1873) — английский романист
и драматург, корифей так называемого «Ньюгейтского романа», сюжет ко-
торого связан с фигурой преступника, пришедшего к покаянию; использо-
вал и исторические сюжеты, как в романе «Последние дни Помпеи» (1834).
Уйда (настоящее имя Мари Луиз де ла Раме, 1839 — 1908) — английская рома-
нистка, чьи книги полны романтических приключений.
Дьюи Джордж (1837—1917) — адмирал, командовал эскадрой, на-
несшей сокрушительное поражение испанскому флоту в испано-американс-
кую войну 1898 г.
Фэррагат Дэвид Глазго (1801—1870) — командующий флотом севе-
рян в Гражданскую войну 1861—1865 гг.
Агинальдо Эмилио (1869—1964) — президент Филиппинской рес-
публики, с которой США вели войну, окончившуюся в 1901 г. установлением
американского протектората.
21 Ли Роберт Эдуард (1807—1870) — командующий армией южан в
Гражданскую войну.
Туссен Лувертюр Франсуа Доминик (1743—1803) — невольник с ос-
трова Гаити, возглавил в 1790 г. восстание рабов, в 1800 г. провозгласил неза-
висимость острова. Войска, посланные Наполеоном, разбили восставших, а
Туссен, объявивший себя губернатором Санто-Доминго, был доставлен во
Францию, где умер в тюрьме.
Карлейль Томас (1795—1881) — английский философ и писатель;
его книга «Герои, культ героев и героическое в истории» (1841) обосновыва-
ет концепцию ключевой роли выдающихся личностей в исторической жиз-
ни народов.
«Представители человечества» (1852) — цикл биографических
очерков Р.У.Эмерсона, во многом отвечающих концепции Карлейля, с кото-
рым американский мыслитель поддерживал постоянную переписку.
Джонс Джон Пол (1747—1792) — моряк, контр-адмирал российско-
го флота при Екатерине II, в ходе Войны за независимость американских
колоний одержал ряд блестящих побед над флотом англичан и совершал
набеги на Британские острова.
22 «Самодержец обеденного стола» (1858) — цикл юмористических
очерков американского писателя Оливера Уэнделла Холмса (1809—1894).
Смайле Сэмюэл (1812—1904) — английский эссеист, обосновывал доктрину
самосовершенствования личности. «История Нью-Йорка» (1809) — юмори-
стическая хроника ранней истории американских колоний, написанная Ва-
шингтоном Ирвингом (1783 — 1859), укрывшимся за созданной им маской
любителя древностей Дитриха Никербокера, который происходит от гол-
ландских колонистов XVII в.
23 «Трильби» (1894) и «Питер Иббетсон» (1891) — нравоописатель-
ные романы английского прозаика Джорджа Дюморье (1834—1896); о сце-
нической версии второго из них Миллер упоминает в главе «Театр».
КОММЕНТАРИИ
222
«Панч» — популярный английский юмористический журнал.
Бретон Андре (1896—1966) — французский писатель, лидер движе-
ния сюрреалистов; его роман «Надя» (1928) явился ярким образцом испове-
дуемого этой школой принципа «автоматического письма».
24 О’Риган Джо — друг молодости Миллера, они вместе работали в
компании «Вестерн юнион»; прототип О’Мара в автобиографической три-
логии.
25 Безант Анни (1847—1933) — английская писательница, активно
участвовала в деятельности Теософского общества.
26 «Дао дэ цзин» («Каноническая книга о дао и дэ») — основной текст,
в котором изложены принципы философии даосизма, сформулированные
Лао-Цзы (6 в. до н.э.).
...прославленный последователь Лао-Цзы... — Имеется в виду фи-
лософ Чжуан-Цзы (3 в. до н.э.).
27 «Серафита» (1835) — философская повесть Бальзака, написанная
в период его увлечения мистическими доктринами шведского мыслителя
Э.Сведенборга (1688—1772). «Сиддхартха» (1920) — повесть Германа Гессе,
навеянная увлекавшими этого писателя древнеиндийскими мистическими
учениями (ниже упомянута также повесть-притча Гессе «Паломничество в
страну Востока», 1932). Сиддхартха — одно из имен Будды Гаутамы до того,
как он достигает просветления.
28 «Настоящий блюз» (1931) — роман американского автора Барни
Вулфа, наиболее известного имевшей скандальный резонанс книгой «Вос-
поминания бесстыжего порнографа» (1932).
«Совершенный коллектив» (1927) — роман немецкого автора Эриха
Гуткинда, участника экспрессионистских кружков начала 20-х гг. «Голубой маль-
чик» («Голубой Жан», 1937) — автобиографическая повесть Жана Жионо.
«Подстрочник Кабесы де Вака» — роман американского писателя Ханиела
Лонга об испанском мореплавателе-конкистадоре XVII в.
Нин Анаис (1903—1977) — американская писательница, много лет
находившаяся в близких отношениях с Миллером; на основании ее «Днев-
ника» (10 томов, 1966—1983) создан фильм «Генри и Джун», с предельной
откровенностью показывающий отношения писателя и его второй жены Джун
Мэнсфилд, а также нравы американской парижской колонии в 20—30-е гг.
О Нин см. в этом томе эссе «Un etre etoilique».
29 Салавен — герой цикла романов французского писателя Жоржа
Дюамеля (1884—1964), созданного в межвоенные годы.
30 «Песни Мальдорора» (1868) — книга стихотворений в прозе фран-
цузского поэта Лотреамона ( настоящее имя Изидор Дюкас, 1846—1870),
одного из предтеч авангардистских поэтических школ XX в.
31 Вилла Сёра — улица в Париже, где традиционно селились худож-
ники и люди богемы; Миллер жил там в предвоенные годы.
32 Ганс Абель (1889—1951) — французский кинорежиссер, его фильм
«Колесо» (1923) явился примером новаторского использования монтажа.
33 Ромен Жюль (1885—972) — французский писатель, автор много-
томной эпопеи «Люди доброй воли» (1932—1946).
________________________комментарии_______________________50^
34 Кикладские скульптуры — античные статуи, обнаруженные при
расколках на островах Киклады в Эгейском море. Бранкузи Константин
(1876—1957) — французский скульптор-авангардист, родом из Румынии.
Аркхерт Томас (ок. 1611— ок. 1660) — шотландский литератор, пе-
реводчик Рабле (первые две книги «Гаргантюа и Пантагрюэля» в 1653, тре-
тья — в 1693, посмертно).
45 Маколей Томас Бабингтон (1800—1859) — английский историк и
политический деятель, сформулировал взгляд на историю как на смену эпох
соответственно меняющимся этическим приоритетам и нормам. Колридж
Сэмюэл Тейлор (1772 — 1843) — английский поэт и эстетик, создатель кон-
цепции романтического искусства. Рёскин Джон (1819—1900) — английский
искусствовед и эстетик, основоположник движения эстетизма, влиятельно-
го в конце XIX в.
36 Нерваль Жерар де (Жерар Лабрюни, 1808—1855) — французский
поэт-романтик, считается одним из провозвестников модернистской худо-
жественной культуры.
37 Сати Эрик (1866—1925) — французский композитор, жил в париж-
ском пригороде Аркей; его ученики составили так называемую Аркейскую
школу.
38...везде, где существует «зона»... — Образ позаимствован из поэзии
Гийома Аполлинера (1880—1918), культовой фигуры французского и евро-
пейского авангарда начальных десятилетий XX в.
39 Бёме Якоб (1575—1624) — немецкий мистик; приобрел большую
известность в эпоху романтизма, когда у него объявились многочисленные
последователи.
Святой Грааль — чаша, где собрана кровь распятого Христа; поис-
ки Грааля — один из наиболее устойчивых мотивов в литературе Средневе-
ковья.
Эванс Артур Джонс (1851—1941) — английский археолог, известен
раскопками и исследованиями, проведенными на острове Крит. Фрэзер
Джеймс Джордж (1854—1941) — английский историк религий и мифологии,
автор фундаментального труда «Золотая ветвь» (1911—1915). Фробениус Лео
( 1873—1938) — немецкий этнограф, много путешествовал по Африке. Бла-
ватская Елена Петровна (1831—1891) — деятельница теософского движения,
основные принципы которого изложены в ее книге «Тайная доктрина»
(1888-1897).
40 Келлер Элен (1880—1968) — педагог и писательница; в ее книге
«История моей жизни» рассказано, как слепая и глухая от рождения девочка
усилиями воспитательницы приобщается к осмысленному существованию.
41 Среди упомянутых в этом перечне деятелей американского ком-
мунистического и рабочего движения наиболее известны Элизабет Гэрли
Флинн (1890—1964), председатель Национального комитета Компартии
США с 1961 г.; Артуро Джованитти (1884—1956) — поэт, один из основателей
контролируемого коммунистами литературного журнала «Мэссез», который
был очень влиятелен в 30-е гг.; Уильям Дадли Хейвуд (Большой Билл, 1869—
1928) — лидер движения Индустриальные рабочие мира, с 1921 г. живший и
умерший в СССР.
______________________ КОММЕНТАРИИ_________________________5g/|
Ларкин Джеймс (1876—1947) — деятель ирландского рабочего дви-
жения, руководитель дублинской стачки 1913 г.
42 «Большой Мольн» (1913) — роман французского писателя Алена
Фурнье (1886—1914), погибшего под Верденом в начале Первой мировой
войны.
43 Леви Элифас (настоящее имя Альфонс Луи Констан, 1816—1875) —
аббат, писавший на религиозные темы и пришедший к проповеди идей, род-
ственных коммунистической доктрине. Был подвергнут церковным гонени-
ям, сложил с себя сан и занялся магией.
44 Мерлин — волшебник и прорицатель, герой кельтского фолькло-
ра.
45 «Луи Ламбер» (1832—1835) — роман Бальзака, по проблематике и
основным художественным мотивам имеющий немало общего с его же мис-
тическим романом «Серафита» (см. комм. 27), подробно разбираемым в эссе
Миллера «Бальзак и его двойник», вошедшем в книгу «Мудрость сердца».
Винкельман Иоганн Иоахим (1717—1768) — немецкий эстетик и
историк искусства.
4б ... описанный мною в книге о Греции ... — Имеется в виду книга
«Колосс Марусей» (1940) и ее герой, писатель Катцимбалис.
47 Унамуно Мигель де (1864—1936) — испанский писатель и фило-
соф.
Доктор Гаше — близкий друг художника Ван Гога, умершего у него
на руках.
.. . луч света из «убежища» Монтеня. — По достижении 37 лет Мон-
тень удалился в свое имение, устроив в замковой башне библиотеку, где на-
писаны его «Опыты».
Папини Джованни (1881—1956) — итальянский писатель, автор
романа «Конченый человек» (1912), доносящего атмосферу духовного смя-
тения в канун Первой мировой войны.
48 Маноск — город в Провансе, родина Жана Жионо.
...по экранизациям его книг... — Имеются в виду фильмы Марселя
Паньоля (1895— 1974) по романам Жионо: «Анжела» (1934), «Возрождение»
(1937), «Жена булочника» (1939).
49 Рид Герберт (1893 — 1968) — английский искусствовед и влиятель-
ный художественный критик.
50 Жид Андре Поль Гийом (1869—1951) — французский прозаик;
Миллер особенно ценил его книгу «Достоевский» (1923). Валери Поль (1871—
1945) — французский поэт и автор работ по общим проблемам искусства.
Бернанос Жорж (1888 — 1948) — французский романист, приверженец като-
лицизма.
51 «Вечный Мауриций» (1946) — очерк, посвященный разбору ро-
мана немецкого прозаика Якоба Вассермана (1873 — 1934) «Дело Мауриция»;
в 1941 г. Миллер работал над сценарием предполагавшейся экранизации это-
го произведения.
52 Оссендовский Антон Мартынович (1878 — 1945) — польский пи-
сатель, по профессии горный инженер. Был министром финансов в прави-
комментарии
525
тельстве А.В.Колчака, в книге «И звери, и люди, и боги» (1923), которую
имеет в виду Миллер, описал свое путешествие в Монголию и Тибет, проис-
ходившее в разгар гражданской войны в Сибири.
53 Голдман Эмма (1869—1940) — русская анархистка, с 1886 г. жила в
США, разъезжая с агитационными выступлениями по всей стране; Миллер
слушал ее в 1913 г. в Сан-Диего и считал этот день одним из важнейших за
всю свою жизнь. Дюбуа (Дабойс) Уильям Эдвард Бёркхардт (1868—1963) —
американский философ, общественный деятель, писатель; его книга «Души
черных людей» (1905) сыграла огромную роль в пробуждении этнического
самосознания афроамериканцев.
54 Асмодей — персонаж романа «Хромой бес» (1707) французского
автора Алена Рене Лесажа (1668—1747).
55 Филипп Шарль -Луи (1874—1909) — французский писатель, автор
романа «Бубу с Монпарнаса» (1901), в котором изображено парижское «дно».
56 Хэррис Фрэнк (1854—1931) — американский эссеист и редактор,
сыграл большую роль в писательской судьбе Миллера.
57 Линдберг Чарлз (1902—1974) — американский летчик, первым
совершил в 1927 г. беспосадочный перелет через Атлантический океан.
58 Дюшан Марсель (1887—1968) — французский художник, примы-
кал к сюрреализму.
59 Джефферс Робинсон ( 1887—1961) — американский поэт, жил в
Калифорнии неподалеку от Миллера.
60 Абеляр Пьер (1079—1142) — французский философ, богослов,
автор книги «История моих бедствий», в которой рассказано о его любви к
Элоизе, окончившейся трагически: братья возлюбленной оскопили Абеляра.
Дьюи Джон (1859—1952) — американский философ, один из глав-
ных представителей прагматизма. Рассел Бертран (1872—1970) — английс-
кий философ, ученый и общественный деятель.
Уайтхед Альфред Норт (1861—1947) — математик и логик, созда-
тель «философской космогонии».
61 Безант Уолтер (1836—1901) — английский романист и критик; в
1884 г. основал Общество авторов для защиты литературной собственнос-
ти.
62 Лоти Пьер (1850—1923) — французский писатель, морской офи-
цер, участник Первой мировой войны и колониальных экспедиций, став-
ших источником сюжетов многих его романов.
63 Гурджиев Георгий Иванович (1876—1947) — теософ, создатель
мистического учения о «Четвертом пути», после 1917 г. эмигрировал из Рос-
сии в США и затем во Францию.
64 Пико делла Мирандола Джованни (1463—1494) — итальянский
мыслитель; Миллер цитирует его «Речь о достоинстве человека», предваря-
ющую книгу «900 тезисов».
65 Новалис ( Фридрих фон Гартенберг, 1772—1801) — немецкий поэт
и прозаик, одна из ключевых фигур в истории романтизма.
66 Дваждырожденные — термин индуизма, обозначающий тех, кто
прошел обряд посвящения и приобщился к священному знанию Вед.
комментарии
526
67 Иоахим Флорский (Джоакино да Фьоре, ок. 1132—1202) — италь-
янский религиозный мыслитель, один из основателей хилиазма — доктри-
ны, возвещающей близость Второго пришествия и Страшного суда. И Цзин
(635—713) — китайский путешественник и буддистский монах. Кносский дво-
рец раскопан А.Эвансом на острове Крит, относится к 16 или 15 в. до н.э.
Альбигойцы — участники движения против всевластия католической церк-
ви, в основном ремесленники из городов Южной Франции XII—XIII вв.; дви-
жение подавлено после Крестового похода против альбигойцев. Жан-Поль
(Иоганн Пауль Фридрих Рихтер, 1763—1825) — немецкий писатель-роман-
тик. Сен-Жермен, граф (?—1784) — французский алхимик и авантюрист. Ве-
ликая Уйгурская империя — уйгуры обосновались в Средней Азии в VIII в. и
были вытеснены турками. Аполлоний Тианский (1 в. н.э.) — греческий фи-
лософ, странствующий прорицатель и чудотворец. Легенда о Гильгамеше —
шумерский эпос 3 тысячелетия до н.э., повествующий о странствиях прави-
теля Гильгамеша в поисках бессмертия. Парацельс (1493—1541) — врач, есте-
ствоиспытатель и алхимик.
Куско — город на юге Перу, древняя столица государства инков. Ур —
древний город в Мессопотамии, центр цивилизации (современная терри-
тория Ирака). «Черная смерть» — эпидемия чумы в Европе в 1347—1353 гг.,
унесшая почти 24 миллиона жизней. Сантос-Дюмон Альберто (1873—1932) —
французский летчик, уроженец Бразилии, в 1906 г. совершил один из пер-
вых относительно дальних полетов на самолете собственной конструкции.
Гермес Трисмегист — позднеантичный титул бога 1ермеса, с культом которо-
го связаны тайные («герметичные») учения, возникшие в 3 в. до н.э. и по-
зднее ставшие философской основой алхимии.
Кришнамурти (1895 или 1897—1986) — индийский религиозный
мыслитель; истина, согласно его учению, не сводима ни к какой системе по-
стулатов и постигается как откровение. Объявлен теософами новым месси-
ей в 1910 г., но впоследствии отошел от них, посвятив себя «воспитанию
свободы в поисках истины».
68 Теософия — мистическое учение о возможности непосредствен-
ного постижения Бога и общения с потусторонним миром. Далее названы
известные последователи этой доктрины: английский теософ Чарлз Вебстер
Ледбитер (1847—1934); немецкий философ Рудольф Штейнер (1861—1925),
основатель Антропософского общества; английская теософка Мейбл Кол-
линз (1875—1945).
69 Битва Монкальма и Вулфа — один из эпизодов борьбы Англии и
Франции за владение Канадой; командующий французскими силами в Но-
вом Свете Луи Жозеф Монкальм де Сен-Веран (1712—1759) погиб при обо-
роне Квебека от осадивших эту крепость английских войск.
Сэмпсон Уильям Томас (1840—1902) — американский адмирал, ко-
мандовал эскадрой в ходе испано-американской войны 1898 г.
70 Мощные (или Мужественные) Всадники — популярное название
Первого полка волонтеров, созданного в начале испано-американской вой-
ны, в основном, из ковбоев и владельцев ранчо. Будущий президент США
Теодор (Тедди) Рузвельт (1858—1919) являлся заместителем командира это-
_______________________комментарии________________________527
го полка и особенно ярко проявил себя в крупном сражении за высоту Сан-
Хуан на Кубе 1 июля 1898 г.
Шлей Уинфрид Скотт (1839—1911) — американский адмирал, один
из командиров эскадры, летом 1898 г. нанесшей испанцам решающее пора-
жение на море.
Браун Джон (1800—1859) — борец за освобождение рабов, в 1859 г.
возглавил восстание невольников в штате Вирджиния. Восставшие захвати-
ли арсенал в городе Харпере-Ферри, но затем бунт был подавлен, а Браун
повешен.
Саладин (Салах-Ад-Дин, 1138—1193) — египетский принц, а затем
султан, возглавил борьбу мусульман против крестоносцев.
71 Платеи — древнегреческий город неподалеку от Фив; там в 479 г.
до н.э. греческие воины разбили персидское войско.
Перечисляются знаменитые сражения и эпизоды Гражданской вой-
ны в США 1861—1865 гг.: генерал армии южан Джордж Эдвард Пикет (1825—
1875) в ходе Геттисбергского сражения 3 июля 1863 г. по приказанию команду-
ющего армией Р. Ли атаковал позиции северян, потеряв при этом около 6 тысяч
солдат и не добившись результата; на реке Бул-Ран 21 июля 1861 г. произошло
первое большое сражение, в результате которого силы северян вынуждены
были отступить к Вашингтону; второе крупное сражение в тех же местах, у
города Манасса в Вирджинии, произошло год спустя и привело к победе южан;
битва на Мишинери-Ридж, более известная как сражение при Чаттануге в
штате Теннесси, произошла в ноябре 1863 г. и окончилась победой северян; в
здании суда города Аппоматокс в штате Вирджиния 9 апреля 1865 г. Р. Ли сдал-
ся командующему правительственными войсками генералу У Гранту.
72 Фаррер Клод (1876—1957) — французский романист, воспевавший
романтику военной службы и доблести солдат.
«М онитор» — боевой корабль северян, который в 1862 г. вступил
на Хэмптонском рейде в сражение с броненосцем южан «Мерримак» и вы-
нудил противника к бегству.
При селении Марафон и на острове Саламин в 5 в. до н.э. происхо-
дили крупные битвы греков с персидской армией, каждый раз терпевшей
поражение. В конце этого столетия полуостров Пелопоннес стал ареной
сражений между войсками Афин и Спарты. События Пелопоннеской вой-
ны описаны в «Истории» Фукидида (ок. 460—400 до н.э.).
73 Мормоны — основанная в 1830 г. секта, члены которой настаива-
ют на неукоснительном исполнении заповедей и буквальном их толковании.
Подвергалась жестоким гонениям.
74 Бун Дэниел (1734—1820) — легендарный охотник и пролагатель
дорог; его жизнь прошла в основном на территории нынешнего штата Кен-
тукки. Считается прототипом Кожаного Чулка из пятитомной эпопеи Фе-
нимора Купера.
Покахонтас (1595—1617) — дочь индейского вождя; спасла жизнь
первому колонисту в Вирджинии капитану Джону Смиту, потом, выйдя за-
муж за колониста Дж.Рольфа, попала с ним в Англию, где оказалась первой
индеанкой, представленной высшему свету.
________________________коммЕнтйеии________________________523
75 Роман Л.Ф. Селина «Смерть в кредит» (1936) долго подвергался
запретам по соображениям благопристойности.
76 Монтесума (1466—1520) — правитель ацтеков, был взят в плен за-
воевателем Мексики Ф.Кортесом и призвал свой народ покориться испан-
цам; убит собственными подданными.
Писарро Франсиско (1470 или 1475—1541) — испанский конкиста-
дор, завоеватель Перу.
Прескотт Уильям Хиклинг (1796—1859) — американский историк;
среди его основных трудов — «Завоевание Мексики» и «Завоевание Перу».
Эликсир молодости — фантастический напиток, который дарует
вечную жизнь; испанские конкистадоры верили, что в Новом Свете ими бу-
дет найден этот эликсир, и искали чудесный источник во Флориде.
77 Шнеллок Эмиль (1891—1959) — американский художник, друг
Миллера и его одноклассник по бруклинской школе.
78 Цирк Барнума и Бейли создан двумя американскими импресарио,
бывшими конкурентами, которые в 1881 г. объединились с целью показать
«величайшее представление на земле» — спектакль, шедший одновременно
на нескольких аренах. Гудини Гарри (1874—1926) — знаменитый иллюзионист,
обладал способностью исчезать из запертых сундуков, освобождаться от ве-
ревок и цепей и т.п.
79 «Королевские идиллии» (1859) — цикл поэм английского поэта
Альфреда Теннисона (1809—1892), основанный на легендах о короле Артуре
и его рыцарях.
80 Батлер Сэмюэл (1835—1902) — английский писатель, утопист и
сатирик.
81 Верфель Франц (1890—1945) — австрийский романист.
82 Лафайет Мари Мадлен де (1634—1693) — французская писатель-
ница; ее роман «Принцесса Клевская» (1678) считается одним из ранних
шедевров европейской психологической прозы.
Лакло Пьер Шодерло де (1741—1803) — французский писатель, ав-
тор романа «Опасные связи» (1782), содержащего выразительную картину
нравов света.
83 Слово «ом» в индуизме означает триаду богов, творящих мир.
Достигнув высшей степени самоуглубления, аскет более не испытывает нуж-
ды ни в каких словах, помимо этого.
84 Подразумеваются шедевры английской романтической лирики
«Сказание о Старом Мореходе» (1798) Кольриджа и «Песня последнего ме-
нестреля» (1805) Вальтера Скотта.
85 Гладстон Уильям Юарт (1809—1898) — премьер-министр Великоб-
ритании, занимавший этот пост четырежды (с перерывами).
Фаблио — жанр средневековой литературы, короткая повесть в сти-
хах, обычно связанная с жизнью городской среды.
86 «Симплициссимус» — немецкий иллюстрированный еженедель-
ник, выходил в 1868—1933 гг.
«Литтл ревью» — авангардистский чикагский журнал, издававший-
ся в конце 1910-х — начале 1920-х гг. Маргарет Андерсон; в нем появились
первые пространные фрагменты романа Дж.Джойса «Улисс»,
комментарии_______________________529
«Дайел» — основной журнал кружка трансценденталистов во главе
с Р.У. Эмерсоном, выходил в середине XIX в.
Бенн Готфрид (1886—1953) — немецкий поэт, начинал как экспрес-
сионист, впоследствии стал крупнейшим мастером философской лирики.
Джидда — город и порт на берегу Красного моря.
87 Нордау Макс (1849—1925) — немецкий критик и публицист, чей
труд «Вырождение» содержал пристрастную, но яркую характеристику де-
каданса.
88 Солтус Эдгар (1855—1921) — американский писатель, известен
преимущественно своими историческими романами.
89 Людвиг Эмиль (1881—1948) — немецкий писатель, известен со-
зданными им беллетризированными биографиями великих людей (Бетхо-
вена, Наполеона, Шлимана).
«Великодушный рогоносец» (1921) — пьеса бельгийского драматур-
га Фернана Кроммелинка (1888—1970).
Форд Джон (ок. 1586—ок. 1640) — английский драматург, известен
преимущественно своей мрачной трагедией «Самопожертвование любви»
(ок. 1632).
90 Н.В. Гоголь посетил Палестину в феврале 1848 г. Умер Гоголь в
Москве.
91 Уилсон Эдмунд (1885—1972) — американский критик и романист.
В связи с его прохладной рецензией на «Тропик Рака» между Уилсоном и
Миллером возникла полемика.
^Подразумеваются американские поэты Харт Крейн (1899—1932),
приверженец урбанистической образности и авангардистских художествен-
ных ходов, и Вэчел Линдсей (Линдзи, 1879—1931), предпринимавший опы-
ты соединения стиха и музыки по образцу народной поэзии афроамерикан-
цев. Оба покончили с собой.
Мастерс Эдгар Ли (1869—1950) — американский поэт, тяготел к реа-
лизму и сближению поэзии с нравоописательной прозой. Биограф Линдсея.
93 «Двенадцать мужчин» (1918) — рассказ Теодора Драйзера (1871 —
1945), открывающий одноименный сборник.
94 Йосемитский водопад в штате Калифорния, в горах Сьерра-Не-
вада, где расположен Национальный парк, является самым высоким в Се-
верной Америке.
95 Индивидуация — термин аналитической психологии К.-Г. Юнга,
означающий созревание личности, ассимилирующей коллективное бессоз-
нательное.
96 ...с необычайным благоговением... — Уитмен посвятил памяти
погибшего президента А.Линкольна поэму-реквием «Когда во дворе перед
домом цвела этой весною сирень» (1865).
97 Пейн Томас (1737—1809) — деятель американской революции,
публицист.
Ингерсолл Роберт (1833—1899) — американский общественный
деятель, который отстаивал идею свободомыслия в религиозных вопросах.
Перечислены имена людей, сыгравших большую роль в прижиз-
ненной и посмертной судьбе Уитмена: друг поэта Джон Берроуз был одним
комментарии
5S0
из его первых биографов; Уильям Дуглас О’Коннор посвятил ему популяр-
ную книгу «Добрый седой поэт»; общественный деятель Хорейс Траубел ос-
тавил воспоминания «С Уолтом Уитменом в Кэмдене», включающие записи
его разговоров с поэтом, продолжавшихся мйогие годы. Энн Гилкрайст, стра-
стная английская поклонница Уитмена, переехала с семьей в США, чтобы
быть ближе к автору «Листьев травы». Уитмену посвятил книгу, много сде-
лавшую для установления его европейской репутации, влиятельный англий-
ский критик конца XIX в. Джон Эддингтон Саймондс. Калифорнийский поэт
Жоакин Миллер был одним из первых последователей Уитмена на рубеже
XIX—XX вв. В подготовке первого лондонского издания Уитмена активное
участие приняли братья Уильям и Данте Габриэл Россетти, лидеры движе-
ния прерафаэлитов, насаждавшего идеалы эстетизма. Еще более велика в
установлении английской репутации Уитмена роль поэта Алджернона Чар-
лза Суинберна. Воспоминания об Уитмене в его старческие годы оставил и
английский поэт Эдвард Карпентер.
98 Вейнингер Отто (1800—1903) — немецкий физиолог, автор книги
«Пол и характер», где выдвинута доктрина подавленной бисексульной при-
роды человека.
".. . Уитмен узрел свет. — В «Песне о себе» (1855) Уитмен говорит о
снизошедшем на него в возрасте 35 лет откровении, когда он постиг, что его
призвание — поэтическое творчество, проникнутое идеями человеческого
братства и демократии.
100 Беллами Эдвард ( 1850—1891) — американский писатель, автор
утопического романа «Взгляд назад», описывающего мир в 2000 г.
101 Радьяр Дейн (1895—1976) — американский астролог.
102 ...самую запоминающуюся из своих мелодий. — Имеется в виду
сборник сонетов Нерваля «Химеры» (1854).
Шац Веселиил — художник, шурин Миллера; вырос в Палестине,
затем переехал в США и жил в Биг Сур.
Монтерей — город в Калифорнии, ближайший к Биг Сур.
103 ...о проклятом городе Петра или о Газе... — Существуют разногла-
сия относительно того, где был распят апостол Петр. Согласно греческой
традиции, это произошло в Риме, согласно западной — в Газе на берегу Сре-
диземного моря.
104 Д’Аннунцио Габриэле (1863—1938) — итальянский поэт и драма-
тург, при фашизме стал одним из официальных идеологов режима Муссоли-
ни. Шницлер Артур (1862—1931) — австрийский прозаик и драматург, тяго-
тел к импрессионизму. Реймонт Владислав (1867—1925) — польский писатель,
автор социальных и нравоописательных романов.
105 Повесть Л.Н.Толстого «Дьявол», которую автор, не рассчитывая
на прижизненную публикацию, оставил не доработанной до конца, действи-
тельно появилась в печати с двумя финалами (убийство и самоубийство).
106 Сунь Ятсен (1866—1925) — китайский революционер, первый
президент Китайской республики.
Мойхер-Сфорим Менделе (1836—1917) — классик еврейской литера-
туры, первым начал писать на языке идиш. Бен-Ами Якоб (1856—1897) — ев-
комментарии
551
рейский прозаик и публицист. Цангвиль (Зангвилл) Израиль (1864—1926) —
английский писатель, выходец из русско-еврейской среды. Известен расска-
зами о жизни гетто.
107 Келлерман Бернхард (1879—1951) — немецкий писатель, в юнос-
ти был близок к экспрессионизму.
Флавий Иосиф (37— после 100) — древнееврейский историк, автор
книги «Иудейская война».
108 Иерихон («город пальм») — древний ханаанский город на терри-
тории современной Иордании. По библейскому преданию, стены города
рухнули, когда раздались звуки труб осаждавших Иерихон евреев.
«Га бима» — московский еврейский театр, организован в 1919 г., с
1926 г. гастролировал по Европе, затем обосновался в Палестине; в настоя-
щее время работает в Израиле.
Бен-Иегуда Элиезер (1857—1932) — создатель 30-томного филоло-
гического словаря иврита, инициатор идеи превращения библейского язы-
ка в язык живого общения.
109 Сентсбери Джордж (1845—1933) — один из наиболее влиятель-
ных английских критиков своей эпохи.
110 Пирс Чарлз Сандерс (1839—1914) — американский философ и
логик, основоположник прагматизма.
Витгенштейн Людвиг (1889—1951) — австрийский мыслитель, со-
здатель доктрины, согласно которой совокупность определенных языковых
формул составляет весь необходимый запас знания.
Коржубский Альфред (1879—1950) — американский лингвист, ав-
тор трудов по семантике.
Файхингер Ганс (1852—1933) — немецкий философ-кантианец.
Рэли Уолтер (1554—1618) — политический деятель, поэт, историк.
Фигурировал среди тех, кого называли «истинным автором» шекспировс-
ких пьес.
«Ареопагитика» (1644) — памфлет Джона Мильтона (1608 — 1674),
где обоснована необходимость свободы печатного слова.
111 Ромни Джордж (1734—1802) — английский художник. С Сальва-
дором Дали (1904—1989), мэтром сюрреализма, Миллер провел вместе не-
сколько дней вскоре после своего возвращения из Парижа в Америку летом
1940 г. Вуд Грант (1891—1942) — американский художник, прославившийся
реалистическими полотнами, на которых представлена будничная жизнь
Среднего Запада. Сутин Хайм (1892—1971) — французский художник модер-
нистского направления, выходец из России.
«Бэйсик-бэйсик» — согласно учению дианетиков (последователей
американского теософа Рона Хаббарда), первая травма — физическая или
психическая, — получаемая человеком, когда он еще пребывает в утробе.
112 «Рабби Бен Эзра» (1864) — драматический монолог Роберта Бра-
унинга (1812—1889), изложение верований автора, вложенных в уста про-
свещенного еврея. «Полный Наутилус» («Моллюск в раковине») — стихот-
ворение американского поэта Оливера Уэнделла Холмса (1809—1894), выра-
жающее романтическую веру в духовные возможности человека. «Ода водо-
плавающим птицам» — стихотворение Уильяма Вордсворта (1770—1850).
комментарии
552
«Обрученные» (1827) — исторический роман итальянского писа-
теля Алессандро Мандзони (1785—1873). «Самсон-борец» (1671) — драмати-
ческая поэма Джона Мильтона. «Вильгельм Телль» (1804) — драма Шиллера.
«Богатство народов» (1776) — работа шотландского экономиста и философа
Адама Смита (1723—1790). «Хроники» французского историка Жана Фруас-
сара (1338—1404) описывают события Столетней войны между Англией и
Францией. Милль Джон Стюарт (1806—1873) — английский философ и эко-
номист.
113 Ремиссия — в медицине временное ослабление болезни.
114 Бут Эдвин (1833—1893) — представитель американской актерс-
кой семьи Бутов; особенно прославился в роли Гамлета; в его честь назван
театр, открывшийся на Бродвее в 1913 г.
Джефферсон Джозеф (1829—1905) — знаменитый комик, выступал
на сцене более 70 лет.
Ирвинг Генри (1838—1905) — английский актер, руководитель лон-
донского театра «Лицеум», часто гастролировал в США.
Риган Ада (1857—1916) — ведущая актриса театра Дейли в Нью-
Йорке.
Режан Шарлотта (1857—1920) — французская актриса, известна
преимущественно исполнением комических ролей.
Лэнгтри Лили (1852—1929) — английская актриса, в юности оста-
вила свет, увлекшись театром; отличалась редкой красотой.
Моджешка — Хелена Моджеевская (1840—1909), польская актриса,
с 1879 г. игравшая в Нью-Йорке и в Англии.
Фербенкс Дуглас (1883—1939) — киноактер, в 1919 г. вместе с Чап-
лином и Мери Пикфорд создал студию «Юнайтед артисте», сыгравшую вы-
дающуюся роль в истории немого кино; отличался необыкновенной ловкос-
тью и неотразимой улыбкой.
115 «Сафо» (1884) — роман французского писателя Альфонса Доде
(1840 — 1897), повествующий о любви куртизанки к юноше из респектабель-
ной семьи. Комический эпос о провинциале Тартарене был создан Доде в
1872- 1890 гг.
116 Патти Аделина (1843—1919) — итальянская певица, колоратур-
ное сопрано; с триумфом выступала на сценах лучших оперных театров мира.
117 В этом перечислении знаковых имен и фактов общественной
жизни рубежа XIX—XX в. необходимо выделить следующие. В 1896—1912 гг.
лидером Демократической партии США являлся Уильям Дженингс Брайан
(1860—1925), с именем которого связано массовое демократическое движе-
ние той поры — популизм. Общественный деятель Керри Нейшн (Амелия
Мур, 1846—1911) активно боролась за принятие Сухого закона — ее муж умер
от алкоголизма. Режиссер и актер Мак Сеннетт (1880—1960), начинавший в
бурлескных шоу, снял в 1917 г. первую полнометражную кинокомедию и со-
здал свой стиль, для которого характерны острый гротеск и нагроможде-
ние нелепых ситуаций. Роман Ф.К.Барнета «Маленький лорд Фаунтлерой»
(1886), в котором наследник графского титула оказывается в конфликте с
отцом, после того как тот женился на американке, был невероятно популя-
комментарии
5^5
рен в США. Альберт Брисбейн (1809—1890) являлся страстным пропаганди-
стом идей утопического социализма в США. Йеллоу Кидс — выражение, во-
шедшее в обиход в 60-е гг. XIX в. с легкой руки журналиста Э.Уордмана, ко-
торый так называл сотрудников желтой прессы. Хеймаркет — площадь в Чи-
каго, где в мае 1886 г. был расстрелян митинг бастующих рабочих; после взры-
ва бомбы, брошенной провокатором, погибли и 7 полицейских, а четыре
руководителя митинга получили смертные приговоры. Стэнфорд Уайт
(1853—1906) — архитектор, по проектам которого построены в начале XX в.
многие известные здания Нью-Йорка. Ник Картер — герой серии детектив-
ных историй, сочиняемых разными авторами с 1886 г. по настоящее время.
Мери Беккер-Эдди (1821—1910) — основательница религиозного движения и
конгрегации «Христианская наука». Макс Линдер (1883—1925) — французский
актер, с 1905 г. снимался в фильмах фирмы «Пате». «Помни о «Мэне!» — ло-
зунг периода испано-американской войны, которая началась с загадочного
взрыва броненосца «Мэн» на рейде Гаваны 15 февраля 1898 г.
118 Театр «Аббатство» — дублинский театр, открывшийся в 1904 г. и
быстро завоевавший европейскую славу как цитадель новой драмы.
Пьеса Дж.Джойса «Изгнанники» впервые была показана в Мюнхе-
не в 1919 г. и провалилась. Лондонская премьера состоялась в 1926 г. на сце-
не «Стейдж сосайети».
119 Карнеги-холл — крупнейший концертный зал Нью-Йорка, открыт
в 1891 г. На открытии дирижировал П.И. Чайковский.
120 Экспрессионистская пьеса «В ожидании Лефти» и камерная дра-
ма «Проснись и пой» (обе —1935) принадлежат американскому драматургу
Клиффорду Одетсу (1901—1963). «Путь вашей жизни» (1940) — самая извест-
ная пьеса Уильяма Сарояна (1908—1981).
Барро Жан-Луи (1910—1994) — французский актер и режиссер, один
из лидеров мирового театра в 40—50-е гг.
Кайзер Георг (1896—1948) — немецкий драматург, лидер экспресси-
онизма, автор социально-критических пьес «Газ» (1920) и др.
Арто Антонен (1896—1948) — французский актер, известен и как
драматург, а также как теоретик театра, создатель концепции «театра жес-
токости».
121 В этом перечне обращает на себя внимание имя Аллы Назимо-
вой (1879—1945), петербургской актрисы, с 1907 г. работавшей в США и снис-
кавшей большую известность исполнением ролей в пьесах Ибсена и Чехова.
122 «Герцогиня Мальфи» (1623) — трагедия елизаветинца Джона Уэб-
стера (ок. 1580— ок. 1634).
Джонстон Деннис (1901—1984) — ирландский драматург, связанный с
театром «Аббатство». Его пьеса «Луна в Желтой реке» (1931) содержит картину
политических и моральных коллизий, происходивших в Ирландии XVII в.
«Любовь под вязами» (1924) — философско-психологическая дра-
ма американского писателя Юджина О’Нила (1888—1953).
123 Ведекинд Франк (1864— 1918) — немецкий актер и драматург-аван-
гардист. Брие Эжен (1858—1932) — французский драматург, приверженец
натурализма. Пинеро Артур Уинг (1855—1934) — английский актер и драма-
комментарии
S34
тург, писал пьесы, затрагивающие острые социальные коллизии. Гофман-
сталь Гуго фон (1874—1929) — австрийский драматург, своими поэтичными
пьесами противостоял натуралистскому театру. Леди Грегори (1852 —1932) —
ирландская поэтесса, писала и для сцены, основала Ирландский нацио-
нальный театр. Бар Герман (1863—1934) — австрийский драматург, театраль-
ный критик, пропагандист Ибсена. Толлер Эрнст (1893—1934) — немецкий
драматург, один из вождей экспрессионизма. Бонавенте и Мартинес Хасин-
то ( 1866—1954) — испанский драматург, особенно известна его пьеса «Дело
прежде всего» (1909), которая высмеивает деляческий ажиотаж. Нобелевс-
кий лауреат 1922 г.
Штирнер Макс (1806—1856) — немецкий философ, проповедник
анархизма.
Тиэтр Гилд — общество актеров, режиссеров и драматургов, создан-
ное в 1919 г. в Нью-Йорке с целью содействовать утверждению современной
художественно значительной драматургии на американских подмостках.
Лорд Дансени (1878—1958) — ирландский поэт и драматург, часто
писавший о сверхъестественном.
Эрвин Сент-Джон (1883—1956) — ирландский драматург, связан с
театром «Аббатство».
Ховард Сидни (1891—1919) — американский драматург, известна его
пьеса «Они знали, чего хотели», вариант истории Паоло и Франчески.
Райс Элмер (1892—1967) — американский драматург, тяготел к экс-
прессионизму в своих лучших пьесах «Счетная машина» (1923), «Уличная
сцена» (1929)и др.
Беласко Дэвид (1854—1931) — американский драматург и театраль-
ный менеджер.
124Хертцл Теодор (1860—1904) — венгерский писатель (писал по-
немецки), сыграл видную роль в освещении дела Дрейфуса, считается од-
ним из провозвестников сионизма.
125 Барбе д’Оревильи Жюль (1808—1889) — французский прозаик и
критик, поздний приверженец романтизма. Наиболее известен его трактат
о дендизме.
Кэбелл Джеймс Бранч (1879—1958) — американский прозаик; его
роман «Юрген» (1919) подвергался запретам за аморальность.
Демпси Уильям Харрисон (1895—1983) — чемпион мира по боксу с
1919 по 1925 г. («Джек, победитель великанов»).
«Остров пингвинов» (1908) и «Восстание ангелов» (1914) — сати-
рические романы Анатоля Франса (1844—1924). «Троянской войны не будет»
(1935) — самая известная пьеса французского драматурга и прозаика Жана
Жироду (1882—1944).
Лафорг Жюль (1860—1887) — французский поэт, относится к чис-
лу так называемых «проклятых поэтов», первых провозвестников авангар-
дизма.
126 В приводимом перечне произведений следует выделить симво-
листскую драму Леонида Андреева «Анатэма» (1909), книгу американского
писателя Амброза Бирса (1842—1914?) «Словарь Сатаны» (1911), представ-
комментарии
Б55
ляющую собой сборник сатирических афоризмов и пародий, натуралистс-
кий роман немецкого писателя Германа Зудермана (1857—1928) «Песнь пес-
ней» (1909), комедию современника Шекспира Бена Джонсона (1572—1637)
«Вольпоне» (1605), комедию немецкого писателя и философа-просветите-
ля Готхольда Эфраима Лессинга (1729—1781) «Минна фон Барнхельм» (1767),
идиллическую поэму Гёте «Герман и Доротея» (1797).
Фабр Анри (1823—1915) — французский энтомолог и писатель.
Мюллер Фридрих Макс (1823—1900) — немецкий лингвист и мифолог, мно-
гие его труды, созданные в Англии, посвящены древнеиндийской культуре.
Сарду Кикторьен (1831—1908) и Скриб Эжен (1791—1861) — французские
драматурги, мастера «хорошо сделанной пьесы» мелодраматического или
комедийного характера.
«За музыкою только дело!» — цитата из программного стихотворе-
ния Поля Верлена «Поэтическое искусство» (перевод Б.Пастернака).
ВРЕМЯ УБИЙЦ
(ТН€ TIM€ OF ТН€ ASSASSINS)
Биография французского поэта Артюра Рембо (1854 — 1891), кото-
рого Миллер воспринимал как прямого предшественника всей культуры аван-
гарда XX века, написана в 1956 г. Заглавие книги позаимствовано из принад-
лежащего Рембо стихотворения в прозе «Хмельное утро», в котором слово
«assassins» предполагает, помимо прямого смысла — «убийцы», также назва-
ние наркотиков, которыми пользовались члены средневековой персидской
секты перед совершением насильственных актов.
Подстрочные примечания, за исключением перевода иноязычных
слов, принадлежат Миллеру.
127Сен-Жон Перс (Алексис Леже, 1887—1975) — французский поэт,
прошедший путь от авангардизма к классической ясности стиха. Нобелевс-
кий лауреат 1960 г.
128 «Нью Дирекшнз» — издательство и периодический альманах, со-
зданные в начале 40-х гг. Джеймсом Лафлином для пропаганды новейшей
литературы модернистского характера в США. В этом издательстве вышли
первые книги Миллера, легально опубликованные на родине.
129 Английский поэт валлийского происхожения Дилан Томас
(1914—1953), считавшийся выразителем катастрофического мирочувствова-
ния своего поколения, предпринимал в начале 50-х годов постоянные дли-
тельные поездки по США с чтением своих стихов; он умер от отравления
алкоголем в Нью-Йорке по завершении очередного тура выступлений. Рекс-
рот Кеннет (1905—1982) — американский поэт, придерживавшийся левой
ориентации и в общественной жизни, и в искусстве. Один из идейных вдох-
новителей коммуны молодых бунтарей-«битников», возникшей в Сан-Фран-
циско в середине 50-х гг.
130 Надо Морис (1911—1997) — французский литературовед, один
из наиболее авторитетных исследователей сюрреализма.
________________________комментарии________________________53^
131 Клодель Поль (1868—1955) — французский поэт и драматург ка-
толицистской ориентации.
132 Харар — город на востоке Эфиопии, центр провинции Харар.
Русскому читателю известен по «Африканскому дневнику» Н.Гумилева, не
раз бывавшего в Хараре в начале 10-х гг.
133 Кабеса де Вака Альвар Нуньес — испанский мореплаватель XVI в.
134 Гиппогриф — легендарный полуконь, полугриф в рыцарском
эпосе.
135 В новелле классика американской литературы Вашингтона Ир-
винга (1783—1859) «Рип Ван Винкль» описан деревенский парень, повстре-
чавший в горах странных людей, которые угостили его магическим зельем:
проснувшись через двадцать лет, Рип не узнал родных мест.
136 Намеренная грамматическая неправильность («je est» вместо «je
suis») подчеркивает присущее Рембо чувство, что его личность сливается с
«другим».
137 Самади — в буддистской философии преддверие нирваны.
138 Ривьер Жак (1886—1925) — французский литературовед, автор
эссе о Рембо, опубликованного посмертно (1930).
139 Джозефсон Мэтью (1899—1978) — американский литературовед,
авторитетный исследователь французской поэзии.
140 «Человеческое, слишком человеческое» (1878) — большое эссе
Ф.Ницше.
141 Галла (галласы) — народ, населяющий Эфиопию; см. «Африканс-
кий дневник» Н.Гумилева.
142 Фаули Уоллес (1908 — 1998) — американский писатель, перево-
дил многих французских авторов.
143 О «Дневнике» Амьеля см. комм. 156. Тэн Ипполит (1828—1893) —
французский историк и философ, твердый приверженец позитивизма.
144 Малакэ Жан (1908—1993) — французский историк литературы и
писатель.
145 Лестница Иакова — во сне внук Авраама Иаков увидел лестницу,
ведущую на небо, и спускающихся по ней ангелов.
146 Беула — в космологии английского поэта Уильяма Блейка (1757—
1827) означает Лимб (преддверие Рая).
147Рикуорд Джон Эджелл (1892—1982) — английский биограф Рем-
бо.
148 «Прокламация об освобождении рабов» — декрет президента
Линкольна, запрещающий рабовладение на всей территории США, вступил
в силу 1 января 1863 г.
149 В приведенном перечне фигурируют «Песни Мальдорора» фран-
цузского поэта Лотреамона (см. комм. 30), роман Э.Золя «Человек-зверь»
(1890), драма французского автора Эмиля Дюжардена (1861—1949) «Лавры
срублены», роман австрийского автора Леопольда фон Захер-Мазоха (1836—
1895) «Змей в раю» (1883), затрагивающий патологические мотивы, книга
Шарля Бодлера «Искусственный рай» (1860), передающая опыт наркомана,
автобиографическая повесть «Ад» (1897) шведского писателя Августа Стрин-
комментарии
557
дберга (1849—1912), воссоздающая состояние тяжелой депрессии, автоби-
ографическая книга «Ад» (1903) английского прозаика Джорджа Гиссинга
(1857—1903), в юности изгнанного из школы за воровство и проведшего ме-
сяц в тюрьме, роман Ж.К. Гюисманса (см. комм. 13) «Наоборот».
150 Брандес Георг (1842—1927) — датский историк литературы.
151 Перечень включает в себя автобиографический роман шведской
писательницы Сельмы Лагерлёф (1858—1940) «Сага о Йосте Берлинге»
(1891), роман Г.Киплинга о художнике «Свет погас» (1890), сентименталь-
ный роман шотландского писателя Джеймса Мэтью Барри (1860—1937) «Ма-
ленький священник» (1897), первое произведение Андре Жида (1869—1951),
книгу стихов «Тетради Андре Вальтера» (1891), сборник средневековых фран-
цузских баллад «Книга жалости и смерти», аллегорическую драму Г.Зудерма-
на (см. комм. 126) «Гибель Содома» (1907), наиболее известный роман Т.Гар-
ди, повествующий о тяжкой судьбе деревенской девушки Тэсс (1891), симво-
листский роман Реми де Гурмона (см. комм. 10) «Сикстин» (1896), имеющий
подзаголовок «Роман о жизни ума».
152 Среди упомянутых литераторов немецкий психолог и философ
Густав Теодор Фехнер (1801—1887), голландский писатель Луи Каперус
(1863—1923), немецкий поэт, многое перенявший у французского авангар-
да, Стефан Георге (1868—1933), французский писатель Леон Блуа (1846—
1917), один из поздних приверженцев романтической эстетики.
ЭССЕ
UN 6TR6 6TOIUQU6
153 Даррелл Лоренс Джордж (1912—1990) — английский писатель,
друг Миллера, создатель четырехчастного цикла романов «Александрийс-
кий квартет», который представляет собой своего рода энциклопедию мо-
дернизма.
154 «Сердце тьмы» (1899) — повесть Джозефа Конрада (1857—1929),
описывающая плавание героя по африканской реке и его соприкосновение
с жестокостью мира.
155 С романом «Путешествие на край ночи» (1932) Л.Ф. Селина во
многом перекликается «Тропик Рака».
156 «Дневник» («Journal intime») швейцарского философа и писате-
ля Анри Фредерика Амьеля (1821—1881), который охватывает 35 лет, пока-
зал духовные и моральные искания личности, постоянно размышляющей о
высших ценностях бытия.
157 Устами Андре Бретона (см. комм. 23) сюрреализм возвестил осо-
бую значимость для творческой личности моментов спонтанного волеизъ-
явления, которое чаще всего носит разрушительный характер.
_______________________КОММЕНТАРИИ______________________533
ГАНС РАЙХЕЛЬ
(HANS AEICHEL)
Эссе входит в книгу Миллера «Мудрость сердца» (1941)
158 «Космологическое око» — заглавие первого сборника эссе Мил-
лера, увидевшего свет в США (1940).
159 Франк Сезар (1822—1890) — французский композитор и органист.
ЗАЩИТА СВОБОДЫ ЧТЕНИА
(ON DEFENSE OF THE FAEEDOM TO AEAD)
160 Запрет с книг Миллера был снят постановлением Верховного
суда США в 1961 г.
А. Зверев
содержание
КНИГИ В МОЕЙ жизни
(перевод Елены Мурашкинцевой)
предисловие 1 о
I
они были живы и они говорили СО МНОЙ 22
II
первые книги 42
III
влез сандрар 62
IV
ройдер хаггард 90
V
жон жионо 1 1 1
VI
ВЛИЯНИЯ 136
VII
живые книги 143
VIII
«дни моей жизни» 158
IX
Кришнамурти 166
X
долины овроама 180
XI
«кстория моего сердца» 194
XII
письмо пьору лодону 223
XIII
чтонио в уборной 301
XIV
T0QTP 326
приложонио I
(сто книг, оказавших но маня
наибоЛЫПОО ВЛИАНИО) 359
приложение II
(КНИГИ, которью A BC0 0Щ0
намереваюсь прочесть) 361
ВРЕМЯ УБИЙЦ
(перевод Инны Стам)
предисловие 365
Часть I
аналогии, сходство, отражония и отзвуки 370
Часть II
когда анголы порастают походить сами но собя 416
кода 469
ЭССЕ
(перевод Ларисы Лебедевой)
un etre etolique 475
Ганс ройхоль 497
защита свободы чтония 505
Алексей Зверев
КОММЕНТЯРИИ 517
Г0НР1/Миаа^р
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
книги в моей жизни
Директор издательства
А. И. Гантман
Ответственный редактор
М. Е. Топоринский
Редактор
О. Б. Авилова
Художник
А. Б. Коноплев
Корректор
Н. А. Медведева
Компьютерная верстка
М. С. Терещенко
Менеджер
Л. Е. Хуторянская
ISBN 5-93381-057-6
Лицензия ЛР № 066298
от 04.02.99 (Б.С.Г.-ПРЕСС).
Лицензия ИД № 05296
от 06.07.2001
(НФ «Пушкинская библиотека»).
Подписано в печать 27.08.01.
Формат 84х1081/32.
Бумага офсетная.
Печать офсетная.
Гарнитуры:
ITC NewBascerville
ITC Bauhaus.
Усл. печ. л. 28,56.
Тираж 5000 экз.
Заказ № 413.
Издательство
Б.С.Г.-ПРЕСС
129090, Москва,
ул. Гиляровского, 1
Тел./факс: (095) 207 53 62
E-mail: BSGPRESS@MTU-NET.RU
НФ «Пушкинская библиотека»
113184, Москва,
Озерковская набережная, 8
Отпечатано с готовых
диапозитивов на
ГИПП «Уральский рабочий»
620219, Екатеринбург,
ул. Тургенева, 13
91
785933
810575
Книги издательства «Б.С.Г.-ПРЕСС» оптом и в розницу
можно приобрести по адресу:
Москва,
ул. Гиляровского, 1
Тел./факс: (095) 207 53 62
а также в книжном клубе
Дворца спорта «Олимпийский»
(№№ 128, 173а, 295)
В розницу книги издательства
продаются в следующих магазинах Москвы:
Торговый дом «Библио-Глобус»
Мясницкая, 6
тел. (095) 928-35-67
Московский Дом книги
Новый Арбат, 8
тел. (095) 290-45-07
Дом книги «Молодая Гвардия»
Большая Полянка, 28
тел. (095) 238-50-01
Книжный магазин «Москва»
Тверская, 8
тел. (095) 229-64-83
Книжный магазин «Ad Marginem»
1-й Новокузнецкий пер., 5/7
тел./факс (095) 951-93-60
В Санкт-Петербурге наши книги можно купить
оптом и в розницу в издательстве «Симпозиум».
Исакиевская пл., 5.
тел./факс (812) 314-84-49; (812) 314-46-13
Издательство «Б.СГ.-ПРЕСС»
Готовится к выпуску
лекарство от фортуны
поэты при gsop® Генриха VIII,
елизаееты английской и короля каково
Книга, посвященная английской поэзии Возрожде-
ния, не является ни сборником эссе, ни художественным
альбомом, ни антологией в привычном смысле. Скорее это
синтез того, другого и третьего, попытка одновременно до-
стичь двух целей: поместить стихи в объясняющий и обога-
щающий их контекст и создать из фрагментов поэтической
мозаики цельный портрет времени, перенести читателя в
блестящую и опасную эпоху Тюдоров и Стюартов.
В этой книге вы найдете произведения тридцати по-
этов английского Возрождения — не только знаменитых Шек-
спира или Донна, но также и других, практически у нас не
известных и никогда не переводившихся, — любовные песен-
ки и написанные в темнице перед казнью стихи, эпиграммы
и забавные баллады, описания далекой Московии и изящные
куртуазные сонеты. Среди авторов — Генрих УШ, Елизавета
и Иаков I: в ту эпоху именно монархи старались задавать куль-
турные стандарты европейской образованности.
Украшенная богатейшим иллюстративным матери-
алом, в том числе портретами Ганса Гольбейна, миниатюра-
ми Исаака Оливера и театральными эскизами Иниго Джон-
са, снабженная увлекательными комментариями и биогра-
фическими очерками, книга «Лекарство от Фортуны» — ре-
зультат сотворчества поэта-переводчика Григория Кружко-
ва и художника Сергея Любаева.
Издательство «Б.СГ.-ПРЕСС»
Готовится к выпуску
ЗИНОВИЙ попорный
тойно сия...
любовь у Ч0ХОВО
Книга замечательного ученого, специалиста по ис-
тории русской литературы XIX—XX веков вводит нас в мир
А.П.Чехова. Зиновию Паперному удалось воссоздать целост-
ный образ Чехова — человека и художника. Ключ к этой цело-
стности — любовь в жизни и творчестве писателя. С редким
тактом и мастерством переданы в книге характеры замеча-
тельных женщин, с которыми сводила его судьба: Л.Мизи-
новой, Т.Щепкиной-Куперник, Л.Яворской, В.Комиссаржев-
ской, Е.Шавровой, Л.Авиловой, О.Книппер.
Создавашаяся на протяжении многих лет «Тайна
сия...» стала последней работой З.Паперного.