[8]

2018

Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

“Букер”

3 Хуан Майорга Карта мира. Пьеса. Перевод с
испанского Натальи Малиновской
41 Альберт Янечек Стихи. Перевод с немецкого и
вступление Никона Ковалева
46 Басим аз-Зуби Два рассказа. Перевод с арабского Александра Андрюшкина
55 Джойс Кэрол Оутс Приют в Крейгмилнаре.
Перевод с английского Павла Зайкова
78 Шандор Ясберени Убить араба. Перевод с
венгерского Оксаны Якименко
85 Андре-Марсель Адамек Ковчег. Перевод с
французского Нины Хотинской
92 Ле Ван Тхао Господин Гигантусач. Перевод с
вьетнамского Игоря Бритова
109 Миа Коуту Путешествие плакучей кухарки.
Перевод с португальского Варвары Махортовой
114 Гонсало Рохас Стихи. Перевод с испанского и
вступление Екатерины Хованович
120 Дмитрий Иванов, Владимир Макаров,
Сергей Радлов Шекспир и “шекспиры”
185 Арден из Фавершэма. Пьеса. Сцены 1, 8. Перевод
с английского и вступление Андрея Корчевского
207 Бернхард Шлинк Три эссе. Перевод с немецкого Бориса Хлебникова
233 Джордж Сондерс Что в действительности

Писатель путешествует

244
247

В малом жанре

Из классики ХХ века
Шекспир

Статьи, эссе

В устье Гудзона
с Алексеем Цветковым

254

БиблиофИЛ

273

Авторы номера

делают писатели, когда они пишут свои произведения. Перевод с английского Светланы Силаковой
Светлана Силакова Писатель в бардо
Григорий Стариковский Дикая утка.
Мунк
Пять эссе: Попытка антропологии.
Заблудившаяся Европа. Свои и чужие.
Чужая страна. Обличители вреда
Информация к размышлению. Nonfiction

c Алексеем Михеевым
276 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспересс-рецензии Даши Сиротинской
279

© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Т. Я. Казавчинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Хуан Майорга
[ 3 ]
ИЛ 8/2018

Карта мира
(Варшава, 1:400 000)
Пьеса
Перевод с испанского Натальи Малиновской

Действующие лица
Бланка
Рауль
Самуил
Старик
Девочка
Марек
Лия
Войтек
Качмарек
Замойски
Зелински
Дарко
Действие происходит в Варшаве, начиная с 1940 года. И переносится в наши дни.

© Juan Mayorga, 2014
© Наталья Малиновская. Перевод, 2018

1

[ 4 ]
ИЛ 8/2018

Рауль. Как ты? В порядке?
Бланка. Да.
Рауль. Что случилось? Где ты была? Я не знал, что делать:
заявил в полицию, обзвонил все варшавские больницы
и даже пожарную часть.
Бланка. Прости. Я выпала из времени.
Рауль. Выпала из времени? Вместе с телефоном? Я тебе тысячу раз звонил. Мы же договорились, ты забыла? Посол ждал нас на обед в два часа. А я не знал ни где ты, ни
что с тобой!
Бланка. Утром... время у меня было, я решила пойти... помнишь, ты еще записал для меня адрес и дал карту. Там, за
спортплощадкой, мне показалось, церковь... А это синагога. Я никогда не была в синагоге. А ты?
Рауль. О чем ты, Бланка? Все посольство с ног сбилось — тебя целый день ищут!
Бланка. Знаешь, в синагоге все иначе устроено. Скамьи другие и стоят иначе, в нише шкаф со свитком, книги...
Двое говорили между собой поанглийски о том, что
при немцах там была конюшня, потому синагогу и не сожгли. Они мне велели подняться на галерею, на женскую половину. Оттуда есть ход в большую комнату, где
монтировали выставку — крепили аннотации. Под каждой фотографией подпись, попольски и поанглийски,
где это снято: Новолипки, 35, угол Бонифратерской и
площади Красиньских... Люди на снимках самые разные — полицейские, спортсмены, рикшивелосипедисты, проститутки...
Рауль. Да знаю, видел кинохронику.
Бланка. Есть даже свадебная процессия... И дети — много детей! Мне захотелось отметить на карте те места, где это
снято... Я думала, что ничего не найду — дома сносили,
застраивали, улицы переименовали. Но нет, я нашла:
Новолипки, 35; перекресток Желязны и Хлодной, оттуда много снимков — видишь, я значки поставила? Потом
свернула к перекрестку Желязны и Огродовой, по карте
это близко. А там — ничего, ничего не осталось. Только
на Хлодной один дом... мне показалось...
Рауль. Бланка! Нужно сообщить послу, а что я ему скажу?
Что ты искала какието улицы?
Бланка. Забудь. Скажи, что в подъезде меня стукнули по затылку и поволокли в машину. Что я очнулась посреди
чистого поля. В самый раз для посла. А лучше так: я за-

шла в бар, с кемто познакомилась, мне предложили выпить на брудершафт...
Рауль. Прости. Я тебя перебил...
Бланка. ...в конце той улицы, Хлодной... дом в два этажа, дворик, решетка. Стою, смотрю и вдруг понимаю, что изза
занавески на меня глядит девочка. Я ушла, не хотела ее
тревожить... На перекрестке Налевок и Кармелицкой
ничего не осталось. Там теперь памятник, у подножья
цветы, свечи. Скульптуры памятника очень выразительны — похожи на жертв кораблекрушения, что силятся
выбраться на сушу, но потрясают не они, а зияния, провалы в пустоту... Напротив, через площадь, Музей истории польских евреев. Если оттуда идти по Замехофа, на
перекрестье с Милой еще один мемориал — почти неприметный. Просто обгорелый камень из стены гетто.
На нем имена. А под ним восставшие и погибшие — погибшие на том самом месте. На одной из фотографий
написано, что именно там началось восстание. Со всех
сторон их могилу теснят многоэтажки... А ведь это была
веселая улица, самая веселая улица на свете! Влюбленные прогуливались, дети играли... Там я поняла, что уже
вечер, что я целый день бродила...
Рауль. Ты, наверно, не ела. Надо...
Бланка. Там так пусто!.. Всё... словно испарилось.
Рауль. Завтра дорасскажешь. Тебе надо лечь. А я позвоню,
скажу, что ты нашлась.
Бланка. Cмотри — здесь наш дом. Здесь — где было гетто.

[ 5 ]
ИЛ 8/2018

2
Бланка идет, глядя на карту.

Самуил. Вы чтото хотели спросить?
Бланка. Простите, я не знаю польского.
Самуил. Английский?
Бланка. Да.
Самуил. Вы итальянка?
Бланка. Испанка. Почему выставку разбирают?
Самуил. Но вы же посмотрели. Вчера приходили. И позавчера.
Бланка. Почему так скоро?
Самуил. Велено разобрать.
Бланка. ?

Хуан Майорга. Карта мира

3

[ 6 ]
ИЛ 8/2018

Самуил. Объявились правообладатели. Подали иск, судья
велел доставить ему снимки и начать разбирательство.
Бланка. ?
Самуил. Рабочий рыл канаву, нашел железный ящик, в нем
негативы. Восемь пачек. Отнес в полицию. Полиция передала нам. Теперь он объявился и требует денег. И не он
один. Еще землевладелец, который нанял его рыть канаву, тоже хочет свою долю. И немец. Говорит, его отец фотографировал. Так что теперь — им отдать снимки? Без
разницы — кому. Они же выбросят их. А как судья решит —
неведомо. Повашему, кому они принадлежат? Потомкам
фотографа? Потомкам тех, кого он снимал? Польше? Германии? Израилю? Надеюсь, судья разберется... Ведь стены эти всетаки устояли, и мы с вами сейчас разговариваем, значит, дьявол не всемогущ! Всегда чтонибудь да
забудет, оставит лазеечку... А снимки замечательные... Да?
Бланка. Совсем не горестные.
Самуил. Никто не позирует. Не знают, что их снимают...
Вот здесь жила моя бабушка.
Бланка. А вот маэстро Грабовский, учитель музыки.
Самуил. Маэстро Грабовский?
Бланка. Это я его так назвала. Грабовский — еврейская фамилия?
Самуил. Нет. А эти две толстухи, интересно, кто они, как их
зовут?
Бланка. Им я тоже дала имена — Милена и Флора. Они проститутки.
Самуил. Никогда б не подумал.
Бланка. Кого здесь только нет...
Самуил. Да... Как вам Варшава?
Бланка. Я еще не видела город. Здесь нет подписи...
Самуил. Пока не разобрались, где это снято. Знаете, что тогда танцевали в Варшаве?
Бланка. Наверно, танго.
Самуил. Любите танцевать?
Бланка. Когдато любила.
Самуил. Здесь есть одно местечко, в самый раз для настоящих танцоров.
Бланка. Не для меня.
Самуил. Называется “Утопия”. Совсем близко. Сейчас сложу снимки и пойдем.
Бланка. Что у него в руках?
Самуил. Кто его знает. Часы?
Бланка. Девочку с карандашами вы уже сняли?
Самуил. Какую девочку?

4
1942
Старик, точьвточь такой, как на снимке, и Девочка.

Старик. Здесь коечего недостает...

[ 7 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Бланка. Она здесь висела.
Самуил. Девочку с карандашами... Вы уж простите, некогда
мне ее искать. Столько еще не сделано, а судья ждет. Если снимок здесь висел, значит, он в той коробке. Или в
этой. Посмотрите сами. Только не перекладывайте, они
лежат по порядку.
Бланка. Вот она... Два снимка, девочка та же и место то же.
И карта. Та самая, что и на первом снимке.
Самуил. На то похоже.
Бланка. Вот эта улица. Вот ее продолжение. Можно, я возьму эти снимки?
Самуил. Как это — возьму? Их велено отнести судье.
Бланка. Я же не прошу негатив, а это — всего лишь отпечаток, копия.
Самуил. Пожалуйста, положите, на место.
Бланка. Что это за карта? Что за город?.. Нет такого города
на земле.
Самуил. Нет?
Бланка. Нет такого города... не было и не будет... УнтерденЛинден... Бульвар СенЖермен... КамподиФьори...
Самуил. Вы разглядели названия? Там так мелко.
Бланка. Нет. Я узнаю эти улицы. Такой это город... свернешь в Мадриде с ГранВиа и попадешь в Пражский
Град, а там и до Акрополя рукой подать, и до лиссабонских Рестатадориш... Это компас! Вот что у него в руке!
Самуил. Ну, да! Это Биньямин, картограф!
Бланка. Вы придумали ему имя?
Самуил. Нет. Мне бабушка рассказывала про гетто. Целыми
днями рассказывала, без конца. Про картографа я сто
раз слышал.
Бланка. Картограф из гетто...
Самуил. Старушечьи бредни.
Бланка. ...он жил в гетто... или делал карту?
Самуил. Пойдемте в “Утопию”, посидим. Не хотите танцевать, не надо. А по дороге я расскажу вам эту историю. В
точности, как бабуля рассказывала: “Жилбыл в гетто
старый картограф...”

[ 8 ]
ИЛ 8/2018

Девочка. Чего?
Старик. Вот тропинка, по которой пришла девочка. Это —
волчья тропа. А где тропинка охотника?
Девочка. ?
Старик. Охотник, ее спаситель, он что — с неба упал?
Девочка. Нет, конечно.
Старик. Доделывай “Красную Шапочку” и принимайся за
“Кота в сапогах”.
Девочка. Отец ждет.
Старик. Ну, тогда до свиданья.
Девочка. До свиданья.
Старик. Погоди! Глянь: в коробке с карандашами есть ключ?
Девочка. Есть.
Старик. Открой шкаф.
Девочка. Не открывается.
Старик. Попробуй еще.
Девочка. Теперь открылся.
Старик. В нижнем ящике две папки, возьми белую. Неси сюда, разверни. Видишь? Стоит развернуть карту — и ты
уже там, на поле битвы при Ватерлоо...
Девочка. И правда!
Старик. Да ты не бойся, это копия — можно даже потрогать.
Всё это копии. Той карты, что на газельей шкуре нарисовал ИбрагимальМурси, мне не досталось.
Девочка. Настоящая картина!
Старик. Да. Не хуже Дюрера. Карта — это и наука, и искусство. Вот наидревнейшая египетская карта — Мир Запредельный. Ее клали в саркофаг, чтоб фараон в царстве мертвых
не сбился с пути. Ты представляешь? Пока не нанесешь
местность на карту, она пугает, ибо неведома. А проложишь путь, нарисуешь карту — и ты уже властелин.
Девочка. Смотрите — “Рай”!
Старик. Причем во всех подробностях. Не о тех землях, что
на ней обозначены, рассказывает карта, она говорит о
людях, для которых сделана. И о том, кто ее рисует, она
тебе расскажет, откроет его мир...
Девочка. Наверно, есть правила?
Старик. А как же. У каждого свои. Правила самому приходится искать.
Девочка. Как красиво!
Старик. Вверх ногами держишь. Тот, кто создал эту карту,
жизнью за нее поплатился.
Девочка. ?
Старик. Слишком многое зависит от карты: доплывет твоя
каравелла до Индии или не доплывет, победит твое вой-

[ 9 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

ско в битве или потерпит поражение. Жизнь и смерть
зависят от карты. Вот эту карту делали не для испанских
галеонов, а чтобы обмануть турок. Подсунуть противнику картуфальшивку — это с древних времен в ходу.
Девочка. А здесь — Франция? Что особенного в этой карте?
Старик. О, эта карта делалась целый век! Четыре поколения
семьи Кассини вырисовывали эту сеточку... четыреста
треугольничков! И ведь у них не было никаких инструментов! Ничего у них не было, кроме зорких глаз, математических знаний и народа, который ждал эту карту. Французы первыми поняли, что Франция — это карта Франции.
Девочка. Франция — это карта Франции?
Старик. Да! Карта — доказательство того, что есть такая страна. Пренебрегая мелочами, она красит страну одним цветом — и вот она, Франция. Карта висит на стене в школе,
и каждый ученик сызмала привыкает к ее очертаниям: он
знает — вот его родина. Карта Кассини — торжество разума и королевской власти. Карта всегда чтото высвечивает, а чтото затеняет. Чтото выделяет, а чтото прячет.
Чтото стирает, а чтото выставляет напоказ. Если картограф говорит, что сохраняет нейтралитет, не верь. Так
не бывает. Карта всегда пристрастна. Поэтому, когда случилась революция, в Версале никого не было главнее
картографа. За что сожгли Мигеля Сервета? А Герард
Меркатор из Рупельмонде, Абрахам Ортелий... они всегда были на подозрении, всегда под надзором. Им приходилось жить с оглядкой... Смотри, здесь Афины, сердце
мира, а здесь — Иерусалим. А вот две карты — на них та же
самая местность. Но на чешской этот городок называется Терезин, а на немецкой Терезиенштадт. Вот карта
Мексики, какой ее знали аборигены до Кортеса, а вот испанская карта. Самая первая карта Индии. Вообщето Индию выдумали картографы, англичане. Это военная карта с грифом “Совершенно секретно”, здесь обозначены
стратегически важные пункты, по ней читается план наступления, план порабощения. А вот Африка — континент ждет нашествия белой расы... львы, обезьяны... а где
же люди? Карта языковых семей, карта мировых религий, карта расселения рас, которым тесно в своих границах. Карты — это оружие, оружие враждующих сторон,
все грядущие войны уже обозначены на картах. В кабинетах великих мира сего всегда есть карты. Одна на виду,
это демонстрация силы, другая спрятана за семью замками. А наиновейшие карты — это чтото бредовое, фантастическое! Вот старинная карта — по сути, призыв к вой-

[ 10 ]
ИЛ 8/2018

не... Сколько войн началось с карты! Золотой век картографов — всегда век народных бедствий...
Девочка. Карта исчезающих лесов планеты...
Старик. А вот, по сути, три карты в одной: 1800, 1850, 1900.
Время — вот что важнее и труднее всего запечатлеть.
Время, явленное через пространство. Гляди — это Европа в 1914м. А это — в 1918м. Их разделяет пропасть. Вот
что делает время.
Девочка. А это?
Старик. Карты Гальтона. Карта звуков. Карта запахов. Все
может представить карта! Можно сделать карту радости... карту горя...
Девочка. !
Старик. Первая карта моего отца... Положи папки на место.
Белую вниз. И ключ — в ящик с карандашами. Если со
мной что случится, будешь знать, где что лежит. Карты
я оставляю тебе, отцу я уже объявил. И эти, и те, что на
стенах. Твоя бабушка не хотела их вешать рядом с портретами родственников, а для меня карты роднее родных. Варшава, 1874 год, тогда ввели нумерацию домов.
Вовсе не для удобства почтальонов, а для удобства слежки за людьми. Карта первого раздела Польши, 1772й.
Карта 1932 года с немецкими названиями. А эта сделана
уже после пакта Молотова—Риббентропа 28 сентября
1939го. Чему было удивляться, если здесь все уже обозначено? От этой карты веет бедой, близкой бедой. А
мы были слепы — мы не прочитали карту! Одно я понял:
эти карты, что прочертили мою жизнь, — лишь подступы к той, что я должен сделать. Подступы к последней
моей карте... но один я не справлюсь. Дал бы Господь
мне силы, я ползком бы пополз, измерил, вычислил...
нанес бы на карту улицы, где идет эта дикая облава, где
люди охотятся на людей. Но я не справлюсь один... Мне
нужны твои глаза. Ты станешь моими глазами!
Девочка. Может быть, отец...
Старик. Нет, ты. Возьми рулетку, встань здесь и сделай шаг.
Просто шаг. Измерь это расстояние, запиши длину шага. Потом вычислим периметр. Ты пройдешь по всем
улицам, параллельным стене. И посчитаешь шаги.

5
Бланка идет, сверяясь с картой.
Девочка идет, считая шаги.

6

[ 11 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Рауль. Что ты там ищешь? Замерзла?
Бланка. Да.
Рауль. Идем, в восемь начнется прием.
Бланка. Никак не найду наш дом.
Рауль. Смотри, там, где реклама “Sony”, рядом стадион, витрина торгового центра, парк, за ним наш дом.
Бланка. Парк, где ты бегаешь по утрам?
Рауль. Ну да.
Бланка. Ты... все адреса помнишь, где мы жили?
Рауль. Все. В Алжире на улице Ахмеда Боузрина, 312, в Перу
на Чокеуанка... кажется, дом 45.
Бланка. 65. В Лондоне на площади Слоунсквер, в доме 15.
Рауль. Ты с кемто говорила на коктейле...
Бланка. С атташе.
Рауль. Чтото ему показывала...
Бланка. Да, вот — смотри.
Рауль. Двухцветная карта... Почему?
Бланка. Синее — это гетто. Тень от гетто.
Рауль. ?
Бланка. На этом месте было гетто. Границы я обозначила
пунктиром.
Рауль. “Скорбные достопримечательности Варшавы” — карта унылого туриста. Спешите видеть — депрессия вам
обеспечена!
Бланка. Это не для туристов. Там, где было гетто, сейчас живут люди.
Рауль. Что тебе на это сказал атташе?
Бланка. Он стал говорить о Музее истории польских евреев,
о памятнике жертвам восстания. А я сказала ему о том,
что пришло мне сегодня в голову.
Рауль. И что тебе пришло в голову?
Бланка. Надо обозначить границы гетто — прямо на земле,
на улицах.
Рауль. Даа! Представь себе, что в Испанию заявится некто и
потребует обозначить места, где происходили ужасающие события нашей истории, благо их не счесть.
Бланка. Его мое предложение не шокировало. Он обещал
рассказать о нем мэру.
Рауль. Надеюсь, до этого не дойдет. Бланка, очнись, что за
игры? Мы не у себя дома и обязаны быть сверхкорректны. Мы с тобой не поляки, не евреи. У каждого города
свои раны. Не нужно о них напоминать.

[ 12 ]
ИЛ 8/2018

Бланка. Видишь Голубую башню? Там была главная синагога. А сейчас — центральный офис “Пежо”.
Рауль. Что, потвоему, там должно быть?
Бланка. Не знаю. Но не офис “Пежо”.
Рауль. Мне надо к послу.
Бланка. Про картографа гетто я ему тоже сказала. Он очень
заинтересовался.
Рауль. ?
Бланка. Про картографа — я же тебе говорила.
Рауль. Ты опять ходила в синагогу?
Бланка. Да. Посмотреть фотографии. Но выставка уже закрылась.
Рауль. Ты думала, что это церковь... и пошла помолиться?
Бланка. Нет.
Рауль. Прости, мне нужно к послу. Я ненадолго.
Бланка. Это так важно?
Рауль. Не то чтобы важно. Так положено — я писал ему речь.
Бланка. Мне хотелось показать тебе фотографии. Так
странно — в них ни тени трагедии. Просто жизнь. Сама
жизнь.

7
1942
Старик. Итого... 17 километров 812 метров.
Девочка. Стена высотой примерно в два человеческих роста. Но точно нельзя измерить — запрещено подходить.
Старик. Незачем подходить, и так видно. Значит, Злота и
Луцка останутся за стеной. А это что такое?
Девочка. Здесь гетто кончается — проход закрыт. А стену
всетаки можно померить, у нас есть прибор. Теодолит
называется. Я видела, как с ним работают.
Старик. Нет! Я не позволю — увидят. У этих стен есть и глаза, и уши. Говори потише.
Девочка. Можно накрыть прибор шарфом.
Старик. Так ты знаешь, что такое теодолит?
Девочка. Им измеряют высоту.
Старик. Угол, а не высоту. А уже по углу вычисляют высоту,
если это, к примеру, гора за рекой. Центрируешь, налаживаешь прибор, записываешь данные, ищешь угол. Передвинешься еще на несколько шагов и снова надо наладить, измерить, записать. Потом считаешь. Так дед твой
работал, а я ему помогал.
Девочка. ...

Старик. Дай мне компас. Прежде всего определим наше положение. Если спросят, откуда это у тебя, скажешь “нашла”, а для чего эта штуковина — не знаешь. Так — игрушка! Измеряй, пока никого нет.
Девочка. ...
Старик. Инструмент — дело хорошее, но глаза человеческого, способного видеть, ничто не заменит. Картограф должен мгновенно схватывать суть. Уловить суть, вычленить
главное и нанести на карту — вот его работа. Значков у него не больше, чем нот у композитора, но, чтобы запечатлеть мир, их достаточно. В карте каждый штришок важен, и все, что нужно, можно сказать ясно, четко, внятно.
Карта должна читаться! Мы же не для себя ее сотворяем,
а для того, кто развернет ее Бог весть когда, может, через
тысячу лет. Что мы ему скажем? Тутто встает наиважнейший вопрос — о масштабе. Суть видна только на мелкомасштабной карте — вот армии накануне сраженья, вот
расположение войск, их численность, вооружение... Но
как рассказать, за что воюют эти люди, за что они готовы
жизнь положить? Как измерить солдатскую доблесть? В
каких единицах? А страх? Легко нанести на карту улицу,
но попробуй, улови мгновения жизни, что текут по ней,
как река, исчезая на глазах... Идем к Новолипкам. Оттуда
к Смоче, а там повернем направо.

[ 13 ]
ИЛ 8/2018

Марек. Нет, этого у меня нет. И ни у кого нет, не ищите.
Бланка. ?
Марек. Я давно при этом деле. Чего нам только не приносят!
И вникаем, разбираемся, что оно такое. Здесь же не
просто музей. И подделки сюда волокут, и дневник Анны Франк, своей рукой переписанный... Чего только не
выдумают — странные люди! Кто не в себе, у кого мания
величия, кто надеется подзаработать... Знали б вы,
сколько их здесь околачивается... Но и другие тоже приходят... И карту гетто приносили, да, бывало. Осторожно, ступенька. Здесь у меня “Зал обманок”, своего рода
музей в музее. Проходите, глядите — вот они, эти карты.
Хороши! Какой полет фантазии — чем они и примечательны, но о точности говорить не приходится. Этой
улицы тогда вообще не было, ее после войны проложили. Каких только россказней про гетто я не слыхал! А уж
про карту — чистой воды мифология.

Хуан Майорга. Карта мира

8

[ 14 ]
ИЛ 8/2018

Бланка. Расскажите мифологию.
Марек. В некотором царстве, в некотором государстве, чтоб
людям сподручней было умирать, устроили гетто. И старику одному вздумалось сделать карту этого гиблого места, но сил уж не было, ноги не ходили, карандаш из рук
валился, и попросил он девчоночку соседскую помочь
ему в этом деле...
Бланка. Но ведь карта есть на фотографиях... Я видела, в синагоге на выставке. Две маленькие фотографии с картой — какая же это обманка!
Марек. Пока не знаю, разберемся. Но на той выставке не все
фотографии из гетто. Одна точно не оттуда.
Бланка. Какая?
Марек. Где вывеска Боксерского клуба — это в арийском
квартале. Боксерский клуб отмечен на двух абсолютно
точных картах. Могу показать — они у меня этажом выше. А это — вывеска перед входом в гетто. Немецкий
знаете?
Бланка. Нет.
Марек. “Очаг заражения тифом”. Под таким предлогом
строили стену. Но, судя по вывескам, и раньше, много
раньше, евреям запрещалось гулять в парке и сидеть на
скамейках. В этих папках данные переписи: Варшава в
39м и Варшава в 45м. Возьмите в руки. Чувствуете?
Сколько народу погубили!.. Вот какую карту вам надо
обязательно посмотреть — она сильно обгорела, но и
так видно, что довоенная.
Бланка....
Марек. Европа, карта беженцев. Вот места, откуда еще можно было бежать: Лиссабон, Роттердам, Триест... А вот
куда они бежали — Кейптаун, Гавана, Шанхай... И расстояния указаны до этих мест от Берлина. Рядом — карта гетто. Единственная, насколько мне известно, карта
гетто тех лет. Очень информативная: обозначено число
жильцов в каждом доме, отдельно — количество детей.
Гетто глазами палача! Знайте: самые точные карты делает враг. Немцы тогда были уверены, что вотвот покончат с евреями. Уже собирали по всей Европе экспонаты в Музей истребленного еврейства.
Бланка. Вы не верите в картографа? Почему?
Марек. А почему вы верите? Далась вам эта карта.
Бланка. Думаете, это миф?
Марек. Всякий, кто дал бы себе труд узнать, как устроена
жизнь в гетто, скажет вам то же самое. Не мог ребенок
свободно передвигаться по гетто, да еще чтото там из-

меряя. Такое разве что ангелу с крыльями под силу.
Поймите, гетто — не город, это застенок, тюрьма. Ребенок здесь изначально обречен.

9

[ 15 ]
ИЛ 8/2018

Старик. Почта. Отдел занятости. Отдел связей с арийским
сектором... Лавка. Ремонт обуви. Ателье. Фабрика...
Один штришок — сто рабочих, два — двести. Больница,
столовая, три полицейских участка. Здесь полицаи — евреи, здесь — поляки, здесь — украинцы. Глаза б мои не
глядели! Убери! И кончим с этим.
Девочка. ?
Старик. Я было подумал, что ты справишься... Старый дурак. Иди, играй с подружками. И убери это.
Девочка. Что я делаю не так?
Старик. Хуже нет, когда картограф сует в карту все, что попадается на глаза. Эта карта ни о чем! Сколько раз я тебе говорил: “Определить...”
Девочка. “Определить — значит выбрать”.
Старик. Важно понять, чем можно и чем нельзя жертвовать.
Спроси себя: что всенепременно будет на твоей карте?
Найдешь ответ, и все лишнее само отпадет.
Девочка. У меня не получилось.
Старик. Карта — не фотография. Снимок выложит тебе кучу
подробностей, расскажет о том, что никому не нужно. А
карта ответит только на те вопросы, которые задашь ей
ты, картограф. Ты знаешь, о чем спросить?
Девочка. ...
Старик. Думай! Это куда труднее, чем измерять и считать.
Девочка. ...
Старик. Это не просто карта. Такой карты, как эта, еще никто никогда не делал. Вот он — мир, обреченный на гибель. И наша карта — ковчег.
Девочка. Ноев ковчег?
Старик. Открой шкаф. Возьми красную папку. Я покажу тебе то, что никому не показывал, даже бабушке. Вот...
Девочка. Это Варшава? Какая странная карта...
Старик. Это жизнь моей матери. Всю жизнь она прожила
здесь, в Варшаве. Сюда она ходила за хлебом. А где отмечено звездочкой, она умерла.
Девочка. !

Хуан Майорга. Карта мира

1942

[ 16 ]
ИЛ 8/2018

Старик. Это — карта отца. Вот дорога, которой он ходил на
работу, — сорок лет, изо дня в день. Мать и отец родились далеко друг от друга — поначалу их разделяла тысяча километров, но пришло время, и карты их соединились. У отца был брат, Стефан, он уехал в Аргентину.
Сравни его карту с отцовской — поначалу они почти неотличимы, но постепенно расходятся все дальше и дальше. А это... узнаёшь?
Девочка. Нет.
Старик. Это жизнь твоего отца. Вот здесь ты родилась.
Девочка. А это?
Старик. Эта не получилась. Столько лет я над ней бился...
Вот дорога к дому деда, где я впервые увидел карту. Это
дом моего друга... дом, где жила моя первая любовь...
парк, где мы познакомились с твоей бабушкой, здесь
она умерла, вот ее могила — рядом с теми, чьих имен уже
никто не помнит... Здесь я был счастлив, здесь горевал,
здесь меня унижали... Дороги радости, дороги горя... Я
хотел, чтобы, бросив взгляд на карту, всякий сказал: “Да
я же его знаю! Я знаю этого человека!” Жизнь мою — вот
что я хотел запечатлеть. Но не сумел. И уже не сумею —
сейчас не то время, не время думать о себе...
Девочка. Можно я еще раз попробую? Позвольте, очень
прошу.
Старик. А ты уже выбрала, что обозначить? Полицейский
участок или бордель? Почтовое отделение или дворик,
где маэстро Берман учит детей музыке наперекор всему?
Ты поняла, что должно быть на карте, когда четыреста
тысяч, четыреста тысяч жизней... загнаны в ловушку,
откуда не выбраться!.. Иди, думай, что должно остаться
в памяти. Что ты вычеркнешь, что запечатлеешь. Сегодня ты вольна судить — казнить и миловать. И ни я, никто другой тебе в этом деле не поможет.

10
Идут — Бланка, Девочка, Лия.

11
1942
Старик. Сущий клоун!
Девочка. Глупости, надевайте! Зато не замерзнете.
Старик. Как есть — клоун!

[ 17 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Девочка. А помоему, даже красиво.
Старик. Где ты это взяла?
Девочка. Выменяла за табак.
Старик. А табак где взяла?
Девочка. Выменяла. За мыло.
Старик. А мыло откуда?.. Впрочем, что я спрашиваю...
Девочка. А вот это...! Глядите!
Старик. Лефранк! Настоящий Лефранк!
Девочка. Можно я покажу карту?
Старик. Вижу — здесь свадьба! Здесь — банкет, вот ателье, а
где шили платье невесте, значок поставлен. А вот Айзек,
холодный сапожник со своим ящиком у входа в кофейню “Европа” — на своем месте. Шлегель сонет сочиняет... Тут собираются коммунисты, а здесь Зильбер, художник, расписывает стену историей многострадального Иова... В театре премьера: “Бог мести” Шолома Аша.
Вот сиротский приют, здесь карантин — тиф, семеро заболевших. И торговый ряд, где жениху купили костюм
за... Это что такое?
Девочка. Так я обозначила “Торг возможен”.
Старик. Здесь прежде был кинотеатр “Комета”.
Девочка. А теперь людей поселили — вывезенных из Лодзи.
А здесь — из Люблина.
Старик. Отметь, сколько жильцов в доме, отдельно — число
детей... Лучше штрихами, а не точками. Горизонтальными штрихами. А это что?
Девочка. Здесь Лешек Гехт... погиб. Он пытался бежать.
Старик. ... Что за серый кружок?
Девочка. В этом доме живет доносчик. А в этом кафе он
встречается с немцами. И в парикмахерской.
Старик. Сотри. Ты ему не судья. Ты — свидетель.
Девочка. Нет! Он тоже живет в гетто.
Старик. Пусть так. Он бреет немцев из страха за свою жизнь,
за жизнь детей. Ты ему не судья.
Девочка. Мы все ему судьи.
Старик. ... Где ты испачкалась?
Девочка. На чердаке, когда лазила на крышу. Больше ниоткуда не видно...
Старик. И что на той стороне?
Девочка. Карусель.
Старик. ... Иди, поиграй.
Девочка. Не хочется.
Старик. Ну, раз не хочется, пойдем работать. Спустимся по
этой улице, потом в переулок и свернем на Тварду.
Девочка. Не получится. Там теперь скотобойня.

[ 18 ]
ИЛ 8/2018

Старик. Ну раз так... Постой... вот что важно: нам надо так
сделать карту, чтоб они в ней ничего не поняли ни сейчас, ни через сто лет. Никогда! Мы зашифруем карту!
Все зашифруем: расстояния, названия, знаки. Школу
обозначим как магазин, магазин назовем школой. Из синагоги сделаем собор. И город назовем подругому — это
будет не Варшава. ... Твой приятель — парнишка, что онемел от страха, как его звали?
Девочка. Урбан.
Старик. Так мы и назовем этот город — Урбания... Слышишь? Музыка откудато доносится... Где это играют?
Девочка. В Урбании.
Старик. Ну раз так, давай танцевать!

12
Рауль. Оно невесомое!
Бланка. И очень красивое.
Рауль. Увидел на витрине и понял, что оно создано для тебя.
Бланка. Спасибо.
Рауль. Примеришь?
Бланка. ...
Рауль. Примерь. Алый — твой цвет. Но это платье не для каждого дня. Исключительно для танцев! Посол говорит,
на набережной есть неплохой ресторанчик с оркестром. Он советует заказать там зразызавиванцы. Я уже позвонил насчет столика, у нас же годовщина. А в субботу
поедем в Краков. Посол говорит, там первоклассная
гостиница. Ты еще не была в Кракове!
Бланка. У меня на субботу договорено.
Рауль. ?
Бланка. С антикваром. Он бывает только по субботам.
Рауль. Все твоя карта...
Бланка. ...
Рауль. Хочешь, пойдем вместе?
Бланка. Лучше я одна.
Рауль. Я хотел помочь...
Бланка. Не надо.
Рауль. А если ты не найдешь карту?..
Бланка. ...
Рауль. Ее невозможно найти.
Бланка. ...
Рауль. Тебе надо чемнибудь заняться. Пойти на курсы,
брать уроки. А то сидишь в одиночестве... Что ты делаешь, когда я на работе?

Бланка. Все то же. Карты.
Рауль. Какие карты?
Бланка. Обыкновенные.
Рауль. Уж чегочего, а карт я навидался. У меня в кабинете
громадная карта Европы, во всю стену. Я тебе обязательно покажу. Так какие карты ты делаешь?
Бланка. Карты дней. Своего рода дневник.
Рауль. ... Поздно уже. Идем спать.
Бланка. Мне еще нужно коечто доделать...

[ 19 ]
ИЛ 8/2018

Войтек. Могу быть вам полезен?
Бланка. ?
Войтек. Нас вчера знакомили на коктейле.
Бланка. ... Простите, не узнала. Вы работаете в посольстве?
Войтек. Не совсем. Для посольства — время от времени делаю работу для вашего посольства. На конференции по
конституции Евросоюза был у вашего мужа переводчиком. Еще даю уроки польского, в том числе вашему мужу.
Вы чтото ищите?
Бланка. Да, один дом...
Войтек. Но это же старая карта...
Бланка. Да, времен войны. Здесь была стена.
Войтек. А здесь Боксерский клуб? Зато теперь — детская
спортивная школа. Перемены к лучшему очевидны!..
Знаете, в этом парке прогуливался Шопен. И Гомбрович...
Бланка. Эту карту делал ктото чужой — оттуда, с той стороны стены...
Войтек. Угощайтесь.
Бланка. Спасибо... Вкусные конфеты.
Войтек. “Ведель”, старинная марка. И рецептура та самая,
со времен основания, и тот же изначальный вкус. Вкус
той эпохи, другого времени... Откуда у вас эта карта?
Бланка. Купила у старьевщика.
Войтек. На Коло, на блошином рынке? Там сейчас
тьматьмущая разных советских вещиц...
Бланка. Это правда... Ждете своего?
Войтек. Да. Вон он, в красном свитерке — Томек.
Бланка. Похож на вас.
Войтек. Да нисколько. Вылитая мать. Посторожите мою
папку, я качели покачаю.
Бланка. Вы переводите с немецкого?

Хуан Майорга. Карта мира

13

[ 20 ]
ИЛ 8/2018

Войтек. Статью для научнопопулярного журнала. Исследование снежного покрова со всей математической
выкладкой. Поиск закономерностей, позволяющих
предсказывать сход лавин. Сотня слов — три евро. Мимоходом обретаю знания: попадаются интереснейшие
статьи! Раньше, чтоб разобраться, почему сходит лавина, ее вызывали искусственно — взрывали, но это опасно. Укрывались в бункере и определяли траекторию лавины, измеряли скорость и другие параметры... А
сейчас к снегу и не прикасаются — датчики, компьютер!
Снимают промеры, нужные и ненужные: температура,
влажность, сила сцепления слоев, продолжительность
солнечного сияния и всякое такое... Только кажется,
что со снегом легко разобраться. Очень трудно. Возьмите горстку снега, положите в холодильник, а после посмотрите, что с ним сталось. Снег ежесекундно меняет
свою структуру, как его изучать? Как разобраться в связях между частицами? Как сцеплены слои? Почему в одном месте покров твердый, а в другом нет? Снег лежит
пластами — очень похоже на торт: один слой толстый,
крепкий, другой почти жидкий, тонкий, как папиросная
бумага... Верхний слой испытывает особые нагрузки —
солнце, ветер. Ледяная корка верхнего слоя на виду, а
что делается в глубине? Мы не знаем. Но если нарушится сцепление слоев, мало ли от чего — от ветра, снега,
дождя, — толстый, слежавшийся пласт заскользит по
рыхлому снегу, и вот она, лавина. Вот ее спусковой крючок. Кстати, звук, даже очень громкий, лавину не вызывает. Теперь это точно известно. А раньше были уверены в обратном.
Бланка. Снег не прост.
Войтек. Очень даже не прост. Как вас зовут?
Бланка. Бланка.
Войтек. ...
Бланка. Я бы хотела выучить язык...
Войтек. Польский — не самый ходовой язык, на нем нигде
больше не говорят. Польский учат, только если собираются тут жить.
Бланка. Мне нужно говорить с людьми. Я хочу понять...
Войтек. Вы и так довольно хорошо говорите.
Бланка. Нет, плохо.
Войтек. Попробуйте, прочитайте.
Бланка. “W Utopii wszystko zaczyna sik o pоѓnocy”.
Войтек. Ну вот. Это самый популярный “Путеводитель по
ночной Варшаве”.

Бланка. Да?
Войтек. Любите танцевать?
Бланка. Когдато любила.
Войтек. Скажите попольски.
Бланка. Wczeёniej kochaѓam taґczyс.
Войтек. Gdzie zapoznaliёcie sik z mkμem? Где вы познакомились с мужем?
Бланка. Na uniwersytecie.
Войтек. Постройте предложение целиком.
Бланка. Z mkμem poznaѓam na uniwersytecie. ... Никогда не
видела реки подо льдом. Слышите, музыка... Где это играют?
Войтек. В том ресторанчике... Если вы не танцуете, что ж
вы теперь делаете?
Бланка. Карты.

[ 21 ]
ИЛ 8/2018

14

Старик. Детский шахматный турнир... Сумасшедшая старуха
вальсирует на площади... Стена уже расписана — вот
она, история Иова многострадального... Давай передохнем.
Девочка. У нас еще Хлодна.
Старик. Завтра пойдем.
Девочка. Тогда — до завтра.
Старик. Погоди... поди сюда... Откуда синяки? Подралась?
Девочка. Упала.
Старик. И туфли дырявые. Отец, что, не видит, что ты босиком ходишь? А сама — кожа да кости. Что ты сегодня
ела?
Девочка. Мясо.
Старик. Мясо. А мне принесла миску жидкого супа? Не отворачивайся, гляди в глаза! Говори, что там? И не смей меня жалеть. Не лги мне. Хоть ты мне не лги.
Девочка. Что там? Вот что. Мальчишка на улице вырвал из
рук у старухи кусок хлеба, его поймали, стали бить, а он
хлеб в рот сует, торопится съесть. Света почти нигде
нет, воды нет, пожары тушить нечем. Угля давно уже
нет — топить нечем, ночевать все в одну комнату сбиваются, все теплее. В больнице нет лекарств... А людей все
везут и везут. Говорят...
Старик. С чужих слов не надо. Только то, что видела своими
глазами.

Хуан Майорга. Карта мира

1942

[ 22 ]
ИЛ 8/2018

Девочка. Отец надеется, что все еще наладится. Вот мусор
разрешили вывезти, Адам Черняков упросил немцев.
Мацу печь разрешили... Радио говорит (отец сам слышал), что русские нас обязательно освободят...
Старик. Утопия... А детский шахматный турнир — неужели
правда?
Девочка. Вам я говорю только правду.
Старик. Ничего не утаивай! Станешь утаивать — лучше вовсе не приходи.
Девочка. Шимона Кунца, что в городе работал, убили за
пачку масла... Братьев Буковских — за то, что лошадь, казенное имущество, не уберегли... И Павла Финка, он
приказ не услышал... Арона Шульца — за то, что шел по
Огродовой, а туда нельзя... кто же знал, что нельзя!.. Тимона Каца, доносчика, тоже убили... его наши убили... И
Соломона Белица, не знаю за что.
Старик. Белица? Друга моего Соломона?
Девочка. Еще учителя, пана Вольского, за то, что не надел
повязку с желтой звездой, говорят, забыл... а это неправда — он ее вообще не носил...
Старик. ...Ты ела сегодня?
Девочка. Нет... менять уже нечего. Только мамина швейная
машинка осталась, но отец на ней работает...
Старик. Старик Шлейман жив?
Девочка. Наверно, жив. Лавка открыта.
Старик. Отнеси ему все карты из белой папки. Все! Денег не
бери. Только продукты.
Девочка. Я не буду продавать ваши карты.
Старик. Это же копии. Всегонавсего копии. Идиот я безмозглый! Ребенка послал! Как тебя до сих пор не схватили!.. Все, кончено. Больше не работаем.
Девочка. Ну схватили бы, и что? У меня же все тут, в голове...
Старик. Тише! В гетто доносчиков пруд пруди.
Девочка. Никто не знает, что я делаю и зачем. Никто и внимания не обращает.
Старик. Как я мог! Стыдто какой! Сколько смертей... и все
на твоих глазах... Все не так, не так — я ошибся! Нужна
другая карта — не эта, где мир гибнет... Другая! Карта
мира, который спасает своих детей, карта твоего вызволения...
Девочка. Мы сделаем...
Старик. Отец тебя запрет, если узнает, зачем ты сюда ходишь.
Девочка. Он не узнает.

Старик. Я сказал: кончено!
Девочка. Завтра у нас Хлодна.
Старик. Завтра не приходи!

15

[ 23 ]
ИЛ 8/2018

Рауль. Здесь и правда приятно, и оркестр хороший. Вид на
реку прекрасный. Я заказал... вот, у меня записано: зразызавиванцы. Кухня здесь отменная. С нашей годовщиной, Бланка!
Бланка. Зразызавиванцы. Посол был бы доволен — куда он
сказал, туда ты и пошел. Что велел заказать, то и заказал.
Рауль. В посольстве ко мне хорошо относятся, в том числе
посол. А это не часто бывает. Если попрошу о переводе,
хотя срок не вышел, думаю, он меня поддержит.
Бланка. Хочешь — проси. Я останусь.
Рауль. Когда мы уезжали из Лондона, я думал, тебе станет
легче. А стало только хуже. Надо вытащить тебя отсюда.
Увезти.
Бланка. Из Варшавы я не уеду.
Рауль. ... Дождь начинается.
Бланка. Нет, не дождь. Это снег.

16
Старик. Ты откуда взялась? Ну, говори! Чем это от тебя несет?
Девочка. Дерьмом из канализации. Они вывозят людей —
на Восток, на работы. Арестантов из Павяка уже погрузили, теперь стариков, детей, сирот приютских на вокзал гонят. Доктор Корчак едет вместе с детьми. Я видела поезд... пробралась туда по канализации...
Старик. Ты была на той стороне? За стеной? И вернулась?!
Немедленно иди обратно! Иди отсюда, сию же минуту!
Девочка. Шесть тысяч человек в день отправляют. Шесть
тысяч человек!
Старик. А что Совет? Что Черняков?
Девочка. Ему приказали подписать прошение, чтоб всех,
кого Совет не обеспечивает питанием, вывезли из гетто. Он заперся у себя и отравился цианистым калием.
Сейчас многие запасаются ядом.
Старик. Ты знаешь, как выбраться, знаешь дорогу. Иди! Ты
спасешься и другим поможешь спастись. Иди же! Жизнь
человеческая дороже любой карты.

Хуан Майорга. Карта мира

1942

[ 24 ]
ИЛ 8/2018

Девочка. Каждый день, шесть тысяч человек. Шесть тысяч
жизней! У них это называется контингент. Гетто оцеплено — хватают всех подряд. Никто же не хочет по доброй воле. Люди спят одетые, потому что в любую минуту их могут выгнать на улицу, поставить лицом к стене и
начать селекцию. Это первая сортировка. Могут отпустить, если есть рабочий жетон, “жетон жизни”, так их
называют. Стоит такой жетон десять тысяч, но могут
фальшивку подсунуть... хотя и с жетоном забирают. У
кого нет жетона, днем вообще не выходят. У отца есть —
их пошивочная мастерская теперь на армию работает,
форму немцам шьет, с таким жетоном не берут. Спасаются кто как может. Можно пристроиться к колонне,
когда рабочих ведут в арийский сектор, — если поймают, дать 600 злотых, чтоб отпустили, а чтоб в колонне
оставили, две тысячи. Или забраться в повозку с трупами, это дороже: десять тысяч возчику и тридцать — конвоиру, немцу. Ну и через канализацию идут, хотя в трубе и отравиться, и заблудиться можно. За стеной своих
трудностей хватает, но и помочь могут: кто так, кто за
плату, есть такие, что этим зарабатывают. Если глаза
светлые, пустят за две тысячи в месяц, если карие — за
пять. Но если донесут, можно и жизнью поплатиться.
Немцы доносчикам по три тысячи за еврея платят. Многие промышляют шантажом... Вот Вокзальная площадь.
Пятьдесят метров на восемьдесят, черным кружком
вход отмечен. Здесь вторая селекция. Отсюда тоже можно уйти, если есть десять тысяч... записку передать —
пятьсот злотых. У вагонов двое полицаев: еврей и эсесовец. Пересчитывают контингент: сто человек на вагон.
Шестьдесят вагонов. Кто еле на ногах держится, тех не
берут; отец верит, что их и правда на работы везут, раз
больные не годятся... Тем, кто сам вызвался ехать, дают
на дорогу три кило хлеба и кило повидла, остальным —
кило хлеба и полкило повидла. Проводники — все поляки. ... У вас жар?
Старик. Не обращай внимания. Говори.
Девочка. Тут оцепление. Солдаты скучают, анекдоты рассказывают. Мария Траубе одна осталась, но все равно
каждый день на всех стол накрывает... А вот голубенький кружок — это новорожденный! Новорожденный!
Представляете? Стефа дитя родила!
Старик. ... Стена разделила город, разделила нас, мы теперь
по разные стороны, но стенато всего в два человеческих роста... — уже со второго этажа им видно, что здесь

делается. Они все видят, все знают! И спокойно спят,
едят, любят друг друга?
Девочка. Они боятся. Им тоже страшно.
Старик. А это? Что это за линия?
Девочка. Отцовская дорога. Каждый день в шесть утра он
идет на работу. Здесь сворачивает, но не прямо в пошивочную, а сюда — в контору, где карта гетто во всю стену. Это тоже его работа — карта, каждый день он должен
чтото там отмечать. И всегда чтонибудь оттуда приносит. Галеты, мыло, это все оттуда. Отец говорит, надо
будет шкаф к двери придвинуть и дырочку в створке
провертеть, чтоб прятаться и видеть, что делается в
комнате. Другую сторону занавесим. Когда отец еду оставляет, делает знак. Особый знак — ни с чем не спутаешь. Окно у нас всегда зашторено. Если краешек отогнуть, можно увидеть, светло на улице или темно. Днем
нельзя ни ходить, ни разговаривать. Ночью можно, шепотом, но отец и шепотом не велит. А вот двигаться, он
говорит, нужно: только ноги тряпками обмотать, чтоб
шагов не слышно. Отец велит: как засвистят — сразу в
шкаф, залечь и затаиться. И когда они уйдут, сразу не
выходить, сидеть тихо — после немцев всегда мародеры
шуруют... Но если три дня не будет от него знака, придется выйти... Хотите, отец вам врача приведет? Правда, если увидят... Пускай хотя бы принесет аспирин...
Старик. Что ты там возишься?
Девочка. Сейчас будем мыться. Сначала я. Потом вы.

[ 25 ]
ИЛ 8/2018

Качмарек. Как вы меня нашли?
Бланка. Расспрашивала.
Качмарек. О чем?
Бланка. О том времени. Сказали, вас можно застать в субботу. Я приходила на той неделе, не застала...
Качмарек. Садитесь сюда. И ничего не трогайте. Вот каталог, смотрите. Если что заинтересует, отметьте номер.
Бланка. ...
Качмарек. Сейчас покажу, сами не трогайте. № 217. Редчайший документ, и описание очень живое. Я прочту: “Перед вами на одном листе вся история гетто, увиденная
изнутри. Но самое интересное — как увиденная и кем.
Тот, кто рисовал карту, пока работал над ней, учился ремеслу — вот здесь еще неумелая рука, здесь уже лучше, а

Хуан Майорга. Карта мира

17

[ 26 ]
ИЛ 8/2018

здесь совсем хорошо. Какое неподдельное детское изумление в каждом штрихе! Кажется, вы физически ощущаете, как сжимается пространство, как его стискивает
стена... Рисуя карту, девочка, пусть не сразу, но понимает, что это карта облавы, карта охоты на нее саму... Не
для своих товарищей по несчастью она делала эту карту — для нас”. Так моя сестра написала. Экспонаты описывать — ее дело. А у нас их пятьсот восемьдесят семь,
если не больше, всех не упомню.
Бланка. Значит, картограф — это девочка... Я думала, карту
делал старик...
Качмарек. Смотрите. Это детский почерк.
Бланка. Откуда это у вас?
Качмарек. Тот, кто принес мне карту, знал, что делал. У нас
ее хотели перекупить американцы — вы и не представляете, какие деньги предлагали мне тамошние музеи,
университеты... Не продал и не продам. Но если мне перепадет чтонибудь от вас за копию, не откажусь. Знаете, на какую пенсию живет учитель, отработавший 42
года? А сколько стоит содержание всех этих вещей? Расходы большие...
Бланка. Откуда у вас все это?
Качмарек. Когда немцы убрались, у нас и в мыслях не было
чтото себе взять, не говоря уж о собирательстве... Пепелище! Немцы все истребили, все напрочь. Если где замечали какой признак жизни, закладывали динамит и
взрывали. Первую ночь изпод завалов еще слышались
стоны, к утру стихли... Сестра както заметила среди мусора вполне сохранную вещицу, но даже подойти побоялась, не то что взять. До сих пор не может себя пересилить — ни до чего не дотрагивается. А я понял, что
должен собрать и сохранить все, что найдется. Каждый
день после уроков туда ходил, это стало своего рода
азартной игрой — раскопки, находки... А потом нам начали приносить... О нас что только ни говорят, а вы,
прежде чем судить, подумайте, что бы со всем этим сделалось, если б не мы? Если эта карта не рассыпалась в
труху, так только потому, что я ее сохранил.
Бланка. Вы все фотокопируете?
Качмарек. А как же. Обязательно.
Бланка. Мне хотелось бы увидеть саму карту — оригинал.
Качмарек. Нет. Это не в наших правилах. Я же предупреждал. Чтонибудь еще посмотрите?
Бланка. А они... старик и девочка... выжили?

Качмарек. Мы с сестрой часто об этом думаем... Не знаю.
Вот № 134. Теодолит. Его нам принес вместе со 135м
номером — компасом, немец, армейский фотограф. Он
снимал гетто, и по обязанности и для себя. Понятно,
что рано или поздно ему должна была попасться на глаза эта девчушка. Он сказал, что отнял у нее приборы и
отпустил. Сестра не верит — он же в конце концов солдат... Видите, здесь, у Павяка, линия обрывается? Сестра думает, что здесь ее и схватили — когда она рисовала... Это прекрасно — делать карту до конца!

[ 27 ]
ИЛ 8/2018

18

Девочка. Уже темнеет.
Старик. Они близко. Они вотвот будут здесь.
Девочка. Передохните. Обопритесь на меня.
Старик. Отец водил тебя сюда гулять, помнишь?
Девочка. Идемте.
Старик. Здесь ты гуляла с отцом... Запоминай: пойдешь к
Мокотуву, но на Новый Свят не заходи — там такой народ... Улица Краковская, дом 7, смотри, не спутай! Прежде там был ресторан, а сейчас книжная лавка с черным
ходом на Мариенштадт. Ни в коем случае сразу не заходи, осмотрись, понаблюдай, кто входит, кто выходит,
что поблизости делается. Ни в коем случае сразу не иди!
А когда поймешь, что кругом чисто, зайдешь с черного
хода, постучишь, спросишь пани Богулову, Марту Богулову. Отдашь ей карту.
Девочка. ... Не отдам.
Старик. Потом пойдешь в другое место, я скажу куда, и там
сделаешь копию. Ты сможешь, ты же все помнишь — у
тебя все в голове...
Девочка. А вы? Что будет с вами?
Старик. Отец твой обо мне позаботится. Будь очень осторожна, но виду не подавай, что опасаешься. Ни с кем ни
о чем не говори. Никому не доверяйся. Если задержат,
скажешь, что ты... Ивона Войтович.
Девочка. А можно Агнешка? Мне не нравится Ивона.
Старик. Я вот что думаю, Агнешка Войтович, как бы тебе волосы посветлее сделать?
Девочка. ...
Старик. Чем это ты занята?
Девочка. Зашиваю. По две тысячи в каждую брючину.

Хуан Майорга. Карта мира

1942

19
1968
[ 28 ]
ИЛ 8/2018

Замойски. Вы меня огорчаете, Лия. Конечно, дело ваше,
вы вольны выбирать, но мы совершенно иначе представляли себе ваше будущее. Вчера еще здесь мы обсуждали ваше назначение. Давайте договоримся: вы это не
писали, а я не читал.
Лия. Университет дал мне неизмеримо много, и я, конечно,
высоко ценю ваше отношение, но мне всегда хотелось
работать с детьми и сейчас, когда появилась такая возможность...
Замойски. С детьми... У вас ведь нет детей?
Лия. Нет.
Замойски. И вам... если не ошибаюсь, тридцать пять?
Лия. Тридцать семь.
Замойски. Прошу вас, заберите свое прошение. Работать
здесь — большая честь, все наши картографы мечтают
об этом. Я уважаю ваше стремление служить делу просвещения, но, поймите, здесь вы можете сделать для
страны гораздо больше, чем в школе. Вы получили прекрасное образование, в числе лучших стажировались в
Москве. И должны это ценить.
Лия. Я не раз замечала неточности в картах, которые готовила. Я говорила об этом начальнику отдела, никакой
реакции. Это тревожит не только меня — та же история
и с другими сотрудниками. Речь не идет о картах, скажем так, с элементами пропаганды...
Замойски. Что вы имеете в виду?
Лия. Когда на карту наносят улицы, которые еще только в
проекте, парки, которых еще нет...
Замойски. Но ведь дело не в них... А в чем?
Лия. На некоторых улицах обозначены не все дома. Одних
нет вовсе, другие перемещены. Некоторых улиц вообще
нет на карте.
Замойски. Но вы же понимаете, Лия, что дома, которые
мы перемещаем, это не просто здания. И что находится
на улицах, которых нет на картах, вы тоже знаете.
Лия. С карт исчезают целые города...
Замойски. Допустим, что их скрывает занавес — как в театре. Помните, что вам говорили на первой лекции? Картограф обязан помнить: его карта может оказаться в руках врага. Таким образом враг узнает, где расположены

наши заводы, где живут руководители нашего государства. И воспользуется этими сведениями. Следовательно,
наш долг эти сведения утаить. До лучших времен.
Лия. Я делала карту для скоростного поезда Варшава—Краков — ту, что висит в поездах. Нанесла маршрут, указала
расстояния — и что же? В итоге все искажено до неузнаваемости. Человек смотрит на карту и не понимает, ни
где он находится, ни куда движется поезд. Такое впечатление, что я работаю не в Центре картографии, а в Министерстве дезинформации. А чтобы понять, где находишься, надо сверяться с иностранной картой. Я не
могу позволить искажать мои карты. Я не могу этого допустить.
Замойски. Понимаю. И все же еще раз настоятельно прошу подумать о том, что вы делаете. Вопросы, которыми
занимается наше ведомство, требуют особого отношения, равно как и сотрудники нашего Центра. Хотите работать с детьми, работайте, никто вам не запретит. Но
знайте, если вы от нас уйдете, за тем, что вы делаете и с
кем общаетесь, будут наблюдать. Да и фамилия ваша,
Лия Лемберг, сама по себе уже основание... В общем, подумайте как следует и оставайтесь.

[ 29 ]
ИЛ 8/2018

Зелински. Лия Лемберг, 1932 года рождения.
Лия. 1931го.
Зелински. Лия Лемберг, 1931 года рождения. Специальность — география.
Лия. Картография.
Зелински. Лия Лемберг, 1931 года рождения. Специальность — картография. Какого рода карты вы разрабатываете?
Лия. Школьные карты. Иллюстративные, для книг. Атласы.
Сотрудничаю с журналами, в частности, с еженедельником “Хронос”.
Зелински. Эту карту вы делали для “Хроноса”?
Лия. Нет, эту — для себя. Я давно делаю чтото вроде личного путеводителя по Варшаве.
Зелински. По заказу иностранного издательства?
Лия. Нет. Для себя. И для друзей.
Зелински. Адам Рыбак — ваш друг?
Лия. ... Да.
Зелински. Знаете, что он бежал на Запад?

Хуан Майорга. Карта мира

20

[ 30 ]
ИЛ 8/2018

Лия. Знаю.
Зелински. От кого вы это узнали?
Лия. Уже не помню.
Зелински. Вероятнее всего, вы ему звонили, он не подходил, потом приезжали к нему и не застали, и в конце
концов решили, что он уехал. Так?
Лия. Я не звонила ему и не ездила.
Зелински. Итак, ктото сказал вам, что Рыбак бежал на Запад. Кто — вы не помните. Но формулировка была именно такая: “Рыбак бежал на Запад”?
Лия. Я не помню, кто мне это сказал и какая именно была
формулировка.
Зелински. Вашу карту мы нашли у Рыбака.
Лия. Может, я сама ему дала, а может, кто из общих знакомых.
Зелински. У вас много общих знакомых?
Лия. Трудно сказать.
Зелински. Когда вы упомянули об общих знакомых, кого
вы имели в виду?
Лия. Никого персонально я не имела в виду.
Зелински. Как вы думаете, Рыбак мог вывезти вашу карту за
рубеж?
Лия. Не думаю, что она представляла для него интерес.
Зелински. Вам заплатили за карту? Вы получили валюту?
Лия. Нет, никакой валюты я не получала. Я вообще не получала денег за эту карту.
Зелински. Копия вашей карты была обнаружена в Голландии. Как вы ее туда переправили?
Лия. Я не переправляла свои карты на Запад.
Зелински. Картография подлежит государственному контролю, полагаю, вам это известно. Если каждому вздумается выпускать свои карты... Долго нам пришлось ломать голову над тем, что вы тут изобразили. Объясните,
что это.
Лия. Там написано.
Зелински. Здесь написано “Варшава Шопена”.
Лия. Это значит, что на карте отмечены места, особо значимые для композитора: те, где были написаны или задуманы его произведения, где произошли важные для него события... Мне хотелось сделать целый атлас таких
картбиографий, отметить в них поразительные совпадения. Во времени этих замечательных людей разделяют века, но есть места, которые их соединяют...
Зелински. Бывает иначе: люди живут в одно время, в одном
городе, в сущности, рядом, но в разных мирах.

[ 31 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Лия. Бывает и так.
Зелински. Варшаву вы знаете как никто, это факт... Наши
специалисты изучили ваши карты и пришли к выводу,
что это вовсе не атлас биографий. Здесь отмечены
транспортные узлы и узлы связи, которые при попытке
переворота будут захвачены в первую очередь.
Лия. Вы увидели это на моей карте? Невероятно!
Зелински. Да. Передо мной план захвата узлов связи и
транспортных узлов Варшавы.
Лия. Вы обвиняете меня... В чем?
Зелински. “Лия Лемберг, 1931 года рождения. С 1951го по
1968 год научный сотрудник Национального центра
картографии, откуда уволилась по собственному желанию. Изготовляет карты для школ, а также карты иллюстративного плана для периодики, в частности для журнала ‘Хронос’. Также выполняет заказы, в том числе от
Адама Рыбака”. Вы хотите знать точную формулировку
обвинения? Саботаж? Измена Родине? Терроризм? Выслушав ваше объяснение касательно этой карты, мы
сформулируем обвинение.
Лия. Это “Варшава Гомбровича”.
Зелински. Так здесь написано. А на самом деле?
Лия. ?
Зелински. Думаю, вам известно, что при покушении на
Гитлера бомбу поместили под стол, на котором лежали
карты. Прекрасно задумано! Сидит он спокойненько за
столом, карту разглядывает, душа радуется, а тут —
бумбах! И все летит на воздух... Вам нехорошо?
Лия. Не беспокойтесь.
Зелински. Я же вижу, вы устали... Мы вас скоро отпустим,
осталось только показать фотографии. Вот, смотрите:
Яна Заблоцка до и после 20 января. 20 января она погибла при взрыве на Краковской. Вероятнее всего, целью
террористов был ктото другой из дома 22 по Краковской. Террористов задержали. И, представьте, у них нашли вашу карту — “Варшава Гомбровича”!
Лия. Я ничего не знаю о взрыве.
Зелински. Еще до войны у моего деда на Краковской была
писчебумажная лавка. Дед обучал меня тонкостям бумажного дела. Показывал, как правильно резать бумагу,
как ее хранить, как беречь от сырости... Я даже распознаю сорта бумаги по запаху. В лавке у деда продавалась
самая лучшая бумага — при новой власти такой днем с
огнем не найдешь. Вы на какой бумаге работаете?
Лия. Шонди 75.

[ 32 ]
ИЛ 8/2018

Зелински. А карандаши? Дайте, я угадаю...Тиндаль?
Лия. Лефранк.
Зелински. Работаете набело или с наброска?
Лия. Я ничего не знаю о взрыве.
Зелински. Тяжелое это дело — карты! Чертовски трудное
дело! Картограф рисует и понятия не имеет, кто и как
воспользуется плодами его труда. За это он, картограф,
не может нести ответственность. Вот и вы... вы ведь не
знали?.. Давайте вот здесь, на этой замечательной бумаге Шонди 75, вы сейчас запишете имена и адреса тех,
кому передали карту. А хотите, пишите прямо на карте.
Угощайтесь! Возьмите, это Ведель, настоящий Ведель,
не подделка.

21
1992
Дарко. Лемберг, Лемберг... Вам отказано. К сожалению, мы
не можем послать вас в Сараево. Поймите, существуют
приоритеты. И прежде всего это медицинские работники. А кроме того, возрастной ценз: до пятидесяти лет,
не старше. А вам шестьдесят.
Лия. Шестьдесят один. Послушайте, речь идет о так называемой карте снайпера. Я ее изучила и могу сказать, что
ее делал человек, который знает город как свои пять
пальцев. Он там вырос. Он знает каждый уголок, знает,
откуда простреливается этот двор и тот переулок. Я могу сделать другую карту: нанесу на нее люки канализации, сеть труб, по которым можно пройти под землей,
отмечу слепые зоны под мостами и укажу временной
промежуток, когда тень от дома скрывает двор или улицу... Тогда осажденные увидят город глазами врага и
поймут, как спастись.
Дарко. Такая карта, конечно, была бы большим подспорьем.
Мы известим вас.
Лия. Вы еще так молоды... Думаете, перед вами старая дура?
Я всю жизнь делаю карты. И говорю вам: моя карта спасет не одну жизнь. Это сверхсрочное дело.
Дарко. Мы готовы предоставить вам всю необходимую информацию.
Лия. Так карты не делаются. Я должна быть там.

22

[ 33 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Рауль. Ты шла, потом остановилась, словно не знала, куда
идти. Потом свернула налево. Я понял: всякий раз ты
сворачивала на ту улицу, что уже. Ты шла от площади
под арку и дальше сюда... И рисовала карту — пальцами,
на земле...
Бланка. ... А ты... разве не был на работе?
Рауль. Первый раз в жизни ты спросила меня о работе!
Бланка. Скажи... что ты делаешь в посольстве?
Рауль. Просматриваю периодику, составляю обзоры для посла, надеюсь, он, а может, ктото еще в Мадриде их читает и на этой основе пишет свои обзоры. По понедельникам, средам и пятницам у меня уроки польского. Для
развития устной речи преподаватель разговаривает со
мной попольски. Задает простые вопросы: “Что вы делаете сегодня вечером?”, “Где вы познакомились с вашей женой?”, “Она красивая?”, “У нее глаза карие или
голубые?”... А мне вот что хотелось бы спросить: “Что
мне сделать, чтоб та, что любила меня когдато, снова
меня полюбила?” Ты ведь меня любила... Но я не знаю,
как спросить...
Бланка. ... Пора домой.
Рауль. ...
Бланка. ... Прежде... помоги мне.
Рауль. Что сделать?
Бланка. Я здесь лягу. Разденусь и лягу. А ты обведешь контур, не прикасаясь ко мне, ладно? Очень прошу — не
прикасаясь.
Рауль. Зачем это?
Бланка. Для карты.
Рауль. ... Бланка, давай наконец поговорим. Посмотри на меня хотя бы!.. Я должен позвонить твоим родителям. Тебе нужно вернуться в Мадрид. Они позаботятся о тебе...
Бланка. Я не уеду. Я должна сделать эту карту. Смотри — вот
мои руки, мое тело, вот этот контур... Я вглядываюсь и
вижу... столько всего! Людей, которых встречала, зверюшек, что были у меня в детстве, я слышу городской
шум, обрывки слов, перед глазами мелькают даты, события, мгновенья... и города — Мадрид, Варшава, Лондон.
Разделенное временем и пространством соединяется,
прошлое возвращается. И я вижу тебя — того, с кем когдато познакомилась. Вижу утро того дня, когда родилась Альба... И то утро, когда я отвела ее в школу... И ее
последнее утро...

[ 34 ]
ИЛ 8/2018

Рауль. Бланка...
Бланка. Раннее утро... когда она осталась одна на лондонской улице...
Рауль. Бланка...
Бланка. Почему мы никогда о ней не говорим?
Рауль. Слишком больно.
Бланка. Осталась одна... Где были мы — ты и я, — когда она
погибала?
Рауль. Но ничто не предвещало! Никто не замечал в ней ни
тоски, ни уныния...
Бланка. Мы не замечали!..
Рауль. ...
Бланка. А могло быть иначе. Она могла жить — и мир хранил бы ее следы, помнил очертания...
Рауль. Скажи, как...
Бланка. ... Ее комната. В пять часов я зашла к ней, ровно в
пять, она лежала с закрытыми глазами, но не спала, я
точно знаю, что не спала... и я ушла к себе, даже не поцеловав ее... Я всю ночь протанцевала и падала с ног от усталости, голова раскалывалась, хотелось одного — поскорее лечь... С тех пор каждую ночь мне снится то
воскресное утро, снится, что я бужу ее и говорю: “Вставай, Альба, посмотри, какой чудесный рассвет! Нельзя
проспать такое прекрасное утро!” Если бы я ее тогда поцеловала... А мне хотелось поскорей лечь. Я слышала,
как она встала, как ушла — потихоньку, чтоб не будить
нас, не зашла к нам, не поцеловала... Хоть бы дверью
хлопнула, накричала на нас, отругала последними словами... ударила... В шесть часов я снова зашла — ее уже не
было. Шкаф нараспашку, на полу красная блузка, видно,
примеряла, потом передумала, надела белую. Она отрезала волосы, кинула их на кровать... ножницы так и не
нашли... куда они делись... Иногда мне мерещится, что я
вижу: вот Альба, коекак стриженная, выходит из дому,
оглядывается и улыбается мне... но ведь она не оглядывалась и не улыбалась! Я это выдумала — после!.. Она
идет к парку — никогда она туда не ходила, — идет самой
длинной дорогой. Ее видели. Бармен запомнил босую
девочку с короткими волосами, в белой блузке. И продавщица газетного киоска. Она свернула в узкую улочку,
потом в ту, что еще уже, и еще, и еще... и заблудилась —
кругом незнакомые места... А ведь это недалеко от дома,
мы могли бы ее найти... Но она не спрашивала дорогу,
завидев прохожего, переходила на другую сторону, ускоряла шаг и уже не знала, как вернуться... измученная,

продрогшая, она боялась заснуть прямо на тротуаре...
ей так нужны были несколько часов сна, спокойного
сна... в безлюдном парке, за качелями, рядом с мохнатым добрым бездомным псом. Это ему она улыбалась, засыпая...

[ 35 ]
ИЛ 8/2018

23

Старик. Ты что — мне снишься?
Девочка. Там легко дышится, птицы порхают, играют дети... В театре идет спектакль, у Веделя светится витрина, кондитерская открыта — та самая, где вы мне покупали шоколадки. Я видела наш дом. Там живут чужие
люди.
Старик. Марту видела?
Девочка. Она была красивая, да?..
Старик. Что она сказала, когда ты...
Девочка. ...
Старик. Так что она тебе сказала?
Девочка. Там была еще девочка. Я же не знала, на что я похожа, а девочка так на меня посмотрела... Но пани Богулова и виду не подала, что ей противно, обняла меня,
поцеловала, сказала, что я ей все равно что внучка.
Старик. И ты вернулась... Зачем? Иди туда!
Девочка. Слышите — стреляют! В гетто восстание.
Старик. !
Девочка. Смотрите, что я вам принесла. Он заряжен, правда, пуля только одна.
Старик. Восставших много?
Девочка. Не знаю.
Старик. Могут они... есть надежда?..
Девочка. Нет.
Старик. Все равно — нельзя больше терпеть. Нет другого выхода — надо бороться, даже если. ... Ты сама доделаешь
карту. Больше некому.
Девочка. Какая карта! Вот она, карта — у вас перед глазами.
Нет больше гетто, ничего нет: одни руины, пепелище.
Все сгорело.
Старик. Ты есть, ты должна выжить. Не ради себя, ради
них — восставших! Никто не знает того, что знаешь ты.
Ты должна спастись, выжить и рассказать о том, что видела...

Хуан Майорга. Карта мира

1942

24
2002
[ 36 ]
ИЛ 8/2018

Лия. Проходите, располагайтесь. Я, конечно, попробую, но
мой убогий английский... Мы уложимся в десять минут?
Кто вам дал телефон?
Бланка. Издатель.
Лия. Тот еще негодяй. Ни гроша мне не заплатил. Так чем я
могу быть вам полезна?
Бланка. Вы картограф.
Лия. Отставной. А вы? Тоже издатель?
Бланка. Нет. Муж служит здесь, в испанском посольстве.
Лия. Испания! Я не была в Испании.
Бланка. Вы родились в 1931 году.
Лия. Вы разыскиваете картографов 31го года рождения?
Бланка. Я почти ничего не знала о гетто. Кино, какието документальные кадры... Если вам тяжело говорить об
этом...
Лия. Да, тяжело. Но если я понимаю, ради чего...
Бланка. В Ассоциации картографов мне сказали, что вас —
тех, кто были тогда детьми, — осталось трое. А женщина
только одна. Я подумала: вдруг мне повезет. Издатель
сказал, что это вы — единственная из...
Лия. ...из выживших. Ненавижу это слово.
Бланка. Вы были тогда ребенком.
Лия. Мне десяти лет не было, когда вышло предписание переселиться в еврейский квартал. В трехдневный срок.
Из нашего дома на Одынке, 17 мы перебрались в крохотную квартирку на Кармелицку, в дом 40.
Бланка. Я слышала, что стариккартограф и девочка...
Лия. Вотвот! Старая сказка. Мы с этой сказкой почти ровесники — лет шестьдесят назад я услыхала про них впервые... За годы история обогатилась разнообразными подробностями, весьма живописными... По ней даже,
кажется, кино снимать собираются. Только никак не решат, чем закончить. Есть три варианта. В первом девочка
погибает в Треблинке. Во втором ей удается спастись, уехать в Америку и стать знаменитым картографом. В
третьем (вот он мне нравится) — девочка уходит к повстанцам, чтобы бороться, а не только свидетельствовать.
Бланка. Но карта — это тоже борьба.
Лия. Если она вообще была, эта карта. Простите, если я вас
разочарую: я — не та девочка, хотя ничего не имела бы

[ 37 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

против... Вот посмотрите, это мои карты. На них я угробила глаза: карта роста безработицы, карта частотности
разводов, карта национальных заповедников... Чистая
статистика. Я не делала карт, способных эмоционально
воздействовать, — к примеру, карт распространения
эпидемий или зон досягаемости баллистических ракет.
Бланка. Издатель сказал, что при Советах вы сидели в тюрьме.
Лия. И что? Попасть в тюрьму труда не составляло.
Бланка. Я видела ваш “Атлас изгнания”: карту исхода испанских республиканцев, карту этнических чисток в Югославии. Карты утрат.
Лия. И все же — это не я. Далеко не сразу я выбрала картографию. А до того чем только не занималась. Хотела стать
художником. Картография — поздний выбор.
Бланка. Но ваш дед Яков Лемберг был картографом.
Лия. Вы и это разузнали. Вот все, что осталось мне от него
на память, — сказка, “Кот в сапогах”. Он рассказывал
мне сказку про кота, а потом я делала карту. У меня много таких картсказок: “Красная Шапочка”, “Снежная королева”, “Гаммельнский крысолов”. Это очень страшная сказка, про флейтиста. Он увел за собой детей — и
они сгинули... Ту историю про карту гетто не надо экранизировать. Кино не расскажет, как делалась карта мира, обреченного на гибель. Театр — другое дело. Вы
спросите — и театр ответит, и карта ответит... А если не
смогут ответить — значит, грош им цена. ...Так вы испанка... Вот карта Европы, которая висела в классе, когда я
училась. В один прекрасный день ее сняли и повесили
другую... и жизнь моя переменилась. Не дай вам Бог увидеть своими глазами, как стирают границы, наносят новые и меняют названия городам...
Бланка. Черновцы... Черновицы... Чернивцы... Черньовцы... Сеть железных дорог, Европа, 1939 год. Картограф и не подозревал...
Лия. ... Вот по этой карте сверяли дорогу испанцы, уходя через Пиренеи...
Бланка. Сараево... И это тоже Сараево. Та карта — подспорье убийце, а эта — карта спасения. Карта Европы для
беженцев с Востока.
Лия. С тех пор как я ушла из Центра, я делаю только такие
карты — те, что помогают спасти... и спастись.
Бланка. Взгляд из гетто.
Лия. Вот еще карта — “Варшава, если б не было войны...”
Бланка. Можно показать вам фотографии?
Лия. Все надеетесь...

[ 38 ]
ИЛ 8/2018

Бланка. ...
Лия. Гдето я их видела... Да, на выставке в синагоге...
Бланка. Вы знали этих людей?
Лия. Нет.
Бланка. Я понимаю, та девочка — не вы. Но всетаки посмотрите...
Лия. Сколько вы за них заплатили?
Бланка. Нисколько.
Лия. Это не карта, а ерунда.
Бланка. Разве можно судить по одной фотографии...
Лия. Я вам говорю: эта карта никуда не годится. И если это
та самая, то и незачем ей сохраняться. Только никудышный картограф наносит на карту все, что видит. Если бы
та карта оказалась... вот этим, было бы слишком горько.
И потом, ту карту не всякий мог прочитать, а эта абсолютно очевидна. Картограф, если он хоть чтонибудь
смыслит, должен уметь защитить свою карту. И он не
стал бы делать ее бумажной. И на доске не стал бы рисовать, понимал, что сгорит.
Бланка. На чем же ему работать?
Лия. Както я шла по Хлодной... Знаете, где это?
Бланка. Да.
Лия. Там есть дом... он мне напомнил то время. Старуха стояла у окна наверху и позвала меня, а может, мне показалось, что позвала. Я поднялась по темной узкой лесенке,
старуха долго возилась с дверью, потом открыла, провела меня по коридору в пустую комнату, где одна стена
была завешена простыней. Старуха откинула простыню — и я поначалу ничего не увидела. Потом разглядела:
вся стена испещрена знаками, наколотыми чемто острым: контуры, линии, значки, названия, символы — все
это выбито на стене. Это была карта, вбитая в стену.
Бланка. !
Лия. Не знаю, как так могло получиться — дом послевоенной
постройки... Уж простите, что обманула ваши ожидания, мне и самой очень нравится эта история про девочку с картой. Очень... потому что все мы смертны и хотим, чтобы помнили... Но это сказка, старушечьи
бредни. Я ничего не имею против сказок, а уж если они
служат памяти, тем паче... Какая разница, было это или
нет? Могло быть — и пусть бы так в точности и случилось! А вам этого мало: вам надо, чтоб девочка спаслась,
а если не девочка, то хотя бы карта.
Бланка. Неужели... напрасно... Не может быть.

25
Бланка. Ты не пошел в посольство?

[ 39 ]
ИЛ 8/2018

Хуан Майорга. Карта мира

Лия. ... В это время я обычно иду на прогулку. Составите мне
компанию?
Бланка. Конечно.
Лия. Поможете мне обуться? Доктор велит гулять не меньше
часа в день, а я ленюсь — ноги болят. Приходится себя
уговаривать: “Сходимка, Лия, тудато, посмотрим, что
там такое... или уж совсем ничего не осталось...” Ну и иду.
А стоит выйти, всегда чтонибудь отвлечет: то вывеска,
которой прежде не замечала, то витрина, то галдеж, то
тишина... И всякий раз забредаю туда, где прежде не была, — в этом городе нельзя не затеряться... А это единственный способ: хочешь узнать город — затеряйся в нем.
Хочешь узнать, где проходит граница между городом
власть имущих и городом тех, у кого ничего, кроме своего тела, нет, затеряйся в этом городе и узнаешь. ... Иду и
запоминаю всевсе... будто ктото ждет моего рассказа.
Люди на меня косятся — чего это она высматривает? А я
не тороплюсь, у меня много времени — у меня его так
много! Я ведь должна была умереть десятилетней... Так и
хожу кругами, смотрю, как меняется улица — утром, днем,
вечером... И припоминаю, какой она была... Нельзя верить тому, что видишь... под тем, что видишь, скрывается былое. Все движется, а ты остановись, отойди в сторону, поверни назад... Смотреть — этого мало, так не
вызволить память... труднее всего почувствовать время.
Только с той грани видны знаки. В этом парке гулял Шопен, а после Гомбрович, а при гетто у той двери кучкой
стояли проститутки, здесь был Боксерский клуб... мне
помнится, отцу нравился бокс. Время стирает почти все.
Все пропадает, как та карта, что у тебя в голове, как карта, брошенная в воду, — намокает и тает. Помнится только то, что нельзя нанести на карту: замызганные дырявые туфли, босые грязные ноги, стоны, что доносятся из
сгоревшего гетто, сменившая стоны тишина. Вот отсюда
тысяча двадцать два шага до школы, где тянется очередь
за супом... здесь наш дом, папина комната, моя, здесь стоял стол с картами. Здесь была стена. Всего несколько сантиметров — шажок ребенка. А вот привокзальная площадь — отсюда их увозили... там, на площади, в последний
раз я видела деда...

Рауль. Помоги мне, пожалуйста.
Бланка. Что сделать?
Рауль. Сейчас я лягу. Разденусь и лягу. А ты обведи контур.

[ 40 ]
ИЛ 8/2018

Девочка вынимает из стены плитку. Становится видно, что
одна из сторон плитки испещрена значками. Девочка кладет
плитку на стол и наносит еще один значок. Если стена повернется, мы увидим, что значками испещрены все плитки; каждая
плитка — это квадратик карты.

Альберт Янечек
[ 41 ]
ИЛ 8/2018

Стихи
Перевод с немецкого и вступление Никона Ковалева

Genius loci Альберт Янечек
Альберт Янечек родился в 1925 году в Хохволькерсдорфе, округ Винер-Нойштадт, Нижняя Австрия. С 1933 года жил в окружном центре Винер-Нойштадт. Опубликовав в юности сборник стихотворений “Неисчерпаемая мера” (1947), надолго замолчал, лишь изредка публиковал стихи в периодике.
Долгие годы работал в школе, был книжным обозревателем в журналах и на
Австрийском радио, вице-президентом австрийского ПЕН-клуба. В 70-е годы
он — один из основателей литературного движения “Подиум” и одноименного журнала, где стали печататься авторы из Нижней Австрии.
1
Вторая книга Янечека “Mia san mia . Стихотворения на венском диалекте” вышла только в 1988 году — на волне интереса к диалектам немецкого,
в серии “Dichten im Dialekt” (“Сочинять на диалекте”), в этой же серии появились и томики стихов, написанных на нижненемецком, тирольском и швейцарском диалекте.
Затем последовали сборники “Контрасты” (1990), “Автобиография”
(1992), другие книги. В 1983 году Альберт Янечек стал первым обладателем
премии Винер-Нойштадта в области культуры. В его честь был назван один из
переулков Винер-Нойштадта. Умер Янечек в Винер-Нойштадте в 1997 году.
Для стихов Янечека характерна, как он сам признавался, “вера в маленькие вещи”. Он — поэт любезных сердцу мелочей “ухабистого мира” Нижней

© Никон Ковалев. Перевод, вступление 2018
1. Мы — это мы (австр. диал.).

[ 42 ]
ИЛ 8/2018

Австрии. Его стихи чаще всего посвящены родному городу и окрестностям,
лесу, а еще первой любви, родителям. Среди его героев — черный дрозд и
тысячелистник. Эта укорененность в родной земле для Янечека принципиальна. Вот как звучит его девиз, точнее, стихотворение с таким названием:
в горах
на пастбищах
где пасутся стада
искать
пропитание
для души

Природа у Янечека зачастую главенствует:
лес
проникает
даже в разговоры
отдыхающих

Не чужда Янечеку и городская проблематика. Многие из стихов этого
“бунтующего моралиста и сатирика” (определение критика Й. Дитхарта) — остро публицистические, высмеивающие современную австрийскую
политическую ситуацию. Так, депутаты по Янечеку — это особый подвид
горилл, охота на которых почему-то запрещена, несмотря на то что в Красную книгу они не занесены.
Большинство его стихотворений — афористические верлибры, нередко с односложными строками. Отличает их и другая особенность — незавершенность, нарочитая фрагментарность. Как пишет сам поэт:
самые прекрасные произведения
незавершенные

Предлагаемая вниманию читателей подборка — первая публикация
стихов Альберта Янечека на русском языке.

когда швейцарец слышит как говорим мы
когда мы слышим
как говорит швейцарец
нам кажется
что мы — в своем поезде
в котором ездить
всегда
хорошо и удобно
когда швейцарец слышит
как говорим мы

ему наверно кажется
что он в подземке
и ему немного
не по себе

[ 43 ]
ИЛ 8/2018

сумасшедший
я тоже хотел когдато
как тот молодой немец
на спортивном самолете
приземлиться в москве
посреди красной площади —
так же спокойно
как голубь опускается
на тихую мостовую
вены

идеологическое осуждение
партийный руководитель
назвал
непокорных писателей
паршивыми овцами
суровость
идеологического осуждения
соответствовала
степени идеологического отупения
это и понятно
ведь партия занималась
главным образом
разведением овец

Классовый враг
побежден
говорят
товарищи
и садятся
в кресла
капиталистов

Альберт Янечек. Стихи

смена власти

правомерный вопрос потомкам
[ 44 ]
ИЛ 8/2018

если
небрежно
отмахиваться
от предшественников
чего же тогда
ждать
от тех кто придет за тобой?

опровержение одного мнения
стихи после освенцима
невозможны?
а небо
без жаворонков
можно представить?
холоду
нас не одолеть
пока
хотя бы
один поэт
смелым стихом
взрывает
тишину

воспоминание о тракле
о тракле рассказывают
что он отказывался
заходить в банк —
он пугался
этих огромных гладких стен
как пугается
бабочка —
до самых краешков крыльев —

ударившись
о безжалостное
стекло

[ 45 ]

страсти
распят
на кресте
слов
пронзен
копьем
сомнений —
се поэт!

родной город
какой он маленький
когда видишь его вновь
площадь
домики в ряд —
какой он большой
в хранящемся в сердце
воспоминании

вотивная доска
маленький герой
с большим сердцем
маленький герой
которого звали как и меня
умер
никем не замеченный
пока я взрослел

политическая карьера
все берет и берет
только шляпу свою
никак не возьмет

ИЛ 8/2018

Басим аз-Зуби
[ 46 ]
ИЛ 8/2018

Два рассказа
Перевод с арабского Александра Андрюшкина

Тунисские портреты
Памяти Мохаммеда альБуазизи1

Злая судьба
некотором царстве часто меняли министров, и вот одно из министерств, ничем не отличающееся от прочих,
возглавил тринадцатый по счету руководитель. В кабинете министра на тринадцатом этаже он обнаружил ряд портретов своих предшественников, все — чернобелые, ибо правили эти люди в эпоху, когда власть на земле еще только
зарождалась.

В

© Басим аз-Зуби, 2012
© Александр Анюрюшкин. Перевод, 2018
Редакция выражает благодарность Басиму азЗуби за любезное разрешение
безвозмездно опубликовать его рассказы на страницах журнала.
1. Мохаммед альБуазизи (1984—2011) — тунисский торговец фруктами, совершил самосожжение, послужившее толчком для народных волнений и
революции в Тунисе, которая, в свою очередь, стала началом “арабской
весны” — цепочки революций в арабских странах. (Прим. перев.)

Министр был суеверен и решил перехитрить судьбу, заказав себе первый в истории человечества цветной портрет.
Он думал, что таким образом избежит участи динозавров.

[ 47 ]

Счастливая судьба

ИЛ 8/2018

Однако не прошло и тринадцати месяцев, как кабинет министров пал. Новый министр не был суеверен, он просто увидел, что на стене для его четырнадцатого портрета места нет:
стена закончилась. Тогда он решил, как индейцев в резервацию, переселить портреты в другое помещение и объявил:
“Подходящее место для бывших начальников — зал приемов”.
Таким образом, он, вполне скромно, но гарантировал и своему облику свободную площадь, ибо зал для приемов имел
три дополнительные пустые стены, и их можно было заполнять столь долго, сколь пожелает Всевышний.

После него сменилось еще пять министров, но ни один из
них даже не заглянул в зал приемов и вообще не знал о наличии портретов, которые ютились на стенах в безмолвии и
безлюдье, лишенные счастья увидеть преемников. И вот вступил в должность Людовик XIX, как прозвал его один злопыхатель, ибо министр этот по счету был девятнадцатым и любил
повторять горделивое “министерство — это я”, по образцу
французского короля, заявлявшего, что “государство — это
я”. Этот министр, до того как занять свой пост, был обычным
простым человеком, но любил посещать высоких чиновников, поздравляя их с назначениями, причем слюна зависти
текла у него всякий раз, как он слышал звонок, открывающий
заседание кабинета.
Людовик сидел в баре, когда ему позвонил очередной глава кабмина и объявил о новом назначении. Он вначале решил, что ослышался. Потом хмель слетел с него и сменился
апломбом. Одним из первых деяний министра Людовика было — заказать собственный портрет в лучшей студии страны,
а также распорядиться о перемещении всех портретов из зала приемов в конференцзал на первом этаже. Это гарантировало, что их заметят и коллегичиновники, и журналисты, и
прочие гости. Собственное изображение он сделал пышнее
всех прочих: поистине, портрет цвел, как одинокая роза на
развалинах.

Басим аз-Зуби. Тунисские портреты

Бретер

[ 48 ]
ИЛ 8/2018

Но портрет царствовал недолго. Вновь сменился кабинет,
и Людовик вылетел. Тридцати шести дней правления оказалось недостаточным, чтобы поменять человеческую природу, хотя хватило для получения пожизненной пенсии и прозвища на веки вечные.

Достойные руководители
Новый министр в конференцзале не нашел места для своего
портрета, ибо там было много окон. Кроме этого, красивый
портрет был проблематичен (ибо министр был отталкивающего вида карлик), потому он высказал идею убрать портреты вообще.
Данная мысль, однако, вызвала общий протест. Один недоброжелатель угадал подоплеку идеи министра и предложил
иную меру: обязать одного художника выполнить все портреты в единой манере, а не так, что каждый министр — на свой
лад. И разместить их при входе в здание — пусть посетители
знают “достойных руководителей”! (Были, мол, “достойные”,
а нынче?)
Министрукарлику идея понравилась, но вот беда: при входето не так много было места, и портрет его пришлось повесить в нижнем ряду.
На следующий день все в министерстве были в шоке,
ибо на портрете карлика красовался след подошвы. Попытались след стереть, но лишь запачкали еще больше. Управделами заперся для совещания с коллегами, и было решено
назначить министерскую комиссию по расследованию, однако результатов она не добилась, не договорилась даже о
том, признавать ли вообще факт осквернения портрета и
докладывать ли о нем. Как такое доложишь? Может, есть
иной выход?

Выход на улицу
Нашелся и здесь злой советчик и воскресил идею отменить
портреты как таковые. Вместо них он предложил повесить
одну мемориальную доску с именами и сроками правления начальников. Возразили: не будет ли похоже на надписи на могилах? (К тому же коекакие портреты напоминали кладбищенские, в чем, видимо, и цель была коварных художников!)
Все решил, как всегда, дефицит места на стене; в общем, министр против мемориальной доски возражать не стал.

Однако повесить доску при нем не удалось, ибо уволен он
был с треском и ушел, хлопнув дверью. А между тем парадная
доска была готова. Однако новый шеф запретил ее вешать,
так же как и портреты, которые оказались на заднем дворе
министерства среди всякой рухляди.

[ 49 ]
ИЛ 8/2018

Бродячий торговец
Во двор министерства забрел торговецзеленщик и наткнулся
на эту доску. Он был неграмотен и ничего не понял, кроме того, что это был большой деревянный щит, получше тех фанерок, которыми он надставлял тележку, чтобы выложить побольше овощей и фруктов. Министерский завхоз проявил
понимание и отдал мемориальную доску в обмен на ящик помидоров.
Однако радость бродячего торговца длилась недолго — до
полицейского патруля. Офицер полиции прочел на доске имена и нашел среди них своего родственника. И тут же обвинил
зеленщика в краже доски. Тот клялся страшными клятвами,
что доску не крал: ее, мол, предназначали для уничтожения.
Это еще больше оскорбило полицейского, который не
мог допустить, что его родственника ждет забвение. В гневе
он опрокинул тележку торговца, тот поднял крик, а полицейский пустил в ход кулаки. Отмутузив зеленщика, он удалился,
не зная, какой огонь разжег в его уязвленной душе.

Под вечер на задний двор министерства пробрался человек и
стал плескать на сваленную рухлядь керосин. Напуганные
глаза вымерших министровдинозавров смотрели на то, как
он чиркнул спичкой и запалил огонь. И загорелись рамы и
портреты, и ни одно лицо не уцелело. Ветер раздул пожар, и
вспыхнули деревья вокруг, а потом и здание... Пожар все разрастался, и люди высыпали из близлежащих домов, чтобы самим не сгореть ненароком.

Пожар продолжается
На пожарище нашли останки сгоревшего зеленщика. Объяснить это толком не смог никто. Некоторые говорили, что он
кинулся в огонь в знак протеста, мстя оскорбившему его по-

Басим аз-Зуби. Тунисские портреты

Развязка

[ 50 ]
ИЛ 8/2018

лицейскому. Другие утверждали, что торговец сам поджег министерство, а погиб по неосторожности. Соседи продавца
овощей любили его и отрицали его вину, обвиняя в поджоге,
наоборот, тайную полицию.
Единственная несомненная вещь заключается в том, что
огонь не потух. Под грудой камней и сгоревших деревьев до
сих пор тлеют угольки, и, стоит комунибудь раскопать их,
стоит подуть ветру, как огонь загорится вновь. И никто не
знает, когда и как он потухнет.

Три слезы по Багдаду
ОДИТЕЛЯ, который вез его из аэропорта, больше всего удивило, что слепой хорошо знает дорогу. Когда
подъехали к городу, пассажир объявил:
— Вот и ЭсСалт. Сейчас въедем в город, а с площади — наверх, в Джад.
Они поехали по узким улицам, и пассажир указывал, откуда заехать и куда свернуть. Вот и нужный дом с железными белыми воротами, от которых к улице спускаются десять каменных ступенек, над внешней стеной нависает иракский
жасмин с его пьянящим запахом, ветви его переплелись с
маджнуном — бугенвиллией, с ее яркими цветками, а там и виноград по трельяжу, позади виднеется древняя смоковница.
Выйдя из машины, пассажир быстро поднялся по ступенькам, не пользуясь тростью, как если бы был зрячим.
Как ни пытался водитель завести с ним по дороге разговор, ничего не вышло, тот разгадал его замысел.
— Послушай, друг! До ЭсСалта путь недалек, и мне не нужно тебя развлекать. А вот если есть Коран в записи, давай послушаем. Я не в настроении болтать, прошу извинить.
Властность в этом голосе заставила водителя задуматься.
Не произнеся больше ни слова, он включил запись Абд
альБасита:
“— ...Вот Юсуф сказал своему отцу...”
Водитель не увидел никакого выражения в глазах слепца,
словно бы глядящих за край бытия. “О Аллах, я люблю этот
голос! Однако зачем он напоминает мне о Юсуфе? Его может
сожрать волк; его бросили там одного...”
Они оба погрузились в слушание Корана, пока слепец не
объявил, что прибыли в ЭсСалт.

В

[ 51 ]
ИЛ 8/2018

Басим аз-Зуби. Три слезы по Багдаду

Он постучал в ворота. Они те же, он узнаёт их запах. Сердце
забилось в ожидании голоса матери или сестры. Как они тут,
спустя двадцать пять лет? Конечно, сильно постарели... Есть
ли дома хоть одна из сестер или ктото из их детей? За дверью
раздался незнакомый женский голос:
— Кто там?
— Я, Галиб.
Долго тянулось молчание — бесконечно долго. Женщина
за дверью разглядывала его через глазок. Мужчинаслепец, за
пятьдесят, седина делает его величавым. Она молчала, прикидывая: “Кто это? Стучал с уверенностью, словно в свой дом.
Будь что будет! Кто бы он ни был...” Она разволновалась.
Кровь побежала по венам, в голове вспыхнуло: “Кто бы он ни
был! Он мужчина, он слеп, дело серьезное”. И открыла дверь.
Он вошел опасливо. Свернул вправо и, протянув руку, нащупал ствол смоковницы. Это их дом, сомнений нет, но запах —
не материнский.
— Наима?
— Да.
Он немного помолчал, как видно, сбитый с толку, потом
спросил:
— А где мама?
— Зайди же! Обо всем поговорим.
Она взяла его за руку, и он вздрогнул, оттого как горяча
была ее рука. Это не была Наима, и запах не ее. Почему не ответила на приветствие обычным “слава Аллаху”?
Она усадила его в пластиковое кресло под сень винограда,
напряжение спало.
— Что будешь пить?
Это не Наима. Та знает, что я люблю чай с мелиссой.
Спросил:
— Мелиссы нет разве?
— Поняла! Хочешь чаю с мелиссой.
Нет, это не его сестра. Но донесшийся из кухни запах чая
с мелиссой слегка успокоил его. Он решил встать и обследовать все. Ощупать руками: деревянная рама окошка, выходящего в маленький внутренний дворик, грядки с розами, кусты
мелиссы, жасмина, маджнуна, дамасской розы; а вот чуть подальше смоковница и лимонное дерево. Вот три ступеньки,
обозначающие площадку под виноградной решеткой, в ее тени — большой кувшин с водой. Он двигался, не пользуясь тростью, уверенный, что на ощупь вспомнит все, и узнавал запах
каждой вещи. Тело расслабилось, но мысль продолжала работать. В тот миг, когда женщина ушла в дом, чтобы приготовить чай, он ощутил вокруг себя всех членов их семьи, вспом-

[ 52 ]
ИЛ 8/2018

нил, как он играл им на лютне, а Наима пела печальным голосом мелодию из репертуара Садун Джабер. “Ах ты, девочка
местная... Ты красотка известная...”. Он теперь упрекал себя,
что не позвонил ей, когда уезжал, но ведь он был под запретом: семья порвала с ним, когда узнала о его женитьбе в Америке на этой негритянке. Мать заявила:
— Не хочу больше видеть его лицо, и никаких новостей не
желаю слышать.
Первая жена его тогда добилась развода, и никакие объяснения, что женился он ради американского гражданства, не
помогли. “Ты получил гражданство, — заявила она, — а что получила я?” И она оставила бабушке их сына, которому было
тогда три годика, и покинула их дом.
Женщина принесла чай и поставила его на пластиковый
стол под трельяжем. Он отпил глоток, и она спросила:
— Ты хотел узнать насчет дома?
— Ты не Наима, — ответил он.
— Я Наима, но не ваша сестра. Я из Ирака.
Теперь тревога ушла совсем, он пил чашку за чашкой, и
они беседовали. Она рассказала:
— Мой муж погиб от взрыва бомбы. Я повидала в жизни
много ужасов. Видела, как самолеты выпускают громадные
ракеты и удирают. Песок встает до неба, а на земле — болото
крови. — Помолчав немного, добавила: — Бежала оттуда со
всех ног, и никто меня не ищет.
У него была привычка: важные мысли не мусолить долго...
И он прямо спросил ее:
— Выйдешь за меня замуж?
Еще несколько секунд назад одинокая женщина направляла все свое внимание на особенности этого мужчины, не видящего на ее лице следов ужаса, голода, унижений. Ей не было сорока, но она была уже старухой, которой жизнь стала
казаться в тягость. Но в эту секунду чтото пробудило ее от
тяжкого сна. Нечто вроде пощечины, или удара пули, или
резкого звука. И она ответила:
— Нет!
Он не ожидал. Мужская интуиция подсказывала, что она
согласится без колебаний. Так бывало со всеми женщинами,
которым он предлагал выйти за него замуж.
— Почему? — спросил он.
Она ответила сразу:
— Разве ты не американец?
Такую причину отказа он не предвидел! Ведь онто ни дня не
считал себя американцем, пусть и прожил тридцать лет в Америке и получил там гражданство, и женился на американке.

Наима сказала:
— Я была и в тюрьме.
Он очнулся. Она говорила размеренно, словно перелистывала страницы газеты.
— И меня изнасиловали.

[ 53 ]
ИЛ 8/2018

Басим аз-Зуби. Три слезы по Багдаду

Она была негритянка, а он тогда был юн и хотел получить
гринкарту любой ценой. Она была старше на десять лет и помогла ему найти хорошую работу: продавцом в киоске дисков
и музыкальных инструментов. Сидел, наигрывая на гитаре,
одновременно и для себя, и для привлечения клиентов. Когда
она сказала ему, что она черная, он ответил: “Для меня все
цвета одинаковые”. И он женился на ней, но никогда не чувствовал себя американцем.
И он воскликнул:
— О чем ты говоришь? Я не американец. Обстоятельства
заставили получить гражданство.
Она ответила, как бы чуть приоткрыв дверь:
— Дело в том, что я ненавижу американцев.
История ее была печальной. Он не очень в нее вникал. Перед его глазами, и так потухшими, события ее жизни не оживали. Но как ему было не вспомнить о его сыне Юсуфе и о
том, что случилось в конце их с Мэрион совместной жизни?
Жена сообщила ему, что их сын ушел в армию. “Постойка, не
в Ираке ли он теперь? Убивает там иракцев? А Айман — первый его сын, такой набожный мусульманин, как раз исчез кудато и, как знать, не в Ирак ли он тоже подался?”
Мысль его тогда лихорадочно заработала...
Вот братья встречаются в бою, и один убивает другого.
Айман взрывает себя вместе с американским патрулем, а в
патруле — Юсуф...
Юсуфнегр и светлокожий синеглазый Айман стоят друг
против друга на пороге Багдадской трагедии. Смотрят друг
на друга, как петухи перед дракой, и вот один бросается на
другого, и беда Багдада делается еще кровавее.
Юсуф стоит над голыми телами заключенных в “Абу Грейбе” и горящей сигаретой пытает Аймана.
А вот Юсуф вспомнил об арабской крови, текущей в его
жилах, и входит с пулеметом в казарму, и стреляет по солдатам, потом... нет.
Юсуф держит нож возле горла Аймана... И улыбается в
объектив.
Айман за рулем машины въезжает на рынок Багдада, машина начинена взрывчаткой. Ее взрывают дистанционно...
Среди убитых — муж Наимы...

[ 54 ]
ИЛ 8/2018

Он молчал. “Неужто Юсуф был среди них? Проклятье на
мою голову! Зачем я оставил Юсуфа с Мэрион? Слепец...” Ему
хотелось криком кричать. Он повторил:
— Выходи за меня замуж!
— Мы ведь только что познакомились!
— Но я понял, что ты женщина, и понял, что...
Он не имел права сказать “я тебя люблю”? Разве любовь
приходит за час?
Любовь всегда слепа.

В малом жанре

Джойс Кэрол Оутс
[ 55 ]
ИЛ 8/2018

Приют в Крейгмилнаре
Перевод с английского Павла Зайкова

У

ТРЕННЯЯ смена начинается в 6.30, к этому времени я
и приехал в дом престарелых в ОКлэр, где работаю санитаром уже два года. Прошло, наверное, около получаса, когда тело престарелой монахини было обнаружено в
ее постели.
Вообщето я приехал на работу за несколько минут до начала смены, как обычно, — вечно боюсь опоздать, особенно когда
погода такая мерзкая, как в то утро (проливной дождь, потемки, первая неделя ноября). Работа в наше время на дороге не валяется. Тем более в округе Ойбуа, штат Висконсин, — я прожил
здесь всю жизнь, кроме трех с половиной лет в Ираке, куда был
“командирован” в качестве медработника. Санитар я добросовестный, и в нашем учреждении на хорошем счету.
Если меня вызовет окружной судмедэксперт, я объясню ему:
“тело обнаружено в постели” — неверная формулировка. Потому что когда я вошел в палату сестры Мэри Альфонсус в отделении Д, то ожидал найти ее живой, а обнаружил, что она мертва,
по крайней мере, не подает никаких признаков жизни. Я “обна-

© 2014 by The Ontario Review Inc.
© Павел Зайков. Перевод, 2018

[ 56 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

ружил” в постели не “тело”, меня шокировало то, что сестра
Мэри Альфонсус лежала без движения и не дышала, голова ее
была обернута полупрозрачной тканью, вроде муслина (наподобие вуали или платка монахини), так что лица было не разглядеть.
Она никак не реагировала на меня. Но даже и тогда, я все
равно “обнаружил” не “тело” — для меня вполне естественно
было предположить, что престарелая женщина впала в кому.
(Не то чтобы смерть в доме престарелых была чемто необычным, скорее наоборот! Все наши пациенты рано или поздно умирают; в отделении Е у нас хоспис. Но никто не ожидал,
что пациентка из палаты 22 в отделении Д умрет так скоро.)
Во время моей иракской командировки у меня сильно обострилось какоето звериное чутье. Нештатные ситуации там
возникают мгновенно, как в кошмаре, взрыв — и тебе оторвало
ноги. Приходится все время быть начеку — но разве мыслимо
все время быть начеку? Разумеется, немыслимо. Вот у тебя и
развивается какоето шестое чувство.
И как только я вошел в комнату, предварительно постучав
(дважды), я почувствовал, или точнее почуял неладное, и волосы у меня на загривке зашевелились. Света в палате не было, и сестра Мэри Альфонсус все еще была в постели, что само по себе было странно. Сестра Мэри Альфонсус всегда
вставала до прибытия утренней смены, как будто из гордости. Монахиня была одной из тех пациенток, которые отказываются признать свой преклонный возраст и глядят на вас волком, если вы обращаетесь с ними, как с престарелыми.
— Сестра? — тихо и почтительно позвал я. Я всегда обращался к сестре Мэри Альфонсус подчеркнуто вежливо, потому что ей все время чудилось чтото обидное, даже в голосе и
интонации. Нюх у нее на это был как у собаки, она могла заметить насмешку там, где ее и в помине не было.
Нехороший знак — сестра Мэри Альфонсус все еще не
проснулась. Очень странно — светильник над ее кроватью выключен.
И в палате сильный запах мочи. Откуда ему взяться в палате сестры Мэри Альфонсус, ведь недержанием она не страдала и обычно была помешана на чистоте.
Когда я включил верхний свет, флуоресцентная лампа замигала, как моргающий спросонья глаз.
А потом был шок: престарелая монахиня в своей постели
всего лишь в нескольких футах от меня, на спине, без движения; вокруг головы обернута какаято полупрозрачная белая
ткань, вроде тюля, так что лица не видно. А под тюлем ее закрытые глаза или открытые — было не разобрать.

[ 57 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Смерть во сне. Остановка сердца.
К моменту приезда главврача, около девяти утра, стало ясно, что престарелая сестра Мэри Альфонсус, по всей вероятности, не впала в кому, а умерла. Полоска полупрозрачного
материала была размотана и небрежно брошена на пол медсестрой, которая подоспела к постели первой.
Я не медик. Я — санитар. Во всех медицинских вопросах санитары подчиняются медперсоналу. Оживлять сестру Мэри
Альфонсус я не пытался, даже не снял с ее головы ткань, которая, похоже, не была привязана. Насколько я понимал, пациентка могла все еще быть жива после инсульта или сердечного
приступа.
По закону только врач имеет право засвидетельствовать
смерть.
В медучреждениях вроде нашего смерть приходит внезапно, часто в течение суток. А бывает и часа не пройдет. Остановка сердца, легочная эмболия, инсульт — как гром среди ясного неба. Если престарелый пациент серьезно заболевает,
например, пневмонией или раком, его или ее переводят в городскую больницу ОКлэр для специализированного лечения; но у большинства наших подопечных хронические заболевания, наиболее коварное из них — старость.
В ситуации смерти, когда живое тело становится “мертвым”, должны быть соблюдены некоторые формальности. Заведующий отделением обязан подписать свидетельство о
смерти и сообщить в окружную судмедэкспертизу. Если есть
сведения о близких родственниках, их извещают и договариваются о вывозе тела и погребении.
Тогда я об этом ничего не знал, да и потом касался этого
очень мало — хотя и слышал краем уха, что престарелая монахиня умерла, не оставив ни завещания, ни душеприказчиков.
(Душеприказчик: это старомодное слово теперь опять в ходу. Есть в нем чтото противное. Какой душе нужны приказы?
Разве что душе того, кто выжил из ума? Не самая приятная
мысль, особенно в нашем учреждении.)
В следующий раз я оказался рядом с сестрой Мэри Альфонсус уже после того, как доктор Бромвальдер провел осмотр, и тело накрыли белой простыней. Вместе с другим санитаром мы положили ее на каталку и быстро, стараясь не
привлекать внимания, повезли в подвал, где расположен
морг, — о черт, старушкато не из легких!
Я не удержался и приподнял край простыни: лицо сестры
Мэри Альфонсус было сплошь покрыто красными пятнами,
кожа грубая, не скажешь даже, что это женщина. Глаза с редкими ресницами были закрыты, а рот, который при жизни напо-

[ 58 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

минал щучью пасть, сейчас был открыт, челюсть безвольно отвисла.
Знал ее что ли, Фрэнсис?
Нет.
Доктору Бромвальдеру и в голову не пришло усомниться в
том, что сестра в свои восемьдесят четыре года умерла во сне
от остановки сердца. Проблемы с сердцем у нее были: хроническая сердечная недостаточность. Прямой угрозы для жизни в этом не было, но, с другой стороны, на лицо были все
признаки инфаркта, а не инсульта. При таких обстоятельствах во вскрытии необходимости не было.
Ткань, обернутая вокруг головы монахини, определенно
была слишком хлипкой, чтобы вызвать удушье. Главный врач
усмотрел в этом лишь маленькую странность — “эксцентричность”, — но такие “эксцентричные” поступки не редкость в
домах престарелых, ведь их пациенты могут быть не только
физически, но и психически больны. Так что никто не придал особого значения этой полупрозрачной ткани, кроме нескольких медсестер из отделения Д, которым эта загадка не
давала покоя: чего ей в голову взбрело? что это значит?
По общему мнению, ткань принадлежала личным вещам
сестры, они хранились в маленькой тумбочке в ее комнате.
Она действительно была похожа на занавеску, точнее кусок
занавески, — белый тюль в горошек, чемто заляпанный, дешевый на вид.
Может она перепутала сон с явью? Обернула занавеску вокруг головы, а думала, что это платок монахини!
Может она знала, что умирает. Может, в этом было чтото религиозное, как у католиков на исповеди — искупление грехов?
Среди персонала отделения Д сестра Мэри Альфонсус не
пользовалась популярностью. Обращаясь к ней, сиделки говорили сестра, а за ее спиной — старая монахиня.
Или старая монахиня, которая заведовала этим ужасным приютом в Крейгмилнаре.
В документах значится, что сестра Мэри Альфонсус была обнаружена без признаков жизни в своей постели санитаром
отделения Д Фрэнсисом Кофом, который немедленно поставил в известность сестринский персонал. Время: 7.08 утра.
Время смерти было установлено с меньшей определенностью — по заключению доктора Бромвальдера сестра Мэри
Альфонсус умерла несколькими часами ранее, между тремя и
шестью часами утра. Оценка вполне правдоподобная, исходя
из температуры трупа, когда его в первый раз осматривал доктор в отсутствие патологоанатома. Как правило, пациенты

[ 59 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

“уходят из жизни” в непроглядной темноте раннего утра, эти
часы — время смерти.
Сегодня у нас умер пациент. Женщина, ей было за восемьдесят, в
моем отделении. Ее нашли мертвой в постели — думают, что она
умерла во сне.
Боже мой, Фрэнсис. Надеюсь, не ты ее нашел.
Все нормально, мама. Не я.
Обычно, когда утренняя смена начинала обход, сестра Мэри
Альфонсус уже давно бодрствовала, сидя в кресле у кровати с
одеялом на коленях и с молитвенником в руках, хотя, надо думать, нужды в нем не было, ведь она твердила эти молитвы день
ото дня на протяжении без малого семидесяти лет; или, бывало,
перебирала пальцами свои деревянные четки, ожидая, когда санитар поможет ей пересесть в креслокаталку. Взгляд ее был
пуст, но стоило вам появиться в поле зрения и ее мутные зрачки
резко фокусировались, как у рептилии при виде добычи.
Если вы приветствовали ее улыбкой, — Доброе утро, сестра! —
она хмуро молчала, как будто вы потревожили ее за молитвой
или прервали ход ее сокровенных мыслей. Так что я научился
не говорить ничего или почти ничего. Я пришел к выводу, что
сестра Мэри Альфонсус ожидала от меня именно этого, хотя
другие пациенты восприняли бы такое поведение как грубость.
Сестра Мэри Альфонсус была из тех пациентов, которые
ели в столовой, а не из тех, которым еду приносили в комнаты.
Несмотря на трудности, связанные с доставкой ее в столовую, — а они могли быть весьма значительными, если на тот
момент ее одолевала очередная хворь, — сестра Мэри Альфонсус всегда настаивала на этом.
В прошлом, до “выхода на пенсию”, она была выдающейся
фигурой в своем духовном ордене — в течение более двух десятков лет заведовала детским домом в Крейгмилнаре. Это
был католический приют для детей сирот примерно в шести
милях на северовосток от ОКлэр, где в периоды наибольшей загруженности находилось более трехсот детей.
В столовой сестра Мэри Альфонсус просила, чтобы ее сажали за стол с несколькими престарелыми женщинами, которых
она, возможно, считала подругами — две из них, так же, как и
она, были ушедшими на покой сестрами милосердия ордена
Святого Викентия де Поля, тоже из приюта в Крейгмилнаре.
Казалось бы, сестры милосердия должны были говорить о
своем общем прошлом в Крейгмилнаре, но они вообще редко
о чемто говорили, разве что о еде. Как престарелые сестры,
которые так насмотрелись друг на друга за долгую жизнь, что
друг другу опротивели, но всетаки жмутся вместе из страха
одиночества.

[ 60 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Хотя трудно было представить, что сестра Мэри Альфонсус может испытывать одиночество.
Родственники престарелых монахинь навещали редко.
Детей у них не было — в этом была их ошибка. Престарелых
пациентов, достигших определенного возраста, посещают
только их (взрослые) дети, а если повезет, то внуки. Их ровесники либо поумирали, либо сами находятся на попечении
в медучреждениях. Так что в гости к этим престарелым монахиням практически никто не приходил, и они вместе с другими пациентамикатоликами раз в неделю ходили на службу в
капеллу.
Священник и сам был преклонных лет. Теперь юноши
очень редко принимают сан, а девушки еще реже принимают
постриг.
Хоть я и не католик, но я часто наблюдал за службой с задних рядов маленькой капеллы. Отец Калоу, который даже не
пытался запомнить монахинь по именам, произносил свой
монолог таким вымученным голосом, как будто все ему осточертело, и за рекордно короткое время — минут за тридцать,
не больше. Раньше текст мессы читали на латыни — в моей семье были старые молитвенники, которые привезли в эту
страну из Шотландии; теперь мессу читают на английском и
звучит она, как рассказ для слабоумных детей.
На передней скамье капеллы престарелые монахини боролись со сном. Даже сестра Мэри Альфонсус, самая бодрая
из них, нетнет да и клевала носом под знакомый речитатив.
Но когда священник, стоя за алтарем, совершал таинство
причастия, языки старух жадно тянулись к маленькой белой
облатке величиной с мелкую монету. Я резко отводил глаза —
зрелище было не из приятных.
Однажды, когда я катил сестру Мэри Альфонсус назад в ее
комнату после службы, колесо наехало на бугорок коврового
покрытия, так что сестру Мэри Альфонсус подкинуло в кресле. Разиня! — набросилась она на меня. — Смотри, куда катишь!
Прошу прощения, сестра!
Ты это сделал нарочно! Знаю я вашу породу!
Это не так, сестра. Простите.
Нет уж не прощу! Я этого так не оставлю.
Многие пациенты угрожают жалобами, часто изза пустяков. Нас учат не вступать с ними в споры, вести себя предельно вежливо.
Думаешь, я ВАС не знаю! Еще как ВАС знаю!
Да, сестра!
Да, сестра, — передразнила она, ее трескучий старческий
голос повысился почти до крика. — Я тебе этого так не спущу.

1. Город в штате Висконсин. (Прим. перев.)

[ 61 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Я промолчал. Внутри у меня все переворачивалось от глубочайшей неприязни к старухе, но я бы ни за что не стал пререкаться и провоцировать ее. Младшие медсестры, в чьи обязанности
входил интимный уход за бывшей матерьюнастоятельницей из
Крейгмилнара, говорили о ней: И как только она сама себя терпит.
Ведь это же сущее наказание.
Но к моменту, когда сестра Мэри Альфонсус оказывалась в
своей комнате, ее стремление насолить мне обычно угасало.
Она находила новые поводы для раздражения и обид. Про
Фрэнсиса Кофа — эту мелкую сошку — она начисто забывала.
Собственно она и имени моего не знала. Другие называли
меня Фрэнсис, а сестра Мэри Альфонсус с трудом выдавливала
из себя презрительное ты.
Некоторых медработников она всетаки знала по имени.
Она знала доктора Бромвальдера. Помнила имя старшей медсестры Клэр Макгуин — впрочем, исключительно для того,
чтобы препираться с ней.
В доме престарелых, как и в больнице, есть своя иерархия.
На вершине ее врачи. Дальше сверху вниз: фельдшеры, медсестры, младшие медсестры, санитары. Задача санитара помогать
там, где требуется физическая сила: поднимать и ворочать пациентов, в том числе и их безжизненные тела, менять постели, выносить грязное белье, стирать, развозить еду по палатам, выбрасывать объедки, подметать и мыть полы, выкидывать мусор в
баки на улице (отходы тщательно сортируются на обычные и
клинические). Перед тем как стать санитаром (мне тогда было
девятнадцать), я прошел курс практического обучения в медицинском центре Расина1, плюс недельные курсы по сдерживанию и усмирению.
Буйных пациентов в ОКлэр было немного, но в случае необходимости я был вполне готов “сдерживать и усмирять”. Нужно
как минимум еще двое санитаров, чтобы силой уложить пациента на пол. Делается это так: пациента прижимают к полу лицом
вниз, по одному санитару держат за каждую руку, и еще один — за
ноги. В большинстве случаев завязывается борьба — даже старые
и тщедушные в такой ситуации не сдаются без боя; опасность в
том, что можно получить удар ногой. (Держать ноги обычно поручают самому молодому.) В таком положении — хотя со стороны это и выглядит жестоко — спина пациента относительно свободна, так что он может дышать, но не в состоянии причинить
себе вред.

[ 62 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

В отличие от полицейских, которым для усмирения разрешено применять “болевые приемы”, медицинскому персоналу это запрещено, и нас могут привлечь к ответственности,
если пациент получит травму.
Несмотря на мою подготовку, случалось, что пациенты,
которых мне приходилось усмирять, получали травмы, как в
медучреждениях в штатах, так и в иракских госпиталях.
Случалось это не по моей вине. Но все же случалось.
Медсестры поговаривали, что у сестры Мэри Альфонсус
не было никого из родни.
Или если ктото и был, то только дальние родственники,
которые не желали объявляться.
Возможно, они не хотели афишировать свое родство с
женщиной, которая была директором детского дома в Крейгмилнаре, закрытого в 1977 году органами здравоохранения
округа Ойбуа и штата Висконсин.
К тому же совсем недавно Крейгмилнар снова всплыл в газетных заголовках.
Прошла целая неделя с ее смерти 11 ноября, но никто из
представителей судмедэкспертизы округа Ойбуа так и не позвонил. Так что, судя по всему, свидетельство о смерти, оформленное доктором Бромвальдером, не вызвало никаких сомнений.
Кусок прозрачной “занавески” — или всетаки это была монашеская вуаль? — бесследно исчез. Все вещи сестры Мэри
Альфонсус упаковали и вынесли из палаты 22, после чего туда вселили “новенькую” такого же преклонного возраста, которая ни о чем даже не подозревала.
И все же загадочный “головной убор” продолжали обсуждать в отделении Д. Мне было странно — я так и сказал, — что
я был единственным, кто видел, как сестра Мэри Альфонсус
несколько раз накручивала себе на голову нечто похожее на
саван. Какуюто ткань — может, это было полотенце (не помню, чтобы оно было белым) — натягивала себе на голову наподобие капюшона, непонятно зачем. Разумеется, я не стал
спрашивать сестру, что она делает. Она была бы оскорблена
такой фамильярностью.
Однажды молодой лечащий врач доктор Годаи спросил
меня об этом, потому что случайно услышал разговор в нашей компании.
Так вы видели, Фрэнсис, как сестра надевала какуюто ткань на
голову, или накручивала вокруг головы? Когда это было, не помните?
Пожалуй, несколько недель назад, доктор. А может, и пару месяцев.
Как часто вы ее видели с этой тканью на голове?
Может, раза три, доктор. Я и значения этому не придал — старики, вы же знаете, какие они.

Что ты себе позволяешь, наглец! Я буду жаловаться.
Знаю я ВАС. Я ТЕБЕ этого так не спущу.
Есть две категории пациентовстариков. Первая — это те,
что настойчиво продолжают вести себя так, как если бы не
были престарелыми или как если бы их теперешний недуг
(неспособность ходить, например) был временным; те, что
ходят сами, еле волоча ноги, очевидно, превозмогая боль,
опираясь на стены, на спинки стульев, из гордости. Вторая
категория — это те, что смирились со своей “нестопроцентностью” и нуждаются в трости, ходунках, креслекаталке.

[ 63 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Доктор Годаи рассмеялся. Он пришел к нам совсем недавно,
выпускник медицинского училища при Университете Миннесоты. На вид — типичный “паки”, кожа, как отполированная, темноглазый, проницательный. Некоторые пожилые пациенты, да
и некоторые его коллеги, чувствовали себя с ним — не белым —
неуютно, доктор Годаи понимал это и был, я бы сказал, напористо дружелюбен, он обезоруживал вас сверкающими белками
глаз и улыбкой, острой, как лезвие ножа. Между мной и доктором Годаи иногда проскакивала искра какогото понимания, как
будто старая монахиня была с нами в комнате, в бессильной ярости буравила нас взглядом, в котором смешались презрение и
боль оттого, что ей не добраться до нас, не наказать.
Эксцентричные — назовем это так, Фрэнсис. Чтобы никого не
обидеть. Ведь не скажете же вы — слабоумные, ненормальные, маразматики, да?
Доктор Годаи и я рассмеялись одновременно. Само собой,
я понимал, что доктор Годаи никогда не станет мне другом,
хотя мы и были с ним примерно одного возраста.
Я сказал доктору Годаи, что каждый раз, когда видел сестру
Мэри Альфонсус с “саваном” на голове, я, разумеется, никак это
не комментировал. Даже не спрашивал, не холодно ли ей и не
нужно ли еще одно одеяло. Да и сама сестра не проявляла особого желания беседовать ни со мной, ни с другим персоналом.
Мне, помнится, казалось тогда, что она бывала слегка сконфужена и раздосадована, когда я видел ее с “тканью”. Так что из вежливости я отворачивался от нее, как будто ничего не замечал.
Странная у них жизнь, а Фрэнсис? Я имею в виду эти религиозные ордена. Нестяжание, целомудрие, служение, смирение — такие у
этих монахинь обеты.
На это я ничего не ответил. Доктор Годаи говорил задумчиво, возможно, он просто вслух произносил свои мысли.
Впрочем, может быть, я не понимаю католиков. Вы католик,
Фрэнсис?
Нет, доктор Годаи. Не католик.

[ 64 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

(Можно ведь думать, что и креслокаталка не навсегда — просто с ним сподручнее, удобнее для персонала.) Каждый раз
вы думаете, что это временно, что скоро вернетесь в прежнюю форму, но этого не происходит.
Сестра Мэри Альфонсус принадлежала ко второй категории. Да, возможно, она признавала себя престарелой, но не
дряхлой престарелой; и ее глубоко возмущало, если своим поведением вы намекали на ее немощь. Ее слух, так же как и зрение,
был ослаблен, но сестра Мэри Альфонсус скорее обвинила бы
вас в том, что вы говорите неразборчиво или недостаточно
громко, чем признала бы это. На самом деле, сестра Мэри Альфонсус никогда и ни в чем не признавала своей вины.
Если ей случалось опрокинуть тарелку или уронить чтото
в вашем присутствии, вина всегда так или иначе ложилась на
вас. Поначалу я думал, что это признак старческого слабоумия, но позже осознал, что именно так она это и воспринимала: ктото должен быть виноватым, но только не она.
В отличие от большинства престарелых женщин в нашем
учреждении сестра Мэри Альфонсус отнюдь не была хрупкой. Тело ее было грузным, талия отсутствовала; кожа была
задубевшей; близко посаженные глаза смотрели подозрительно; ноги все еще были толстыми, особенно ляжки, в обтягивающих синтетических брюках, которые она иногда носила.
Наиболее характерным выражением ее лица было брюзгливое недовольство.
Иногда сестру Мэри Альфонсус, казалось, раздражал
дождь за окном, как будто он был наслан специально, чтобы
ее спровоцировать. Из ее палаты был виден небольшой дворик, куда мы вывозим пациентов на креслахкаталках в хорошую погоду.
Один раз я вывез сестру Мэри Альфонсус в этот дворик и
отлучился по какомуто делу, а когда вернулся, уже шел сильный дождь, но сестра Мэри Альфонсус смогла сама заехать
под козырек, крутя колеса обеими руками.
Ты сделал это нарочно! Издеваешься надо мной.
Мысль о том, что сестра Мэри Альфонсус могла принять яд,
никому не пришла в голову. Ядом была ее собственная душа.
Об истории с приютом в Крейгмилнаре у нас в ОКлэр было известно всем: с тех пор как управление здравоохранения
закрыло его в 1977 году, он приобрел сомнительную репутацию, а в последние месяцы снова всплыл в новостях.
Теперь Крейгмилнар вызвал интерес в связи с широкомасштабным расследованием деятельности приютов, больниц и
других организаций, находящихся в ведении католической
церкви, — причиной стала прокатившаяся по Соединенным

[ 65 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Штатам волна разоблачений священников, обвиняемых в сексуальных домогательствах, которая затронула и высшую церковную иерархию. Воинственно настроенная группа бывших
воспитанников приюта, называющая себя “Выжившими в
Крейгмилнаре”, пикетировала резиденцию архиепископа в
Милуоки с требованием признать “вопиющие факты жестокого обращения с детьми”. Генеральный прокурор округа не исключал возможности судебного преследования некоторых
бывших сотрудников, которые, по словам бывших воспитанников, несли ответственность за ряд смертей в Крейгмилнаре
в 1950 и 1960х годах.
Выжившие требовали, по крайней мере, финансовой компенсации и публичных извинений от католической церкви.
Публичных извинений! — горько рассмеялся мой отец. — Скорее ад замерзнет, чем церковь принесет извинения.
Семьи обоих моих родителей раньше — теперь уже нет —
были католиками, они эмигрировали в Висконсин из Глазго в
1920х. Мой отец и его старший брат Дэнис всегда, сколько я
их помню, отзывались о церкви с отвращением, и когда я заполнял в анкетах графу “религиозная принадлежность”, то
писал: “отсутствует”.
В Шотландии много католиков. Люди думают, что в Шотландии одни протестанты — это не так. Но в последнее время, после скандалов со священникамипедофилами, которых
выгораживала Церковь, католиков в Шотландии поубавилось — так же как и в Ирландии.
Когда в адрес монахинь Крейгмилнара впервые прозвучали
обвинения в жестоком обращении и преступном бездействии,
епархия выступила в защиту сестер милосердия. Появились нанятые церковью адвокаты, начали угрожать встречными исками. Нынешний архиепископ, который был епископом в Бостоне в то время, когда в Крейгмилнаре творились самые
жестокие злодеяния, опубликовал заявление, в котором сожалел о “непрофессионализме сотрудников” сиротского приюта,
но снимал со своего предшественника, ныне покойного архиепископа, всякую ответственность за управление этим учреждением. В средства массовой информации просочилось мнение
церковных чиновников о том, что пример сестер милосердия
из Крейгмилнара отнюдь не показателен для всего ордена, что
на самом деле только очень незначительное меньшинство сестер милосердия ордена Святого Викентия де Поля вели себя
так непрофессионально. Тех монахинь, которые все еще были
живы, исключили из ордена.
В доме престарелых в ОКлэр такие темы обычно не обсуждались. По крайней мере, открыто.

[ 66 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Прошлое наших пациентов нас не касается — если только
сами наши пациенты не желают поговорить о нем, как иногда
бывает, потому что некоторым старикам важно, чтобы медработники имели некоторое представление, кем они были
раньше. Для большинства из них вполне достаточно показать
фотографии внуков или похвастаться своими карьерными
достижениями.
Сестра Мэри Альфонсус, которая провела в доме престарелых ОКлэр последние восемь лет, никогда не заговаривала
о том времени, когда она была матерьюнастоятельницей
приюта в Крейгмилнаре, — что и неудивительно. Незадолго
до того, как я получил место санитара в ОКлэр, группа следователей предприняла попытку допросить старых монахинь
из дома престарелых, в первую очередь, сестру Мэри Альфонсус, но адвокат, нанятый епархией, решительно отверг такую
возможность, аргументируя это тем, что монахини давно удалились на покой и у них слабое здоровье.
В 1997 году, чтобы замять вялотекущий скандал, монашеский орден был официально переименован из сестер милосердия Святого Викентия де Поля в дочерей милосердия Святого Викентия де Поля.
Тем не менее в стенах отделения Д, да и за его пределами,
продолжали витать вопросы о внезапной смерти бывшей материнастоятельницы приюта в Крейгмилнаре. Как будто
персонал не желал так просто расстаться с такой своего рода
знаменитостью.
Может быть, поговаривали некоторые, сестра Мэри Альфонсус приложила руку к своей смерти.
Поскольку вскрытия не было, можно было строить любые
догадки — опровергнуть их все равно было невозможно.
(Ведь что мог знать доктор Бромвальдер? И было ли ему
до этого дело? Главному врачу в ОКлэр оплачивают минимальное количество часов, а может, и того меньше.)
Както умудрилась перестать дышать. А сердце перестало
биться.
Грязная полупрозрачная “вуаль”, обернутая вокруг головы
и скрывающая лицо, наверняка была не случайной — как же
иначе?
Может, сестра Мэри Альфонсус почувствовала угрызения совести. Изза детей, которых там мучили и оставляли умирать от болезней. Она ведь приложила к этому руку.
Может, смерть сестры Мэри Альфонсус — это искупление.
Избавилась от мучений?
По отделению бродили разные слухи и домыслы. Но я был
слишком занят работой — толкал тележки, каталки, крес-

Фрэнсис! Приезжай домой на выходных, нам с Дэнисом надо с тобой
поговорить.
Это был будний день в начале ноября. Еще до того, как сестра Мэри Альфонсус скончалась во сне.
Никогда раньше я не слышал, чтобы отец говорил так
серьезно и взволнованно, даже когда я уезжал в Ирак.
Мой отец и мой дядя Дэнис, оба взвинченные, повели меня
в паб “Знак Козерога” — свое любимое заведение, в отдельную
кабинку в глубине зала, подальше от назойливой трескотни телевизора над барной стойкой. Мы сидели облокотившись на
видавший виды стол, наклонившись друг к другу. Отец и дядя
Дэнис — по одну сторону стола, я — по другую.
Я чувствовал, как во мне растет беспокойство. Отчегото
мне было не по себе в этой тесной компании с отцом и дядей — я чуял неладное.
Яростным полушепотом они открыли мне свою величайшую тайну, не известную больше никому: даже моей матери и

[ 67 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

лаколяски, подметал и мыл полы, дезинфицировал туалеты,
таскал мусор в баки — мне было не до этого.
В Ираке изза моей квалификации меня определили в медицинское подразделение. Работа была тяжелая, но интересная, постоянно происходило чтонибудь непредвиденное.
Поневоле задумаешься: Господи, ведь это мог быть я. Начинаешь ценить то, что имеешь. Теперь это чувство всегда со
мной. В первый раз, когда у меня на руках умер солдат, я испытал шок. Несколько недель не мог говорить об этом. Даже
с отцом никогда об этом не говорил. Я подумал тогда: Так вот,
значит, как это — умереть? Так просто?
Нет ничего более ценного, чем жизнь, вот что понимаешь. Из первых рук об этом узнаешь. И еще накатывает тошнотворное чувство, чувство ярости изза того, что некоторые
относятся к чужим жизням так небрежно, или того хуже.
Первое время по возвращении в Штаты я работал в Расине, там, где раньше проходил обучение; потом я получил место в домеинтернате в БальзамЛейк, в двадцати милях от
СентКруа, где живет моя семья. А потом устроился в дом престарелых в ОКлэр, где и работаю до сих пор.
Когда мы были детьми, отец никогда не рассказывал про
свое детство. Я знал, что у него был младший брат, он был бы
мне дядей, и умер ребенком. Но больше я ничего не знал.
Разговоры о прошлом были под запретом. Мы не спрашивали, нам и в голову не приходило спрашивать. Мать предупредила нас: ваш отец не любитель говорить о том, что было. Может,
оно и к лучшему.

[ 68 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

моей тете — жене Дэниса. Никому из ныне живущих членов
семьи, потому что те, кто знал об этом, уже умер и унес эту
тайну с собой в могилу, стыдясь ее.
Вот как это было. Отец говорил, а дядя перебивал, заканчивая его фразы. Потом перебивал отец. Потом снова дядя.
Они не привыкли так говорить: понизив голос, со смешанным чувством стыда и гнева. Видимо, статьи в местных газетах растревожили воспоминания о Крейгмилнаре. Телевизионные интервью с выжившими, чьи лица были скрыты, а
личности не разглашались. Однажды ночью дядя Дэнис позвонил брату во время одного из таких интервью по местному каналу: Боже мой, я думаю, я знаю кто это. И ты тоже.
Мальчиками Дэнис, Дуглас и их младший брат Патрик были отданы на попечение в детский дом в Крейгмилнаре. Их
отец погиб в результате несчастного случая на карьере в
СентКруа, когда ему было тридцать три года. У матери, которой было всего двадцать шесть, когда родился Патрик, случился нервный срыв, и с тех пор она уже не могла позаботиться о себе и сыновьях; она стала спиваться, давала
мальчикам таблетки, чтобы они не плакали, в 1951-м она
умерла от передозировки снотворного. Однажды к ним приехал их дядя и отвез мальчиков в сиротский приют, сказал, что
сейчас для них нет места, но скоро он приедет и заберет их,
возможно, уже через несколько месяцев. До Рождества, так
он пообещал.
До Рождества 1951 года! Будет Рождество 1957го, когда
они, наконец, выйдут на свободу из Крейгмилнара, а их маленький брат Патрик к тому времени уже будет мертв.
C горечью и негодованием в голосе они говорили мне: Черт
бы подрал эти шуточки про монахинь, дурацкие телевизионные шоу
про монахинь, на телевидении монахиня — комичный персонаж, но в
реальной жизни ничего смешного в них не было. Они были как нацисты — подчинялись приказам. Слово материнастоятельницы
было для них закон. Некоторые были, как животные, умственно неполноценные. Такими их сделал монастырь. В них было
какоето безумие — это было видно по глазам, эти глаза вечно
шныряли по сторонам в поисках признаков неповиновения.
Мать настоятельница была самой жестокой. Ведь она была умна, это было видно, ее ум был нацелен на ненависть, на зло.
А как сестры пресмыкались перед начальством! Впрочем,
как и все в церковной иерархии. Рядовая монахиня пресмыкалась перед настоятельницей, настоятельница пресмыкалась перед епископом, епископ — перед архиепископом, тот
перед кардиналом, а кардинал перед папой — гигантская лестница, восходящая, надо думать, к самому Богу Отцу.

[ 69 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Когда думаешь об этом, теперь, годы спустя, это кажется
странным. То, что приют в Крейгмилнаре был в их ведении.
По современным стандартам, была ли хоть у одной из этих
монахинь квалификация для такой работы? Была ли у директора — этой женщины по имени сестра Мэри Альфонсус —
хоть какаянибудь подготовка для управления таким учреждением? Были ли сестрысиделки квалифицированными медсестрами? Были ли сестрыучительницы квалифицированными
учителями? Обучалась ли хоть одна из них хоть гденибудь помимо общеобразовательной школы? (Церковноприходской
школы, где преподавали монахини.) Весьма вероятно, что
большинство сестер милосердия в Крейгмилнаре не закончили и средней школы.
Братья поклялись защищать Патрика, который был еще
так мал и вечно напуган. Но в Крейгмилнаре их сразу же разлучили и поселили в разных палатах в соответствии с возрастом.
Переполненный, грязный приют насквозь продувался
сквозняками. Часто детям приходилось спать вдвоем на узких
односпальных кроватях. Их часто гоняли строем с места на
место по коридорам с высокими потолками. Все было строго
по часам: время для еды, время для учебы, время для молитвы, время для сна. Для пребывания на свежем воздухе тоже
было свое время — зато гуляли нерегулярно и мало. Разговаривать было запрещено или разрешалось только в определенных случаях, да и то вполголоса. Смеялись редко, это могли счесть за проступок. Затяжной приступ кашля могли тоже
счесть за проступок. У сестер был собачий нюх на малейшие
нарушения закона. Они безошибочно вычисляли преступника, который корчился под одеялом, посреди целой комнаты
замерших от страха детей.
И не было преступления хуже, чем обмочиться в кровати.
Детей будили по несколько раз за ночь, чтобы проверить постели. Обмочившихся подвергали ужасным избиениям, детей не старше двухтрех лет. Их заставляли заматываться в
свои мокрые простыни и часами стоять на холоде, пока они
не валились с ног. За отказ от еды наказывали принудительным питанием, через трубку, которую сестры заталкивали в
пищевод.
Существовала целая система дисциплинарных воздействий. Одно из них называлось “усмирением” — руки ребенка
связывали полотенцами с туго затянутыми узлами, наподобие
смирительной рубашки. Кровообращение прекращалось,
что, скорее всего, вызывало отеки и ужасную боль. Бывало,
что ребенка оставляли связанным, предварительно полив во-

[ 70 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

дой, так что, высыхая, полотенца сжимали тело. (Дугласа и
Дэниса не раз подвергали этой процедуре. По сей день их
ноющие суставы и боль в мышцах, внезапные, как удар тока,
физически напоминают им об этих наказаниях.) Детей били
кожаными ремнями. Детей били кочергой. В ход шли пощечины, кулаки, пинки. Били по голове скрученной в трубку газетой — что, оказывается, очень болезненно. Здоровенная пучеглазая сестра Мэри Агата била детей ручкой швабры. Она
же закрыла Патрика в шкафу — “бесенок” кашлял и хрипел
“из вредности”, мешая остальным детям спать.
Нас всех били, мы ходили полуголодные, нас заставляли
спать в кроватях, кишащих клопами и тараканами, и всем было наплевать. Те, кто жил по соседству в Крейгмилнаре, должны были знать — хоть чтото. Церковные чины должны были
знать. Все эти годы! Наверное, сестры милосердия не были такими грубыми и жестокими с самого начала. Молодые монахини — почти девочки — должно быть, испытывали шок. Только
что приняв монашество — оказаться в Крейгмилнаре. И все же
в Крейгмилнаре они становились грубыми и жестокими. Невесты Христовы — какая насмешка! Их монашеский орден был
призван служить — служить бедным. Святой Альфонс — основатель общин для бедных в трущобах Рима — был одним из их
покровителей. Они поклялись принести себя в жертву — жить
в целомудрии, бедности, служении, смирении. Вся штука в
том, что сестры не клялись любить своих подопечных, а лишь
служить через них Богу. Так что вскоре они возненавидели и
стали презирать своих подопечных. Должно быть, непросто
ненавидеть и презирать маленького ребенка, но все же сестры
ненавидели и презирали. Их часто охватывали вспышки гнева,
ярости. Они орали и вопили. Они пинали нас и били розгами.
Монахиниучительницы лупили нас длинными указками, которыми из рулона над доской вытягивают карты. Разъяряясь еще
больше при виде нашего страха, они швыряли в нас кусками
мела. Сбивали нас с ног. Закрывали в кладовках — это называлось “одиночное заключение” — и держали там без еды, в нашем собственном дерьме. Мы не знали, что мы сделали не так.
Были проступки под названием “заносчивость”, “высокомерие”. Десятилетнюю девочку за соседней партой учительница
ударила прямо в лицо, так что из носа хлынула кровь. Вся ее
одежда пропиталась кровью. Ее заставили раздеться догола и
отстирывать одежду в дезрастворе. Хлорка, щелок жгли руки.
Кожа у нас на руках постоянно саднила и кровоточила. Мы работали на кухне, помогали подавать червивую еду, мы мыли за
собой посуду, ошпаривая руки в кипятке, и таким дрянным мылом, что от него и пеныто почти не было. Все было покрыто

[ 71 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

тонкой сальной пленкой, отмыть которую не было никакой
возможности. Мы работали в прачечной, в вонючих туалетах,
нас заставляли чистить унитазы и драить полы на этажах. Мы
убирали комнаты монахинь и их вонючие туалеты и ванные
комнаты. Их пожелтевшие ванны и унитазы. Нас использовали как чернорабочих. Мы таскали мусор, подстригали каменистый газон. Однажды Дэнис сбежал, потом еще раз, потом еще
много раз! — его всегда возвращали власти округа, иногда с побоями, потому что он “оказывал сопротивление”. Однажды
сбежал Дуглас, и его привезли обратно в приют в полицейском
фургоне, как пойманного преступника.
Мы думали, что умрем в Крейгмилнаре, как умер Патрик и
многиемногие другие. Мы потеряли всякую надежду на избавление. Нас заставляли молиться, стоя на коленях, на голом полу, я помню одну молитву: Христос смилуйся! Христос
смилуйся! Христос смилуйся!
Обычной практикой персонала Крейгмилнара было наказывать детей за то, что они болели, монахини отказывались
лечить их болезни — ревматические пороки сердца, астму,
пневмонию, диабет, грипп; заразные заболевания, такие как
ветрянка, корь или свинка и даже дифтерия, молниеносно
распространялись в загаженных, продуваемых сквозняками
палатах. Врачикатолики, которые якобы состояли в штате
приюта в Крейгмилнаре, либо вообще не появлялись, либо
проводили большую часть времени за разговорами с матерьюнастоятельницей и в глаза не видели больных детей.
Детей, которые умирали, часто хоронили еще до того, как
об их смерти извещали родственников, в безымянных могилах в задней части кладбища Святого Симона, за несколько
миль от приюта.
Мы так до сих пор и не знаем, случались ли умышленные
убийства детей, пока мы там были. Ходили слухи о таких
преднамеренных убийствах в прошлом. Скорее всего, дети в
конце концов умирали от полученных травм или их оставляли умирать от болезней. Несчастные случаи были не редки —
ктото свалился с лестницы, ктото ошпарился на кухне. Патрик все время ушибался и получал травмы, за что подвергался дисциплинарным воздействиям. У него еще до Крейгмилнара была астма, которую никогда не лечили. Он заболел, его
постоянно мучили кашель и рвота. Так кашлял, что ребра
трещали. Мы умоляли монахинь помочь ему, отвезти его в
больницу, мы думали, что сами сможем его отвезти, если бы
нам позволили. Мы знали, что пневмонию лечат кислородом,
но монахини только смеялись над нами и орали, чтоб мы заткнулись. Мать настоятельница Мэри Альфонсус знала обо

[ 72 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

всем, но ей не было до этого дела. У нее в комнате был собственный телевизор. Она ела досыта и имела слабость к конфетам. У нее было добротное шерстяное пальто и хорошие кожаные сапоги для нашей ужасной зимы.
Он умер в январе 1953го. В последний раз мы видели его
в промозглом помещении, где вечно дуло — называлось оно
лазарет. Он едва дышал. В его легких ужасно свистело. Звук
был похож на завывание сквозняка в другом конце комнаты —
мы всё смотрели вверх на окна, такие высокие, плохо пригнанные. Патрик дрожал, но кожа его горела. Глаза у него были неимоверно большие. Зубы стучали. Он не мог говорить с
нами — был слишком слаб. Но он цеплялся за нас — цеплялся
руками за наши руки.
Его оставили умирать. Они убили его. Астма и пневмония, бедный Патрик не мог дышать. Задыхался, и никому из них не было дела. И тело его закопали на кладбище для неимущих, вместе с другими.
Они даже не сообщили нам, когда он умер. Прошло несколько
дней, прежде чем нам дали знать.
На кладбище Святого Симона монахинь и священников из
Крейгмилнара хоронят, как положено, с мраморными надгробиями. Даты их рождения и смерти выбиты на камне. А на
детских могилах на задворках кладбища — только маленькие
кресты, тесно понатыканные в землю. Десятки дешевых полусгнивших деревянных крестов, все они стоят покосившись. И Патрик, который мог бы быть твоим самым молодым
дядей, лежит среди них.
Все их кости перемешаны. Как будто их детские жизни ничего не стоили.
Она не дала никаких комментариев, когда несколько лет
назад начались первые разбирательства. Священниковпедофилов тоже прикрыл их епископ. Но следователи на уровне
округа и штата стали прислушиваться к жалобам и обвинениям в адрес персонала Крейгмилнара. Новые люди пришли в
прокуратуру и органы здравоохранения, они следовали примеру коллег в других частях страны. Появились журналисты,
которые не боялись Церкви, потому что не были католиками.
И все же она не сдавала позиций. Она спряталась за спиной адвоката, Церковь предоставила ей защитника, как того
требовали ее положение и ранг. Она отказалась дать показания. Ее не арестовали, как арестовывали других в подобных
ситуациях. Ей вручили повестку с требованием предстать перед коллегией присяжных округа Ойбуа, но у нее сдало здоровье, что было уважительной причиной для неявки. Учитывая
преклонный возраст — ей было почти восемьдесят — ее избавили от дальнейших “нападок” со стороны государства.

[ 73 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Журналисты называли сестру Мэри Альфонсус “Ангелом
смерти из Крейгмилнара”, намекая на то, как много детей
умерло в приюте за годы ее директорства: по их оценкам, около ста.
В газетах писали, что сестра Мэри Альфонсус однажды
спросила, что удивительного в числе сто? Это были бедные дети
из невежественных семей, они были брошены родителями или
(незамужними) матерями — такие дети сами навлекают на себя
болезни, переедая, набивая животы, отказываясь мыть руки,
играя в грязи, ввязываясь в драки, падая с лестниц, бегая на улице — так что неудивительно, что они болели, и — да что греха таить — иногда умирали. Если поделить на двадцать шесть лет, то
получится, что умирало не более трех — четырех в год, из трехсот пятидесяти детей в приюте — что ж тут удивительного?
Вот уже более двух часов мы пили в “Знаке Козерога”. Голоса отца и дяди звучали приглушенно, дрожали от ярости. Я
почти ничего не говорил, разве что бормотал время от времени “Боже мой” или “Да”. Я испытывал шок и омерзение от того, что услышал, — но при этом особенно удивлен я не был.
Как и моя мать испытала бы шок и омерзение — но не была
бы особенно удивлена. Ваш отец не любитель говорить о том,
что было.
Выйдя из паба с отцом и дядей, я увидел, какие они на самом
деле старые, как неуверенно они шагают, как будто боятся причинить себе боль. И вдруг я понял, что, сколько я себя помню,
отец с дядей всегда ходили именно так. Это были крупные мужчины, для которых физическая сторона жизни — главное, те,
что не жалуются, те, что смеются над неудобствами, это были
мужчины, которых изувечили в детстве, их тела, их суставы, их
кости все еще помнили ту боль — боль, о которой они никогда
не говорили, потому что говорить о ней — значило признать
слабость, а мужчина никогда не признает своей слабости. Как
сын я испытывал ярость, и тошнотворный страх оттого, что
эта ярость может оказаться мне не по силам. Оттого что думал:
“Зачем они рассказали мне это? Почему сейчас?”
Моя машина стояла у дома родителей. Отец отвез меня туда, вместе с Дэнисом. Спросил, положив ладонь мне на руку,
не останусь ли ночевать. И мама тоже спросила, не останусь
ли я ночевать — постель она постелила. По разгоряченным
лицам мужчин она поняла: чтото было открыто, но это
чтото не для ее ушей. Я сказал им, что, нет, не останусь. Не
сегодня. Этой ночью мне надо обратно в ОКлэр.
Отец проводил меня к машине, припаркованной на подъезде к дому. Но он не сказал: Она в этом месте, где ты работаешь, верно? На твоем “попечении”.

[ 74 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

В то ноябрьское утро, утро когда “обнаружили тело”, я
приехал из утренней смены первым.
В кромешных потемках под проливным дождем я подъехал
к боковому входу. В этот ранний час здание было освещено не
полностью, оно тепло светилось изнутри. Никого? Никто меня не заметил? Быстро и незаметно я прошел в отделение Д,
где в этот час не было ни души. Вскоре все здание проснется, и
медсестры с санитарами начнут обход, пациенты “встанут”,
чтобы начать свой бесконечный день. Но пока все тихо, еще
только 5.46 утра.
В кладовке я взял однуединственную наволочку. В кармане моей водонепроницаемой парки лежала полоска полупрозрачного тюля, длиной около метра, которую я нашел в мусорном баке. Я выудил ее из мусора — сам не знаю зачем. Мой
рот скривился в улыбке — что это? Я подумал, что найду этому применение.
Я научился доверять инстинктам. Я научился не задаваться вопросами о своих мотивах.
Тихо отворил я дверь в палату сестры Мэри Альфонсус, в
самом конце коридора. Я не дышал, мои кроссовки на резиновой подошве не производили шума. Но все же престарелая
монахиня едва не проснулась при моем появлении.
Я закрыл за собою дверь. Без колебаний, как будто многократно отрабатывал эти действия, я нагнулся над ее кроватью, схватил ее за плечо одной рукой, чтобы обездвижить, а
другой рванул подушку у нее изпод головы и прижал к ее лицу. Я сделал это так четко и безупречно, что у сестры Мэри
Альфонсус не было времени осознать, что происходит, и уж
тем более позвать на помощь. Теперь, в предсмертных конвульсиях она сопротивлялась, как обезумевшее животное, царапая пальцами мои запястья.
Я был в перчатках. Ее ногтям было не разодрать моей кожи.
Борьба длилась несколько минут, я навалился на тело в
кровати, голову и лицо скрывала подушка. Я запыхался, сердце мое стучало быстро, но спокойно. Я не произнес ни слова.
Я думал о моем отце Дугласе и моем дяде Дэнисе, я думал
о том ребенке — моем дяде Патрике, которого я никогда не
видел. Чьи кости лежат теперь в бедняцкой могиле, безымянной и заброшенной. Я не обвинял эту женщину в ее злодеяниях, да и что толку в словах? У человеческой речи есть предел,
так же как есть предел у возделанных земель, за которыми лежит дикая местность, где у вещей нет названий, потому что
нет больше знакомых вещей. Что можно было сказать теперь, столько времени спустя? Будь ты проклята и гори в аду!
Мерзкая старая сука, мало тебе этого наказания!

[ 75 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Ее руки скребли по моим запястьям, отпихивали подушку.
Но они слабели. Запахло мочой. Я не дрогнул. Жизнь затухает в старом теле со слабым сердцем за считаные минуты, если крепко держишь подушку, если не дрогнешь.
Когда я понял, что все кончено, я убрал подушку. Наволочка промокла насквозь ее слюной, слезами. Ее тело, на удивление тяжелое, с твердым округлым, как перевернутый таз, животом, теперь обмякло и больше не сопротивлялось. Лицо,
как у бульдога, искажено предсмертной судорогой. Я услышал
резкий пыхтящий звук — свое дыхание. Ее дыхание умолкло,
оборвалось.
Секунды спустя после смерти кажется, что она не окончательна. Что жизнь еще можно вернуть, если знаешь, что делать.
Но нет. Погасшую спичку не зажжешь.
Не спеша и аккуратно, как и подобает санитару со стажем,
я вынул подушку из запачканной наволочки и натянул на нее
новую — свежую и тугую. Я не поленился хорошенько взбить
подушку. Будучи санитаром, я так часто выполнял эту процедуру, что сделал это с механической точностью, за несколько
секунд.
Постель была сильно смята, скомкана. Привычными движениями я заправил ее, подоткнув простыню, как меня учили
в армии.
Приятно выполнять простые, доведенные до автоматизма
действия. Раз, два, три — готово! Переходим к следующему.
(Запачканную наволочку я мог бы выбросить в стирку. Никому бы и в голову не пришло искать ее там — в смерти восьмидесятичетырехлетней монахини не было ничего “подозрительного”. Но все же, из осторожности, я тщательно сложил
ее и сунул в рюкзак, чтобы избавиться от нее после работы.)
Я приподнял безжизненную голову сестры Мэри Альфонсус, чтобы обмотать вокруг нее полоску дешевой тюлевой занавески и спрятать налитое кровью, искаженное лицо. Христова невеста! Вот твоя фата.
Зачем было тратить на это время? Зачем вызывать подозрения, когда можно избежать подозрений?
Я думал об этом, часто думал. Но я не знаю зачем.
Улыбка появляется у меня на лице в такие моменты —
странная медленная улыбка. Может, я счастлив и поэтому
улыбаюсь? Или это непроизвольная улыбка — чтото вроде
гримасы?
Я не смог бы объяснить, что это было. Даже отцу. В тот момент казалось, что так будет правильно. Это навсегда останется моей тайной.

[ 76 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Дороти Милграм не оставила завещания, как выяснится позже. Так что скромное имущество покойной перешло в собственность штата Висконсин.
Сколько денег скопила Дороти Милграм за все эти годы в
должности управляющей приютом в Крейгмилнаре? Вряд ли
много. Ходили слухи, что денег едва хватило на приличное
надгробие на кладбище Святого Симона в Крейгмилнаре, где
сестра Мэри Альфонсус приобрела участок много лет назад.
Мне было поручено вынести вещи, прибрать и подготовить палату для следующего пациента.
В комоде, в палате сестры Мэри Альфонсус, среди ее старушечьего белья, чулок, шерстяных носок, была пачка писем. Я
присвоил их, потому что помешать мне было некому. Я был
удивлен такому количеству писем, написанных от руки и датированных пятидесятыми годами. Кто так часто писал материнастоятельнице приюта в Крейгмилнаре? И зачем матьнастоятельница их хранила? Обратный адрес был Цинциннати,
штат Огайо. Бумага была бледнорозового цвета. Приветствие — Дорогая Дотти. Подпись — выцветшими бордовыми чернилами — чтото вроде Ирэн. Я попытался прочесть несколько
строк, но не смог расшифровать замысловатый почерк. Другая
монахиня? Близкая подруга? Еще была пачка фотокарточек,
пожелтевших, с загнутыми краями. На них сестра Мэри Альфонсус была молодой женщиной, лет тридцатитридцати пяти, с колючими сияющими глазами, бульдожьим лицом и широкой блестящей улыбкой. Казалось, она красуется перед
камерой в своих темных монашеских платьях, как молодой
священник, гордящийся своим облачением. Платок, ослепительно белый, плотно облегает лицо. Словно сжимая его, жестко и вместе с тем чувственно, как в тисках.
На нескольких фотографиях сестра Мэри Альфонсус стоит бок о бок с другой монахиней, приземистой широкоплечей женщиной среднего возраста с лунообразным лицом и
очень бледной кожей. Обе женщины лучезарно улыбаются в
камеру. Та, что постарше, откинула свой монашеский капюшон, обнажив голову с коротко стриженными, седыми волосами. Она чуть выше ростом, чем сестра Мэри Альфонсус, на
дюйм или около того.
На заднем плане пейзаж с озером — гребная лодка на берегу, удочки.
На последней фотографии женщины снова стоят бок о
бок, обе с непокрытыми головами, обнимают друг друга за талию. Толстые руки, толстые талии — крепко сбитые фигуры.
Потом я увидел — испытав при этом шок, — что обе женщины
стоят босиком на траве, на краю галечного пляжа.

[ 77 ]
ИЛ 8/2018

Джойс Кэрол Оутс. Приют в Крейгмилнаре

Я подумал: они использовали автоспуск, когда фотографировались, тогда это было в новинку.
Фотографии и письма, написанные выцветшими бордовыми чернилами, я сжег, как и наволочку пропитанную слюной покойницы. Если бы это было в моих силах, я бы сжег
все, что осталось от сестры Мэри Альфонсус на этой земле,
но правда состоит в том, что отпечаток ее уродливой души останется здесь, размноженный в памяти многих сотен людей.
Никогда в жизни я ничего не скажу ни отцу, ни дяде Дэнису, но я помню тот долгий, пристальный взгляд, которым мы
обменялись, когда встретились в следующий раз, и разговор
коснулся смерти монахини. В этом взгляде было понимание,
но был и немой вопрос о том, что навсегда останется тайной,
никогда не будет раскрыто. Отец сохранил газеты, чтобы показать мне заголовки на первой странице, хотя я и так знал,
что в них. Хриплым голосом отец сказал: Туда тебе и дорога,
старая кочерга.
Он имел в виду старая карга, но я не стал его поправлять.
Теперь, месяцы спустя, весьма маловероятно, что будет
официальное расследование обстоятельств смерти сестры
Мэри Альфонсус или Дороти Милграм, как ее звали в миру.
Судмедэксперт округа Ойбуа так и не появился у нас. Доктор
Годаи уехал из ОКлэр и вернулся в Миннеаполис, как нам сообщили. (Многие, включая меня, огорчились, услышав, что
доктор Годаи так скоро покинул нас, хотя не было ничего
удивительного в том, что молодой энергичный врач предпочел жить и работать в Миннеаполисе, а не в ОКлэр.) И всетаки я подготовил свои показания для судмедэксперта. Записывать их я не стал, поскольку такой документ мог бы вызвать
подозрения, но начало я помню наизусть: “Утренняя смена
начинается в 6.30, к этому времени я и приехал в дом престарелых в ОКлэр, где работаю санитаром уже два года. Прошло, наверное, около получаса, когда тело престарелой монахини было обнаружено в ее постели”.

Шандор Ясберени
[ 78 ]
ИЛ 8/2018

Убить араба
Перевод с венгерского Оксаны Якименко

А

В малом жанре

ВТОМАТЫ мы положили на кухонный стол. На прощание Хесин сказал парням, что “отвезет потом стволы в центр”, и закрыл за ними дверь. Я услышал, как затарахтел мотор, и джип с ребятами, с которыми мы провели
четверо суток без сна в пустыне, отъехал от дома. Четверг,
день, отличная погода. В Сулеймании уже во всю светило
солнце, когда мы вернулись с ханакинского фронта. На джипе даже царапины не осталось.
Хесин жил в двухэтажном доме американского типа. Квартиру он обставил со вкусом и оснастил по последнему слову
техники. Если сравнить с ночами в пустыне без душа и туалета и пахнущим копотью чаем, разогретым на костре в жестяной банке, сейчас нас окружала неслыханная роскошь.
— Чувствую, болен я, брат, сильно болен, — лицо Хесина
исказила гримаса. Я вытащил из рюкзака фотоаппарат и выложил на стол аккумулятор и карту памяти.
— Выглядишь хреново, — отозвался я.
— Да и у тебя вид нездоровый.
— Это точно.
© Jаszberеny Sаndor, 2016
© Оксана Якименко. Перевод, 2018
Снимок сделан в Ираке российским военным корреспондентом Кириллом
Романовским.
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора и издательства Sаrknzy
& Co. Literary Agency.

1. Аббревиатура арабского названия “Исламского государства в Ираке и
Сирии”. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. В Египте сардарами называли английских офицеров, в Иране и Ираке
это титул влиятельного сановника.

[ 79 ]
ИЛ 8/2018

Шандор Ясберени. Убить араба

— Тебе срочно нужно лекарство.
— Да, как можно скорее.
Хесин подошел к холодильнику и достал бутылку “Джек
Дэниэлс”. Взял два стакана, плеснул в них по хорошей порции, добавил льда и протянул один из стаканов мне.
— Долой ДААШ!1 — Долой ДААШ!
Опрокинули. Виски вымыл изо рта накопившийся за последние четыре дня песок. Не успели поставить стаканы на
стол, Хесин снова их наполнил.
— Смерть Абу Бакру альБагдади!
— Смерть Абу Бакру альБагдади!
Выпили по второй.
— Прости, сардар2, за такие слова, но от тебя воняет, — с
ухмылкой произнес Хесин, опустив стакан на стол.
— Знаю. Как раз собирался пойти помыться.
— Вот и порядок, а я пока закажу поесть.
— От тебя тоже воняет.
Я хлопнул полковника по спине и направился на второй
этаж, где располагалась гостевая спальня. Здесь, на мраморных ступенях лестницы, ведущей наверх, представить, что в
паре сотен километров отсюда идет война, было невозможно.
Но война шла. Наступление боевиков ИГИЛ удалось остановить всего в двадцати километрах от города. Весь Курдистан
был охвачен боями. Рядом с мужчинами воевали старики, женщины и дети. Пришлось воевать. Каждый знал, чего можно
ждать, если придет халифат. Мы это тоже хорошо видели там,
на линии фронта. В вырытых экскаваторами ямах почерневшие
от бензина лежали вповалку мусульмане не сунниты, что означало: халиф Абу Бакр альБагдади в них не нуждается. Самое неприятное зрелище — обгоревшие трупы детей. Их легко было
отличить — по сравнению с трупами стариков и женщин они были совсем маленькими, а от огня скукоживались еще больше.
Ванная была просторная, отделанная белым кафелем, со
встроенной металлической душевой кабиной. Я ослабил
шнурки на высоких ботинках и высвободил ноги. Внутри ботинок мягко перекатывался песок. Щелкнул застежкой на
поясе, расстегнул рубашку. От меня и вправду воняло. Три ночи напролет просидел в пустыне, потел и высыхал в одной и
той же рубашке. Выпаренная соль разукрасила грудь и подмышки белыми узорами.

[ 80 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Я сбросил одежду и открыл кран. От горячей воды стекло
душевой кабины моментально запотело. Я почувствовал, как
прилипший к коже песок сползает по телу вниз и вода напрочь смывает картины братских могил и врезавшиеся в память черты мертвых бойцов Пешмерга1. Я прижался лбом к
кафелю и долго стоял под струей воды.
Я как раз вытирался одним из больших белых полотенец
полковника, когда Хесин показался в дверях. В руках у него
было два стакана виски.
— Выпей, потом спустишься — надо коечто обсудить.
Он протянул мне стакан, мы чокнулись, выпили.
Полковник сбежал вниз по лестнице. Я оделся и последовал за ним. Хесин сидел в гостиной у стола и смотрел на экран
ноутбука. Увидев меня, он захлопнул компьютер.
— Придется сгонять в штаб.
— Что случилось?
— Ребята взяли одного.
Я подсел к столу, налил виски нам обоим и передал стакан
Хесину.
— Можно мне с тобой?
— Только писать об этом ты ничего не будешь. Строго секретно. Журналисту туда нельзя.
— Понял.
— Но со мной можно. Я скажу, что ты волонтер или под
моим началом служишь.
Мы сдвинули стаканы. Потом я встал и вышел на кухню. Открыл холодильник. Обнаружил там небольшой кусок сыра, сел,
съел сыр. В дверь позвонили. Хесин открыл.
Полковник заговорил с кемто покурдски, потом заглянул
на кухню:
— Пора, брат.
Я поднялся. У порога стоял солдат лет тридцати в традиционной форме Пешмерга. Я взял мешок и вышел. Все втроем
разместились на переднем сидении джипа “тойота” с большим
кузовом. Полковник с шофером всю дорогу разговаривали
покурдски. Ехали не меньше получаса по освещенному городу, расположенному в лощине. Я смотрел на неоновые огни
магазинов и на людей, сидевших за столиками кафе и оживленно болтавших. Наконец мы свернули на горную дорогу в
сторону штаба. По обеим сторонам дороги возвышался двухметровый бетонный забор с колючей проволокой поверху.
Караульные с АКМ внимательно наблюдали за окружающей

1. Курдские военизированные формирования в иракском Курдистане.

[ 81 ]
ИЛ 8/2018

Шандор Ясберени. Убить араба

территорией, в свете прожекторов было видно, как изо рта у
них вылетают облачка пара.
У ворот были установлены заграждения; когда мы затормозили, из будки вышел караульный с калашниковым наперевес, наклонился к машине. Полковник чтото произнес
покурдски, показал на меня, караульный смерил меня взглядом, затем махнул рукой, мол, проезжайте.
Мы остановили джип у главного входа. Хесин вылез из машины и проследовал внутрь, я за ним. Пройдя по плохо освещенному коридору, мы спустились по длинной лестнице и
оказались в подвале, где располагались камеры для задержанных.
— Его у Джалаулы взяли, — пояснил Хесин. — Пытался пробраться в Ханакин.
— Ясно.
— Оружие у него тоже было. Мы подозреваем, что он готовился совершить покушение. Пока ни в чем не признался.
У лестницы стоял письменный стол, за ним сидел еще
один солдат. Увидев Хесина, он отдал честь. Полковник кивнул, наклонился над столом и расписался в журнале, потом
сделал мне знак рукой, чтобы я следовал за ним.
— Тебе можно со мной, потому что на данный момент я
офицер самого высокого звания в городе. Все военное руководство сейчас в Ханакине.
Солдат провел нас в конец коридора: по обеим сторонам
виднелись ржавые металлические двери. Он остановился у одной из них, достал ключ, открыл. Внутри было темно, прошло
несколько долгих секунд, мы успели достать аппаратуру. В центре камеры стоял большой длинный стол, у стола — железный
стул, к нему был прикован наручниками юноша лет семнадцати. Он прищурился от резкого света, и камера сумела выхватить его лицо. На щеках у него засохла кровь. Хесин вошел, я
за ним. Солдат запер нас в камере. Полковник включил светильник — им оказалась одинокая лампочка без абажура.
— Ассаламу алейкум, — поздоровался Хесин. — Как поживает последователь халифа?
— Мне очень надо в туалет. Пожалуйста, отпустите меня в
туалет, — отозвался юноша.
— Как тебя зовут?
— Ахмед альБахиза.
— Откуда ты родом?
— Из Бахизы.
— Что ты забыл в Ханакине, Ахмед?
— Мне очень надо в туалет, пожалуйста.
— Ты отправился в Ханакин, чтобы когото убить. Кого?

[ 82 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

— Нет, у меня мать в Ханакине живет, я шел к ней.
— С оружием?
— Но ведь война.
— Так в туалет сходить не получится, Ахмед.
— Умоляю, выпустите, — истерично заныл юноша. — Я обмочусь.
— Посмотри, сардар, на этого грязного арабского убийцу, — обратился Хесин ко мне.
— Я не убийца.
Хесин с пол оборота ударил юношу кулаком в лицо, тот завалился на пол вместе со стулом.
— Говорить будешь, когда я спрашиваю, — пояснил Хесин.
Подросток на полу зашелся в рыданиях. Штаны потемнели от мочи.
— Гадость какая! — поморщился Хесин. — Это у вас так во
время джихада принято?
— Я не участвую в джихаде, — ответил юноша. Хесин наклонился к нему, стараясь не дотрагиваться до пропитанной
мочой одежды, и вернул его в прежнее положение вместе со
стулом.
— Когда ты вступил в ДААШ?
— Я не член ДААШ.
— Врешь.
Хесин снова ударил юношу, но одновременно следил за
тем, чтобы тот не упал. Из носа у юноши снова потекла кровь,
он опять принялся всхлипывать, поднял голову и посмотрел
на меня:
— Прошу, помогите! Меня несправедливо обвиняют! —
произнес он на идеальном английском. Хесин еще раз ударил
пленника, так что тот снова упал вместе со стулом. Юноша
повторил свою просьбу поанглийски.
— Ты где английский выучил, грязный араб? — спросил Хесин и стукнул юношу по губам, слышно было, как у того заскрипели зубы. Ответа не последовало.
— Не надо было так, — сказал я Хесину, когда он в очередной раз поднял стул. Полковник отошел в угол камеры, где из
стены торчал кран, рядом стояло грязное пластиковое ведро.
Хесин открыл кран и пустил в ведро воду.
— Почему это?
— Женевская конвенция.
— Срал я на Женевскую конвенцию. Он не солдат.
— Значит, гражданский.
— Грязная даашевская тварь. Ты же видел могилы, знаешь,
что они творят.
— Ты не можешь знать наверняка.

[ 83 ]
ИЛ 8/2018

Шандор Ясберени. Убить араба

— Знаю. Он грязный араб.
— Не каждый араб — член ДААШ.
— Это ты объясни тем, кому голову отрубили или заживо
сожгли.
— Прошу тебя, хватит. У него есть право на судебное разбирательство.
— Сволочи вы все с Запада. Приперлись сюда умничать, да
нефть грабить. Вот тебе и разбирательство.
— Не превращайся в животное.
— Я не животное. Вот он тут — животное.
Хесин схватил ведро с водой и опрокинул юноше на голову. Тот пришел в себя. Из рта у него текла кровь.
— Кого ты должен был убить? — спросил Хесин.
— Никого. Я не член ДААШ. Английский выучил в американской школе. Шел в Ханакин мать проведать, — пролепетал
юноша, захлебываясь от собственной крови. — Пожалуйста,
не давайте ему надо мной издеваться.
— Я тебе скажу, что будет, — отрезал Хесин, вытащил из
кобуры “макаров” и зарядил его. Пистолет у него был в идеальном состоянии, я сам стрелял из него, когда выезжал на
линию фронта с ребятами.
— Считаю до трех, — объявил полковник и приставил пистолет парню к виску. — Считаю до трех: не скажешь, кого или
что ты должен был взорвать, башку разнесу.
— Аллах Всемогущий!
— Раз.
— Никого я не должен был убить, шел проведать мать.
— Два.
— Свидетельствую: нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммад —
пророк его, я не член ДААШ.
— Три.
Я двинул Хесина в подбородок сбоку правой рукой. Удар
застал его врасплох, и полковник, отлетев метра на два, упал
на спину в дальнем углу камеры. Пистолет упал рядом. Я набросился на полковника, но и он не мешкал — одним рывком
стряхнул меня, я грохнулся навзничь, повалив юношу вместе
со стулом. Пока я вставал, Хесин уже подобрал пистолет.
— Ты, венгр, мне действительно нравишься, но ударишь
еще раз — пристрелю.
Я поднялся, слышно было только, как всхлипывает юноша.
— Я тебе это сделать не позволю.
— Гуманисты, блин. Изза вас весь мир в этом дерьме и оказался, — Хесин направил ствол в сторону юноши и трижды

[ 84 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

выстрелил. Две пули разорвали пленнику грудную клетку,
третья попала в голову. От звука выстрелов в ушах зазвенело.
— Ты — хладнокровный убийца.
— Война.
Дверь открылась, в камеру ворвался караульный с автоматом наперевес. Хесин чтото сказал покурдски, солдат отдал
честь и вышел.
— Ты со мной? — спросил Хесин, поставил пистолет на
предохранитель, убрал его в кобуру и направился к двери. Я
пошел за ним. Мы поднялись по лестнице, у выхода нас уже
ждал джип. Всю обратную дорогу мы не обменялись ни словом, Хесин говорил только с шофером. Когда добрались до
дома, Хесин распахнул дверь и прошел в гостиную, а я отправился вверх, на второй этаж, где была гостевая комната.
Это был мой последний день в Сулеймании, потом мне надо было ехать в Эрбиль, чтобы попасть на самолет, улетавший в Каир. Я разделся и лег, но заснуть не мог. Стал думать,
что бы такое сделать, чтобы както встряхнуться. Ничего не
приходило в голову. Во рту пересохло. Я взглянул на часы —
половина третьего. Я встал и отправился вниз на кухню, где
полковник держал воду для питья. На последних ступеньках
услышал, как он храпит. Заглянул в гостиную — Хесин заснул
прямо там, на тахте, сжимая пустую бутылку изпод виски, перед тахтой на низеньком столике стоял ноутбук. На экране
без конца крутилось видео с какогото арабского файлообменника.
Я подошел поближе посмотреть. Это было видео, снятое
боевиками ДААШ. На видео был тот самый застреленный Хесином подросток, он демонстрировал перед камерой отрезанную голову женщиныезидки, держа ее за волосы. И улыбался.
На кухне я налил себе воды.

Андре-Марсель Адамек
[ 85 ]
ИЛ 8/2018

Ковчег
Перевод с французского Нины Хотинской

СТРЕБЛЮ я с лица земли Бельгию, которую Я сотворил, и всех живых существ, которых создал, от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю,
ибо Я раскаялся, что создал их. Сделай себе ковчег из дерева
гофер, в точности такой, какой был у Ноя, и осмоли его смолою внутри и снаружи. И сделай его так: длина ковчега триста локтей, широта его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей. И вот Я наведу на землю потоп водный, чтобы
истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни. Но с тобою Я поставлю завет Мой, и войдешь в ковчег ты с женою твоею, которую выберешь для продолжения рода. Введи также в
ковчег из всех животных и от всякой плоти по паре, чтобы
они остались с тобою в живых: мужеского пола и женского
пусть они будут, чтобы сохранить племя для всей земли.

И

Господи, с тех пор как воля Твоя обрушилась на мои плечи,
мысли о ней терзают меня так неотступно, что я потерял сон
и аппетит. Я следовал велениям Твоим с неиссякающим пылом, наперекор насмешкам, усталости и боли. Без колебаний
вырубил я деревья в своем саду, выполол цветы и огородные
© Andrе-Marcel Adamek
© Нина Хотинская. Перевод, 2018

[ 86 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

растения, чтобы установить верфь, способную принять корабль в триста локтей длиной. Из наших Арденн я выписал
самые высокие ели, а из Лимбурга самую лучшую смолу. Но не
успел я положить киль на стапеля, как ко мне явились с вопросами: выправил ли я лицензию на предпринимательство,
получил ли разрешение на строительство, заплатил ли торговопромышленный налог и пошлину и по какому праву варю
смолу под носом у соседей. Мой древний предшественник не
знал таких забот: он трудился над постройкой ковчега, слыша
лишь громоподобный голос Твой, и никто в целом свете не
чинил ему препятствий. Ведомо же Тебе, Господи, что в прекрасной этой стране, обреченной скоро исчезнуть с лица земли, нельзя изменить цвет своего носового платка, не получив
на то письменного разрешения от легиона бюрократов и цензоров. Так что я трачу больше времени на пустопорожние
разговоры и заполнение бланков, чем на распил еловых бревен, и уже не поручусь, что буду готов к началу потопа. Одно
лишь утешает меня: если эти придирки серьезно помешают
моей миссии, я знаю, что докучных крючкотворов Ты волен
испепелить.
Господи, слова, что Ты вдохнул мне в уши, преисполнили меня благодатью, ибо я избран, но все же Твое беспощадное откровение мучит куда сильней, чем мозоли на руках, смешки
окружающих и заботы, которые налагает на меня моя миссия. Ты повелел мне спасти по паре всякой плоти, но также
взять с собой семена всех деревьев и цветов, которым не устоять перед силой воды, да не забыть зерна пшеницы, ржи и
ячменя, ибо все истребится с земли. Когда же я смиренно вопросил Тебя, достанет ли для всего этого места в ковчеге, Ты
ответствовал мне громоподобно, что множество порождает
выбор. Выбирать! Решать, какие виды найдут прибежище в
ковчеге, а каким суждено сгинуть навсегда! Стало быть, новое
царство земное родится от моих личных познаний и предпочтений. Равно как и от моего бессилия, ибо, если легко
поймать в силки пару дроздов или малиновок, то как прикажете изловить соколов, совсипух, зимородков?
Днями, когда курьеры с уведомлениями, счетами и претензиями дают мне время, я собираю корпус ковчега, который уже округлился, подобно брюху кита. Ночами стараюсь
беспристрастно составить список его пассажиров и пишу
письма скотоводам, охотникам, браконьерам, а также владельцам знаменитых питомников. Вопросы, на которые нет
ответов, мучают меня в редкие минуты досуга: где найти карликового нетопыря? надо ли спасать пирамидальный коло-

Господи, взгляд Твой на эту страну горит праведным гневом,
но мой наполняется слезами, встречая этих молчаливых прохожих в тени деревьев, что связаны серебристыми цепочками с маленькими безобразными собачонками, этих любителей устриц и куропаток, веселящихся от легкого вина и
пенного пива, этих грузных кружевниц, чьи пальцы до прозрачности истончаются за коклюшками, этих детей, в чьих

1. Города в Бельгии. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Живописный городок в Бельгии на реке Урт.
3. Приморский городок в Бельгии.

[ 87 ]
ИЛ 8/2018

Андре-Марсель Адамек. Ковчег

кольчик? Ах, Господи! Насколько все было бы проще, когда
бы Ты Сам запечатлел список избранных видов золотым палимпсестом на темном склоне горы!
В воскресные дни, заботясь об отдыхе моих соседей, я отправляюсь в путь по стране, из конца в конец, от Арлона до
Брюгге, от Куртре до Буйона1. Я задерживаюсь у церквей,
брожу по маленьким кладбищам в тени кипарисов, заговариваю с незнакомыми людьми на улицах, и безмерная печаль
сжимает мне горло крепче, чем длань убийцы. Нет, не столько расположение иных зданий, которые скоро будут разрушены и покрыты илом, так волнует меня. Известняк, шифер, немного песка — вот и довольно, чтобы отстроить Ла Рош2, и
всегонавсего глины и огня достанет, чтобы вновь воссоздать
крыши Фюрна3. За какиенибудь пятнадцатьдвадцать поколений снова вырастут соборы, пролягут дороги и каналы, появятся порты меж размытых берегов. Нет, Господи, не шедевров, созданных людьми, будет здесь долго недоставать, но
той неуловимой атмосферы, что царит в этих местах и больше нигде на земле. Что ее причиной — особый ли климат или
этот свет, всегда чуть холодноватый, даже на пике лета, словно он навеки хранит память о туманах? Или дело в несуразном люде, что кишит в городах и весях, неизменно ведомый
вековым инстинктом работяг?
Во время моих прогулок мне случалось думать с необоримой грустью о тех, кого уж больше нет и чья память сохранилась там и сям, в уголках пейзажей, на поворотах улиц. Не эта
ли память питает народ? Я трепещу при мысли о царстве без
прошлого, без истории, без призраков. И этот человек, что
придет завтра, печалит меня, ибо он будет свободен от уз, связующих с несказанным, лишен своих реликвий и светочей,
безмерно нагой в сердце новой земли, оголенной от былых
героев.

голосах отзвуки говоров со всех концов земли, весь этот люд,
зеркальные кристаллики калейдоскопа, что не сразу соберешь, не сразу полюбишь.

[ 88 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Господи, я до сих пор не настелил палубу ковчега, и, если не
случится чуда, мне никак не успеть к поставленному Тобою
сроку. Список домашнего скота более или менее полон, однако я не получил еще и десятой доли обещанных мне диких животных. Пара косуль, доставленная вчера браконьером из
Хуффализе, еле держится на ногах от голода. У самца, покрытого чесоткой, обломаны рога, а самка и вовсе похожа на зайца. Верно, моя слава дурачка уже распространилась по деревням, ибо меня надувают все, кому не лень. Я почти разорился
на покупку чистокровного брабантского жеребца с кобылой,
а получил двух кривоногих, желтозубых кляч. Клетки с птичьего двора заполонили мой сад, чердак моего дома превратился в вольер, в подполе кишат рептилии, но я сомневаюсь в
добром здравии всего этого множества живых тварей. Только крысы да вороны, похоже, чувствуют себя хорошо. На соседских изгородях целыми днями висит детвора, подсматривает за мной и хохочет. Люди, которых я встречаю на улице,
отводят взгляд и поджимают губы. Нет никаких сомнений,
что все считают меня полоумным, и боюсь, не сегоднязавтра
решат поместить в сумасшедший дом. Вдобавок, мои работы
не оставляют в бездействии власти. Уведомления множатся,
список претензий растет день ото дня: незаконное содержание охраняемых животных, самовольное разведение вредных пород, фермерство без лицензии и установка судоверфи
без разрешения в жилой зоне, неуплата многочисленных пошлин и сборов...
Однако все эти заботы не мешают мне думать с нарастающей тревогой об одной из самых тяжких сторон моей миссии. Я говорю, Господи, о женщине, которую мне надлежит
выбрать, чтобы она стала в свой срок спутницей моей жизни
и матерьюпрародительницей нового царства.
Поначалу я остановил было свой выбор на сестре смотрителя шлюза, красивой и крепкой фламандке из Дьеста. Ее широкие чресла и изобильная грудь позволяют предположить
недюжинную плодовитость. Но, каюсь, представить будущее
заселение наших земель при участии этой особы было мне
столь отрадно, что я, из любви к Тебе, вынужден был отказаться от этого замысла. Я, однако, попрежнему убежден, что
избранницей должна быть коренная фламандка, в которой
смешаны в равных долях крови Севера и Юга, что обогатят
собой ум и нрав наших потомков. Тот же принцип, надо ска-

Господи, события, разворачивающиеся в последние несколько дней, позволяют мне предположить, что отныне мои свершения движутся прямиком к благополучному исходу. Непривычное спокойствие царит нынче в клетках, загонах и
вольерах. Все пленные животные лучатся довольством, и мне
даже кажется, что некоторые из них помолодели. Курьеры из
инстанций больше не барабанят в мою дверь, соседи снова
здороваются и заговаривают со мной, как прежде, о погоде.
Еловые бревна оказались так легки, а доски так мягки в распиле, что ковчег осталось только зашпаклевать и просмолить.
В то время как я, преодолевая трудности, вынужден был
уповать лишь на чудо, и Ты в самом деле ниспослал мне несколько чудес. Теперь я знаю, ничто не помешает осуществлению моей миссии. Даже выбор спутницы — ибо в прошлое
воскресенье Ты, в бесконечной доброте Своей, привел меня
к ней. Я встретил ее в Остенде, близ старого вокзала. Она поставила свой лоток под красным навесом на террасе ресторанчика и, не повышая голоса, предлагала прохожим лангустинов связками, серых креветок сетками и мидий в уксусе
плошками. Все ее существо дышало молодостью и здоровьем,
не затрагивая, однако, чувств, ибо формы ее были заурядны,
а лицо неприветливо. Понаблюдав за нею издалека, я приблизился, купил у нее несколько даров моря, осмелился завязать
разговор и даже спросил ее имя. Она сказала, что зовут ее Ло-

[ 89 ]
ИЛ 8/2018

Андре-Марсель Адамек. Ковчег

зать, превалировал в моем отборе домашнего скота. К виду куриных, значащемуся на пятнадцатой странице моего списка,
подобрал пару из мехеленской кукушки и арденнского петуха.
Итак, уверившись в своей правоте, я в воскресные дни брожу
по городам и селам в поисках подобающей спутницы. Само
собой, я сразу отметаю всякое существо женского пола, не наделенное качествами, потребными для плодовитости. В целях продолжения рода тощий зад, узкие чресла и плоская
грудь должны вызывать подозрение. Я не забываю также, что
после высадки нам предстоит жить в простых и бесконечно
суровых условиях, и потому отвергаю не в меру хрупких созданий со слишком тонкими ручками и нетвердым шагом. Избранница к тому же не должна носить обручального кольца
на пальце, ибо наш союз не может быть запятнан супружеской изменой. Наконец, если Ты просветишь меня в моих поисках и сподобишь встретить ту редкую особу, что отвечала
бы всем перечисленным условиям, как уговорю я ее последовать за мной в маасские земли и отплыть в назначенный день
на недвижимом покуда ковчеге?

[ 90 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

дэ и, не переставая обслуживать покупателей, согласилась ответить на мои вопросы. Ее гибкие и крепкие руки порхали
чайками вокруг креветок и лангустинов, а на побледневших
от холодной воды пальцах не было кольца. Я не помню, какие
слова пришли мне на язык, чтобы высказать мое предложение. Наверно, Господи, мне подсказал их Ты, ибо она сразу
приняла приглашение с нескрываемой радостью. Мы договорились о деталях ее путешествия, согласовали дату, время и
место, и, когда я прощался с нею, мне уже казалось, будто я
знаю ее всю жизнь.
Я медленно шел вдоль канала, что ведет к молу. На душе
царил покой, и шагалось легко. За семь дней до потопа последний акт моей земной миссии был завершен. Неподвижные облака повисли над морем, на боках волнорезов трепетала пена. Я думал о том, что скоро эта морская зыбь, вздувшись
от непрерывных дождей, хлынет на пески и ил, обрушится на
погруженные во мрак города, смешается с водами Мааса, Урта, Леса и вскоре образует огромное пустынное озеро с растворенной в его водах солью. Усилием воли я заставил себя
не видеть на его берегах детишек, бегающих за яркими мячиками, и стариков, сидящих парами на скамейках, сложив на
груди руки, устремив взгляд к горизонту, словно к тайне собственной жизни.
Пробило полночь. Догорел последний день благодати старого царства. Давеча, на закате солнца, странные тучи, густые и
черные, окутали вершины холмов, но никто этого не заметил. Днем прибыла Лодэ, сгибаясь под тяжестью багажа.
Большая часть вещей, которые она привезла, ей никогда не
пригодятся, но я не счел нужным предупредить ее об этом. Я
устроил ее под палубой, где соседями ей стали пара хорьков,
улей и вольер с мелкими птицами. Сомневаюсь, что ей там будет покойно, настолько весь ковчег полон дыханием, шорохами, хлопаньем крыльев.
Я стою на палубе, обратясь лицом к востоку. Пряный дух
кормов поднимается из трюма и смешивается с ночным воздухом. Молния озарила долину; ее зигзаги, формой напоминающие когти, на мгновение замерли, трепеща, над крышами. Почему же внезапный страх в этот миг пригвоздил меня
к палубе, словно распиная, меня, кому суждено избежать кары Господней, меня, последнего и первого из людей? Тяжелые капли уже разбиваются о землю. Шелест листвы под дождем — первая, еще робкая, жалоба отверженного царства. Вот
уже отовсюду слышатся и другие, но трудно определить, кто
сетует: птицы ли, лишившиеся гнезд, или застигнутые лив-

нем прохожие. Вдали загораются огни, свет дрожит впотьмах. Можно догадаться, как поспешно закрываются окна, как
переносятся в сухое место вещи. Вся эта смешная суета наводит на горькую мысль о муравейнике, залитом кипятком на
пороге дома: ведь и муравей в шаге от гибели все еще в отчаянном усилии тащит кудато соломинку.
Уже рокочут над рекой раскаты грома, а дождь так силен,
что падают подмытые деревья, рушатся горы, осыпаются
камни вместе с потоками грязи. Ковчег вздрагивает на стапелях. Ничто больше не привязывает меня к этой обреченной
земле, только пеньковые тросы, которые я обрублю на рассвете вместе с последними моими воспоминаниями.

[ 91 ]
ИЛ 8/2018

Андре-Марсель Адамек. Ковчег

Господи, я не знаю, что произошло, Лодэ спала, животные
дремали, убаюканные качкой, голоса земли стихали. Стоя на
палубе, я готовился проститься с утопающей страной, как
вдруг, сквозь рев вод, расслышал далекий колокольный звон.
Или то были звуки фанфар, перекрываемые плеском струй?
Как бы то ни было, люди играли перед лицом потопа, а другие слушали их. Я думал о грудях Лодэ, о чреве Лодэ, которому суждено родить чад в пустыне, а в ушах у меня еще стояла
музыка, радостная и волнующая одновременно, взмывавшая
в ночи. А потом раздался глухой треск внизу, в трюме. Воды
потопа хлынули в пробоину, и в этот миг я понял, что все погибло. Камень ли, скатившийся с гор, пробил ковчег? Или,
быть может, Лодэ, в последний момент?.. Вдруг я увидел, что
руки мои еще сжимают топор, липкий от смолы. Я поднялся
на палубу, возопив от радости, и увидел, как по ту сторону долины разгорается адское пламя.

Ле Ван Тхао
[ 92 ]
ИЛ 8/2018

Господин Гигантусач1
Перевод с вьетнамского Игоря Бритова

ОЯ деревня расположилась на небольшом острове посреди реки Хау2. Чтобы обойти его прогулочным шагом, понадобится всего часа тричетыре. Остров называется Контэ, в длину он километра дватри, а в ширину
довольно узкий — с одного края хорошо виден противоположный берег этого омываемого речными водами участка земли.
По всей его территории разбросано несколько сотен домов,
окруженных фруктовыми садами и бамбуковыми зарослями.
Остров утопает в зелени деревьев и травы. Больше всего здесь
комбретума, хотя никто его не высаживает и ни в какое дело не
употребляет. Также много здесь коралловой кассии. Когда она
зацветает, раскрашивая деревню яркокрасным цветом, вот уж
поистине глаз радуется, правда, ее твердые черные плоды годятся разве чтобы отбиваться от стай собак. Большинство жителей деревни занято рыболовством, ктото зарабатывает на
жизнь плетением рыбацких сетей, а тех, кто пашет землю, у
нас единицы. Поля тут крохотные, размером с циновку, уро-

В малом жанре

М

© Игорь Бритов. Перевод, 2018
Рассказ публикуется с разрешения Союза вьетнамских писателей.
1. Гигантский усач — вид крупных растительноядных рыб из семейства карповых. Распространен в реках Индокитая. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Хау — река на юге Вьетнама. Действие происходит на юге Вьетнама в
годы войны Сопротивления.

1. Общинный дом (динь) — постройка для сбора жителей общины, место
народных собраний.

[ 93 ]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

жая риса не хватает даже на прокорм кур. Короче говоря,
жизнь в моей деревне бедная, и это несмотря на то что совсем
рядом находится провинциальная столица. А с берега острова
виден город Лонгсуиен, в глаза бросаются высокая крыша тамошней церкви и рыбный рынок у пристани, вокруг нее все
водное пространство усеяно джонками и сампанами.
И вот однажды в мою деревню приехала театральная труппа. По правде говоря, она оказалась низкого пошиба, так о
ней у нас отзывались. За те недолгие вечера, что артисты выступали в общинном доме1, посмотреть на них пришло лишь
несколько человек, зато вне его стен — на улице — нас, резвившейся ребятни, была тьма. Когда же актеры свое отыграли, деревня радостно загудела. А все потому, что импресарио
объявил о роспуске труппы. “Распускаю прямо сейчас, не сходя с этого места”, — держал он речь. Он также пообещал выплатить деньги за прошедшие выступления и предложил актерам оставить у себя театральные костюмы, в которых они
выходили на сцену. Каждый из них мог идти куда угодно. Сам
он с женой намерен был первым делом отправиться на рынок
Лонгсуиен, чтобы узнать местные цены и решить для себя,
стоит ли там торговать крабами или открыть харчевню —
кормить посетителей кашей с требухой. От такой новости актеры пришли в волнение: куда теперь податься, чем заняться
на этом острове? Коль судьба прижала к стенке, надо выкручиваться: уже следующим утром они, так и не смыв с лица грима, стали распродавать местным жителям по дешевке свои
сценические наряды, а потом, помахав рукой, подзывали лодочников, садились в сампаны с мотором и уплывали, кто — в
Тьомой, кто — на остров Зиенг, что находятся ниже по течению реки, а кто держал курс в противоположном направлении, к далеким Тантяу или Хонгнгы. Для нас, детворы, родители накупили по бросовым ценам полнымполно этого
актерского одеяния, вот радостьто, и все то утро мы примеряли императорское облачение с вышивкой дракона, оно было у каждого из нас, комуто еще достались парчовые платья
принцев и принцесс, ктото напялил на себя черную мантию
судьи Бао Конга, в которой актер выходил на сцену, когда выносил приговор злодею Куань Хоэ, среди доставшегося нам
реквизита были и длинные кофты ниже колен, поэтому не
было надобности поддевать брюки. Наша радость была беспредельна! Вот уж поистине да здравствует актерская братия!

[ 94 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Двое из труппы никуда не уплыли, а попросились остаться
в деревне. Это актриса Хонг Диеп и актер Хоанг Зыонг. Построив хижину на стрелке острова, Хоанг Зыонг решил стать
рыбаком — ловить сетью гигантского усача. А Хонг Диеп пошла в помощницы к хозяйке местной кафешки.
Однажды я забрел в ту часть острова, где обосновался Хоанг Зыонг. Здесь участок суши острым углом, словно носом
корабля, врезается в воду, и река расходится на два рукава.
Сидя на корточках, актер наблюдал за струившимися потоками воды. Я подошел к нему и, желая познакомиться, угодливо
проговорил:
— Хоанг Зыонг, вы здорово играли в туонге1!
Обернувшись, он недоверчиво посмотрел на меня:
— В твоей деревне я ни разу не выступал. Когда ты видел
меня на сцене? Изза того что Хонг Диеп болела, я пропустил
спектакли. Мы с ней всегда выступали на пару. Тебе доводилось видеть ее?
— Да, видел... она мыла посуду в кафе тетушки Ба.
Если честно, я не знал, как играет на сцене Хоанг Зыонг, я
видел его лишь во дворе общинного дома, где он гримировался на роль То Кап Вана2: лицо у него было раскрашено в зеленый цвет, наклеены густые брови, вокруг глаз была наложена
белая краска, белыми были и ресницы. Присев на корточки,
актер разложил карты и позвал нас, пацанов, сыграть с ним на
мелочь. Он внимательно следил, сколько падает со звоном монет на кон и сколько денег снимает выигравший партию, при
этом не забывал прислушиваться к тому, что происходило на
сцене. Когда там прозвучал вопрос: “А где воины?” — Хоанг
Зыонг тут же во весь голос прокричал: “Здесь мы!” и, обратившись к нам, попросил: “Эй, вы, давайте горланьте вместе со
мной что есть мочи!”
...Сейчас он, тяжело вздохнув, заверил:
— Ты не обознался, я действительно актер Хоанг Зыонг.
Но ты зови меня просто Шау Зыонг, так меня называют дома3. Я родился в Жатьзя, там же и родина Хонг Диеп. Наши
семьи жили рядом. Вместе с ней мы стали выступать в туонге,
вместе везде ездили. А теперь оба здесь осели. Судьбе, видать,
так угодно.
1. Туонг — вьетнамская классическая опера; считается высоким театральным искусством.
2. То Кап Ван — герой спектакля туонг.
3. У вьетнамцев есть несколько категорий имен. Шау Зыонг, скорее всего,
домашнее имя. “Шау” означает “шестой”. Во вьетнамских семьях раньше
было много детей, и проще всего считалось “присвоить” им в качестве
имени порядковый номер по старшинству.

[ 95 ]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

Я попытался возразить:
— Но разве вас ктото принуждает тут оставаться? Другие
вот захотели уехать — они и подались в другие края!
Шау Зыонг недовольно ответил на это:
— Что ты, малец, понимаешь?! Где жить и куда ехать —
этот выбор у взрослых не всегда зависит от их хотения. Ты
мне лучше покажи места, где водится гигантский усач. Я поймаю несколько штук, продам, и, глядишь, вырученных денег
хватит, чтоб пережить это нелегкое для меня время.
Шау Зыонг купил сампан и приобрел несколько рыболовных сетей. Их он расставил на разных участках реки в надежде поймать гигантского усача. У нашей деревни этой рыбы
водится предостаточно. Но она прячется на дне в расселинах, и никто не может сказать, где ее лучше ловить. Старики,
а также торговцы рыбой с лодок, которые постоянно курсируют по реке, уверяют, что иногда им встречаются на пути
всплывающие на поверхность усачи неимоверных размеров — с лежак, от серебряного блеска их чешуи ослепнуть
можно, глазищи у них, как две пиалы, этот гигант порой так
плесканет, что поднимается большущая волна. Появляется
разок и почти тут же исчезает, опускаясь на самое дно. Шау
Зыонг с азартом гонялся за усачом. Бывало, целый месяц охотился на него, ни днем ни ночью не покидая лодки. Возвращался худющим, загорелым до черноты, с выпученными глазами, так как весь месяц таращил их, чтоб не проворонить
тот самый миг, когда вдруг вынырнет желанная рыба. Усач,
оказывается, сообразительное создание, ему постоянно удавалось ускользать от Шау Зыонга. Эти рыбы всегда уплывали
из тех мест, где он расставлял свои сети. Бывшему актеру не
везло, однако он не отчаивался и подбадривал себя:
— Этот усач — настоящий дьявол, но и меня жизнь многому научила, я тоже не промах. Еще посмотрим, кто кого!
В одночасье Шау Зыонг стал заправским рыбаком, ничего
больше не напоминало в нем актера. А Хонг Диеп попрежнему мыла посуду в кафе тетушки Ба. Иногда ее посылали на рынок за покупками. Время от времени ее бывший партнер по
сцене заглядывал в это кафе выпить чашку кофе и поболтать
с посетителями о рыбацкой жизни. Никто не видел, чтобы он
хоть раз обмолвился словечком с Хонг Диеп, и она тоже не
обращала на него никакого внимания, хотя часто проходила
мимо стола, за которым он сидел.
Както раз один из посетителей по простоте душевной
предложил:
— Тут у нас актер с актрисой, пусть разыграют сцену из туонга, давайте, мы посмотрим!

[ 96 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Хонг Диеп, поджав губы, ушла на кухню, всем своим видом
показывая недовольство. А Шау Зыонг, смеясь, отнекивался:
— Надоело, хватит с меня лицедействовать, сейчас надо
думать, как на жизнь заработать.
Хоть он и пытался убедить окружающих, что прошлая актерская жизнь его больше нисколечко не интересует, однажды в разговоре со мной он ни с того ни с сего выложил все,
что было у него на душе:
— Братец мой, ты даже представить не можешь, как же
трудно быть взрослым. В кафе тетушки Ба ты часто бываешь?
Хонг Диеп видел? Как она там? Знал бы ты, как же мучит нас
все то, к чему мы успели прикипеть. Уже очень давно я люблю Хонг Диеп, еще с тех самых пор, когда мы с ней жили в
своей родной деревне, тогда она была еще совсем молоденькой. Столько лет уже прошло, а я до сих пор так и не признался ей в своих чувствах.
— Так, она тут недалеко, чего вы не пойдете и не скажете
ей все? — удивился я.
— Погляжу, ты больно умный, раз так — сам иди и скажи!
Только о чем ей говоритьто, что я ее люблю? А если ей это не
по нутру придется, мне тогда останется в реке утопиться, что
ли? Ты еще мал и ничего не понимаешь в жизни, а жизнь —
штука сложная, потруднее будет, чем усача выловить. Я для
себя решил так: только когда буду уверен, что Хонг Диеп меня любит, только тогда откроюсь ей. Я никуда не опаздываю,
чего суетитьсято?! Правда, тут одна загвоздка есть, кабы соперник не завелся и не увел ее. У тебя никаких дел нет, окажи
мне услугу, сходи к кафе и последи за ней. Только изза своей
безумной любви к Хонг Диеп я оказался в труппе, хотя петь
совсем не умел, но из кожи вон лез — учился и стал петь болееменее, а когда вместе с Хонг Диеп выступал, тогда у меня
вообще хорошо получалось. Мне уже начало казаться, что все
идет гладко, ну как лодка по течению плывет, и как знать, может, вскоре мы бы стали ведущими актерами, а там, глядишь,
и поженились бы, кто ж мог предполагать, что наша труппа
окажется провальной, просто чума какаято, и толкомто еще
не выступали, а труппа уже развалилась.
— И что вы решили?
— Что решил? Да буду усача ловить, а чего тут еще думать?
Вот только голову даю на отсечение, что Хонг Диеп все никак
не успокоится после случившегося с труппой, она еще вся в
иллюзиях. Поэтому хочу кое о чем с тобой потолковать...
Шау Зыонг продолжал вступать в схватки со стаями речных усачей. Однажды ему в сеть попалась огромнаяпреогромная рыбища, она отчаянно билась под водой, пытаясь вы-

[ 97 ]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

рваться из ловушки. Бывший актер тут же прыгнул в реку, и
на дне началась настоящая битва, отчего все вокруг забурлило. Вскоре всплыла содранная с рыбы чешуя, а вода от крови
окрасилась в алый цвет. Закончилось это противостояние такой картиной: Шау Зыонг вынырнул из воды, в одной руке
держит разодранную сеть, а другой рукой вытирает кровь на
исцарапанном лице. Исход схватки он объяснил следующим
образом:
— На этот раз я решил отпустить усача. Будем считать, что
ведром для пойманной рыбы у нас служит река. — Обращаясь
ко мне, он велел: — Иди в кафе и расскажи все тетушке Ба.
— А что рассказатьто?
— Все, что я говорил тебе тогда, когда мы с тобой толковали. Помнишь? Скажи все, слово в слово, не перепутай. Давай
дуй быстрей.
Я припустился со всех ног к кафе тетушки Ба и, добежав,
объявил ей:
— Тетушка Ба, Шау Зыонг говорит, что он со временем выкупит у вас Хонг Диеп.
— Чем выкупит?
— Гигантским усачом. Говорит, что заплатит вам рыбиной
весом в двести килограммов и ни граммом меньше.
— Передай ему, пусть зайдет.
Месяц спустя Шау Зыонг выловил неимоверно огромного
усача. С большим трудом затащив рыбину в лодку, он тут же
отправился к тетушке Ба. Разложенный прямо посреди кафе
усач собрал толпу зевак, их восторгу не было предела. Сев за
столик в углу, Шау Зыонг заказал чашку кофе. Усач широко
раскрытым ртом то и дело хватал воздух, ударив несколько
раз хвостом, он уставился выпученными глазищами на галдящую публику. Убирая со столов посуду, Хонг Диеп ни разу не
посмотрела на рыбу и ни разу не бросила взгляда в сторону
счастливчикарыбака.
В зал вышла хозяйка кафе. Придвинув табурет, она села
напротив Шау Зыонга:
— Это тот усач, о котором ты говорил? Ты притащил его
сюда как выкуп за Хонг Диеп, да?
Гость, ничего не говоря, наклонил голову и взял чашку кофе. Тогда тетушка Ба продолжила:
— За что твой выкупто? Я приютила Хонг Диеп, с любовью к ней отношусь, забочусь о ней больше, чем о собственном ребенке, с какой стати, потвоему, ее нужно забирать у
меня? Тыто ее прокормить сможешь? Так что давай допивай
кофе, расплачивайся и ступай отсюда. А я разделаю рыбину,
продам ее и отдам тебе за нее деньги.

[ 98 ]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Шау Зыонг сел в лодку и поплыл домой. Тетушка Ба разделала тушку усача и быстро распродала большое количество
получившихся кусков. В тот же день она вместе с Хонг Диеп
отправилась в город на рынок, где накупила для нее всякой
всячины. После этого хозяйка кафе еще несколько дней подряд, неизвестно для чего, возила девушку в город.
Шау Зыонг, забросив дела, все это время не выходил из дома. Лежа со скрещенными ногами, он както спросил у меня:
— И как мне теперь быть? Какой твой совет, малец?
— Лучше всего, если вы наловите много усачей, продадите
их, на вырученные деньги построите просторный дом и пригласите к себе жить Хонг Диеп, — пробормотал я.
— А нужно ли все это?
— Очень нужно, — завопил я. — Или вы хотите, чтобы
Хонг Диеп всю жизнь работала посудомойкой у тетушки Ба?
— Посудомойкой — не хочу. А чтобы она переехала жить
сюда... Ладно, об этом я подумаю после. Сейчас скажика мне,
как потвоему, для чего хозяйка кафе несколько дней подряд
возила Хонг Диеп в город?
— Небось, показывала ее в разных театральных труппах.
— Разве такое может быть?
— Очень даже может быть.
— Видать, так оно и есть. Хонг Диеп и вправду нужно позаботиться о серьезном деле, ну а мне надо думать о том, как наловить усачей, это будет правильнее всего.
Так оно и оказалось, вскоре тетушка Ба какимто образом
пристроила свою посудомойку в одну из городских трупп.
Это была совсем небольшая труппа, Хонг Диеп достались
лишь второстепенные роли, но, несмотря на все это, девушка
была рада. Уж точно это было лучше, чем мыть в кафе чашки
да пиалы. Эта новость очень обрадовала Шау Зыонга. И так
как в то время я каждый день ездил на учебу в город, он велел
мне постоянно бывать на представлениях с участием Хонг
Диеп и обо всем ему докладывать: в каком спектакле она играла, какую роль исполняла, во что была одета, каким был у нее
грим... Однажды вечером я услышал, как над рекой разливается голос Шау Зынга, он пел женскую арию из оперы туонг,
я сразу смекнул, что это монолог, который на сцене исполняла Хонг Диеп:
Ох, любимый мой, я должна покориться судьбе.
Между нами навсегда разорвана супружеская нить.
Слезы льются ручьем; как цветок, растоптана моя честь.
Дорогой мой супруг, нарушила я обещание, но в том вина
не моя.

А в другой раз он спел всю оперу туонг от начала до конца,
перевоплощаясь то в одного персонажа, то в другого, не пропустил он и роль жены воина, исполнив ее арию протяжным
голосом, и это ему удалось лучше всего:

[ 99 ]
ИЛ 8/2018

В один прекрасный день я явился к Шау Зыонгу с такой
вот вестью:
— Хонг Диеп дождалась главной роли. У входа в театр вывесили афишу.
Он вытаращил на меня глаза:
— Что за фотография на афише?
— Да некрасивая какаято. От дождя она вся расплылась.
Но все равно узнать Хонг Диеп на фото очень даже можно.
— А с каким актером она в паре играет?
— Откуда же я знаю?! На афише только фото, а подписей
нет.
Шау Зыонг весь ушел в свои мысли. В тот день он выловил
здоровенного усача. Рыбища смотрела на него выпученными
глазами, а он не отрывал взгляда от нее. Наконец он изрек:
— Так и быть, дайка я схожу туда, чего церемонитьсято.
Он пошел не налегке, а прихватил с собой усача. Было принято выловленную рыбу продавать там же, где разделываешь ее.
Шау Зыонг так и поступил. Однако место для этого выбрал прямо у входа в театр, под фотографией Хонг Диеп. Постукивая ножами, он зазывал прохожих, сначала предлагал им купить филе
усача, а потом направлял за билетами в театр. Разошелся так,
что запел, сочиняя по ходу дела слова. Песня получилась и про
суп из усача, и про принцессу; она покончила с собой изза измены любимого, и ее душа теперь мается в царстве мертвых.
Домой Шау Зыонг отправился в приподнятом настроении. Он позвал меня к себе ужинать и не отпускал до поздней
ночи, увлекшись своим рассказом, хотя я уже клевал носом.
— Ты даже представить себе не можешь, как замечательно
играет Хонг Диеп в туонге. Благодаря ее красоте и внутренней гармонии ей удается любой образ на сцене, она чертовски талантливо исполняет роли принцессы и возлюбленной
принца, роли сказочных персонажей Там и Кам, может легко
перевоплотиться в служанку во дворце и жену важного сановника, сыграть простую крестьянку и надеть на себя маску неудачливой невесты...

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

Жду не дождусь тебя, мой любимый.
Раздавшийся вдалеке бой барабана призвал моего супруга
в поход.
Страну защищая, знаешь ли ты, как, страдая, жена тебя ждет...

[100]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

— Разве один человек способен сыграть столько ролей? —
удивился я.
— Она может сыграть все! — воскликнул бывший актер. —
Лишь бы авторы поспевали писать тексты для новых постановок туонг. Я помню сцену, в которой Хонг Диеп в роли молодой женщины Нам Сыонг, сидя за ткацким станком, беспрестанно плакала, и плакала так, что я, хоть и исполнял
роль бесстрастного героя, тоже расчувствовался до слез.
У меня были подозрения, что Шау Зыонг чтото путает в
этой истории, но не смею утверждать, ведь я не разбираюсь в
туонге, да и вообще это совсем неважно, так как труппа распалась, а вчерашний актер теперь гоняется за усачами. Меня
больше интересовало другое: торговля рыбой у театра под
афишей помогла ли труппе распродать больше билетов на
спектакль с участием Хонг Диеп? Для меня это так и осталось
тайной, покрытой мраком, но сам рыболов был очень доволен своей затеей и после этого стал одерживать победы в противостоянии с усачом. Выловив рыбину, он непременно тащил ее к театру и прямо у порога под афишей с фотографией
своей любимой актрисы разделывал речной трофей на куски
и продавал их. При этом он, как и в первый раз, распевал сочиненные им же куплеты, в которых любовь странным образом переплеталась с кушаньями из усача. Местные жители
стали узнавать его в лицо, правда, никто из них не знал, что
он бывший актер, никто не знал и его имени, его просто называли господин Гигантусач.
Я взрослел, и у меня появились свои заботы и хлопоты. А
Шау Зыонг старел. Общались мы редко, от случая к случаю.
Както мне передали, что он просит меня зайти к нему. Когда
я пришел, он с грустью произнес:
— Малец, послушай, что я тебе скажу...
— Извините, но я уже взрослый, — вспыхнул я. — Я окончил среднюю школу.
— Да все равно, какой ты взрослый? — усмехнулся Шау Зыонг. — Раз ты у нас такой ученый, тогда подскажика мне: что
мне теперь всю жизнь этих усачей ловить, что ли? Разве такой человек, как я, не годится на чтото большее?
Говоря все это, он смотрел на меня в упор. Его просьба
тронула меня.
— Давайте обсудим.
— Давай обсудим, — откликнулся он. — Но только выпрямись. Ученики средней школы не сидят ссутулившись...
В те времена в нашей провинции прижилась традиция устраивать лодочные гонки. Они проводились ежегодно в сезон
подъема воды. Инициаторами этих состязаний выступили

[101]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

провинциальные власти, но важные чиновники появлялись
лишь для проформы на открытии гонок, а настоящее веселье
разворачивалось позже — с началом народных гуляний. Для
соревнований был выбран как раз тот участок реки, где Шау
Зыонг обычно расставлял свои сети на усача. Скорее всего,
именно это и сподвигло его решиться на участие в гонках.
Ход его мыслей, видимо, был таким: “Я лучше других знаю
этот участок реки, поэтому запросто могу победить в соревнованиях”. Он напросился в одну из команд, куда его взяли рулевым. Как только это случилось, он тут же оставил в покое
усачей и днями напролет стал тренироваться вместе с парнями из своей деревни, для поднятия их духа односельчане,
стоя на берегу, били в гонг и подбадривали криками.
И вот настал день состязаний. Это было пятнадцатое июля по лунному календарю. Вода поднялась до самого края берега. Зрители толпились по ту и другую сторону реки. Уже
скоро лодки выстроятся в одну линию на старте. Команды
гребцов в синих штанах и красных рубахах ровными рядами
сидели на веслах. Все суденышки были разрисованы драконами, а на носу лодок были изображены усачи с поднятыми
кверху головами. На трибуне в белых костюмах на европейский манер по ранжиру расселись руководители провинции.
Они курили, выпивали и болтали. Среди них была и актриса
Хонг Диеп. Известное дело, на трибунах почетных гостей собирается весь цвет общества, как правило, приглашают и артистическую богему, точно так же бывает и на президентских
приемах. Хонг Диеп не числилась среди знаменитостей провинции, но, тем не менее, ее многие знали, ведь она долгое
время выступала на сцене, а когда, постарев, стала реже играть в театре, то активно занялась публичной деятельностью:
принимала участие в праздничных мероприятиях, благотворительных акциях, в посадке цветов на кладбище или же размахивала флажками, приветствуя участников велогонок. Выглядела она сногсшибательно. Стала более солидной. Одета
была так, словно супруга знатного туза. Запястья опоясывали
золотые и нефритовые браслеты, на голове красовалась экстравагантная шляпа с широкими полями. Расположившись между губернатором провинции и его заместителем, Хонг Диеп
вела с ними непринужденный разговор, попеременно наклоняя голову то к одному, то к другому своему собеседнику, при
этом поля шляпы то и дело щекотали их шеи, отчего эти важные персоны беспрестанно хихикали.
Ровно в девять часов утра выстрелом из ружья был дан
старт гонке. Гребцы синхронно подались вперед и со всей силы налегли на весла. Лодки рванули с места. Вода в реке

[102]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

взволновалась, поднялись волны. Все вокруг загудело: с лодок
доносилось “раздва, раздва”, совсем рядом раздавался гонг, а
зрители, вскочив с мест, подбадривали команды громкими
возгласами.
Сампан Шау Зыонга плыл к берегу ближе всех. Я бежал рядом и, чтобы поднять дух старшего товарища, что есть мочи
прокричал:
— Шау, поднажмите! Хонг Диеп с трибуны наблюдает за
вами!
Не поворачивая головы, он еще крепче сжал в руках руль
и, насупившись, устремил взгляд прямо перед собой. От скорости его волосы и концы повязанной на голове полосатой
банданы трепетали на ветру. Лодки приближались к финишу,
который находился напротив трибун. Я заметил, как Хонг
Диеп, показывая рукой на сампан Шау Зыонга, улыбаясь,
чтото говорила сидящим рядом. Быть может, она рассказывала им о своем бывшем коллеге? Тогда интересно знать, как
именно она представила его им. Я помахал рукой Шау Зыонгу. С каждой минутой его лодка прибавляла в скорости, и я тоже ускорял бег, но то и дело спотыкался, падал, поднимался и
продолжал нестись дальше. Было ощущение, что я единое целое с этим суденышком и каждое мое движение вперед придает силы моему приятелю.
— Шау, давайте, подналягте! — вновь заорал я. — До финиша рукой подать!
Я кричал так, что охрип. Казалось, от моих воплей сампан
Шау Зыонга набирает скорость, вот он уже почти нагнал впереди идущие лодки. До финиша остаются какихто пятьдесят
метров... всего двадцать пять... Мои возгласы тонут в громогласном гуле многотысячной толпы, заполонившей берега
реки. ...Еще какихто пятнадцать метров. Лодка Шау Зыонга
яростно рванула вперед и стала лидером, с каждой секундой
все больше отдаляясь от преследователей. Я надрывал глотку:
“Шау, победа уже рядом! Ура, Шау!” В это самое время я добежал до трибуны почетных гостей.
Непозволительно пропустить момент триумфального финиша. Посмотрев на трибуну, я отыскал взглядом Хонг Диеп,
мне хотелось вместе с ней разделить радость этих счастливых минут. Однако актриса была увлечена кокетливым общением с одним из сидящих с ней рядом чинуш, она слегка обнимала его за плечо своей белой ручкой в поблескивающих
золотых браслетах. Ничего уж такого в этом не было, но я почувствовал, что у меня внутри чтото оборвалось. Я поспешно
отвернулся. Сампан Шау Зыонга, словно тайфун, стремительно несся к цели. Казалось, изображенная на носу лодки за-

1. Шау Зыонг обращается к Хонг Диеп, называя ее домашним именем.

[103]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

дранная кверху голова усача с открытой пастью ликовала от
предчувствия близкой победы! До финиша остается лишь
пять метров... И вот уже всего три метра... Но вдруг, непонятно почему, сампан развернуло поперек реки, потом подбросило кверху. Он перевернулся и пошел ко дну. Гребцы и весла разлетелись в разные стороны!
Неужто Шау Зыонг, как и я, тоже посмотрел на трибуну и
заметил то же, что и я?
С трудом доплыв до берега, не снимая мокрой одежды, он
убитым голосом объяснил мне:
— Это я дернул руль, вот идиот! Ну ничего, попробуем в
следующим году победить!
У меня было чем его утешить:
— Хонг Диеп хочет вас видеть!
Шау Зыонг покосился на меня:
— Зачем это?
— Не знаю. Просила, чтобы вы пришли в кафе...
— Ты пойдешь со мной?
В кафе мы долго ждали появления Хонг Диеп. Она вошла,
приподнимая полы аозай, и, не скрывая брезгливости, не
сразу выбрала себе место. Бросила на нас быстрый взгляд, а
потом осмотрелась, будто хотела понять, что тут происходит.
Шау Зыонг был в своем гоночном костюме: синий низ — красный верх, перепачканном и мокром, ткань прилипла к телу.
От холода он сидел съежившись.
— У тебя все хорошо, Хай1? — поинтересовался он, не сумев скрыть легкую дрожь в голосе. — От семьи давно последний раз весточку получала? Съешь чтонибудь, наверняка
проголодалась, ведь с самого утра здесь на гонках.
— Ты, Шау, сам давай ешь, еда поможет согреться. Твое
участие в гонках — что это за ребячество такое, с ума сойти! —
не удержалась от смеха Хонг Диеп. — Да ко всему прочему еще
и сампан перевернулся! Я всегда говорила, что по жизни ты
вечный неудачник!
Шау Зыонг так вымотался, что ему совсем не хотелось
есть. Мне же он заказал огромную пиалу супалапши со свининой и креветками, а также бутылку лимонада. Хонг Диеп тоже съела большую пиалу такого же супа, в придачу к этому
еще и побаловала себя внушительной тарелкой фруктов, а в
завершение трапезы все это залила целым стаканом молока.
— Шау, давай я за все заплачу! — предложила актриса.

[104]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

— Нет, позволь мне это сделать, — пресек ее намерение
мой приятельрыбак. — Буквально сегодня я выгодно продал
усача.
— Дела у тебя идут хорошо?
— Вполне.
— А настроение как?
— Тоже хорошее.
Не найдя больше темы для разговора, Шау Зыонг попрощался с Хонг Диеп, и мы отправились с ним домой в деревню.
Я был уверен, что он расстроен, ведь встреча вышла скоротечной и пресной, и никак не ожидал увидеть радость на его лице.
— Ну что, видел, Хонг Диеп все такая же конфетка! А все
потому, что она печется о своей профессии актрисы. Ты заметил, сколько она ест фруктов? Поэтому и кожа у нее такая
светлая, шелковистая. Ну а нам с тобой лишь бы брюхо набить, таким только и остается ходить на усача.
Случилось так, что в город нагнали несметное количество
военных1. В то время как раз закончился срок соглашения о перемирии, у этих вояк чесались руки, и они то и дело совершали
карательные вылазки2 в близлежащие деревни. Свои рейды
они устраивали днем, а на ночь возвращались в город. Здесь
они пьянствовали, дебоширили, и все им сходило с рук. От них
страдали все местные пивнушки и даже театры. Эта участь постигла и труппу, в которой работала Хонг Диеп. Солдафоны
вваливались в зрительный зал, о входных билетах и речи не было, плюхались на самые удобные места, закинув ноги на спинку
впереди стоящих стульев, дымили сигаретами, распивали водяру, при этом рот у них не закрывался ни на секунду, а еще смеха
ради они вздумали бросать на сцену камешки. После представления так называемые любители искусства вставали в дверях и,
не выпуская актрис, грязно к ним приставали.
Я все это видел, когда возвращался домой из города с учебы. Рассказал Шау Зыонгу. Он стал чернее тучи.
— Что делать будем? — еле сдерживая злость, спросил он
меня.
— Не знаю, что и делать, — развел руками я. — Их целая
прорва, да еще у них пистолеты. Разве с ними сладишь?
Шау Зыонг, опустив голову, задумался:
— Да, у нас оружия нет, чтоб пристрелить их. Но так оставлять это тоже нельзя!

1. Речь идет о марионеточной армии Южного Вьетнама.
2. Имеются в виду карательные операции против партизан, действовавших
в Южном Вьетнаме.

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

На протяжении нескольких дней он был молчалив и угрюм, весь ушел в свои мысли, пойманных усачей не носил в
город на продажу.
Приближался Новый год по лунному календарю, обыч[105]
но это горячее время для артистов, когда они дают по не- ИЛ 8/2018
сколько спектаклей в день. На сей же раз труппы либо вообще не выступали, либо устраивали представления изредка.
Правда, это не смогло унять пыл служак, они продолжали
наведываться в театры и требовали, чтоб к ним вызвали артисток:
— Что это за актрисы такие, которые не выходят на сцену?! Это все равно что солдаты, которые увиливают от драчки на поле боя!
Както после уроков я зашел к Шау Зыонгу, но его не оказалось дома. Тогда я побежал в кафе тетушки Ба.
— Он сел на весла и в город подался, — сообщила она. —
Поспешай за ним!
Я тут же прыгнул в лодку и поплыл в город. Стемнело, на
улицах зажглись фонари. У театра я увидел толпу народа. Солдаты выстроились в круг, а в центре стоял Шау Зыонг. Ему
устроили допрос:
— Кто такой будешь?
— Рыбак, ловлю усачей.
— Так вот, рыбак, слушай сюда, — давясь от смеха, приказал один солдат. — Плюхаться в реку за усачами — это твоя затея, а наша — ходить по театрам и забавляться с актрисками.
Чего ты суешься не в свое дело? Или задумал увести у нас
изпод носа пару красоток?
— Никого ни у кого я не собираюсь уводить, но оставьте их
в покое, — потребовал Шау Зыонг.
Солдат загоготал во все горло:
— Как же, держи карман шире! Артистки должны радовать
народ, а не прятаться по чуланам. Разве не так? Ну хватит шутки шутить, придется с тобой выяснять отношения посерьезному. Может, сам скажешь, каким образом?
— Какие тут могут быть варианты? У вас вон пистолеты, в
любой момент меня пристрелите.
— Пистолеты в ход пускать не будем, — прозвучало обещание. — А если кто попытается вмешаться — подстрелим. Идет?
Шау Зыонг оценивающе оглядел свору окружавших его военных.
— Значит, без оружия, врукопашную?
— Именно так.
— Нет, нет же, — закричал я, стоя за спинами армейцев. —
Их же целая орава, Шау!

[106]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Ктото из них одной рукой схватил меня за горло, а другой — заткнул мне рот. Шау Зыонг не услышал моих увещеваний, в этот момент он обговаривал условия поединка и был
полностью поглощен только этим:
— Сходимся один на один, когда ктото из вас выпадает,
вступает другой. У кого перстни и часы, снимите их к едрене
фене.
Первым соперником был солдат под градусом, поэтому Шау
Зыонгу ничего не стоило с ним совладать: он врезал ему кулаком прямо в лоб, и тот рухнул, уткнувшись мордой в землю. Вязкий коктейль из слез, соплей и крови расползся по земле вокруг
его головы. Вторым оказался солдафон с неимоверно зверским
выражением лица. Хотя он тоже был поддатым, прыгал резво,
то наступая, то отступая, чем напоминал повадки хорька. Этот
“зверюга” не наносил ударов кулаком, а, растопырив пальцы
веером, норовил впиться и расцарапать длинными острыми
ногтями лицо, шею, живот Шау Зыонгу. Мой приятель пытался
увертываться, но не всегда это ему удавалось, из глубоко процарапанных на теле борозд заструилась кровь. Я, как мог, старался предупредить его о грозящих опасностях:
— Берегись, он метит в живот! Прикрой бок!
Шау Зыонг нанес противнику серию ударов, сначала движением руки прямо вперед от себя, а потом сверху вниз, после этого “зверюга” пошел на хитрость и сменил тактику: он
сложил вместе кончики пальцев и, словно острием копья, несколько раз подряд пронзил живот отчаянного рыбака. Шау
Зыонг, обхватив живот руками, еле держался на ногах. И в
этой ситуации полной неожиданностью стал его мощный
удар, который он нанес с разворота высоко поднятой ногой в
шею когтерукому. Тот повалился, будто дерево, поверженное
бурей, и придавил своим телом первого побитого армейца. В
схватку вступил третий вояка. Силы Шау Зыонга были уже на
пределе, единственное, на что он еще оставался способен, —
так это обороняться. Соперник, сообразив что к чему, пытался целиться в кровоточащие раны рыбака, который вынужден был весь сжаться, чтобы прикрыть свои уязвимые места.
В какойто момент моему приятелю удалось наброситься и обхватить обидчика, не дав ему возможности нанести удар. Повиснув на нем, Шау Зыонг расслабил тело, и солдату уже трудно было сбросить с себя отяжелевшего и размякшего, точно
разваренная лапша, рыбака.
— Отвали отсюда, дай мне его! — заорал другой “театрал” в
погонах, засучивая рукава рубахи, скрывавшие иссине черные татуировки на его руках.
— Так нечестно! — завопил я.

1. 1975й — год завершения войны против американцев.

[107]
ИЛ 8/2018

Ле Ван Тхао. Господин Гигант-усач

Цепкие пальцы сдавили мне горло:
— За кого ты тут заступаешься? Кто ты такой? Видать, тоже из рода усачей! Заодно и тебя сейчас прикончу!
Татуированный набросился на Шау Зыонга, нанося ему
удары в лицо, живот, бока, отчего у рыбака изо рта пошла
кровь. Кровь также текла ручьем из ран на лице и шее. Вся
одежда окрасилась в красный цвет. Его губы и глаза опухли от
ударов. Я попытался прорваться сквозь кольцо солдат, но меня отшвырнули с такой силой, что я улетел на приличное расстояние, откуда уже не мог видеть, что происходит за спинами бесчинщиков, мне лишь были слышны глухие удары,
сыпавшиеся на моего приятеля. Потом раздался окрик Шау
Зыонга, его голос с трудом можно было узнать:
— Добивай меня, иначе я раздеру тебя!
Прошло довольно много времени с начала этой заварухи,
когда появился наряд военной полиции. Шау Зыонг еле стоял на ногах. Полицейские зажали его с двух сторон и повели
разбираться. Он с трудом смог обернуться и прокричал мне:
— Не плачь, малец! Дай знать Хонг Диеп, что меня арестовали. Когда вернусь из тюрьмы, не позволю, чтобы ее обижали.
Я не смог выяснить, что было на суде и к какому сроку приговорили Шау Зыонга. Потом произошли большие перемены
в стране. Я жил своей жизнью, в ней было много разных событий, которые вытеснили из моей памяти историю с этим
рыбаком, да и вообще многое из того, что было связано с моей родной деревней. Туда я вернулся лишь спустя почти двадцать лет после окончания войны1...
Шау Зыонг жил на своем прежнем месте, на стрелке острова. Казалось бы, этот клочок земли в сезон дождей должны
были смыть мощные потоки воды, ан нет, за все эти годы с
ним ничего не случилось.
Шау Зыонг шел, нащупывая дорогу палкой. Он ослеп, но
сразу признал меня по голосу:
— Ты вернулся, малец?
— Дядюшка Шау, я успел уже постареть, — смеясь, заметил
я. — Вон и волосы уже все седые.
— Все равно, ты ж не стал старше меня, — пояснил он. —
Однако сколько временито уж прошло? Оххохох, я уже ничего и не помню, ни на что и не надеюсь... Ты как жил все это
время? В радости? Были ли огорчения? Помнишь ли вкус супа
из усача?

[108]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Я ответил, что живу, как все живут: бывают и печали, и радости. Не всегда от нас это зависит. Мне же было любопытно
послушать его историю, узнать о Хонг Диеп. “У меня так же,
как и у тебя, — поразному”, — сказал Шау Зыонг. После суда он
помыкался по многим тюрьмам, ему даже пришлось посидеть
на острове Кондао1. После того как оттрубил срок, его отправили в армию, там он поколотил офицера и вновь оказался за
решеткой. Выйдя на волю, подался в джунгли на лесозаготовки. Там, чтобы выжить, промышлял охотой. Несколько лет
скитался в приморских краях. Даже каракатиц ловил. По утрам
хозяин джонки отвозил таких, как он, в открытое море, там
высаживал на тесные круглые плетенки, и целый день они проводили на воде под палящими лучами солнца. Шау Зыонга постоянно терзала тревога, а вдруг хозяин джонки вечером забудет забрать его, это было бы равносильно смерти. Короче
говоря, где его только ни носило. Но где бы он ни был, чем бы
ни занимался, он всегда помнил о Хонг Диеп, справлялся о
ней. И на сердце у него становилось легко, когда узнавал, что в
жизни у нее все в полном порядке, да и покровители помогают.
Сам он смог справиться со всеми выпавшими на его долю трудностями, даже теми, которые казались непреодолимыми.
— Вот такие дела, малец, — подвел итог своему рассказу
Шау Зыонг. — Что ж, наконецто и я, и ты — мы оба вернулись
сюда, Хонг Диеп попрежнему живет в городе по соседству.
Все идет своим чередом, и каждый из нас доволен своей жизнью. Так что не переживай за меня. И тебе мой совет — в жизни не надо суетиться. Давайка поужинай со мной. Пусть я не
разбогател, но всетаки у меня есть чем тебя попотчевать: и
отменный рис, и суп из усача. А попозже сходишь в город к
Хонг Диеп, передашь от меня привет...
Я вышел на берег, где острие острова разрезает реку на
два рукава, потоки воды закручивались воронками, которые
то и дело принимали причудливые формы, а потом неожиданно исчезали, не оставляя следа...

1. Остров в ЮжноКитайском море. При французской колониальной администрации и во время американского присутствия во Вьетнаме на острове
Кондао функционировала одна из самых больших в мире тюрем, в которую
помещали борцов за независимость страны.

Миа Коуту
[109]
ИЛ 8/2018

Путешествие плакучей
кухарки
Перевод с португальского Варвары Махортовой

О время колониальной войны Антунеш КоррейяиКоррейя был сержантом. Его фамилию, состоящую из двух
одинаковых слов, вполне можно было бы сократить
вдвое, потому что он и сам сократился вдвое — подорвался на
мине и чуть было не отправился на тот свет. Однако все же остался на этом. Сержант был настолько толстым, что взрыва
одной противопехотной мины не хватило, чтобы его убить.
— Я наполовину мертв. Я уже встретил свою полусмерть.
Коррейя потерял один глаз и практически половину лица.
Стеклянный глаз на его лице был точно мертвая рыбка в аквариуме. При этом сам сержант стал настолько безразличен
ко всему и неповоротлив, что казалось, будто весь он, а не
только его глаз, сделан из стекла. Коррейя с трудом говорил
половиной рта. Он избегал бесед — настолько больно ему было слышать собственную речь. Он никому не пожимал руку,
чтобы не чувствовать слабости своего рукопожатия. Он перестал выходить из дома, считая, что полумрак его жилища может смениться для него лишь мраком гроба. Он потерял инте-

В

© 1997 by Mia Couto, Editorial Caminho S. A., Lisboa
© Варвара Махортова. Перевод, 2018

[110]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

рес к жизни: быть или не быть — это не имело значения для
него. Он не обращал внимания на женщин и только повторял: Я наполовину мертв.
Коррейя вышел на пенсию. Одинокий, ветеран войны и
инвалид, Антунеш КоррейяиКоррейя лелеял свои воспоминания. Он поражался, насколько живучей оказалась его память.
Пусть даже у него работало только одно полушарие, ни одно
мгновение не ускользало от него во время охоты на прошлое.
Одно из двух: или моя жизнь была не слишком наполненной, или она
вся перешла в правую часть моей головы. Чтобы те или иные события всплыли в его памяти, он наклонял голову набок.
— Так воспоминания поднимаются прямо из сердца, — говорил он.
Моярадость была кухаркой сержанта. Она работала у него с
того самого дня, когда он прибыл в воинскую часть. Стоя у плиты, над которой поднимался пар от кастрюль, темнокожая
Моярадость терла глаза. Всякий раз она хотела смахнуть слезинку, но никогда не успевала это сделать. Когда она подносила руку
к щеке, слезинка уже падала в кастрюлю. Ее слезы всегда служили приправой к еде, которую она готовила, и позволяли ей обходиться без соли. Сержант пробовал стряпню Моейрадости и
спрашивал, почему так вкусно.
 Это еда, приправленная грустью.
Так всегда отвечала Моярадость. Кухарка вздыхала: ах, если бы я могла измениться. Она экономила радости, те немногие, что у нее были.
— Хочу накопить их себе на старость.
Все время она проводила в темноте, среди дыма и пара.
Даже ее душе, потускневшей внутри тела, ничего не было
видно. Моярадость рукой постукивала по столу. На кухне было темно, там всегда стоял полумрак. А ведь кухня — это сердце всего дома.
Однажды вечером хозяин добрался до кухни. Он наткнулся на стоявшую там темноту.
— Почему бы не наладить освещение в этой чертовой кухне?
— Не стоит. Мне нравится так.
Сержант смотрит на нее. Полная Моярадость помешивает
суп, пробует его ложкой и добавляет еще одну слезинку соли.
Судьба не сулит ей ничего, кроме встречи двух полужизней. КоррейяиКоррейя прекрасно знает, как много должен женщине,
которая у него работает. После того как он подорвался на мине,
никто не понимал его тягучей речи. Тогда белому сержанту нужнее всего была забота матери, которую ему заменила Моярадость. Он издавал нечленораздельные звуки, но она понимала,
что ему надо. Со временем его речь стала более похожей на че-

[111]
ИЛ 8/2018

Миа Коуту. Путешествие плакучей кухарки

ловеческую. Теперь он смотрит на Моюрадость, как в те дни,
когда она выхаживала его. Шорох ее одежды отгоняет призраков, появляющихся из прошлого, ее голос гасит страшное адское пламя, горящее в памяти сержанта. Просто чудо, когда во
время смуты и войн рядом есть такие люди.
— Вы похудели. Сидите на диете?
— Похудела?
Какое там! Моярадость напоминает черепаху. А где это видано, чтобы черепаха была худой? Глаза Моейрадости круглы
от наполняющей их доброты. Полная Моярадость так вздыхает, когда наклоняется, что кажется, будто ей никогда не дотянуться до пола.
— Моярадость, объяснитека мне одну вещь. К чему все это слезокапство каждый день?
— Я плачу только для того, чтобы посолить еду.
— Ладно я — у меня есть причины плакать. Но вы-то что?
— Просто мне вспоминаются родные края. Там листья кокосовых пальм покачиваются, как морские волны, и поэтому кажется,
что ты у моря. Вот и все.
Говоря это, кухарка крутила в руке крышку от старой табакерки. Хозяин дома достал из кармана новую табакерку и протянул ей. Она не взяла.
— Мне нравятся старые вещи.
— Но вы, моя старушка, всегда такая грустная. Хотите, я буду
вам больше платить?
— Деньги, хозяин, как лезвие, острое с обеих сторон. Купюры, которые мы считаем, режут нашу душу. За что люди платят деньгами?
Ведь жизнь забирает у нас не бумагу, а нас самих. Зачем деньги, когда
нет жизни? Вы держитесь за свои воспоминания. Моя опора — это
моя печаль.
Слова полной кухарки удивили хозяина дома.
Она сказала:
— Я знаю, как вам не загубить оставшееся время.
— Но ведь у меня есть только полжизни.
— Жизнь нельзя разделить пополам. Она всегда целая...
Продолжая свою мысль, она посоветовала португальцу
привести в дом женщину, с которой он мог бы проводить время. Возраст у сержанта еще был подходящий. Можно найти
какуюнибудь недорого, без всяких обязательств.
— Но ведь они все черные, а я с черными...
— Найдите белую, среди продажных есть и такие. Я вам очень
советую. Вы появились на свет благодаря женщине. Приведите сюда другую женщину, и она вернет вас к жизни.
КоррейяиКоррейя полуулыбнулся, призадумавшись.

[112]

В малом жанре

ИЛ 8/2018

Однажды он вышел на улицу и вернулся домой только
поздно вечером. Счастливый, он сразу пошел на кухню и торжественно объявил:
— Моярадость, сегодня вечером готовьте ужин на двоих.
Душа Моейрадости просияла.
Кухарка старательно убрала гостиную, поставила еще
один стул справа от стула сержанта, так чтобы тот мог лучше
рассмотреть свою гостью. На кухне не забыла посолить как
следует еду своими слезами.
Но никто в гости к сержанту не пришел. Второй стул так и
остался пустым. Так было в первый раз и во все последующие.
Единственная перемена заключалась в том, что Моярадость
стала ставить стул слева от сержанта, то есть с той стороны,
с которой мир для него не существовал.
Она сомневалась: приглашает ли он когонибудь вообще?
Так продолжалось до тех пор, пока сержант не позвал кухарку. Он попросил ее сесть на стул, предназначенный для его очередной гостьи. Моярадость долго не решалась это сделать. Наконец, она уселась на стул, с трудом поместившись на нем.
— Я решил уехать.
Моярадость ничего не ответила. Она ждала, пока сержант
договорит.
— Хочу, чтобы вы поехали со мной.
— Я? Нет, я не выйду из своей темноты.
— Поедем вместе, мир повидаешь...
— Кому я там нужна?
— Никто тебя не обидит — обещаю.
После того вечера она начала готовиться к путешествию.
Волновалась ли она при мысли о том, что увидит новые места? Пугало ли ее то, что она побывает в чужой стране, в стране белых? Ни выражение ее лица, ни ее слова не раскрывали
того, что происходило у нее в душе. Всякий раз, когда сержант пробовал блюда, которые она готовила, он узнавал вкус
неизменной приправы. Все та же соль, все тот же нежный
вкус. В назначенный день сержант растолкал локтями полумрак кухни и сказал кухарке:
— Нам пора. Скоро в путь!
Выйдя из дома, они пошли по улице, опустив глаза, точно
хотели спрятаться от взглядов соседей. И вот КоррейяиКоррейя у всех на виду взял Моюрадость за руку. Их полные руки
крепко держались одна за другую, как две жабки весной.
— Пойдем, — сказал он.
Моярадость посмотрела на небо с опаской, думая, что
скоро полетит на крылатом самолете через моряокеаны. Она

уселась в старую машину, но, к ее удивлению, Коррейя в аэропорт не поехал. Проехав по узким извилистым улочкам, они
оказались среди песчаных равнин. Наконец, остановившись,
Коррейя спросил:
— В какую нам надо сторону, чтобы попасть в край кокосовых
пальм?

[113]
ИЛ 8/2018

Из классики ХХ века
[ 114]
ИЛ 8/2018

Гонсало Рохас
Стихи
Перевод с испанского и вступление Екатерины Хованович

© Gonzalo Rojas
© Екатерина Хованович. Перевод, вступление, 2018
Редакция благодарит Гонсало Рохаса за любезно предоставленную возможность безвозмездной публикации его стихов на страницах журнала.

...Пусть даже обрушится мир

[115]
ИЛ 8/2018

Гонсало Рохас. Стихи

Мир для чилийского поэта Гонсало Рохаса обрушился 27 февраля 2010 года.
Сильнейшее землетрясение в Чили, цунами, шахтеры, заваленные в шахте,
повторные мощные толчки. Он не смог оправиться от этого удара, но шел и
шел до конца еще целый год, совсем немного не дойдя до своего столетия.
Поэт родился в 1916 году, однако, как нередко бывает с людьми, рожденными в начале ХХ века, сам не был уверен в дате. Почему-то всю жизнь
годом его появления на свет считался 1917-й. Седьмой ребенок в семье
геодезиста, работавшего на угольной шахте, он рано лишился отца, но сумел получить образование и стал учить грамоте шахтеров на севере Чили,
потом преподавал литературу в школе, а после — и в университете. Стихи
начал писать в юности, считал своими учителями Сесара Вальехо и Пауля
Целана. Но читал Маяковского и Есенина в переводе, изучал французских
авангардистов в оригинале. Знал он и древние языки, был одним из самых
эрудированных поэтов своего континента.
Он называл себя поэтическим зверем, призванным спасать от забвения
все ценное из прошлого и предугадывать новое. Создание стихотворений
представлялось ему работой гребца, веслом отталкивающегося от воздуха.
Воздухом были слова (он дышал ими), звуки, слоги. Любимое слово “слоги” стало названием одного из его стихотворений. По-испански “слог” —
sylaba, слово с ударением на третий слог от конца. Гонсало Рохас обожал
такие слова, играл ими. Первым его потрясло слово “молния”. В детстве во
время грозы брат произнес при нем слово “молния” — relаmpago, и оно
громыхнуло и полыхнуло, как настоящая молния. Это впечатление осталось
с ним на всю жизнь.
Такие слова с ударением на третьем слоге от конца, для которых в русском языке нет названия (рискнем назвать их дактилическими), а также
перенос со строки на строку с разрывом фразы иногда в самом неожиданном месте (enjambement) — яркие внешние признаки поэзии Гонсало Рохаса. Заметно также, что его верлибры очень ритмичны, пронизаны внутренними созвучиями, часто внутренними рифмами. Хотя традиционной
метрикой он тоже владел прекрасно, что не раз демонстрировал.
Он много пишет (так и хочется сказать “пишет”, а не “писал”) о детстве и о смерти. Смерть отца, смерть вообще и все, что с нею связано (“гробы с начинкой”), воспринимались им как чудовищная несправедливость.
Возможно, в долгих и многочисленных путешествиях ему удавалось как-то
смириться с печальной перспективой, как-то утешить себя, убедить, что он
станет японцем в прозрачных одеждах. Идея многочисленных перерождений становилась ему близка. Новая страна — это почти новое рождение.
Путешествовал Гонсало Рохас много и не всегда по своей воле. Он дружил с Сальвадором Альенде. Правительство Народного единства отправило его на дипломатическую службу сначала в Китай, потом на Кубу. Военный переворот в Чили застал его на Кубе. После этого он на долгие годы
расстался с родиной: хунта лишила его паспорта. Лет через десять, правда,

[ 116]
ИЛ 8/2018

администрация сменила гнев на милость, но работы в Чили для опального
литератора не нашлось. За годы изгнания он успел пожить в ГДР, в Венесуэле, преподавал в США. Еще до переворота в Чили, он начал организовывать международные встречи поэтов. Продолжал эту традицию и в изгнании. Стал знаменит.
Родственники Гонсало Рохаса рассказывают, что, приезжая в новую
страну, он тут же покупал карту мира местного издания. И если не находил
в ней реки и поселка Лебу, где он родился, торжественно выбрасывал эту
карту в мусорную корзину.
В последние годы жизни на него обрушился поток премий, в том числе в
2004-м — высшая премия, которая присуждается автору, пишущему на испанском языке, премия Сервантеса. Именно после этого, пользуясь тем, что
Испания, где он принял награду из рук короля, совсем не далеко от нас, Гонсало Рохас во второй раз в жизни посетил Москву. В первый раз это было по
дороге в Китай много лет назад, и он был здесь простым туристом. А в 2004-м
стал гостем Института Сервантеса и читал стихи. Тогда же была издана первая крошечная книжка его стихов на русском языке в переводе Натальи Ванханен (до этого отдельные стихотворения переводились для антологий).
Рассматривая фотографии разных лет, замечаешь, что в годы профессорства и дипломатической службы Рохас выглядит этаким важным господином, серьезным и подтянутым, но с годами все больше и больше становится похож на себя в детстве, становится все более и более внутренне
свободным. И не удивительно, что до самой смерти он то и дело влюблялся, да и в него влюблялись, и он так увлеченно и страстно писал о любви.
В 2013 году издательство “Рудомино” выпустило довольно большую
антологию Рохаса под названием “На веслах ритма”. Но стихов, достойных
перевода, осталось еще очень много. В этой подборке — новые, до сих пор
не издававшиеся переводы, предназначенные для тех, кто уже читал, и для
тех, кто еще не читал стихов Гонсало Рохаса.

Высоковысоко проносится чайка
(Об одном аккорде поэта Уго Самбельи)

Из классики ХХ века

И вместо арфы ты мне приносишь моего Бога,
и грязный пенный поцелуй реки,
и ту землю, которую в детстве
я ел, как звереныш, прячась меж мокрых листьев.
Ты приносишь пролив, потерянный мною в семь лет,
когда леер, перечеркнув полнеба,
углем замарал все тучи.

Что мы любим, когда любим
Что любим мы, когда любим, Боже? Грозный свет
жизни
[117]
или свет смерти? Что ищем и что находим? И что
такое ИЛ 8/2018
любовь? Или кто это? Женщина со своими
глубинами, розами и вулканами
или багровое солнце моей раскаленной крови,
когда я вонзаюсь в нее до самых корней?
Или это просто игра, Боже, и женщины нет,
как нет и мужчины, а есть одно только тело, твое,
рассыпающееся искрами красоты, исчезающими
частицами
видимой вечности.
Я гибну, Боже, гибну на этой войне,
ведь я вынужден день за днем ходить мимо них по
улицам и не
любить их по триста разом, а быть обреченным
навечно
той одной, той единственной, так давно
предназначенной мне тобою
в земном раю.

Что до меня, то я от тебя
зверею, нюхая впопыхах всю твою кожу, весь
аромат твоей стати, трепещущий треугольник, я от
— вдоль твоего хребта — тебя зверею, ты ведь
слишком арфа, слишком архангельская
греховодница, трепещущая ноздрями, птица,
рабски свободная от обязательств, ты ведь
родина моего кислорода, я
озверел от тебя, от обеих твоих
коленок, ведь это же чистое чудо, ты
тощая, или как там еще говорят —
я не знаю, мудрая
из мудрейших, что значит: из потаскух
потаскуха, святая,
в луже безумия скармливающая мне видения
замка, который я все ищу и ищу
во втором издании детства, ты ведь

Гонсало Рохас. Стихи

Тереса

[ 118]
ИЛ 8/2018

жаркая и сакральная Тереса великая Вавилонская, ты
для меня
вся красота Поэзии, лишающая рассудка, вот
почему я от тебя зверею.
На что она отвечала со стоном:
Я решительно заявляю: я решилась идти и
не останавливаться до конца, творись, что
творится,
случись что случится, вершись, что вершится,
и кто бы чего ни нашептывал, пусть я умру
по дороге, пусть даже обрушится мир.

Воскресный даймон
Между Библией Иерусалимской и мошками, которые
здесь мельтешат
я выбираю мошек. И выбираю я их по трем
причинам:
1) за то, что они истлевшие, белые с голубыми
глазами и воспроизводят все в воздухе, как бы
шутя,
2) за
их быстролетные обстоятельства, прояснившие все
задолго до Бытия,
3) за
правильное прочтение Мира: они его читают как
надо, от тлена к надежде.

Из классики ХХ века

Игра в дактилическое
Во время игры в дактилическое, я не стал
алкоголиком,
не заразился блудливостью, не стал пациентом
нарколога
максимум стал я запойным читателем
в основном читателем Борхеса
дорассветным борхесочитателем
аккуратнейшим и хаотичнейшим
Так и было: я стал ничтожнейшим
музыкантишкой, сочинившим одиннадцать
ни орфических, ни — как это? —
теллурических
строк.

Берег1
Мой дядюшка, умерший от бунтарства,
мне является в воздухе чаще других:
стоит лишь зазеваться
и вот он
с письмом в руке.
Знать бы, что там,
в этом письме.

[119]
ИЛ 8/2018

Хуже всего,
что он — сверхлетуч, только
открою рот, чтобы заговорить с ним, —
и нате: там, где был он, —
пустота, и даже аура не расцветает над ней
в такой-то холод!
Тут я трогаю своё сердце, и нахожу
стонущий ящик, держись,
говорю я себе, всё поправимо,
доверься волнам —
и налегаю на вёсла.

1. Стихотворение посвящено памяти Хорхе Луиса Борхеса. (Прим. перев.)

Гонсало Рохас. Стихи

Вопреки ожиданиям, больше всего
у этого берега видно
воды, прибой и вода, внезапно
какие-то скалы
и два-три корабля
с мертвецами.

Шекспир
[ 120]
ИЛ 8/2018

Дмитрий Иванов,
Владимир Макаров,
Сергей Радлов
Шекспир и “шекспиры”
Юбилейные шекспировские 2014 и 2016 годы захватили не
только год между собой, но и год после, подарив немало замечательных событий в театральном мире, в области книгоиздания и академических исследований, но все ли припомнят,
какое из них громогласно анонсировалось как “уникальное,
феноменальное, единственное в мире”. Кто же заслужил
столь щедрую хвалу?
Надеемся, читатель простит, если мы продлим интригу
еще на несколько строк.
Может быть, это редакторы Нового оксфордского собрания сочинений Шекспира, проекта фундаментального, но
весьма рискованного в своих головокружительных построениях и предположениях?
Или восторженные эпитеты относились к комуто из авторов последних ярких шекспировских постановок — режиссерам Деклану Доннеллану, Льву Додину, Грегори Дорану, Николасу Хитнеру, Юрию Бутусову, Оливье Пи, Кшиштофу
Гарбачевскому, Кириллу Серебренникову или Ивану Поповски?
Или скромность, эта непременная добродетель ученого,
изменила комуто из участников масштабных научных форумов — Всемирной шекспировской конференции в Лондоне
или Шекспировских чтений2016 в Москве?
Ответ не лежит на поверхности потому, что сам проект —
тайна, а именно интерактивная выставкааллюзия “Шекспир/Тайна/400”, прошедшая в 2016—2017 годах в обеих столицах.
Бесспорная ее неповторимость заключалась не в экспонированных объектах или станковых работах, а в выбранной
организаторами стратегии решения “вопроса о личности
Шекспира”, последовательно реализованной в общении со

© Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов, 2018

1. О популярной и ложной, как недавно было доказано, датировке начала
спора концом XVIII столетия будет сказано ниже.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

СМИ и в информации, звучавшей из уст экскурсоводов в музейных залах Москвы и Петербурга.
По названным причинам игнорировать проект “Тайны”
никак нельзя, пусть очередная памятная шекспировская дата
[121]
осталась уже далеко позади.
ИЛ 8/2018
Впрочем, начнем не с уникального достижения отечественных кураторов и музейных работников, а с истории спора
об истинном авторе шекспировских произведений, о чем
речь в обзоре, предлагаемом вашему, уважаемый читатель,
вниманию.
Сомнения в том, что Уильям Шекспир является автором
пьес и стихотворений, опубликованных под его именем,
впервые прозвучали в середине XIX столетия1.
Указать на событие, ставшее исходным в истории спора
об авторстве, невозможно за отсутствием такового — не произошло ошеломляющего научного открытия, не были обнародованы какиелибо доселе неизвестные документы, сообщившие жителям планеты имя истинного создателя
“Гамлета”.
Однако первые антистратфордианцы, то есть те, кто выступает против авторства Шекспира — уроженца городка в
Уорикшире, не утруждали себя аргументацией, компенсируя
ее отсутствие лавиной фантастических гипотез, выдаваемых
за исторические факты, неизменно соблазнительными для
обывателя рассказами о тайнах гробниц, заговорах сильных
мира сего, головоломных шифрах в старинных книгах и гербах, наконец дождавшихся проницательных и отважных первооткрывателей.
Если сейчас рядом с вами, уважаемый читатель, оказался
фанатичный адепт представления об имени Шекспир как
псевдониме, взрыв возмущения гарантирован: “Записать в
обыватели Чарльза Диккенса, Марка Твена и многих других
великих людей! Вот она, косность консерваторов!”. Мы обязательно вернемся к теме обоснованности и правдивости популярного перечня выдающихся сторонников альтернативных
теорий авторства, но несколько позднее, а сейчас продолжим движение по хронологическому руслу, позволяя себе
лишь самые необходимые отступления.
В известной мере, почву для скептиков подготовили те,
кто и на йоту не сомневался в авторстве Шекспира, — редакторы, издатели, антиквары ХVIII века. Именно они, стремясь

[ 122]

Шекспир

ИЛ 8/2018

восстановить биографию автора знаменитых пьес и сонетов,
констатировали, что сохранившиеся сведения весьма скудны. “Нам достоверно известно о Шекспире лишь то, что он
родился в СтратфорденаЭйвоне, там же женился и стал отцом, уехал в Лондон, где вышел в актеры и написал стихотворения и пьесы, вернулся в Стратфорд, составил завещание,
умер и был похоронен”, — сожалел издатель шекспировских
пьес Джордж Стивенс около 1780 года1.
Действительно, ни один из современников не взялся за
биографию Шекспира, даже спустя десятилетия после смерти поэта никто не собрал воспоминания актеров его труппы,
родственников или стратфордских соседей, хотя многие из
них дожили до 1650—1660х годов.
Исследователи XVIII века записали в Стратфорде лишь
спорные легенды, ведь никого, кто мог знать Шекспира или
его родных, уже, разумеется, не было в живых, а бумаги, обнаруженные в местных и лондонских архивах, были неполными (весьма ценные находки были сделаны гораздо позднее)
да и самыми банальными. Это, говоря сегодняшним языком,
записи актов гражданского состояния — о крещении, браке,
смерти поэта и его родственников; финансовые документы —
налоговые записи, свидетельства о сделках с недвижимостью, также расписки о выплатах Шекспиру и другим актерам за театральные представления и тому подобное; документы юридического характера — иски, поданные против
Шекспира либо им самим, запись о привлечении его свидетелем в судебном деле, упоминания о Шекспире в завещаниях
его друзей, наконец, его собственное завещание...
Иной результат поисков был бы чудом, но чуда не произошло.
Да, от Шекспира не осталось черновиков пьес или дневниковых записей, но их не осталось и от коголибо из елизаветинских драматургов.
Три листа из не прошедшей цензуру пьесы “Сэр Томас
Мор” (1603—1604) — не только очень скудное творческое рукописное наследие Шекспира, но и спорное — принадлежность этих страниц остается дискуссионной. Однако много
ли до наших дней дошло из собственноручно написанного
другими известными драматургами?

1. Цит. по: James Shapiro. Contested Will: Who Wrote Shakespeare? — New
York, 2010, p. 43. (Перевод наш. — Д. И.) Отрывки из этого издания публиковались в “Иностранной литературе”: Джеймс Шапиро. Сломанные копья,
или Битва за Шекспира. Главы из книги / Перевод О. Башук. — 2014, № 5,
с. 229—249.

1. В этом контексте хотелось бы вспомнить “Жизнеописание доктора
Джона Донна, покойного настоятеля собора Св. Павла в Лондоне”, созданное Исааком Уолтоном, но, разумеется, не в качестве “обязательного
исключения из правила”. Не говоря уже о дате выхода в свет этого труда —
в 1640 году, т.е. через четверть века после ухода Уильяма Шекспира из
жизни, герой И. Уолтона по своему социальному статусу несоизмеримо
выше пусть и весьма успешного сочинителя пьес и актера. Для И. Уолтона
величие Джона Донна определялось совсем не уникальным поэтическим
даром, а его духовными трудами, как одного из самых влиятельных лондонских проповедников и богословов.
2. Подробнее об этом см.: Стивен Гринблатт. Шекспир и Монтень.
Перевод Е. Суриц. — ИЛ, 2016, № 5, с. 51—60.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Ровным счетом ничего — от таких одаренных авторов,
как Джон Уэбстер и Роберт Грин, от Томаса Кида остались
два документа в судебном деле, от переводчика Гомера, драматурга и поэта Джорджа Чапмена — несколько надписей на
[123]
книгах и документах, от Фрэнсиса Бомонта — одна подпись ИЛ 8/2018
и т. д.
Среди счастливцев оказались Томас Нэш с, в общей сложности, четырьмя документами, среди которых есть и стихотворение, Томас Миддлтон с рукописью пьесы “Шахматная
партия”, Бен Джонсон с двумя сценариями масок (придворных представлений) и несколькими стихотворениями, но от
выдающегося Кристофера Марло осталась однаединственная подпись и едва ли аутентичная страничка трагедии “Парижская резня”.
А биографов не было не только у Шекспира, но и ни у кого
из его коллег — жанра биографии в современном смысле современники Шекспира не знали1, да и само слово “биография”
проникло в английский язык не раньше 1660х годов, и уж тем
более непривычны были автобиографические сочинения.
Близкие к ним “Опыты” Мишеля Монтеня, опубликованные
на французском в окончательной редакции в 1595 году, а в сокращенном английском переводе Джона Флорио — в 1603м,
стали первой и потому уникальной попыткой отразить мысли
и чувства автора во всей их подвижности2.
Вполне закономерные неудачи, постигшие старателей
XVIII столетия, никоим образом не отменяют целого ряда
бесспорных свидетельств признания Уильяма Шекспира современниками и понимания ими масштаба его дарования.
Такова, в частности, оценка Фрэнсиса Мереса, автора книги “Сокровищница ума” (1598), важного источника наших знаний о литературных вкусах англичан конца XVI века, в котором поэтический дар Шекспира назван родственным Овидию,
панегирики и элегии, открывающие Первое фолио — вышедшее в 1623 году собрание шекспировских пьес, или надписи

[ 124]

Шекспир

ИЛ 8/2018

под его бюстом в стратфордской церкви Святой Троицы о
шекспировском гении, равном Сократу и Вергилию...
Эти и иные свидетельства со всей ясностью сообщают нам
и о том, что современники Шекспира не сомневались в его авторстве.
К кому, как не уроженцу СтратфорданаЭйвоне, отнести
слова Бена Джонсона в Первом фолио о “сладостном лебеде
Эйвона”?
И не существует ни в одном архиве мира ни одного зафиксированного высказывания человека, жившего в шекспировскую эпоху, в котором авторство стратфордца было бы поставлено под сомнение.
Восемнадцатый век, не добывший желаемого знания о поэте, компенсировал его самым безудержным идолопоклонством, и оно вполне закономерно выродилось в свою идеальную и
неизбежную противоположность — антистратфордианство1.
Только лишь в 1715 году библиотека Кембриджского университета впервые приобрела экземпляр Первого фолио, а
уже в 1737м Александр Поуп назвал Шекспира “божественным”, Сэмюэл Джонсон — “бессмертным” в 1747м и безоговорочно — “Богом” в 1774 году.
К середине ХVIII века сложились, как будет показано ниже,
преувеличенные, а вернее, ложные представления о более чем
тридцати науках и практических умениях, якобы Уильямом
Шекспиром освоенных.
Луис Мардер в своей известной работе приводит их список, включающий юриспруденцию, математику и другие знания, обычные для высокообразованного и, видимо, родовитого человека — а претенденты на шекспировское наследие в
своем подавляющем большинстве (сегодня их более восьмидесяти) именно таковы.
Не будем забывать, что высокие познания соседствуют в
этом списке с такими земными ремеслами, как, например,
портняжное или похоронное дело и рыбная ловля.
Впрочем, в изданной в 1748 году работе “Проблема учености Шекспира” содержалось примиряющее обобщение: “Если
бы все ремесла в мире были утеряны, их можно было бы восстановить без труда по пьесам Шекспира, как по “Илиаде” Гомера или “Георгикам” Вергилия2.

1. Например: J. M. Robertson. The Baconian Heresy: A Confutation. — New
York, 1913, p. 4.
2. L. Marder. His exits and his entrances: The Story of Shakespeare’s
Reputation. — London, 1964, p. 18—24. (Перевод наш. — С. Р.)

1. Подробнее об этом см.: Сергей Слепухин. Бойделл и конкуренты — промоутеры Шекспира. — ИЛ, 2016, № 5, с. 228—242.
2. Подробнее об этом см.: Сэмюэл Шенбаум. Стратфордский юбилей /
Перевод Е Ракитиной. — ИЛ, 2016, № 5, с. 220—227.
3. Bardolatry — объединение двух английских слов: “Bard” (“Бард”) и “idolatry” (“идолопоклонство”), то есть “поклонение Барду”.
4. Подробнее об этом см.: Даг Стюарт. Быть или...: Величайшая шекспировская подделка. Глава из книги “Мальчик, который не стал Шекспиром” /
Перевод Е. ДоброхотовойМайковой. — ИЛ, 2014, № 5, с. 250—260.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Шекспировский культ убедительно поддержали и мастера
живописи1. И если в 1777 году Генри Фюзели лишь наметил
план росписи потолка часовни, где, по примеру Микеланджело, изобразившего в Сикстинской капелле акт Творения, хо[125]
тел воплотить творения шекспировские: героев “Бури”, “Две- ИЛ 8/2018
надцатой ночи”, “Короля Лира”, “Макбета”, то в 1792 году
Джордж Ромни представил публике картину “Младенец Шекспир в окружении Природы и Страстей”, с композицией,
близкой к традиционным фрескам и полотнам, изображающим Рождество младенцаХриста.
И все же кульминационный акт произошел благодаря не
литератору или художнику, а благодаря человеку театра — выдающемуся британскому актеру Дэвиду Гаррику. Речь даже не
об организованных им и с грандиозным размахом прошедших в 1769 году юбилейных торжествах в Стратфорде2. Еще в
1756 году Дэвид Гаррик построил в своем имении храм Шекспиру и установил там статую поэта, чтобы поклоняться ей,
словно древнему божеству.
Однако славословий, живописных полотен, юбилеев с
фейерверками и возведения шекспировского храма адептам
“бардолатрии”3, как позже это явление будет охарактеризовано Бернардом Шоу, казалось мало. Желание экзальтированной публики прикоснуться к шекспировским реликвиям и через них полнее ощутить духовную связь с личностью своего
кумира искало удовлетворения и нашло его... в умелых подделках клерка юридической конторы УильямаГенри Айрленда. В 1794—1795 годах он, совсем юный и посвоему одаренный господин, смастерил и обнародовал немалую коллекцию
артефактов, в том числе рукописи пьес и переписку с королевой Елизаветой и женой поэта — Энн Шекспир, урожденной
Хэтауэй4.
Фальшивки Айрленда не слишком долго, но пользовались
успехом у просвещенной публики, и во многом потому, что их
автор последовательно воплотил образ “Шекспира” — успешного литератора конца ХVIII столетия, то есть сноба и интеллектуала, вращающегося в высших кругах лондонского света,

[ 126]

Шекспир

ИЛ 8/2018

педантично соблюдающего свои авторские интересы. Большинство шекспировских поклонников той эпохи не ведало,
насколько кардинально с ней разнились весь социальный уклад елизаветинской Англии, издательская и театральная
практика шекспировского времени.
Впрочем, страсть к транспонированию представлений о собственной эпохе на биографию Автора оказалась неистребимой.
В опубликованной относительно недавно статье современный исследователь задается коварным, как ему кажется,
вопросом о том, почему Шекспир “совершенно не позаботился о такой статье дохода для своих потомков, как авторское
право на драматические произведения”1.
Подобная забывчивость при составлении подробного завещания выглядит парадоксально и, на первый взгляд, может
объясняться только тем, что никакими правами на пьесы
стратфордец не обладал, то есть не писал их.
И. Пешков также сообщает, что авторское право “тогда
резко отличалось от современного, но оно уже существовало”.
Аргумент поистине убийственный, если дополнить его какимито примерами из текстов завещаний других драматургов
эпохи, но сделать это невозможно. Первый законодательный
акт, закреплявший авторское право на произведение за его
создателем, был принят в Великобритании лишь в 1710 году;
до него авторского права в сегодняшнем понимании не существовало, так что не мог ни Уильям Шекспир, ни его коллеги
обеспечить своих потомков доходами со сборов за спектакли.
У антистратфордианской аргументации, вне зависимости
от эпохи или имени того или иного “шекспира”, есть одно забавное свойство: наиболее “незыблемые и сокрушительные”
доказательства моментально рассыпаются при соприкосновении с реальностью.
Вспомним в качестве другого примера один из популярных тезисов в пользу Роджера Мэннерса, пятого графа Ратленда (которого в России давно переименовали в Рэтленда), — в его родовом замке была обнаружена рукопись песни
“Farewell, dear heart” из комедии “Двенадцатая ночь”.
Итак, Ратленд ушел из жизни в 1612 году, а пьеса, написанная около 1601 года, была впервые опубликована в 1623 году,
в Первом фолио. Получается, что Ратленд является автором
как минимум песни, а то и всей пьесы? Увы, конструкция
хлипкая — фрагмент пародируемой в комедии и очень попу1. Игорь Пешков. О том, чему нет оправдания (Быть или не быть ответу на
шекспировский вопрос). — НЛО, 2008, №92. (Рец. на кн.: М. Д. Литвинова.
Оправдание Шекспира. — М., 2008.)

...полководец королевы
Вернулся из похода в добрый час —
И чем скорее, тем нам всем отрадней! —
2
Мятеж ирландский поразив мечом .

Мэлоун увидел здесь ясную аллюзию к событиям веснылета 1599 года, когда граф Эссекс отправился в Ирландию для
подавления крупного восстания, и этим годом, кстати, хроника “Генрих V” обоснованно датируется и в наши дни. Однако
подобные однозначные отсылки редки у Шекспира, и Мэлоун принялся извлекать из текста якобы скрытые в нем намеки, руководствуясь ложным и примитивным допущением —
мол, теми или иными событиями английской истории рубе1. James Shapiro. Op. cit., p. 36—48.
2. Перевод Е. Бируковой.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

лярной в Англии песни мог быть взят Шекспиром из сборника, подготовленного к печати Робертом Джонсом и вышедшего в 1600 году, или из любого другого источника.
У графа Ратленда был найден не шекспировский вариант,
[127]
а исходный текст песни Джонса, которую Шекспир переде- ИЛ 8/2018
лал для своей сцены.
Но вернемся к гну Айрленду, в 1795 году осмелевшему настолько, что он подписал шекспировским именем драму собственного сочинения “Вортигерн и Ровена”, премьера которой в
театре ДруриЛейн предсказуемо завершилась оглушительным
провалом.
Годом позднее Айрленд был разоблачен Эдмондом Мэлоуном, добросовестным издателем шекспировских произведений и знатоком елизаветинской эпохи.
Судьба наглого клерка была предопределена, но именно
его беспощадный критик Мэлоун предложил способ чтения
шекспировского текста, породивший недоразумения более
серьезные, чем сгинувшие в небытие фальшивки1.
Как издатель он стремился изменить традиционный порядок публикации шекспировских пьес, восходивший еще к
Первому фолио с его жанровыми разделами: “Комедии”, “Исторические хроники”, “Трагедии”, и решил расположить произведения иначе, по хронологии их создания. При подготовке собрания сочинений 1790 года Мэлоун предложил
принцип датировки, основанный на поиске в текстах пьес
прямых указаний на исторические события, современником
или возможным участником которых был Уильям Шекспир.
Так, в “Генрихе V” Хор молит о том, чтобы:

[ 128]

Шекспир

ИЛ 8/2018

жа XVI—XVII века были продиктованы темы шекспировских
произведений, их сюжеты и даже характеры действующих
лиц. С той же педантичностью и наивностью Эдмонд Мэлоун
интерпретировал шекспировскую поэзию, и прежде всего сонетный цикл, — как реестр сведений о личных обстоятельствах и переживаниях Уильяма Шекспира.
Например, в начальных строках 93 сонета “Что ж, буду
жить и думать — ты верна. / Как рогоносец...”1 Мэлоун увидел
доказательство ревности автора к супруге Энн, оставшейся в
Стратфорде. Эту фантазию Мэлоун подкреплял верным наблюдением — ревность часто становится в шекспировских
пьесах движущим мотивом действия.
Разрушая границы между миром художественного вымысла и внутренним миром поэта, образом героя драмы и жизнью автора, Мэлоун положил начало различным реконструкциям “подлинной” биографии Шекспира, очень популярным
в ХIХ веке, да и в следующих столетиях.
В частности, Мэлоун, получивший юридическое образование, заключил, что и Уильям Шекспир должен был учиться
на юриста, если правовые термины присутствуют в сонетном
цикле и в речи персонажей пьес.
С безмерным обожанием, примеры которого приведены
выше, англичане открывали в Шекспире (или приписывали
ему, ориентируясь на критерии своей эпохи) самые высокие
добродетели, достойные национального гения. К середине
XIX века складывается романтическое представление о Шекспире — утонченном и разносторонне образованном поэте, мудром и несколько меланхоличном знатоке человеческих сердец, безупречном лондонском интеллектуале. Стратфордский
Шекспир, актер и пайщик труппы “Слуги лордакамергера”,
удачливый бизнесмен, никак не соответствует этому возвышенному образу и должен быть заменен кемто гораздо более
достойным.
Первым ниспровергателем, правда, оказался не земляк
Барда, а ньюйоркский юрист Джозеф Харт, назвавший Шекспира “варваром” в своей вышедшей в 1848 году книге. Гну
Харту был свойственен тот же снобизм, что и всем последующим участникам антистратфордианского движения: сын “неграмотного бедняка”, писал американец, “вырос в невежестве
и пороке и стал обыкновенным браконьером — и это звание,
но уже в литературных делах, он унес с собой в могилу”2. (С точ1. Перевод А. Финкеля.
2. Цит. по: S. Schoenbaum. Shakespeare’s Lives. New Edition. — Oxford, 1991,
p. 399. (Перевод наш. — Д. И.)

1. Кристофер Марло, Роберт Грин, Джон Пиль, Джон Лили и другие драматурги — университетские выпускники, чей расцвет пришелся на 1580е
годы.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

ки зрения гна Харта, к пьесам, написанным “университетскими умами”1, Шекспир добавлял непристойности — и исключительно их автором он и являлся.)
Анонимный автор статьи “Кто писал за Шекспира?”, опуб[129]
ликованной в одном из шотландских журналов в 1852 году, ИЛ 8/2018
менее агрессивно выразил родственную мысль: Шекспир из
Стратфорда недостоин собственных произведений.
Иногда приходится слышать вопрос: почему усомнились в
Шекспире, а не в комто другом из великих писателей? Дыма
без огня, как известно...
Из различных споров об авторстве упомянем тот, что также связан с фигурой актера и драматурга в одном лице —
ЖанБатиста Мольера, который, по мнению творцов этой дикой фантазии, всего лишь подписывал чужие сочинения.
Спор об авторстве Мольера еще моложе шекспировского и
не породил такого количества кандидатов и столь обильной
библиографии, но не только статьи, но и пухлые книги на эту
тему продолжают выходить и в новейшее время.
Неудивительно, что организовать сенсацию вокруг имени Шекспира наиболее просто — причины каждый из нас
найдет на театральных афишах своего города, — Шекспир
был и, вероятно, останется самым репертуарным классиком
в мире.
Расчетом ли на скандальную славу, фанатичной ли преданностью своему “шекспиру” — лучшему из восьмидесяти собратьев — руководствуются антистратфордианцы различных
эпох, не так важно. И в пятидесятые годы XIX века и в нынешнее время они оперируют одними и теми же тезисами.
Как, гневно вопрошают они, актер, родом из провинциального Стратфорда, не обучавшийся в университете, мог написать произведения, полные обширных и глубоких знаний?
Действие ряда шекспировских пьес происходит в итальянских городах, в которых Уильям, сын перчаточника, никогда не был. Откуда же он брал представления о географии и
обычаях тех мест?
А тот факт, что пьесы Шекспира изобилуют сценами из жизни королей и герцогов, не свидетельствует ли о том, что их автор сам принадлежал к высокопоставленным особам и поэтому
был прекрасно осведомлен о правилах придворного этикета?
Прежде всего, несколько слов о классическом образовании Уильяма Шекспира.

[ 130]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Автор фундаментального труда “Немного латыни и еще
меньше греческого Уильяма Шекспира”1 Т. У. Болдуин убедительно показал, что шекспировское знание древних авторов
и знакомство с античной мифологией в полной мере соответствуют уровню обучения в грамматической школе середины
XVI века. Формула “Small Latine & less Greeke”, вынесенная в
заглавие исследования Болдуина (1944), взята из элегии памяти Шекспира, написанной его современником, другом и конкурентом Беном Джонсоном, кстати, выпускником аналогичного учебного заведения.
Нет, не энциклопедическая образованность и безупречное знание языков составляют уникальный шекспировский
дар.
Неужели, узнав, что главный источник римских пьес Шекспира — “Жизнеописания” Плутарха — был прочитан, судя по
всему, не в оригинале, а в английском переводе Томаса Норта, мы станем меньше ценить “Антония и Клеопатру” или
“Юлия Цезаря”? Речь не только о почти дословных цитатах
из Норта, преобразованных Шекспиром из прозы — в изумительную поэзию, но и о многочисленных ошибках, заимствованных поэтом именно из английского перевода Плутарха.
Тем не менее в грамматических школах прививали умение
бегло читать и грамотно писать на латыни и английском, открывали для учеников мир латинских и греческих классиков,
учили основам риторики и правилам выразительной декламации. Эта учебная программа, без сомнения, благотворно
повлияла на литераторов той эпохи, но формировала и зрителей, способных воспринимать драму нового типа — риторически сложную, требующую языковой отзывчивости и
представления о классических сюжетах и их героях. Неслучайно школьное образование оказалось вполне достаточным
и для талантливых современников Шекспира, его коллег, —
Бена Джонсона, Томаса Кида, Томаса Деккера, Джона Уэбстера, Майкла Дрейтона.
Стратфордская Новая королевская школа, основанная в
1553 году по указу Эдуарда VI, относилась к числу лучших в
стране2, и во второй половине XVI века, как видно из сохранившихся финансовых документов, в ней преподавали выпускники Оксфорда, получавшие от городской администрации

1. Thomas Whitfield Baldwin. William Shakespeare’s small Latine & lesse
Greeke. — Vol. 1—2. — Urbane (Illinois), 1944.
2. Подробнее об этом см.: Иэн Уилсон. Стратфордская королевская школа:
учителя. Фрагмент книги “Свидетельства” / Перевод Любови Сумм. — ИЛ,
2016, № 5, с. 48—50.

1. Scott McCrea. The Case for Shakespeare/The End of the Authorship
Question. — Westport (Connecticut), 2005, p. 62.
2. Дэвид Кристел. Языковое дерзание. Из книги “Рассказы об английском” /
Перевод Марка Дадяна. — ИЛ, 2014, № 5, с. 132—137.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

высокое жалованье. Джон Шекспир, отец поэта, в 1568—1576
годах занимал высшие должности в городском совете и поэтому имел право бесплатно отдать своего старшего сына в
школу. В пьесах Шекспира мы встречаем очевидные упоми[131]
нания о школьной жизни, например о так называемых “рого- ИЛ 8/2018
вых книгах” (азбуках на одном листе, как бы “ламинированных” под прозрачным роговым слоем) или об учебной
программе. Так, пастор Эванс в первой сцене четвертого акта “Виндзорских насмешниц”, экзаменуя ученика с именем
Уильям, строго следует “Краткому введению в грамматику”
У. Лили, учебнику, по которому ученики грамматических
школ изучали латинские спряжения и склонения.
А вот настойчивое намерение антистратфордианцев приписать “истинному” Шекспиру университетское образование
не имеет под собой оснований.
Как показывает в своем исследовании Скотт Маккри, в произведениях Шекспира напрочь отсутствуют аллюзии к университетской жизни, не используются какиелибо академические
термины, само слово “университет” во всем шекспировском
каноне встречается лишь трижды и в абсолютно неопределенном контексте1. Шекспировские студенты Гамлет и Горацио,
по верному наблюдению Маккри, не вспоминают дней, проведенных в Виттенберге, и единственной репликой о студенчестве какоголибо персонажа трагедии оказывается уверение
Полония, что он считался в университете хорошим актером и
исполнял роль Юлия Цезаря (“Гамлет”, III. ii).
Допустим, Шекспир был переполнен воспоминаниями о
своих университетских годах, но эти впечатления почемуто
остались невостребованными. Доверия такая идея не вызывает, но главный вопрос заключается в ином: действительно
ли столь неохватной и исключительной были эрудиция поэта
и его словарь?
Относительно недавняя публикация фрагментов книги
Дэвида Кристела в русском переводе позволяет любому заинтересованному читателю избавиться от бессмысленных клише в духе “Шекспир создал английский язык2. Спору нет,
Бард обогатил язык в большей степени, чем ктолибо из его
современников, но называемые в различных публикациях огромные цифры его словаря и для контраста предельно заниженные данные о языковом багаже обычного человека не

[ 132]

Шекспир

ИЛ 8/2018

только не имеют отношения к реальности, но и отвлекают от
существа — не в количестве лексем мощь и выразительность
шекспировского языка, а в том, каким образом в нем используются слова новые или давно вошедшие в употребление.
Разговор об эрудиции начнем с Италии, страны, всеобъемлющее знание которой приписывают драматургу антистратфордианцы всех кланов, поддерживают ли они наиболее модную фигуру — графа Оксфорда или малозаметную — графа Ратленда, по
капризу судьбы очаровавшую часть российской аудитории.
Бесспорно, пленительная Италия волновала воображение
Шекспира и его современников. Наследница величия Древнего Рима, родина искусств, она и манила их, и отторгала, являясь местом пребывания злейшего врага — папы римского, а
также коварных политических интриганов, чьим символом в
елизаветинской Англии считали “макьявеля” — автора “Государя”, флорентийского мыслителя Никколо Макиавелли.
Пытаться увидеть Италию через шекспировский текст —
задача, тем не менее, неосуществимая — упоминания любимых путешественниками всех эпох достопримечательностей,
народных обычаев и других характерных черт страны у Шекспира весьма скудны.
В связи с Венецией (“Отелло, “Венецианский купец”) у автора встречаются гондолы, Риальто и несколько других деталей,
но в комедии “Конец — делу венец” девять сцен происходят во
Флоренции, а нет и строки хотя бы об одной достопримечательности города; все, что мы узнаем от Шекспира о Вероне, что она
старая — из “Укрощения строптивой” — и прекрасная — в “Ромео
и Джульетте”1.
Мы не можем судить, выучил ли Шекспир итальянский
язык и насколько хорошо, но в елизаветинском Лондоне для
заинтересованного в том человека задача не составляла большого труда, как и изучение многих других языков, — известны даже расценки на уроки у многочисленных педагогов2.
Однако можно сказать с полной определенностью о небогатом итальянском словаре произведений Шекспира, состоявшем из не более чем пары десятков слов, рассеянных по
драмам разных лет.
Не менее очевидны и многие неточности автора в описании географии Италии.
В первой сцене первого акта “Укрощения строптивой” в
удаленной от моря Падуе неожиданно появляется морской

1. Scott McCrea. Op. cit., p. 73.
2. H. N. Gibson. The Shakespeare Claimants. — New York, 1962, p. 174.

1. Scott McCrea. Op. cit., p. 76.
2. “Два веронца”. II. v. Перевод М. Кузмина.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

берег, в “Буре” (I. ii) и в “Двух веронцах” (I. i) морским городом оказывается Милан.
Количество подобных примеров в шекспировских произведениях нетрудно умножить, но ограниченное пространство ста[133]
тьи вынуждает предпочесть их перечню разбор одного из харак- ИЛ 8/2018
терных приемов антистратфордианцев. Им необходимо любой
ценой доказать, что “настоящий” Шекспир бывал в Италии и не
по книгам или рассказам путешественников знал эту страну. Таким образом решаются обе задачи — свергается стратфордец и
утверждается тот или иной знатный кандидат, по Италии, как
сообщает его биография, действительно путешествовавший.
И вот в “Двух веронцах” герои садятся на корабль, чтобы
плыть из Вероны в Милан, хотя оба города не граничат с морским побережьем.
В 1908 году сэр Эдвард Салливан первым попытался объяснить странные упоминания о “приливах” и “кораблях” в “Двух
веронцах” тем, что в XVI веке между Миланом и Вероной якобы
был проложен водный путь по каналам и рекам. В Северной
Италии, особенно в окрестностях Милана, действительно существовала сеть каналов, соединявших город с реками По и Адда и
озерами на севере, но они использовались прежде всего для перевозки грузов. Путешествие на барке по извилистой По заняло
бы в разы больше времени, чем по суше. Несмотря на свою вызывающую несуразность, гипотеза продолжает жить в альтернативной антистратфордианской географии по сей день.
В частности, Джозеф Собран в 1997 году пользовался идеей о каналах как фундаментальным доказательством пребывания Автора в Италии1.
Даже самые радикальные фантазии часто оказываются
бессильны перед всего лишь одним элементом шекспировского текста.
В качестве иллюстрации этого тезиса обратимся к той же
шекспировской комедии “Два веронца”.
Слуга одного из двух главных героев пьесы, Валентина
(того самого, кому удалось доплыть до Милана на корабле из
Вероны), упрашивает своего коллегу:
“Так пойдем, дурья голова, со мной сейчас же в пивную.
Там за пять пенсов тебе пять тысяч раз скажут: ‘Добро
пожаловать’”2.
Вот действительно загадка: пивная или, если угодно, паб в
Милане? Пенсы в Италии?

[ 134]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Быть может, причина в своеволии переводчика? Однако
Михаил Кузмин здесь абсолютно точен, в чем нетрудно убедиться, заглянув в оригинальный текст сцены: ‘Come on, you
madcap, I’ll to the alehouse with you presently; where, for one
shot of five pence, thou shalt have five thousand welcomes’.
По известному замечанию Гёте, куда бы Шекспир ни переносил своих персонажей, они неизменно вели себя как заправские англичане, и, продолжая эту мысль, к каким бы
итальянским литературным источникам ни обращался Шекспир, в его драматургической Италии есть солидная толика
британской жизни — имен, обычаев, манер персонажей.
А что до шекспировского знания тех или иных актуальных
обстоятельств, имен политических фигур и важных событий
в жизни той или иной европейской страны, то в Лондоне
вполне достаточно было общения с экспатриантами или покупки новостного памфлета. Знаток высшего света Джон
Чемберлен писал своему парижскому корреспонденту, чтобы
тот не утруждал себя подробным пересказом политических
новостей, так как, придя к собору Святого Павла — любимому
у горожан месту встреч, нетрудно узнать обо всем, что происходит во Франции1.
Кстати, еще одним характерным примером антистратфордианских фокусов служит утверждение о проявленном в пьесах глубоком знании французского языка. Речь идет о двух сценах “Генриха V” — четвертой сцене третьего акта и четвертой
сцене четвертого акта. Если, уважаемый читатель, вы склонны
верить в подобные россказни, то, заглянув в текст пьесы, будете разочарованы, потому что обнаружите в нем лишь несколько слов — в первой сцене и нехитрых фраз — во второй.
По мнению антистратфордианцев, Шекспир не мог столь
активно пользоваться юридической терминологией, не получив соответствующего образования. То есть игнорируется
тот факт, что правовая лексика в любые времена активно
проникала в обыденную речь и елизаветинская эпоха не была
исключением, — законы регулируют жизнь человека от детских лет до могилы и потому их язык удобен для описания самых разных жизненных ситуаций... Оставив в стороне констатации очевидных обстоятельств, еще раз отметим
характерную для антистратфордианцев традицию вырывать
все, что им кажется полезным, из исторического контекста и
лепить из этого увечного материала “убийственные” умозаключения и доводы.

1. См. Scott McCrea. Op. cit., p. 97.

1. Paul S. Clarkson, Clyde T. Warren. The Law of Property in Shakespeare and
Elizabethan Drama. — New York, 1968, p. 285.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

В шекспировских произведениях звучит язык судей и адвокатов? Следовательно, Автор получил юридическое образование, а значит, им был не стратфордец.
Теперь откроем одно из исследований и выясним, что мно[135]
гие коллеги драматурга использовали правовую лексику и бо- ИЛ 8/2018
лее интенсивно и более точно. В частности, у Бена Джонсона,
тоже не имевшего ни образования соответствующего, ни малейшего профессионального опыта в области юриспруденции, число отсылок к тем или иным правовым актам значительно превышает аналогичную шекспировскую статистику1.
С той же безапелляционностью антистратфордианцами
артикулируется тезис о чрезвычайно близком знакомстве Автора с придворной жизнью, бытом аристократов во всех его
нюансах, разумеется, незнакомых актеру скромного происхождения. Откуда в шекспировских пьесах язык соколиной охоты? Следовательно, настоящим Шекспиром был... и т. д.
Однако мотивы соколиной охоты встречаются у Томаса Хейвуда и Майкла Дрейтона, также не принадлежавших к знати. Одна из сцен в пьесе Хейвуда “Женщина, убитая добротой” (1603)
изобилует продуманно использованными терминами этой аристократической забавы, но, как известно, источником Хейвуду
послужила книга Г. Маркхэма “Академия джентльменов” (1595),
а не личный опыт. Не оспаривая его принципиальную для писателя ценность, мы не должны забывать, что произведения в
шекспировское время не менее, чем в постмодернистское, а
быть может, и более явно были пронизаны множеством отсылок к сочинениям древних и современных авторов, строились
на обыгрывании известных читателю или зрителю сюжетов, содержали целые фрагменты чужих текстов, таких, например, как
хроники Эдварда Холла и Рафаэля Холиншеда — весьма полезные для описания жизни высокородных особ.
Сохранившиеся и, разумеется, изданные финансовые документы едва ли вдохновят поэта, но любознательный читатель без труда узнает, что шекспировская труппа и сам Уильям Шекспир играли спектакли и при дворе Елизаветы I, и
при дворе ее преемника — Якова I.
Значимость этих впечатлений не стоит переоценивать —
в работе над образом Лира или Ричарда III понимание человеческой природы, поэтический дар и чувство театра несоизмеримо более надежные помощники драматурга, чем сведения о дворцовом церемониале.

[ 136]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Если бы Автор следовал ему, то, как многократно отмечалось, принц Гамлет не оказался бы в спальне матери с такой
мгновенностью и уж тем более гонцы в пьесах разных лет не
смогли бы предстать перед монархом без объявления, волшебно миновав охрану и слуг.
Видимо, нюансы подобного свойства были, с точки зрения
Шекспира, малоинтересны или драматургически бесполезны, и уж что точно можно констатировать, так это отсутствие
в его пьесах следов, указывающих на глубокую осведомленность в быте королей и вельмож.
Впрочем, в середине XIX века шекспировский текст не
был исследован и описан с необходимой мерой подробности
и ранними антистратфордианцами двигало простительное
невежество (что совершенно не оправдывает их новейших
последователей).
Такой проницательный исследователь стратфордских архивов и внимательный читатель, как Эдгар Фрипп, только родился в 1861 году.
Вспоминаем о нем в связи с одним замечательным наблюдением, крайне неприятным для тех, кому претит идея о Барде — сыне перчаточника.
“Уильям Шекспир упоминает о коже быков и лошадей, телячьей коже, овечьей коже, коже ягненка, лисы, собаки и о лайке. Он знает, что ‘воловья кожа’ идет на башмаки, овечья — на уздечки. ‘Ведь пергамент выделывают, — спрашивает Гамлет, — из
бараньей кожи?’ Горацио отвечает: ‘Да, мой принц, и из телячьей также’. Поэту было известно, что конский волос используют
для тетивы луков, а ‘телячьи кишки’ для скрипичных струн. Он
упоминает о кожаных фартуках, о мужских кожаных куртках и
кожаных флягах, о сумке ‘из свиной кожи’, которую носили медники, и с юмором рассуждает о том, что дубленая кожа не пропускает воду. Он упоминает о ‘мясе и шкуре’, о ‘сальных шкурах
овец’ и с очевидным удовольствием говорит про ‘белое руно’ ягненка. Он знает, что оленья кожа дает лесничему дополнительный доход, и мы можем предположить, что его отец приобретал
оленьи кожи у лесничих в окрестностях Стратфорда. Лайка (кожа козленка) упоминается весьма кстати. Благодаря своей мягкости и эластичности она использовалась для изготовления более
изящных перчаток. Шекспир говорит о ‘податливой лайковой
совести’, которая может ‘вместить дары’, если ее хозяин ‘соблаговолит растянуть ее’, и об ‘остроумии’ из ‘лайки, которая растягивается в ширину от дюйма до локтя’”1.
1. С. Шенбаум. Шекспир: Краткая документальная биография / Перевод
А. А. Аникста и А. Л. Величанского. — М., 1985, с. 115.

“Вилл” значит “воля”. Я во всем твой Вилл,
Вольна ты вознести и умалить.
Тебя я лишь невольно прогневил,
Желая вместе наши воли слить.

А это начальный катрен 136 сонета:
Хотя твоя душа настороже,
Ты ей скажи, что я — твой верный Вилл,
А “Вилл” ведь значит “воля”. И уже
Я тяжкую судьбу благословил.

1. С. Шенбаум. Шекспир: Краткая документальная биография. — С. 71.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Подобное знание шекспировского текста свойственно,
разумеется, большому ученому, но кто из читателей “Гамлета” не вспомнит удивительное по тонкости и пониманию основ ремесла наставление заглавного героя прибывшим в Эль[137]
синор актерам?
ИЛ 8/2018
Актер, драматург и поэт Шекспир совсем не был уникален
в этом сочетании профессий, которое мы видим и в биографиях современников — Бена Джонсона, Томаса Хейвуда,
Уильяма Баркстеда, Сэмюэля Роули, Натаниэля Филда.
Когда западные и доморощенные антистратфордианцы
самыми противоестественными способами выворачивают
шекспировский текст наизнанку, чтобы найти в нем имя того
или иного кандидата, или сочиняют любые небылицы, возразить иногда хочется, принципиально не пренебрегая и самыми азбучными аргументами.
Для вас невыносима мысль о Шекспире — сыне мастерового
и актере? Тем не менее вот он. Если чьето сердце ранит низкий
социальный статус отца гения, то напрасно. Таково свидетельство руководителя геральдической палаты о Джоне Шекспире:
“А человек этот был мировым судьей в СтратфорденаЭйвоне.
Будучи мировым судьей, он женился на дочери и наследнице
1
Ардена, был хорошо обеспечен и habiletе (правоспособен)” .
А имя поэта и драматурга — его сына — было Уильям. Откройте, уважаемый читатель, оригинальный текст сонетов
135—136 и увидите, как их лирический герой и автор виртуозно
играет с различными оттенками значений слова “will” (воля,
желание) и с сокращенным собственным именем Will.
Из русских переводчиков наиболее наглядно эти скрещения выражены Игнатием Ивановским.
Таковы начальные строки 135 сонета:

[ 138]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Первым из претендентов на роль Автора был назван философ, писатель и государственный деятель Фрэнсис Бэкон.
Его кандидатура была выдвинута однофамилицей — Делией
Бэкон, американкой из штата Коннектикут. В поисках Автора, принадлежащего к высшим кругам елизаветинского и яковианского общества, гжа Бэкон принялась за труды Фрэнсиса Бэкона, и ее озарило — вот он, подлинный Шекспир!
Энергичная в добывании средств и связей дама в 1856 году выступила с журнальной статьей, а годом позднее — с книгой “Подлинная философия пьес Шекспира”, вышедшей в
Лондоне. Приехав впервые в Лондон в 1853 году, Д. Бэкон нанесла визит историку и философу Томасу Карлайлю. Услышав описание теории истинного авторства, Карлайль не
сдержал “истерического хохота”, как впоследствии вспоминала сама гжа Бэкон1.
Тем не менее увлеченность американской учительницы
революционными на то время идеями произвела впечатление на Карлайля, а также на американцев — писателя Натаниэля Готорна и философа Ральфа Уолдо Эмерсона, оказавших
гже Бэкон поддержку.
Весьма показательно, что гжа Бэкон, оказавшись в Англии, не посетила архив Британского музея, не побывала и в
других хранилищах исторических документов. Она надеялась, что истовая вера вкупе с пылким воображением является абсолютно достаточным научным инструментом, не ведая
о том, что именно такой метод познания Фрэнсис Бэкон высмеивал в своей знаменитой работе “О достоинстве и приумножении наук”.
Д. Бэкон заложила и поныне живущие в антистратфордианских опусах традиции безграничной веры их авторов в собственные затеи и в слепое простодушие читателей.
“Оставим в стороне скучные текстологические подробности и упомянем лишь ряд ярчайших фактов. Гербом Рэтлендов была рука, потрясающая копьём”2. Так пишет о Роджере
Мэннерсе, пятом графе Ратленде, то есть главном российском претенденте на роль Барда, современный филолог и переводчик Виктор Куллэ, указывая на смысловое сходство
описанного им герба и имени Shakespeare (“потрясающий
копьем”).
Едва ли подобные наблюдения могут восприниматься в качестве доказательства авторства, скольконибудь прочного,

1. L. Marder. Op. cit., p. 170.
2. В. Куллэ. Уильям, потрясающий копьем. — Новый Мир, 2009, № 8.

1. http://www.bottesfordhistory.org.uk/wpcontent/uploads/2015/01/
P1070146_01.jpg
2. S. Schoenbaum. Op. cit., p. 391—392.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

но главная проблема в том, что в геральдике Мэннерсов не
присутствует какоелибо копье, с рукой или без оной. Гн Куллэ напрасно считает, что его слова непременно должны быть
приняты на веру — увидеть, как на самом деле выглядел герб
[139]
графа, можно, например, посмотрев изображение надгроб- ИЛ 8/2018
ного барельефа в церкви Св. Марии в Боттесфорде1.
Далеко не все антистратфордианские мистификации разоблачаются столь легко, многие из них предполагают гораздо более детальный анализ, но, тем не менее, пример с копьем и рукой в высшей степени характерный.
Вернемся к гже Бэкон. Ее аргументы, они же типовые аргументы антистратфордианцев всех эпох против Уильяма
Шекспира, — человека невысокого происхождения, не учившегося в университете, не бывавшего в Европе, — уже обсуждены выше.
Выбрав торжественное название для своего сочинения,
Делия Бэкон попыталась навязать шекспировским пьесам
сумму философских и социальных идей, более характерных
для современной ей Америки, чем для Англии шекспировской эпохи, но изза невыносимого по тоскливости и напыщенности стиля этого опуса внятному пересказу идеи гжи Бэкон не поддаются.
Делия Бэкон высказала убеждение, что ее однофамилец
был одним из главных членов группы, писавших шекспировские пьесы под руководством сэра Уолтера Рэли, воина, фаворита королевы Елизаветы, поэта, но остальной авторский
коллектив она представляла очень смутно.
По убеждению гжи Бэкон, доказательства ее теории участники тайного сообщества унесли с собой в могилу, и поэтому она добивалась от властей разрешения вскрыть захоронение Фрэнсиса Бэкона в СентОлбансе и однажды провела
ночь с лопатой в руках в церкви Святой Троицы в Стратфорде рядом с могильной плитой Шекспира, все же не решившись потревожить прах поэта2.
Идея поиска шекспировских архивов в могилах и склепах
станет еще одной неизменной антистратфордианской традицией.
В совсем недавнем докладе об истинной могиле Автора, в
данном случае “шекспира” — графа Оксфорда, Александр Во
продемонстрировал результаты следующего эксперимента.

[ 140]

Шекспир

ИЛ 8/2018

По ему одному ведомой логике, наложив план Вестминстерского аббатства в измененном масштабе на страницу с
посвящением из первого издания шекспировских “Сонетов”
(1609), лидер сегодняшних оксфордианцев получил сногсшибательный результат — могила оказалась именно в том месте,
где в 1741 году установили мемориальную статую Шекспира.
Пожалуй, есть и одна угасшая антистратфордианская традиция — проведение спиритических сеансов с целью опроса
духов умерших елизаветинцев.
Знайте, уважаемый читатель, эта метода нашла свое воплощение в изданной в 1947 году книге Перси Аллена “Беседы с
елизаветинцами, раскрывающие тайну ‘Уильяма Шекспира’”!
Книга, по признанию ее автора, — “попытка раз и навсегда, посредством прямого контакта с духами трех елизаветинцев — Бэкона, Шекспира и графа Оксфорда, прояснить тайну
авторства”.
Так, дух Уильяма Шекспира открыл гну Аллену, что “Сонеты” написаны графом Оксфордом. После этой встречи, по
мнению П. Аллена, проблема авторства в данном случае была
“полностью и окончательно решена”. Пятого октября 1944 года дух Фрэнсиса Бэкона признался П. Аллену, что философ не
является создателем ни одной из пьес, но “имел счастье постоянно консультировать их автора”. Уильям Шекспир из Стратфорда, также по сведениям, полученным от духов, принимал
некоторое участие в работе над “Королем Лиром”, “Гамлетом”,
“Отелло”, “Двумя веронцами”, “Венецианским купцом”, а также “Ромео и Джульеттой”.
На почве общения с великими тенями у гна Аллена случился конфликт с активным бэконианцем Альфредом Доддом, который также обрел контакт с духом сэра Фрэнсиса Бэкона, но при поддержке известного медиума. Перси Аллен
настаивал, что ему удалось, в отличие от гна Додда, установить непосредственный контакт с поэтами прошлого1.
Конфликты в антистратфордианской среде, неизбежные
изза многолюдья кандидатов и количества версий, вспыхнули вместе с началом движения.
Почти одновременно с гжой Бэкон в поддержку бэконианской версии выступил лондонец Уильям Генри Смит. В
1856 году он обратился к председателю Шекспировского общества лорду Эллесмеру с открытым письмом под названием
“Был ли лорд Бэкон автором пьес Шекспира?”, а в следующем

1. L. Marder. Op. cit., p. 167—168.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

году, несколькими месяцами позже, Д. Бэкон опубликовал
собственный труд “Бэкон и Шекспир”.
Отвергая обвинение в плагиате, гн Смит отвечал, что его
книга имеет мало общего с “Подлинной философией” гжи Бэ[141]
кон: вопервых, она писана в ином стиле, “не поэтическом, а ИЛ 8/2018
практическом”, а вовторых, Смит, в отличие от американской
писательницы, считал Бэкона единственным автором шекспировских пьес и сонетов.
В том, что оба пионера движения независимо друг от друга приписали шекспировские сочинения именно выдающемуся философу, нет ничего удивительного. Престиж естественных наук и рационального знания в середине XIX века был
очень высок, а Фрэнсис Бэкон справедливо считался одним
из основоположников нового европейского рационализма.
Его трактаты “О достоинстве и приумножении наук” (1605),
“Новый органон” (1620), “Новая Атлантида” (1627) заложили
основы научного метода познания природы. Задуманный, но
не оконченный Бэконом грандиозный труд, который он назвал “Великим восстановлением наук”, должен был представить всю полноту человеческого знания в новом свете.
Как уже отмечено выше, англичане начиная с конца XVIII
столетия пребывали в том заблуждении, что в шекспировском тексте с непогрешимой точностью запечатлен универсум, и те, кто считал стратфордского Шекспира недостойным этих вершин, логично предпочли ему Фрэнсиса Бэкона.
Итак, путь был открыт. Количество публикаций в пользу
бэконианской, а впоследствии и других версий авторства
шекспировских произведений стремительно нарастало в
США, Великобритании и других европейских странах и уже к
1884 году их число достигло 255 книг, брошюр и статей.
Во многом этот бурный рост был обусловлен расширением коллектива невольных кандидатов на роль Автора.
Сконструированный общими усилиями поклонников Барда, его образ виделся антистратфордианцам столь титаническим по своей, пользуясь формулировкой Ф. Энгельса, “многосторонности и учености”, что любая из выбранных фигур
оказывалась чемто ущербной.
Фрэнсису Бэкону не доставало боевого военного прошлого, и тогда тень славного сэра Уолтера Рэли призывали в соавторы, чтобы компенсировать данный минус. Связи философа с театральным миром также не выглядели прочными, и
поэтому список авторов пополняли именами известных профессиональных драматургов эпохи. В своих неуемных фантазиях первые антистратфордианцы легко достигли жанровых
высот фарса — гжа Бэкон ограничилась всего лишь восемью

[ 142]

Шекспир

ИЛ 8/2018

именами, включая своего однофамильца, “экономен” был и
автор вышедшего в 1892 году опуса “Наш английский Гомер”.
В нем сэр Фрэнсис Бэкон был посвящен в “главные редакторы”, а под его началом трудилась завидная команда, состоявшая из Роберта Грина, Джорджа Пиля, Сэмюэля Дэниела,
Кристофера Марло, Уильяма Шекспира, Томаса Нэша и Томаса Лоджа. Однако С. Маккри в своем исследовании упоминает и теорию, в которой за псевдонимом “Шекспир” укрылся разношерстный отряд из семидесяти человек, включая
грозу испанского флота сэра Фрэнсиса Дрейка, под руководством, правда, все того же философа Бэкона1.
Любопытно, что идеям подобного качества, да и самим себе, антистратфордианцы упорно стремятся придать академический статус.
На Западе их современные успехи в этом направлении
практически незаметны, а в России нельзя не отметить карьерное достижение И. М. Гилилова, автора беллетризованного жизнеописания (о котором придется далее говорить подробно) одного из кандидатов на шекспировское наследие.
И. М. Гилилову, деятельному наследнику главных антистратфордианских традиций, удалось с 1989го по 1999 год
числиться ученым секретарем Шекспировской комиссии
при Академии наук СССР, а впоследствии при Российской
академии наук, что стало возможным изза благодушия или
безразличия тогдашних ее членов. Правда, наводненный
элементарными и смехотворными ошибками опус гна Гилилова до сих пор воспринимается многими как открытие
вселенского масштаба не по какимто формальным причинам.
Замечательный современный филолог и редактор шекспировских собраний Гэри Тэйлор сформулировал и психологическую причину неизменной востребованности конспирологических гипотез: “Миф о том, что пирамиды были
построены инопланетянами, удовлетворяет тот же людской
голод, что и миф о том, что пьесы Шекспира были написаны
аристократамипришельцами. В обоих мифах великое достижение ‘передоверено’ комуто другому, а признанные эксперты дискредитированы”2.
Сэр Фрэнсис Бэкон некоторое время оставался оптимальной для антистратфордианцев фигурой в связи с тем, что он
был увлечен разработкой шифров для тайной дипломатиче1. Scott McCrea. Op. cit., p. 140.
2. G. Taylor. Reinventing Shakespeare. — London, 1990, p. 220—221. (Перевод
наш. — С. Р.)

1. Стеганография — вид тайнописи, которая на взгляд непосвященного
человека выглядит как полноценное сообщение со своим собственным
смыслом, далеким от главного — скрытого в нем.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

ской переписки и разработал оригинальный метод стеганографии1.
В 1888 году конгрессмен от штата Миннесота Игнатиус
Доннелли, человек широких увлечений, выпустил почти ты[143]
сячестраничную книгу “Великая криптограмма: шифр Фрэн- ИЛ 8/2018
сиса Бэкона в так называемых пьесах Шекспира”. Гн Доннелли поставил перед собой задачу найти в произведениях
тайные сообщения, записанные “бэконовским шифром”, и
уверял, что справился с ней. Ложь — непременная спутница
даже самого искреннего антистратфордианца — заключалась
в том, что И. Доннелли так и не удалось разобраться в так называемом двоичном коде Бэкона. Вместо него упорный Игнатиус изобрел собственный способ поиска зашифрованных
знаков, настолько путаный, что и сам оказался не в силах следовать ему.
Книга Доннелли закономерно стала поводом для едких пародий — остряки соревновались, “зашифровывая и расшифровывая” в шекспировском тексте все, что заблагорассудится, но как показала жизнь, американский политик стал
основоположником еще одной традиции, без которой профессиональное антистратфордианство (а есть его пожизненные адепты) немыслимо. Противоестественная идея о том,
что, создавая образы Ромео, Гамлета, Лира или сонетный
цикл, Автор был глубоко погружен в организацию текста как
тайнописи, находит новых приверженцев и после Доннелли.
В середине 1890х прославился врач из Детройта Орвил
У. Оуэн, изобретатель грандиозного “шифровального колеса” под управлением нескольких операторов. Колесо Оуэна
лихо раскрутило сюжет в стиле мыльной оперы: философ
Фрэнсис Бэкон оказался сыном... королевы Елизаветы и ее
тайного любовника Роберта Дадли, графа Лестера, иными
словами, наследником трона.
Элизабет У. Гэллап, верная соратница Оуэна, уже без колеса, оперируя исключительно бэконовским шифром, в 1899
году пыталась перевернуть историю английской литературы
эпохи Ренессанса утверждением, что Бэкон был автором не
только шекспировских пьес и сонетов, но и сочинений Кристофера Марло, Джорджа Пиля и Роберта Бертона.
И все же к середине ХХ века теория о “шекспире” —
Фрэнсисе Бэконе перестала доминировать в антистратфордианском сообществе, хотя тематические сайты и самые

[ 144]

Шекспир

ИЛ 8/2018

различные союзы живы и по сей день. Теорию явно компрометировал имманентный ей постулат, гласящий, что на протяжении более чем двух десятилетий драматургические и
поэтические произведения создавались с главной, если не
единственной целью передать некое тайное послание об их
истинном авторе.
Уважаемый читатель, мы вовсе не сгущаем краски — представить труды того же гна Доннелли и иже с ним более абсурдными, чем они являются, едва ли комуто по плечу.
Прежде всего, Первое фолио, без малейших на то фактических оснований, было охарактеризовано им как идеальное
издание, лучшее из вышедших в яковианскую эпоху, и даже
все допущенные в нем опечатки, по подозрению гна Доннелли, таковыми не являлись, а полноправно участвовали в задуманном изначально шифре.
Путь написания шекспировских драм гн Доннелли расчертил в следующей последовательности.
Первоначально сэр Фрэнсис Бэкон якобы записал некую
тайную историю, а затем тщательно спрятал ее в ворохе из
тысяч других слов, то есть реплик героев шекспировских комедий, хроник и трагедий, создающих пространство тотального кода.
Итак, шекспировские поэтические образы, сюжетные решения, остроты его героев и их рефлексии, предсмертные
признания или любовные восторги служат многослойной
оберткой, аккуратно развернув которую, Игнатиус Доннелли
узрел благодарную физиономию истинного Автора.
Через столетие с лишним рецензент констатировал в куда
более сдержанной по тону книге Джона Мичела “Кто написал
Шекспира?” наличие тех же удручающих черт: “Альтернативные теории основываются на сплетении анаграмм, акростихов, каламбуров и шифров, которые обесценивают пьесы, сводя их к уровню дьявольски сложного кроссворда”1.
Неизбывными, как писал в той же статье Чарльз Николл,
остаются и вопросы, рождающиеся при знакомстве с любыми описаниями хитроумных заговоров по сокрытию имени
Автора: с какой целью был осуществлен обман, мог ли он
быть осуществлен без привлечения буквально сотен людей —
писателей, актеров, их покровителей, придворных, курьеров
и многих других...

1. Charles Nicholl. Missions Implausible. — Around the Globe: The Magazine of
the International Shakespeare Globe Centre, Winter, 1996, p. 21. (Перевод
наш. — С. Р.)

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Отбиваясь дежурными заклинаниями “тайна — игра — мистификация”, антистратфордианцы сосредоточены на иных
проблемах, например на обосновании почтенной давности
спора об авторстве шекспировских произведений.
[145]
Как уже отмечено выше, нет ни одного документального ИЛ 8/2018
свидетельства елизаветинской или яковианской эпохи о
чьихлибо сомнениях в авторстве стратфордца, поэтому неплохим для его противников результатом была бы датировка
начала спора хотя бы несколько более ранним временем, чем
середина XIХ столетия.
Существует и другая, важная, для антистратфордианцев
цель — дополнить группу эксцентричных основоположников
своего дела, о которых мы рассказали, некими солидными,
вызывающими доверие фигурами.
В этой роли по прихоти судьбы оказался преподобный
Дж. Уилмот (1726—1807) из Уорикшира, причем незаслуженно, что выяснилось в 2010 году благодаря Джеймсу Шапиро —
крупному американскому ученому, автору многих известных
работ о Шекспире.
События развивались так. В начале 1930х годов в распоряжении Лондонского университета оказалась коллекция,
содержавшая ценные материалы, относящиеся к Фрэнсису
Бэкону.
Изучая их, историк Аллардайс Николл и встретил упоминание об оксфордском выпускнике Джеймсе Уилмоте, близком к парламентариям, заметным ученым и писателям, в том
числе Лоренсу Стерну и Сэмюэлю Джонсону. Примерно в
1781 году Дж. Уилмот покинул Лондон и вернулся в родные
края, поселившись в деревне в нескольких милях от СтратфорданаЭйвоне.
В 1805 году Уилмота якобы посетил некто Джеймс Кауэлл,
член Философского общества из Ипсвича, приехавший в
Уорикшир, дабы собрать сведения о жизни Шекспира. Гость
был чрезвычайно заинтересован рассуждениями преподобного, который будто бы трудился над сравнительным анализом текстов Шекспира и Бэкона и даже собирал материалы
для книги. Среди записей гна Кауэлла оказалось и развернутое признание Джеймса Уилмота, к 1785 году утвердившегося во мнении, что великие пьесы написаны философом Бэконом, а не Уильямом Шекспиром.
Вернувшись к себе в Ипсвич, гн Кауэлл подробно изложил новую теорию своим коллегам в ходе двух выступлений,
а их записи, прежде неизвестные, Аллардайс Николл обнаружил в коллекции сэра Э. ДернингаЛоренса, поступившей в
архив университета.

[ 146]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Следует отметить, что Аллардайс Николл, серьезный ученый, автор ряда фундаментальных работ по теории драмы,
разумеется, не благоволил к антистратфордианским спекуляциям. Однако как добросовестный исследователь он посчитал обязательным опубликовать статью о первом британском
бэконианце, что и было сделано в 1932 году. После ее выхода
в свет и до недавнего времени считалось, что первые сомнения в авторстве Шекспира были сформулированы лет за пятнадцать до конца XVIII века. Это обстоятельство долгое время окрыляло антистратфордианцев различных ориентаций
и неизменно упоминалось ими как историческая веха.
Педантичный Дж. Шапиро, вновь обратившись к записям выступлений Кауэлла в конце 2000х годов, обнаружил,
что их автор демонстрирует знакомство с некоторыми фактами биографии Уильяма Шекспира, еще неизвестными ни
в 1785 году, ни в 1805м — в год визита Кауэлла в Уорикшир,
а открытыми и обнародованными несколько позже. Шапиро обратил внимание и на другие странности, в частности
на язык Кауэлла, почемуто использовавшего в своих записках лексику, чуждую англичанам, жившим на рубеже XVIII—
XIX веков1.
Мало того что записи оказались подделкой, состряпанной,
по всей видимости, в начале XX века, но в довершение ко всему, никакого Джеймса Кауэлла, члена Философского общества
из Ипсвича, никогда не существовало на свете. Соответственно, описанной им встречи с Джеймсом Уилмотом — лицом историческим, не было, а значит, нет и малейших оснований считать, что у преподобного были какието сомнения в авторстве
своего земляка.
Личность фальсификатора “записей Кауэлла” установить
уже вряд ли удастся, но это как раз тот случай, когда авторство непринципиально.
Подробный рассказ обо всех придуманных с середины XIХ
века по наши дни “шекспирах” не имеет большого смысла. И
аргументация, отрицающая права “простака из Стратфорда”, и
“доказательства истинного авторства” типологически близки
и могут быть изложены на примере любых нескольких претендентов в дополнение к их “старейшине” — Фрэнсису Бэкону.
Для этого текста мы выбрали из богатой антистратфордианской коллекции замечательного поэта и драматурга Кристофера Марло — самого литературно одаренного из основных кандидатов, графа Оксфорда, как, пожалуй, самого

1. Подробнее об этом см.: James Shapiro. Op. cit., p. 12—13.

1. George Elliot Sweet. ShakeSpeare, the Mystery. — Princeton, 1956.
2. William Ross. The story of Anne Whateley and William Shaxpere, as revealed
by ‘The sonnets to Mr. W. H.’ and other Elizabethan poetry. — Glasgow, 1939.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

модного из “шекспиров” на сегодняшний день, и графа Ратленда, фигуру, наиболее популярную в России.
Тем не менее бегло перечислим и некоторые иные версии. Не имеем права не вспомнить “шекспира” — Елизавету I.
[147]
Несмотря на очевидные королевские преимущества, такие ИЛ 8/2018
как несравненное знание двора, а также блестящее владение
латынью, греческим и современными европейскими языками, автору вышедшего в 1956 году сочинения1 пришлось пуститься во все тяжкие, подстраивая хронологию шекспировского канона к датам жизни Елизаветы (1533—1603).
Поздняя шекспировская трагедия “Тимон Афинский”
(1607—1608) была объявлена первым произведением, созданным в 1580 году и тематически, как пьеса о людской неблагодарности, связанным с ревностью Елизаветы к своему любовнику Роберту Дадли, первому графу Лестеру, женившемуся на
ее двоюродной племяннице.
“Тимон Афинский” является, кстати, одной из пьес, написанных Шекспиром в соавторстве, но не в фантастическом, а
традиционном для театральной практики эпохи — со своим
известным коллегой Томасом Миддлтоном.
Не только оригинала, но и русского перевода трагедии
вполне достаточно, чтобы оценить всю выморочность затеи
найти в основе произведения роман стареющей королевы и
ее фаворита.
В 1939 году У. Россом было положено начало одному из самых занятных казусов в истории, когда шекспировские произведения были приписаны... не совсем человеку2.
27 ноября 1582 года клерк, делая одну из записей о браке
Уильяма Шекспира, неверно указал девичью фамилию супруги стратфордца.
Таким образом появилось имя Энн Уэтли вместо правильного — Энн Хэтауэй.
Гн Росс опубликовал повествование об отвергнутой любви Энн Уэтли к Шекспиру, считая, что он реконструировал
сюжет любовных отношений, намеченный в сонетном цикле, и объявил, что в образе Смуглой дамы запечатлена законная супруга Энн Хэтауэй, а сам Шекспир выведен в роли прекрасного юноши.
Основываясь исключительно на собственной методе дешифровки шекспировского текста, гн Росс и его последователь, выпустивший не менее эксцентричное сочинение в

[ 148]
ИЛ 8/2018

1950 году1, “доказали”, что Энн Уэтли является не только автором сонетного цикла, но и ряда произведений Эдмунда
Спенсера и Кристофера Марло.
Эта трансформация описки клерка, конечно, впечатляет,
но не поражает уникальностью — мера абсурдности поддерживается на неизменно высоком уровне представителями
всех антистратфордианских конфессий.

Шекспир

В 1891 году архивист Джеймс Гринстрит обнаружил датируемое 1599 годом письмо о том, что Уильям Стэнли, шестой граф
Дерби, проводит время, “сочиняя пьесы для простых актеров”.
Этого сообщения, вкупе с родовитостью кандидата, его оксфордским образованием, познаниями в соколиной охоте, пребыванием в Наварре при дворе, иными, более экзотическими,
путешествиями и т. п., оказалось достаточно для дебюта еще
одного “шекспира”.
Разумеется, и здесь не обошлось без поиска зашифрованной в тексте информации о “подлинном авторе” и другой,
любимой антистратфордианцами, игры в идентификацию
шекспировских персонажей. Оксфордианцы, бэконианцы,
ратлендианцы — несть им числа — обожают в качестве доказательства связывать персонажей шекспировских пьес с
самыми разными лицами из окружения своих кумиров. Однако Шекспир был человеком театра и поэтом, а не придворным живописцем, он создавал драматургические характеры, а не портретную галерею придворных своей эпохи,
не говоря уж о том, что идентификация литературного героя с когдато жившим человеком почти всегда будет предположительной.
Удалось ли графу Дерби, действительно покровительствовавшему различным актерским труппам, воплотить свои собственные литературные замыслы и насколько удачно, неизвестно.
Графа не стало в 1642 году, то есть он был жив-здоров, когда Первое фолио вышло в свет в 1623-м, и еще немало лет после этого события.
Почему он не принимал участия в подготовке издания шекспировских, то бишь “собственных” пьес, которое готовили
актеры шекспировской труппы Джон Хеминг и Генри Кондел?
Почему и сами актеры — составители издания, и Бен Джонсон

1. W. J. Fraser Hutcheson. Shakespeare’s Other Anne: a short account of the life
and works of Anne Whateley or Beck, a Sister of the Order of St. Clare, who
nearly married William Shakespeare in November 1582 A. D. — Glasgow, 1950.

1. Первые в истории ратлендианцы — К. Блейбтрей (Германия), Л. Бостельманн (США), С. Дамблон (Бельгия) заявили о себе в конце 1900х.
2. C. F. E. Spurgeon. Shakespeare’s Imagery and What It Tells Us. — Cambridge,
1935, p. 13.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

в стихотворной элегии, опубликованной в Первом фолио, говорят о Шекспире как о человеке, ушедшем из жизни?
Дорогой читатель, вам уже известен ответ на этот и аналогичные вопросы: “тайна — конспирация — игра”.
[149]
В XIX веке, после длительного забвения, в Великобрита- ИЛ 8/2018
нии начали переиздавать, а главное, снова читать пьесы и поэтические произведения Кристофера Марло. Трудно было
представить, что пробуждение интереса публики к яркому современнику Барда породит еще одну спекуляцию на тему авторства шекспировских произведений, но к 1895 году, дате появления сочинения Уилбура Цейглера “Это был Марло”, новая
антистратфордианская волна, скорее всего, была неизбежной.
Пришла пора предложить равноценную и, что важно для
успеха, неожиданную для публики альтернативу бэконианству с его чрезмерно утомительными шифрами и величественным Автором — философом и политиком.
Достоинства Марло — “шекспира” были как на ладони —
талантливый поэт, драматург труппы “Слуги лордаадмирала”, успешно конкурировавшей с шекспировской труппой,
выпускник Кембриджа с дипломом магистра искусств — более
удачную замену, кажется, и вообразить невозможно.
Кстати, можно лишь сожалеть, что в России прижилась
идея о столь блеклом и бесплодном в литературном отношении претенденте — графе Ратленде1. Парадокс в том, что не
все конспирологические гипотезы одинаково бесполезны. Побочным и, несомненно, позитивным эффектом фантазий антистратфордианцев о Ф. Бэконе и Кристофере Марло — “шекспирах”, стало внимательное изучение их творческого
наследия и словарей уже не шарлатанами, разумеется, а добросовестными учеными. Буквальные соответствия или взаимное
цитирование Шекспиром Бэкона, конечно, не обнаружились,
но было зафиксировано, например, то интересное наблюдение, что шекспировские неологизмы имеют англосаксонское
происхождение, а бэконовские — греческое или латинское.
Сопоставление языка Шекспира и Марло осуществлено, в
частности, в классической работе Кэролайн Сперджен. В ней
показано, насколько менее книжной, более телесной, пронизанной метафорами обыденной жизни является речь шекспировских героев в сравнении с акцентированными у Марло образами солнца, планет, недосягаемых небес2.

[ 150]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Несомненно, в ранних шекспировских пьесах, таких как
“Тит Андроник”, “Ричард III”, “Ричард II”, влияние Марло
весьма ощутимо в изощренной жестокости мизансцен, да и в
поэтической ткани произведений.
Редакторы Нового оксфордского собрания отстаивают
точку зрения, в соответствии с которой трилогия о Генрихе
VI — это плод сотрудничества Кристофера Марло и Уильяма
Шекспира, характерного для драматургов елизаветинской
эпохи, постоянно работавших совместно.
В комедии “Как вам это понравится” Шекспир точно цитирует поэму Марло “Геро и Леандр”, но в целом, начиная со
второй половины девяностых, Шекспир все дальше удаляется от своего безвременно ушедшего сверстника, и отсылки к
его творчеству если и встречаются, то обретая иронический
или пародийный характер. Так, монолог Первого актера в
“Гамлете” можно прочитать и как пародию на громоподобный, декламационный стиль пьесы К. Марло и Томаса Нэша
“Дидона, королева Карфагена”.
Приходится возвращаться от поэтов к конспирологическим идеям — тема статьи обязывает.
У Кристофера Марло как претендента был очевидный и
серьезный недостаток — его убили в 1593 году, что вроде бы
означало решительную невозможность создать подавляющее
большинство шекспировских произведений, датируемых
1593—1613 годами.
Как мы уже знаем, пасовать перед подобными препятствиями не в антистратфордианских правилах, и пионер теории гн
Цейглер заявил, что поэта убили не в 1593 году, а пятью годами позже, в течение которых Марло неистово трудился.
В 1925 году фантазия о Марло — “шекспире” должна была
бы мирно почить после обнаружения подробного отчета королевского коронера Уильяма Данби, который в 1593 году осматривал тело драматурга и расследовал обстоятельства его
убийства.
Характерной чертой антистратфордианства во все времена остается сильнейшая аллергия на исторические факты —
чем более определенным и неопровержимым является документальное свидетельство, тем более отчаянное желание его
отринуть или игнорировать выказывают борцы за “истинного автора”.
Именно это свойство блестяще продемонстрировал Калвин Хоффман, автор книги “Убийство человека, который
был Шекспиром”, вышедшей в 1955 году.
Гн Хоффман предложил изумленной и доверчивой публике следующую легенду собственного производства.

1. Фамилия Looney давно известна на острове Мэн и на местном диалекте,
видимо, произносилась как “лоуни”. В английском у этого слова произношение иное — “луни”, и означает оно “полоумный”. И хотя в России прижился этот радикальный вариант, мы от него отказались в пользу оригинальной транскрипции.
Кстати, еще первый предполагаемый издатель “Опознанного Шекспира”
предложил автору заменить родовое имя псевдонимом, но первый оксфордианец наотрез отказался.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Якобы в 1593 году, изза выдвинутых против Марло обвинений в атеизме, решено было инсценировать его исчезновение.
Организатором выступил Томас Уолсингем — могущественный елизаветинский вельможа, глава секретной службы, орга[151]
низовывавший тайные операции за рубежом в интересах коро- ИЛ 8/2018
ны, а также, по теории Хоффмана, любовник поэта Марло.
В назначенный день двое сотрудников Уолсингема убили
некоего моряка из дептфордских доков и переодели его в одежду поэта.
Бедолагуморяка похоронили, продажный коронер Данби
засвидетельствовал его смерть, а, самое главное, целый и невредимый Кристофер Марло смог скрыться за границей и продолжал плодить шедевры, которые ставились и издавались под
псевдонимом недалекого и безмолвного актера Уильяма Шекспира.
Крупицы правды в этом триллере наличествуют. Кристофера Марло действительно обвиняли в ереси и гомосексуальности, вполне вероятной, а глава тайной службы был знаком с
убийцей Марло и одним из его спутников, правительственным агентом.
Однако все остальные перипетии — лирическая связь поэта с Уолсингемом, убийство и захоронение безвестного моряка, бегство Марло за рубеж, подкуп коронера — порождение фантазии К. Хоффмана и ничто иное.
Следуя недоброй антистратфордианской традиции,
К. Хоффман испытывал слабость к кладбищенским исследованиям и в 1956 году добился разрешения вскрыть семейный
склеп Уолсингемов с целью обнаружения рукописей и документов, но ничего не нашел.
В антистратфордианстве есть, как мы уже выяснили, свои
традиции, но есть и модные тенденции и, учитывая их, мы
обязаны рассказать о кандидате, сегодня наиболее популярном в среде западных антистратфордианцев — Эдварде де Вере, семнадцатом графе Оксфорде.
В 1920 году провинциальный британский учитель Томас
Лоуни1 выпустил книгу “Опознанный Шекспир”, где утвер-

[ 152]

Шекспир

ИЛ 8/2018

ждалось, что Эдвард де Вер был настоящим автором шекспировских сочинений.
Его положение по антистратфордианской шкале ценностей выше Кристофера Марло уже по той причине, что отцом
последнего был сапожник. В отличие от прочих аристократовпретендентов, граф Оксфорд был известен современникам как автор комедий и более дюжины стихотворений, которые сторонники гипотезы называют юношескими, а ее
противники — вялыми и неумелыми.
Упомянутый в начале этой статьи Фрэнсис Мерес воздает
в своей книге “Сокровищница ума” хвалу многим литераторам эпохи, в том числе Шекспиру и Оксфорду и, разумеется,
отдельно друг от друга.
Имена графа и Уильяма Шекспира оказались в еще одном
списке из приблизительно сорока английских поэтов, но в
различных его частях — в “Саде муз” Джона Боднэма поэты
расставлены по знатности происхождения.
Вы без труда догадаетесь, уважаемый читатель, каким образом верный оксфордианец пытается преодолеть эти барьеры — ссылаясь на “тайну — игру — конспирацию”.
В случае с графом Оксфордом, правда, эта отговорка работает особенно плохо.
Он не относился к тому большинству придворных, которые публиковали свои поэтические опыты анонимно или под
трудно разгадываемыми инициалами. Граф Оксфорд, справедливость требует сказать, человек совсем не робкого десятка, воин, победитель рыцарских турниров, отчаянный дуэлянт, не считал нужным скрывать свои литературные опыты
и подписал своим именем первую же поэму, опубликованную
в 1573 году.
Гн Лоуни, отправивший знаменитого бойца в “авторский
полк”, своеобразно решил проблему датировки шекспировского канона в связи с кончиной графа в 1604 году. Эта дата
отрезает от шекспировского канона целый ряд поздних пьес,
в том числе “Короля Лира”, “Макбета”, “Антония и Клеопатру”, “Зимнюю сказку” и “Бурю”.
Британский педагог хладнокровно выбросил гениальную
“Бурю” из числа шекспировских пьес как произведение слишком явно отсылающее к событиям второй половины 1600х
годов, а существование остальных шедевров объяснил тем,
что Оксфорд, умирая, оставил ворох незаконченных рукописей, впоследствии кемто наспех дописанных.
Гн Лоуни был человеком простодушным и не скрывал своего неприязненного отношения к науке. “Вероятно, проблема
все еще не решена именно потому, — писал он в предисловии к

1. Цит. по: S. Schoenbaum. Op. cit., p. 431. (Перевод наш. — Д. И.)

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

“Опознанному Шекспиру”, — что до сих пор ею занимались
ученые”1.
Последователи Лоуни, как и представители других ветвей
антистратфордианства, стремились придать своей деятель[153]
ности академический флер и, вопервых, благородно вернули ИЛ 8/2018
в канон “Бурю”, а вовторых, занялись ожесточенной передатировкой всего канона, — как пьес, написанных до 1604 года,
так и после него, — иначе граф Оксфорд оказывался не у дел.
На фоне этой тотальной войны оксфордианцев со здравым смыслом, с историей — государства, издательского дела,
театра, иногда забывается тот факт, что с 1580 года настоящий граф Оксфорд на протяжении ряда лет был патроном
собственной театральной труппы, носившей его имя. Комедии, написанные графом Оксфордом, не сохранились, но из
дошедших до нас документов известно, что для его труппы
писали известные драматурги Джон Лили и Энтони Манди.
Чем руководствовался граф, тайно передавая для исполнения написанные шедевры конкурирующей труппе, то есть
шекспировской?
Подмигивания читателю, “мол, тайна — она и есть тайна”,
не всегда оказывается достаточно, и тогда работает другая антистратфордианская технология — оглушить читателя, еще
не пришедшего в себя от одной серии ударов по рассудку, —
иной, еще более мощной. С этой задачей блестяще справились Дороти и Чарлтон Огберны, авторы монументального
труда “Звезда Англии”, изданного в 1952 году. Придуманная
ими от начала до конца сказка о “тюдоровском принце” пользуется до сих пор популярностью, и именно она вдохновила
режиссера Р. Эммериха на создание фильма “Аноним” (2011).
В своей основе сказка состоит из утверждения, что Эдвард де
Вер, родившийся в 1550 году, был незаконнорожденным сыном принцессы Елизаветы и барона Томаса Сеймура. И это
еще не все. Огберны усилили свою фантазию инцестуозной
линией: когда Оксфорд вырос и возмужал, он стал любовником своей матери, и от этого союза в 1573 году родились граф
Саутгемптон, будущий покровитель Шекспира, которому тот
посвятил свои первые поэмы, а также возможный прототип
Юного друга из сонетного цикла.
Ответ на вопрос, почему Оксфорд — “шекспир” и поныне
популярнее других кандидатов, очевиден — градус безумия
пока еще остается недостижимым для других антистратфордианских авторов.

[ 154]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Кстати, именно оксфордианцы в лице Т. Лоуни попытались объединить сторонников всех альтернативных кандидатов, организовав в 1921 году Шекспировское общество
(Shakespeare Fellowship), ныне известное как “Фонд шекспировского авторства” (Shakespeare Authorship Trust).
Фонд стремится дисциплинировать многоголосье антистратфордианских теорий: собирает взносы и пожертвования, присуждает награды наиболее активным продолжателям дела Делии Бэкон и Игнатиуса Доннелли, проводит псевдонаучные конференции. Доклады на них перемежаются
чтением сонетов или отрывков из шекспировских пьес, иногда в исполнении известных актеров, сочувствующих идеям
Фонда авторства, Дерека Джакоби и Марка Райлэнса. Кстати,
Райлэнс в своем недавнем интервью дает самое простодушное и обаятельное объяснение антистратфордианству — в его
случае оно способствует постижению роли1. Так, репетируя
роль Оливии в “Двенадцатой ночи”, актер вспоминает о знатной даме и поэтессе Мэри Сидни как об источнике вдохновения автора или собственно авторе шекспировских пьес —
есть и такая версия, а судьбу первого из невольных претендентов — философа Бэкона, осужденного и оказавшегося в
Тауэре, актер вспоминал, работая над горькой шекспировской драмой “Мера за меру”.
Не покушаясь на чьелибо право верить в “тюдоровского
принца”, “бэконовские шифры” из десятков тысяч слов, чудесное спасение Кита Марло, в многовековые заговоры и прочие
сверхъестественные события, обстоятельства и силы, западное
академическое сообщество предложило в последние годы вполне доступные средства для избавления от подобного рода наваждений. Вышли в свет издания с доскональным анализом всего
арсенала антистратфордианских манипуляций2. Благодаря
Фолджеровской и Бодлеанской библиотекам, а также Шекспировскому институту и Национальному архиву Великобритании
в открытом доступе теперь находятся сканированные документы, фрагменты книг и рукописей XVI—XVII веков, связанные с
биографией и творчеством Уильяма Шекспира3. Давидом Кат-

1. https://www.coursera.org/learn/shakespeare/lecture/0GkCp/a54
interview-withsirmarkrylancepart2
2. Кроме коллективной монографии “Shakespeare Beyond Doubt” и книги
Джеймса Шапиро “Contested Will”, следует назвать труд Уэллса и
Эдмондсона “Shakespeare Bites Back”, существующий в открытом доступе:
http://bloggingshakespeare.com/wpcontent/uploads/2011/10/Shakespea
re_Bites_Back_Book.pdf
3. См. http://www.shakespearedocumented.org/exhibition

1. http://shakespeareauthorship.com/
2. Нет более Шекспира. Библиотека для чтения. Т. 131, май, 1855, отд. VII,
с. 70 (Смесь. Заметки странствующего вокруг света).
3. Н. И. Стороженко. Опыты изучения Шекспира: Поэтическое вдохновение и законы драматического искусства. — М., 1902, c. 361.
4. Там же, с. 250.
5. А. Т. Аверченко. Записки театральной крысы. В его же: Собр. соч., т. 6. — М.,
2014, с. 66.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

маном и Томом Риди создан чрезвычайно полезный в контексте обсуждаемой темы сайт1.
В России ситуация совершенно иная с шекспировским
книгоизданием в целом, которое за редкими исключениями
[155]
пребывает в глубоко провинциальном состоянии. Кстати, ИЛ 8/2018
именно этим обстоятельством, а никак не снобизмом авторов
настоящей статьи обусловлена необходимость ссылаться прежде всего на работы, не переведенные на русский язык.
Тем не менее с учетом давнего интереса россиян к обсуждаемой теме есть все предпосылки для того, чтобы и отечественная аудитория получила возможность узнать о реальном
положении дел не от творцов скандальных сенсаций, а от
добросовестных ученых.
По всей видимости, впервые в России об антистратфордианстве сообщил очень популярный журнал “Библиотека
для чтения”, опубликовав заметку с прямолинейным заглавием “Нет более Шекспира”2, и до двадцатых годов следующего
века новые известия в этом направлении приходили в страну
также через разнообразную периодику.
В начале XX века один из первых русских шекспироведов
Н. И. Стороженко констатировал, что “американская реклама” и “плохие брошюрки” способствовали стремительному
росту сторонников “бэконошекспировской ереси”, так что
многие “при слове Шекспир многозначительно ухмыляются,
давая этим понять, что... им хорошо известен секрет Полишинеля”3. Н. Стороженко иллюстрировал свою статью фотокопиями документов, свидетельствующих в пользу Уильяма
Шекспира из Стратфорда, и призывал написать толково изложенную историю бэконианского заблуждения4.
Аркадий Аверченко десятью годами позднее едко иронизировал над усилиями бэконианцев (в том числе и упомянутого
нами выше И. Доннелли) продлить жизнь своих теорий и корявыми попытками их использовать в театральной практике5.
Длительное время российские антистратфордианцы в
основном практиковали пересказ бэконианской и марловианской теорий, почти не упоминая о графе Оксфорде — кни-

[ 156]

Шекспир

ИЛ 8/2018

га Т. Лоуни о нем вышла после революции, переведена не
была ни тогда, ни впоследствии, а уже к 1920 году в роли
главного “истинного автора” в России был утвержден граф
Ратленд.
Здесь приходится вспомнить не только мифологического
Ратленда — “шекспира”, но и исторического Роджера Мэннерса, пятого графа Ратленда (1576—1612).
Он был рожден в знатной и очень богатой семье, обучался
в Кембридже и был слушателем в Падуанском университете.
(В различных опусах фигурирует упоминание о падуанских
однокурсниках графа — Розенкранце и Гильденстерне, фактически персонажах “Гамлета”. Это многозначительное совпадение есть плод фантазии ратлендианцев, о чем непременно расскажем далее.)
Граф путешествовал по Европе, участвовал в нескольких
военных кампаниях, занимался дипломатической и благотворительной деятельностью. Был женат на дочери поэта Филипа
Сидни. В 1601 году граф Ратленд поддержал неудавшийся мятеж графа Эссекса против Елизаветы I и счастливым образом
сохранил не только жизнь, но и свободу — за него был выплачен штраф больший, чем за коголибо из других заговорщиков,
избежавших казни.
Впервые имя Ратленда упомянули в некоторой связи с
биографией Уильяма Шекспира в конце XIX века.
Архивист сэр Генри МаксвеллЛайт, разбирая бумаги в
замке Бельвуар, обнаружил запись дворецкого шестого графа
Ратленда (младшего брата Роджера Мэннерса) от 31 марта
1613 года, что “мастеру Шекспиру” заплачено 44 шиллинга золотом “по поводу импресы1 моего лорда”. За изготовление и
раскраску импресы ту же сумму получил друг и коллега Шекспира, ведущий актер труппы слуг короля Ричард Бербедж.
Судя по приходнорасходной книге, Фрэнсис Мэннерс готовился к церемониальному рыцарскому турниру по случаю годовщины восшествия на престол короля Якова.
Запись дворецкого неожиданным, если не анекдотическим, образом подарила жизнь еще одному “шекспиру”.
Авторитетный ученый Сидни Ли опубликовал статью с перечнем последних открытий, имеющих отношение к Уильяму
Шекспиру, в которой пункт об импресе соседствовал с известием об открытии более существенном — документов Гераль1. Импреса — аллегорическое изображение с сопровождающим ее кратким,
обычно стихотворным текстом. Шекспир, вероятно, придумал идею эмблемы и был автором текста.

1. S. Lee. The Future of Shakespearean Research. — The Nineteenth Century,
Vol. 59. May, 1906, p. 763—778.
2. C. Demblon. Lord Rutland est Shakespeare. Le plus grand des mystfres dеvoilе. Shaxper de Stratford hors cause. — Paris, 1912, p. 13.
3. C. Demblon. L’auteur d’Hamlet et son monde. — Paris, 1914.
4. Илья Гилилов, Алексей Чанцев. О Шекспире, Шакспере, “шекспировском вопросе” и великой игре. — Московский наблюдатель, 1998, № 1, c. 24.
5. Здесь и далее книга цитируется по последнему прижизненному изданию:
И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого
Феникса. — М., 2007.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

дической коллегии от 1596 года, подтверждающих права семьи
поэта на дворянский герб1.
И бельгийский общественный деятель Селестен Дамблон
явил миру очередное чудо антистратфордианской логики.
[157]
Он посчитал, если в тексте после пункта о гербе семьи Шек- ИЛ 8/2018
спиров следует сообщение об импресе для Ратлендамладшего, это означает...
В самом деле, что же это может означать?
Для человека незашоренного в статье С. Ли есть параграфы третий и четвертый, где сказано о различных архивных
находках, никак между собой не связанных. Но беда антистратфордианцев в том, что если они откажутся от вымученной аргументации, то останутся с пустыми руками за неимением другой.
Поэтому гн Дамблон, причем ссылаясь на статью авторитетного сэра Сидни Ли, выдвинул в своей книге2 вздорный
тезис, что граф помог Уильяму Шекспиру добиться герба.
Впоследствии бельгиец выпустил еще одно аналогичное издание3, создав подобие катехизиса для верующих в Ратленда — “шекспира”.
Так на свет вылупилось недоразумение, торжественно
именуемое в России “ратлендианской теорией”, “версией авторства” или “великой игрой” — вслед за И. М. Гилиловым,
автором конспирологического романа о Ратленде — “шекспире”, первый тираж которого увидел свет в 1997 году.
“Роман, основанный на фактах” — такое определение своему труду было дано самим российским автором, заметим,
крайне редко отличающим факт от вымысла4.
Так, у гна Гилилова как в ранней, так и в последней прижизненной редакции его сочинения5 мы встречаем помощь
Ратленда с гербом семье Шекспира (с. 236) и “выдающееся открытие” Дамблона (с. 237) в архивах Падуанского университета — речь о якобы однокурсниках Ратленда с именами персонажей трагедии “Гамлет”.

[ 158]
ИЛ 8/2018

Однако Дамблон никогда не работал в этом архиве и пишет, что некие Розенкранц и Гильденстерн действительно
были студентами в Падуе, ссылаясь на исландского ученого
Йона Стефанссона.
В Падуе никак не могли встретиться не только Розенкранц
с Гильденстерном, но и граф Ратленд с ними обоими. Розенкранц учился в Падуе в 1587—1589 годах, Гильденстерн — в
1603 году, а граф Ратленд посетил Падую в 1596 году1.
Современным отечественным ратлендианцам, а также энтузиастам, составлявшим биографию графа для русской Википедии, и, разумеется, ее читателям полезно было бы учесть и приведенные даты, и замечание А. Х. Горфункеля, высказанное в
статье двадцатилетней давности: “Для того чтобы знать и употребить в пьесе имена Гильденстерна и Розенкранца, не надо было ни учиться с ними в Италии, ни отправляться в Данию: имена эти принадлежат знаменитейшим в датской истории
дворянским родам и были широко известны... Новейший датский биографический лексикон в статье, посвященной роду
Гильденстернов, перечисляет 49 имен его представителей, в
том числе 11 современников Шекспира, и 115 представителей
рода Розенкранцев, 21 из которых жил во времена Великого
Барда, а многие встречались на страницах средневековой датской и европейской истории”2.
В этом же, очень содержательном, тексте видного ученого
ясно оценены приписываемые автору “Гамлета” богатые знания о Дании, стране, в которой граф Ратленд побывал в 1603
году с дипломатической миссией, и замке Эльсинор, где его
как посланца Якова I с почетом принимали.
Тупой разгул на запад и восток
Позорит нас среди других народов;
Нас называют пьяницами, клички
Дают нам свинские...
I. iv. Перевод М. Лозинского

Шекспир

Как отмечает А. Х. Горфункель, осведомленность о пьянстве датчан, черте, хорошо известной европейцам шекспировской эпохи, никак не может рассматриваться в качестве
надежного свидетельства пребывания автора в Дании. Столь
же слабым аргументом выглядит и излюбленное ратлендиан1. Jon Stefansson. Shakespeare at Elsinore. — The Contemporary Review, Vol.
69, Jan 1896, p. 32.
2. А. Х. Горфункель. Игра без правил. — НЛО, 1998, № 30, с. 32.

1. Ф. Шипулинский. Ретленд — Шекспир. — Вестник театра, 1920, № 61, с. 5.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

цами упоминание портретов двух королей на стене спальни
Гертруды. Портреты королей в Эльсиноре действительно
были, но не два, а целая портретная галерея, и не в спальне,
а в одном из залов замка на шелковом занавесе.
[159]
Революционные идеи Дамблона были с восторгом воспри- ИЛ 8/2018
няты А. В. Луначарским. Соратник Ленина был человеком энциклопедических знаний, но, похоже, на него произвел неизгладимое впечатление романтический образ Ратленда,
созданный бельгийским социалистом: граф, участник восстания Эссекса, героически идет навстречу смерти с обнаженной шпагой в руке.
Эта зарисовка, не имеющая и мизерного отношения к исторической реальности, стала монументальным полотном
благодаря Ф. П. Шипулинскому уже в России послереволюционных лет, и Ратлендзаговорщик обернулся идейным борцом против “тиранического режима” королевы Елизаветы.
Тов. Шипулинский обещает “заставить весь мир повторять имя графа Рэтленда, так же как мы заставили весь мир
повторять конспиративное имя товарища Ленина!” и конструирует предельно искаженную модель Лондона в дни восстания. Фантасмагория, вышедшая изпод пера тов. Шипулинского, обусловлена не только игнорированием исторических фактов, но и органической для любого антистратфордианца потребностью — создать свою “эпоху” для своего
“шекспира”.
Бэкон — “шекспир”, Оксфорд — “шекспир”, Ратленд — “шекспир” и любая сходная особь не может дышать воздухом времени и требует для себя искусственной среды обитания.
По этой причине Шекспир у Шипулинского — конспиративная кличка, почти “партийный псевдоним”, Тауэр становится “Петропавловкой Лондона”, графа Эссекса и его
сторонников на улицах Лондона встречает “град пуль” правительственной армии, и они баррикадируются в Эссексхаусе,
где устраивают “своего рода ‘романовку’ наших якутских товарищей в 1904 году”1. Для полноты картины не хватает трупов на окровавленном льду Темзы и какихнибудь девонширских рудников, где бы томились осужденные английские
“февралисты”...
Между тем никакой “романовки” (то есть захвата здания
ссыльными, протестующими против нарушения их прав) в

[ 160]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Эссексхаусе, разумеется, не происходило, как не было, кстати, и многочисленных жертв среди горожан1.
Советские ратлендианцы первых послереволюционных
лет могли позволять себе любые завихрения, чему, в известной степени, способствовал статус их лидеров — наркома
просвещения А. В. Луначарского и директора Института языка и литературы В. М. Фриче.
Ратлендианцы наших дней тиражируют легенду о жестоком катке советского режима, погубившем в тридцатые годы
многообещающие ростки знания об “истинном авторе”, но репрессии, по счастью, не затронули никого из ратлендианцев.
В 1929м умер В. М. Фриче, в том же году А. В. Луначарский лишился поста наркома, но, на наш взгляд, эти события
не были определяющими — тема наскучила читателям, да и
новые энтузиасты проекта Ратленда — “шекспира” еще не народились.
Свидетельством того, что тема не была опасной и, уж тем
более, запрещенной, может послужить начало статьи
А. К. Дживелегова, вышедшей в мрачном 1938 году:
“Заманчивость гипотезы, что действительным автором
произведений Шекспира был граф Рэтланд, в значительной
мере покоилась на том, что Роджер Рэтланд несомненно был
в Италии”2.
Антистратфордианство вернулось в Россию во второй половине восьмидесятых годов, но не станем утомлять вас, уважаемый читатель, пересказом различных заметок в периодике тех
лет и сразу вернемся к уже упомянутому в нашей статье труду
И. М. Гилилова “Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса”. Его публикация в 1997 году чрезвычайно способствовала формированию ордена новых ратлендианцев,
многоликого, очень агрессивного, сильно уязвленного авторитетными критическими рецензиями в России3 и оценкой своей
теории на родине Барда как незаметной провинциальной ере1. Как ни удивительно, но коллекция унылых и претенциозных курьезов,
собранная Феофаном Шипулинским, анонсируется в наши дни как...
“книга, открывшая новую эпоху в отечественном шекспироведении”!
http://www.wshakespeare.ru/library/ktoskrivalsapodmaskoyshekspira1.html
2. А. К. Дживелегов. Шекспир и Италия. — Литературная учеба, 1938, февраль, с. 89.
3. Кроме уже цитированной здесь статьи А. Х. Горфункеля, рекомендуем
познакомиться с работой академика Н. И. Балашова “Слово в защиту авторства Шекспира” (в период. изд.: Независимая академия эстетики и свободных искусств, 1998). Подробный и остроумный анализ характерных ляпсусов автора “Великой игры” предложен на сайте Б. Борухова “Игра об Илье
Гилилове, или Неразгаданный Шекспир” http://gililov.narod.ru/
Index.html

Спид
Но выйдет она за него замуж?
Ланс
Нет.
Спид
А что же? Он на ней женится?
Ланс
Нет и никак нет.
Спид
Значит, у них чтото сломалось?
Ланс
Напротив, оба целы, как рыба в воде.

1. E. Partridge. Shakespeare’s Bawdy: A literary and psychological essay and a
comprehensive glossary. — New York, 1955.
2. Два веронца. II. v. Перевод В. Левика и М. Морозова.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

си. Надо сказать, что этот скромный статус остался неизменным, несмотря ни на переиздания сочинения гна Гилилова, ни
на словно сошедшую со страниц Ильфа и Петрова историю с
идеей выдвижения Ильи Менделевича на Нобелевскую пре[161]
мию. Если бы она была вручена, то, видимо, с формулиров- ИЛ 8/2018
кой — “за достигнутую гармонию содержания и стиля”.
Внимательный читатель книги И. М. непременно обратит
внимание на щедро рассыпанные жемчужины слога:
“К литературе было причастно немало аристократов...”
(с. 480);
“Почти все, писавшие о “Буре”, отмечали в пьесе сильное
субъективное, идущее от самого автора начало...” (с. 430).
И. М. Гилилов, следуя за Т. Лоуни, предложил чеканное
определение одной из, его словами, “специальных характеристик” Шекспира: “неуверенность, сомнения там, где дело
касается женщин” (с. 248).
Не исключено, что такого рода сомнения были свойственны графу Ратленду, но едва ли поэту и драматургу Уильяму
Шекспиру.
Весьма объемный словарь откровенной лексики шекспировских произведений1 служит исчерпывающе подробным
возражением, но вполне достаточно пьес и стихов Уильяма
Шекспира.
Можно, например, перечитать сонет 151 — в оригинале,
переводе Самуила Маршака или Александра Финкеля — или
вспомнить следующий диалог слуг главных действующих лиц
пьесы2:

[ 162]
ИЛ 8/2018

Спид
Но как же всетаки у них обстоит с этим?
Ланс
А вот как: если у него хорошо стоит, так и для нее хорошо
обстоит.

Шекспир

Наверное, лишь поклонникам “Игры” ведомо, что скрывается за энигматичной формулой “шекспировская неуверенность, сомнения там, где дело касается женщин”. Где находится заветное “там”, о каком “деле” речь...
По справедливому замечанию М. Г. Соколянского, “трудно
пробиться к смыслу гилиловской фразы ‘раблезианский смех —
один из важных компонентов шекспировской легенды’”1. Тот
же ученый отмечает поразительное заявление гна Гилилова:
“большинство героев ‘парнасских пьес’ явно имеют реальных
протагонистов”. Так было сказано в первом издании “Игры”2, в
последнем “протагонистов” все же сменили “прототипы”.
М. Г. Соколянский одним из первых рецензентов обратил внимание на грубые ошибки гна Гилилова в английском языке:
“Обращаясь к стихотворению Бена Джонсона, открывающему
фолио 1623 года, Гилилов весьма вольно переводит словосочетание ‘those flights upon the bankes of Thames’ как ‘набеги на берега Темзы’ (c. 169)3. Между тем слово ‘flight’ означает в этой
строке ‘полеты’, что соотносится и с образом птицы — ‘Эйвонского лебедя’, — и с поэтической оппозицией: Эйвон — Темза”4.
В данном случае можно допустить сознательную хитрость —
гну Гилилову необходимо уйти от опасных для его построений
ассоциаций с родиной Шекспира.
Труднее найти рациональное объяснение промахам, уже
не связанным с теориями авторства. Почему, например, название известной книги Мереса “Сокровищница ума”, которое И. Гилилов должен был многократно встречать в самых
различных источниках — “Wit’s Treasury” — упорно переводится им как “Сокровищница умов”?5

1. И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 255.
2. И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого
Феникса. — М., 1997, с. 272.
3. В цитатах из М. Г. Соколянского нумерация страниц — по первому изданию “Игры”.
4. М. Г. Соколянский. Перечитывая Шекспира: Работы разных лет. —
Одесса, 2000.
5. И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 28, 153,
350, 478.

1. Поэма была издана в сборнике Честера безымянной. Название “Феникс
и Голубь” впервые было использовано в 1807 г.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Б. Л. Борухов на упомянутом выше сайте собрал внушительное количество ляпсусов из “Игры об Уильяме Шекспире”, доказывающих, что Илья Гилилов, к сожалению, очень
слабо владел английским языком, на уровне явно недостаточ[163]
ном для исследователя. Воспользуемся красноречивым при- ИЛ 8/2018
мером из этой богатой коллекции.
Гну Гилилову пригрезился лик графа на одной из миниатюр Исаака Оливера. По мнению И. Гилилова, доказательством этой идентификации является сходство строения, изображенного на фоне миниатюры, с падуанскими зданиями, а
в Падуе, как мы помним, граф Ратленд бывал. Далее И. Гилилов высказывает предположение: “Бен Джонсон, оказывается, знал эту миниатюру Оливера — он говорит о ней в своем
послании Драммонду (1619), вспоминая ‘изящные ноги того,
юного, кто сидит там в тени дерева Аполлона’”.
Прежде всего, как уточняет Б. Л. Борухов, никогда не писал Бен Джонсон такого послания, а строки взяты из его элегии “Мой портрет, оставленный в Шотландии”.
Отношения к миниатюре Оливера это поэтическое произведение не имеет, но беда не только в характерном для гна
Гилилова хаосе неточностей, а в бессмысленном, механическом переводе цитаты из Бена Джонсона.
Выражение “subtle feet” использовано Джонсоном в значении “искусные стопы” — поэтические, а совсем не “изящные
ноги” — юношеские.
На подобных смехотворных основаниях и покоится вся
теория о Ратленде — “шекспире”.
Шотландский поэт Уильям Драммонд невольно стал персонажем еще одного идентификационного действа, развернутого на страницах “Игры”. В главе “По ком же звонил колокол”
гном Гилиловым предложена новая датировка стихотворного
сборника Р. Честера, в котором среди других произведений
опубликована поэма Шекспира “Феникс и Голубь”1.
Усилия гна Гилилова были нацелены на доказательство
той версии, что стихотворения, входящие в сборник, написаны о графе Ратленде и его супруге, то есть “Голубе” и “Феникс”, и в шекспировской поэме оплакивается их кончина в
1612 году.
Пусть слово “доказательство” не введет здесь никого в заблуждение!

[ 164]

Шекспир

ИЛ 8/2018

И. М. занимался прямым сопоставлением символов и аллегорий в поэтических текстах — с известными ему обстоятельствами жизни четы Ратлендов.
По убеждению И. Гилилова, участники сборника посвятили свои произведения “истинному Шекспиру” — то есть чете
Ратлендов, а поэма “Феникс и Голубь”, в которой якобы оплакивается их уход из жизни, шекспировской не является, а
принадлежит перу видного драматурга Джона Флетчера.
Для достижения результата, в первую очередь, следовало
обосновать, что сборник Роберта Честера вышел не в 1601 году (как было на самом деле), а после кончины графа и графини Ратленд в 1612 году, чем гн Гилилов и занялся с присущим
ему упорством.
А. Х. Горфункель справедливо считает этот эпизод чрезвычайно показательным: “...связь сборника с судьбой супругов Рэтлендов подтверждается изменением даты издания, а
датировка книги выводится из того, что именно они являются ее персонажами. В логике подобное построение именуется
порочным кругом; но здесь на помощь исследователю приходит Великая Тайна, призванная объяснить очевидные противоречия”1.
Тем не менее все усилия гна Гилилова пошли прахом. Он,
увы, не знал о списке книг, составленном Уильямом Драммондом, из которого следует, что книга Р. Честера была прочитана
им в 1606 году, то есть за шесть лет до кончины Ратлендов. Этот
список, трижды опубликованный — в 1857, 1952 и 1971 годах,
был предъявлен Б. Л. Боруховым как неопровержимое доказательство того, что честеровский сборник в целом и поэма “Феникс и Голубь” никоим образом не связаны с Ратлендами. Гн
Гилилов отчаянно возражал, но тот факт, что столь важный источник не был учтен им в работе над “Игрой” и оставался ему
неизвестен до рецензии Борухова, отрицать было невозможно.
Так длинный перечень доказательств беспочвенности
идеи Ратленда — “шекспира” пополнился еще одним пунктом.
И. М. Гилилов назвал участниками придуманной им “Игры” неисчислимое множество людей самых разных сословий, начиная с обоих монархов. Исторические события и
происшествия времен Елизаветы и Якова: пожары, тюремные заключения, дворцовые назначения, болезни — все обусловлено игрой в Шекспира и необходимостью надежно
скрыть “истинное авторство” его произведений.

1. А. Х. Горфункель. Указ. соч., с. 37.

1. А. Х. Горфункель. Указ. соч., с. 12—13.
2. И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 468—
470.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Конспирологическая вязь романа гна Гилилова на многих производит впечатление, но важно не забывать, что все
эти разнородные явления были объединены лишь в сознании
автора. Как пишет А. Х. Горфункель, “Тайна в книге ‘Игра об
[165]
Уильяме Шекспире’ — не результат исследования историче- ИЛ 8/2018
ских свидетельств. Она есть исходная предпосылка всего изложения, она положена в основу всех рассуждений автора, и
все последующее — не что иное, как подгонка под заранее известный ответ. Не факты подтверждают существование тайны — сама тайна служит объяснению и истолкованию фактов
и предположений”1.
Странные злоключения происходят по воле И. М. Гилилова со многими значимыми литературными произведениями эпохи. Так выясняется, что Бен Джонсон непрерывно
вдохновлялся судьбой Ратленда в своих драмах.
В “Канонизации” Джона Донна сначала обнаруживаются
строки, посвященные чете Ратлендов, а несколько ниже
гном Гилиловым высказывается еще и предположение, что
это стихотворение создано... графом Ратлендом2.
Даже самых мизерных документальных оснований для
этой атрибуции не существует, кроме пылких заверений
Ильи Менделевича о связи стихотворения Донна с поэмами
честеровского сборника. Однако и сборник, как показано выше, не имеет отношения к Ратлендам.
Многоярусные и натужные фантазии в антистратфордианстве традиционно принято чередовать с тезисами, претендующими на ясность и простоту, например, о выдающихся
людях, не веривших в авторство “актера Шакспера”. Прежде
всего о “Шакспере”.
Чтобы “истинного автора” шекспировских пьес отделить
от стратфордца Уильяма, последнему пришлось дать новое
имя, и раннесоветские ратлендианцы выбрали вариант
“Шакспер”.
Это начинание подхватили их преемники в постсоветскую эпоху, гипнотизируя читателя сохранившимися в различных английских документах вариантами написаниями
имени Барда, отличными от Shakespeare.
Использование этого “убийственного аргумента” свидетельствует или о нешуточном невежестве, или о намеренном
игнорировании суммы исторических обстоятельств.

[ 166]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Главным из них является немыслимое в наши дни отсутствие жестких норм написания фамилий в елизаветинскую
эпоху.
Судите сами, уважаемый читатель.
Бен Джонсон подписывался вначале Johnson, потом
Jonson, сэр Уолтер Рэли несколько раз переходил с Rauley на
Ralegh, а в юности подписывался даже Rawleyghe, но никогда — так, как его фамилию пишут сейчас — Raleigh.
Поэт Эдмунд Спенсер обычно подписывался Spser, в единственной из дошедших до нас подписей Кристофера Марло
вместо привычного Marlowe мы встречаем почти неузнаваемое
Mаrley. Скотт Маккри приводит еще восемь известных вариантов воспроизведения имени этого талантливого драматурга.
С некоторой тревогой упоминаем мы это обстоятельство — если капризная репертуарная судьба вновь поднимет
пьесы К. Марло до уровня их огромной популярности в конце XVI столетия, не выступят ли с новой “ИгройТайной” какиенибудь антикентерберийцы (родина Марло — город Кентербери).
Многозначительное противопоставление вариантов написания фамилии нашего героя есть пустая спекуляция. Сохранилась запись, датируемая 1595 годом, о денежном вознаграждении актерам труппы “Слуги лордакамергера”, а
именно Уильяму Кемпу, Уильяму Шекспиру и Ричарду Бербеджу за спектакли, сыгранные перед королевой Елизаветой.
Имя Шекспира воспроизведено в этом финансовом документе как “Shakespeare”, точно так же, кстати, как и в геральдических документах, в связи с правом семьи поэта на герб.
Вместе с тем, когда в 1593 году лондонский чиновник Ричард Стоунли приобрел экземпляр шекспировской поэмы “Венера и Адонис”, он записал в своем дневнике имя автора как
“Shakspere”.
Знаменитый трагический актер Эдвард Аллен, купив в
1609 году первое издание “Сонетов”, отметил в расходной
книге его стоимость рядом с названием “Shaksper sonnetts”
хотя у него перед глазами был титульный лист, на котором
значилось “Shakespeares Sonnets”.
Различия в написании имени не рассматривались как существенные не только при жизни поэта, но порой и много позднее.
Эдвард Дауден назвал свой труд “Shakspere: A Critical Study
of His Mind and Art” (1875). Ф. Дж. Ферниваль, основав в 1873
году шекспировское общество, дал ему имя “New Shakspere
Society”.

Оба известных ученых никаких симпатий к антистратфордианству не выражали, участниками какихлибо “игр” с
именем поэта, соответственно, никогда не были.
По бесчисленным опусам и сайтам блуждает список выдаю[167]
щихся писателей, отрицавших авторство Уильяма Шекспира. ИЛ 8/2018
Цель его использования ясна как божий день. О чем, мол, спорить, если сам Владимир Набоков написал в 1924 году:
...труды твои привык
подписывать — за плату — ростовщик,
тот Вилль Шекспир, что “Тень” играл в “Гамлете”.

Мне охота
воображать, что, может быть, смешной
и ласковый создатель Дон Кихота
беседовал с тобою — невзначай,
пока меняли лошадей — и, верно,
был вечер синь.

Удивительно, что на сегодняшний день глашатай ни одного антистратфордианского клана не додумался привести эти
строки как источник и реконструировать диалог Сервантеса
с графом Оксфордом или с графом Ратлендом, графом Дерби
и далее, по унылому в своей бесконечности, списку.
М. Д. Литвинова в книге “Оправдание Шекспира”, изданной в 2008 году, выдвинула гипотезы, столь же капитально
обоснованные.
Жизнь поколения поэтов шекспировской эпохи оказалась
всецело подчинена мелодраматическим семейным коллизиям четы Ратлендов. Представьте, их счастье якобы было за1. Brian Boyd. Vladimir Nabokov: The American Years. — Princeton (N. J.),
1991, p. 402.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Раз В. В. Набоков сказал, значит, так тому и быть — логика
домино, чуждая автору “Защиты Лужина”.
Однако распространив ее, например, на известное интервью писателя в ноябре 1961 года, конспирологи могут поразить человечество теорией еще более глобальной, чем антистратфордианство.
Владимир Набоков не верил в полет Юрия Гагарина и
считал его наглой мистификацией Советов1.
В цитируемом стихотворении Набокова есть и волнующая
картина случайной встречи двух гениев.

[ 168]

Шекспир

ИЛ 8/2018

гублено Джоном Донном, позже усовестившимся и сбежавшим за границу.
Российские антистратфордианцы пока не открыли какогото неизвестного доселе “истинного автора”, но последовательное соединение исследовательского пафоса и претензии
на научность с сюжетами мыльных опер, несомненно, является новаторским.
Не можем не предложить вашему вниманию характерный
ребус от гжи Литвиновой:
“Подтверждает нашу догадку — две правые руки под одной
маской — еще один портрет, опубликованный спустя семнадцать лет после портрета Друсхаута1 в томе шекспировских
сонетов, изданном неким Джоном Бенсоном (!). Гравюра
У. Маршалла следует, в основном, портрету из Первого фолио. Джон Бенсон — зеркальное изображение имени Бен
Джонсон, это и есть ключ к разгадке второго портрета. Он —
зеркальное изображение портрета 1623 года из Первого фолио. Только на руку, рукав которой вшит неправильно, накинут плащ, она скрыта совсем; зато рука, соответствующая правой, пишущей, видна вся и держит лавровую ветвь”2.
Леденеет кровь! Досадно, что профессор М. Д. Литвинова
запамятовала сказать своим читателям, что “некий” Джон Бенсон — это историческое лицо, он значится во всех справочниках типографов и печатников XVII века. Что теперь делать с
описанными “отражениями”, “перепутанными руками”, “лавровой ветвью” и “ключом”? То ли родители, нарекая сына Джоном, предвосхитили все последующие исторические события,
то ли некие высшие силы были не в себе, выбирая издателя
шекспировских произведений по именифамилии...
Некоторая проблема рецензирования пухлых томов с десятками разнообразных галлюцинаций в том, что опровержения требует буквально каждый абзац.
Однако, вы, уважаемый читатель, уже могли убедиться,
что антистратфордианцы сохраняют практически неизменный уровень дремучести, вне зависимости от того или иного
аспекта знания и вне зависимости от своего статуса, любительского или академического.

1. Так в тексте М. Д. Литвиновой. В отечественной научной литературе
фамилию гравера Droushaut принято передавать либо на фламандский
манер — Дройсхут, либо на английский — Друшаут (родившийся в Англии
Мартин Дройсхут был внуком переселенца из Брюсселя).
2. М. Литвинова. Портреты Шекспира разгаданы. Исследование. — Новая
Юность, 1998, 1—2 (28—29).

1. Philip F. Howerton, Jr. Vladimir Nabokov and William Shakespeare. —
Shakespeare Oxford Society Newsletter, Winter 1990.
2. И. Гилилов. Уточним факты и правила. — НЛО, 1999, № 35.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Ничего удивительного — кто бы ни играл в футбол на болоте, команда все равно провалится.
Возвращаясь к антистратфордианству Владимира Набокова, заметим, что после стихотворения 1924 года писатель
[169]
не затрагивал тему Шекспира — подставного лица. Один из ИЛ 8/2018
сторонников оксфордианской теории доходчиво объяснял
причину молчания В. Набокова — его стесненными обстоятельствами1. Иными словами, писатель до финансовой независимости, пришедшей к нему с выходом “Лолиты” в 1955 году, якобы боялся навлечь на себя гнев косных академических
кругов и лишиться работы в американских университетах.
Даже если принять на веру это прозрение, причины осторожности В. Набокова на протяжении следующих более чем
двадцати лет его жизни навсегда останутся “Тайной”.
Собрание выдающихся антистратфордианцев, по И. М. Гилилову, включает в себя “Чарльза Диккенса, Марка Твена, Генри Джеймса, Зигмунда Фрейда, Анну Ахматову, Владимира Набокова и многих, многих других...”2
Илья Менделевич привычно лукавил по той причине, что
добавить можно совсем не “многих”, а лишь несколько фигур
близкого уровня.
Теперь представим себе другой перечень — больших писателей, для которых Уильям Шекспир был кумиром или очень
значимым автором, начиная с великих прозаиков и поэтов
ХIХ века и далее — к Дж. Оруэллу, Уистену Хью Одену, Б. Пастернаку, Х. Л. Борхесу...
Мы подразумеваем тех, кто не считал антистратфордианские “откровения” достойными упоминания или публично
выступил против них. Стратфордианский союз окажется несоизмеримо более населенным, но суть не в одной статистике, конечно. Обоснован ли призыв в ряды антистратфордианцев всех названных гном Гилиловым знаменитостей?
Мы не будем навязывать своего отношения к убеждениям
Владимира Набокова — выводы за читателем, но с полной определенностью должны сказать, что Ч. Диккенс не оставил
после себя даже одной фразы, позволяющей причислить его
к антистратфордианцам.
И. Гилилов ушел из жизни до того, как его западные единомышленники (Shakespeare Authorship Сoalition) в феврале
2015 года, наконец, сами вычеркнули Диккенса из группы

[ 170]

Шекспир

ИЛ 8/2018

скептиков с недвусмысленной формулировкой: “Он никогда
не выражал сомнений гделибо”1. Однако и Илья Гилилов, и
Марина Литвинова вместо того, чтобы вводить своих читателей в заблуждение, могли бы сообщить им, что Ч. Диккенс не
только никогда не ставил под сомнение авторство Уильяма
Шекспира, но и принимал деятельное участие в спасении
стратфордского дома семьи поэта, когда Ф. Т. Барнум планировал транспортировать его как музейный экспонат в
НьюЙорк в 1847 году2.
Абсолютно логичным выглядит присутствие в списке Генри Джеймса, не верившего, что истинный Шекспир мог оставить творчество в последние годы жизни, но неплохо бы помнить, каким образом в рассказе “Родной дом” (1903) выражено
общее отношение автора к неприемлемому для него биографическому подходу в целом, и домаммузеям в частности. Генри
Джеймс считал, что великий писатель продолжает жить в своем тексте, а мертвящие музейные интерьеры лишь отдаляют
нас от автора и даже уничтожают его.
Читатели “ИЛ” имели возможность познакомиться с содержательной рецензией Хилари Мантел на книгу Дж. Шапиро
“Сломанные копья, или Битва за Шекспира”3. Рецензент подчеркивает двойственность позиции Марка Твена, который
“отказывался верить, что можно написать произведение о
том, ‘что знаешь только понаслышке’, и, соответственно, лишал Шекспира, человека скудного жизненного опыта, авторских прав. Однако все это ничуть не помешало Твену нанять
репортера, чтобы тот собрал материал о добыче алмазов в
Южной Африке для его новой книги”.
Что же до антистратфордианства Зигмунда Фрейда, оно
является естественным продолжением его интерпретаций
шекспировской драматургии.
Фрейд находит тайный смысл “Короля Лира” в подавленных
инцестуозных притязаниях Корделии. Гонерилья и Регана,
выйдя замуж, подавили любовь к отцу, а Корделия не может как
преодолеть ее, так и выразить ее, а потому отвергнута Лиром.
Аналогичная технология была использована Фрейдом при
разборе “Гамлета”. В “Толковании сновидений” (1900) мыслитель предлагает бескомпромиссную разгадку причин “промедления Гамлета”. Принца Датского влечет к собственной матери, и,

1. https://doubtaboutwill.org/past_doubters#dickens
2. https://www.shakespeare.org.uk/exploreshakespeare/blogs/barnumvs
dickensohwhatcircus/
3. Перевод Екатерины Кузнецовой. — ИЛ, 2014, № 5, с. 224—228.

1. G. Taylor. Op. cit., p. 263. (Перевод наш. — С. Р.)
2. Перевод наш. — С. Р.
3. В. Рецептер. Это для тебя на всю жизнь. — Вопросы литературы, 1987,
№ 3, c. 195.
4. С. А. Коваленко. Анна Ахматова. — М., 2009, с. 282 (Серия ЖЗЛ).

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

после того как Клавдий убивает его отца, Гамлет оказывается неспособен к мести — Клавдий занял место отца в материнской постели, то есть реализовал подавленные детские желания Гамлета. В таком случае убить Клавдия было бы актом суицидальным,
[171]
потому что он исполнил то, о чем мечтает сам Гамлет.
ИЛ 8/2018
Гэри Тэйлор емко охарактеризовал этот метод: “У Фрейда
человеческие существа становятся текстами, а литература,
наравне с любым другим человеческим высказыванием, становится симптомом”1.
В своей незавершенной работе “Очерк психоанализа”
(1938) Фрейд кратко подытожил свои соображения о тотальной обусловленности характера героя жизненным опытом
его автора.
“Эдвард де Вер, граф Оксфорд, человек, которого предположительно идентифицируют с автором шекспировских произведений, потерял обожаемого отца и отрекся от своей матери, которая вскоре после его смерти, вновь вышла замуж”2.
Если мы говорим об антистратфордианстве Ахматовой, то
законное право читателя учитывать не только воспоминания
В. Э. Рецептера — в них Анна Андреевна категорически не принимает образ Шекспира, — актера, “не учившегося в университете”3.
Хорошо знавший Ахматову поэт, переводчик и ученый Валентин Берестов записал противоположное суждение поэтессы о “бунте персонажей против автора” как характеристику
антистратфордианских теорий. В биографии поэтессы приводится и эпизод с неприятием обсуждения темы авторства в
принципе: “Както на вопрос молодого литератора, бывшего у
нее в гостях, об авторстве произведений Шекспира (вопрос периодически возникающий, попрежнему вызывающий споры)
царственным жестом указала на полку с книгами, сказав: ‘Вот
он — Шекспир!’ — отсылая не столько к праздности вопроса,
сколько к универсализму и всечеловечности Шекспира”4.
Наверное, следует учесть и то обстоятельство, что ни в одном из опубликованных текстов (а связи творчества Анны Ахматовой с шекспировским наследием богаты и многообразны), а также в архивах, свидетельства интереса поэтессы к
теориям альтернативного авторства обнаружены не были.

[ 172]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Одна из самых великих фигур в истории ХХ столетия, упоминаемая российскими антистратфордианцами (в частности
М. Литвиновой) в качестве своего единомышленника, — это
сэр Чарльз Спенсер Чаплин.
В “Моей автобиографии” он действительно называет непостижимым превращение деревенского паренька в великого поэта, ошибочно приписывая Шекспиру глубокое знание
“иностранных королевских дворов, жизни кардиналов и королей”. Гениальный актер готов поверить в авторство философа Бэкона, графа Саутгемптона, то есть адресата двух ранних шекспировских поэм, и даже некоего Ричмонда, не
уточняя, о ком и из какой королевской династии идет речь.
Однако Чаплин признается и в том, что терпеть не может
ни шекспировскую поэзию, ни шекспировских персонажей,
спесь величественных королей и королев.
С особенным раздражением великий актер пишет о “Гамлете”: “В погоне за хлебом насущным в моей юности редко возникали вопросы чести, и мне трудно разделять заботы принца.
Мать Гамлета могла переспать с кем угодно во дворце, а я продолжал бы оставаться безучастным к той боли, которую это
причинило Гамлету”1.
Уникально противоречивые оценки, не правда ли — испытывать столь сильное раздражение к произведениям и вместе
с тем требовать для них более достойного автора.
Мы искренне надеемся, уважаемый читатель, что подобные нюансы представляют для вас интерес, но не питаем наивных надежд пробудить здравый смысл и интуицию в профессиональных антистратфордианцах.
Упорное созидание параллельной реальности отнимает у
них все силы без остатка. Для дополнительной иллюстрации
этого тезиса еще раз обратимся к детищу гна Гилилова, этой
библии новейшего российского антистратфордианства.
Он рассказывает, как шекспировские сонеты оказались у их
издателя Томаса Торпа, называя имя человека, передавшего их
ему через Э. Блаунта. По безапелляционному утверждению
Ильи Менделевича, это был Уильям, третий граф Пембрук2.
Вопервых, единственная безусловная связь между шекспировскими произведениями и братьями Пембруками заключается в том, что они являются адресатами посвящения к Первому фолио.
1. Ч. Чаплин. Моя биография. Перевод З. Гинзбург. (https://www.e-reading.club/chapter.php/63134/21/Chaplin_-_Moya_ biografiya.html).
2. И. М. Гилилов. Игра об Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 354.

Вовторых, никому на свете сегодня неизвестно, каким образом сонетный цикл попал к Торпу. Не сохранилось по этому поводу ни документов, ни писем, ни чьихлибо воспоминаний, не
сохранилось строки или туманного намека, указывающего на
[173]
роль графа Пембрука или другого лица.
ИЛ 8/2018
Благодаря подобному, скажем без экивоков, безответственному графоманству стали возможны события, о которых
пойдет речь в завершающей части нашей статьи.
Семнадцатого июля 2016 года в студии научнопопулярных и
учебных программ “Хочу все знать” радиовещательной компании “Маяк” состоялся диалог, весьма символичный в контексте обсуждаемой темы.
В тот день радиоволны преобразовались в странные звуки, и фрагменты их записи вместе с сопутствующими размышлениями мы предлагаем вашему вниманию.
С полной видеозаписью встречи можно познакомиться,
открыв ссылку http://radiomayak.ru/videos/video/id/
1548788, хотя не имеем права не предупредить, что это тяжкое испытание.
В гостях у ведущих оказалась актриса и режиссер Мария
Милютина, убежденная сторонница альтернативных версий
авторства.
Пожалуй, самым нейтральным из сказанного гжой Милютиной было утверждение, что “именно в Англии, в конце ХIХ
века Шекспир стал дико популярен благодаря королеве Виктории”.
Как известно, “дикая популярность” началась на век с лишним ранее названного периода — в 1765 году вышло в свет знаменитое издание шекспировских произведений под редакцией Сэмюэля Джонсона, в 1769 году событием национального
масштаба стал Стратфордский юбилей поэта, а его организатором, выдающимся актером Дэвидом Гарриком были сыграны Ромео, Макбет, Лир и многие другие прославившие его
шекспировские роли.
Количество примеров можно многократно умножить, но,
тем не менее, вклад ученых викторианской эпохи в изучение и
издание шекспировских произведений неоспорим, и, при очевидной неточности прозвучавшей по радио формулировки, каждый имеет право на личные предпочтения или чудачества.
Все остальные, без исключения, “сведения” от М. Милютиной пробуждают в памяти картины из “Северного Мюнхгаузена” Степана Писахова: “В стары годы морозы жили градусов на

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

***

[ 174]

Шекспир

ИЛ 8/2018

двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают — до семисот бывало, да мы не очень верим”1.
Цитата выбрана нами неслучайно. Мария Милютина, как
и подобает адепту конспирологических версий авторства, горячо верит в магию цифр и ее воздействие на людские умы.
Так, сообщив радиослушателям о любимой пьесе Елизаветы I — “Сне в летнюю ночь”, что не имеет под собой никаких
оснований — архивных свидетельств о предпочтениях королевы в связи с тем или иным шекспировским произведением
не сохранилось, М. Милютина мгновенно совершила еще одно открытие, заявив, что “себя Елизавета ассоциировала с королевой Титанией”.
Радиослушатели, вспомнившие: Мой Оберон! / Какой я видела нелепый сон! / Мне снилось, будто я в осла влюбилась. (Акт IV,
сцена 1)2, затаив дыхание ждали, кто из приближенных окажется возлюбленным Елизаветы I внутри этой новаторской
концепции, но М. Милютина посчитала более важным назвать впечатляющую цифру — сорок шесть представлений комедии, сыгранных специально для королевы.
Между тем, несмотря на бытующее предположение о популярности пьесы при жизни ее автора, при дворе она достоверно была сыграна одинединственный раз, в 1604 году.
Вполне вероятно, что были и другие дворцовые спектакли —
в том числе и при жизни Елизаветы Тюдор, — но о них ровным счетом ничего не известно на сегодняшний день, то есть
цифра “46” была взята М. Милютиной “с потолка”.
Оттуда же тяжело свалилась и другая цифра, ошеломившая ведущих программы “Хочу все знать”, а именно сто тридцать восемь (курсив наш) страниц шекспировского завещания. Обратимся к фрагменту диалога в студии славной
радиостанции “Маяк”:
— Сто тридцать восемь страниц, — хихикая, произнесла Мария Милютина и победно добавила: — Лучше бы он его не писал!
— В стихах написал? — поинтересовался один из ведущих и
иронично похвалил стратфордского бедолагу: — Молодец!
— Нет, не в стихах, с ошибками, очень простенькое, — ответствовала Мария.
Эта разыгранная в прямом эфире сценка не только потешна, но и очень показательна.

1. Цит. по: Марк Липовецкий. Метаморфозы Мюнхгаузена. — НЛО, 2017,
№1.
2. Уильям Шекспир. Комедии и трагедии. Перевод О. Сороки. — М., 2001, с.
124.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

Не отнимая первенства у гжи Милютиной, по мановению
ока увеличившей объем завещания Шекспира с двух с половиной листов до названной ею фантасмагорической цифры,
еще раз отметим, что антистратфордианцам на протяжении
[175]
всей истории их движения приходится совершать изощрен- ИЛ 8/2018
ные манипуляции с историческими датами, биографиями известных и менее известных исторических лиц, не говоря уж
о повсеместном поиске заговоров и шифров в литературных
произведениях, письмах и мемуарах.
Эта бурная деятельность отнимает все силы, и в результате их хронически не хватает для знакомства с реальными обстоятельствами эпохи, историческими документами и научными трудами.
Большая удача гостьи студии, что ведущие программы с
детским доверием отнеслись к ее фантазиям. Если бы ктото
из них во время новостных блоков, прерывавших передачу,
открыл в сети факсимиле шекспировского завещания и увидел истинное количество страниц, беседа о “подлинном Шекспире” неизбежно зашла бы в тупик.
Кем бы ни был автор шекспировских произведений, он
точно не был ни султаном Брунея, ни американским мультимиллиардером. Откуда им взяться, этим ста тридцати восьми
страницам завещания? Однако ведущим программы очень хотелось узнать нечто сногсшибательно новое о “Вильяме нашем, о Шекспире”, поэтому они были готовы поверить в любую ахинею, и они в нее поверили.
А быть может, ведущие добросовестно готовились к передаче и лишь чрезвычайное чувство такта не позволило им задать своей гостье целую серию крайне неудобных вопросов?
Так или иначе, на счастье Марии Милютиной, ей не пришлось узнать в прямом эфире, что ее сенсационное заявление о “темном пятне в биографии” Бена Джонсона, ужин с которым якобы стал для Шекспира последним, — являет собой
всего лишь грубо искаженный вариант легенды, записанной
стратфордским викарием Джоном Уордом.
Неужели мастера радиоэфира искренне разделяют сожаление гжи Милютиной о том, что Шекспира “на староанглийском
играют крайне редко”? Правда, дела обстоят еще печальнее —
Шекспира никогда не играли на “староанглийском” по той скучной причине, что он не писал на этом языке и не знал его, так
как древнеанглийский (Old English) принципиально видоизменился примерно за четыре столетия до рождения поэта.
Гостья студии азартно агитировала ведущих принять участие в постановке “Гамлета”: “Попробуем его сыграть так, как

[ 176]

Шекспир

ИЛ 8/2018

его играли в ‘Глобусе’, составом в семь человек”, — но фундаментальные британские исследования театра елизаветинской эпохи ничего не сообщают о столь радикальном сокращении действующих лиц пьесы в спектаклях шекспировской
труппы. Зачем же укреплять богатые сценические идеи псевдоисторическими ссылками...
Выяснилось также, что М. Милютина пребывает в заблуждении относительно роли Бена Джонсона в подготовке Первого фолио, считая его издателем этой книги. Останавливаться на истории выпуска первого собрания шекспировской
драматургии не станем, но отметим, что Марии Аркадьевне в
день эфира было неизвестно, что многие шекспировские пьесы неоднократно издавались задолго до выхода Первого фолио в 1623 году, начиная с девяностых годов предшествовавшего столетия — например, ценимый ею “Гамлет” был
четырежды издан до 1623 года.
К самым поразительным последствиям привел несложный вопрос ведущих о дате постройки театра “Глобус”.
М. Милютиной следовало бы назвать ее — 1599 год — и заодно другие известные даты — пожара, уничтожившего театр
в июне 1613 года во время спектакля, и открытия театра в
восстановленном виде год спустя, но вместо них она зачемто
напомнила аудитории о годах жизни Шекспира, заодно совершив самое глобальное из своих открытий в тот памятный
день.
Воспроизводим данный фрагмент беседы без купюр, в
первозданном виде:
Ведущий. В каком году “Глобус” был, — получается, до
Шекспира его построили, сам театр?
Мария. Нет, это как раз на годы Шекспира, вот этот вот
период 1564—1616, на его 52 года, между этими годами существовал театр, вот этот срез: готика на излете, Возрождение
на подходе...
“Возрождение на подходе”, кстати, прозвучало в хоровом
исполнении, вместе с одним из ведущих, вряд ли преуспевшим в благородном стремлении — все знать.
Как оценить уникальную периодизацию, предложенную
Марией Милютиной? Пожалуй, стоит процитировать фразу
самой гжи Милютиной из того же интервью: “Здесь мы уже
подходим к краю, что называется...”
Едва ли название радиопрограммы соответствует осуществленной 17 июля 2016 года трансляции свидетельств упорного и бесстыдного невежества, и уж тем более призыв “все
знать” никак не согласуется с содержанием и качеством про-

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

екта, автором которого является режиссер и актриса Мария
Милютина. Это выставка “Шекспир/Тайна/400”, охарактеризованная ее организаторами (кроме М. Милютиной, это
генеральный продюсер — Алла Ключникова, PRдиректор —
[177]
Мария Зимина; техническийдиректор — Константин Розенб- ИЛ 8/2018
люм) как “культурнообразовательный проект”.
“Научнопопулярная и образовательная” программа, выдержки из которой вы прочитали, возможно, и не заслуживала бы столь подробного разбора, но цель радиобеседы заключалась в продвижении вышеназванного “культурнообразовательного” проекта. Он стартовал в Москве, в особняке
СалтыковыхЧертковых на Мясницкой, гостил в стенах Государственной галереи на Солянке, а после переезда в СанктПетербург разместился в стенах Музеяусадьбы Г. Р. Державина, то есть в филиале Всероссийского музея А. С. Пушкина.
Несколько забегая вперед, скажем, что посетители, побывавшие на петербургских экскурсиях, доверчиво выслушивали бредовое сообщение гида о том, что великий русский поэт
тоже склонялся к антистратфордианству.
В общей сложности выставка была открыта с 24 мая 2016
года по 4 сентября 2017 года. Нам неизвестна статистика посещаемости этого мероприятия, но даже если она была не
очень высока, можно с полной определенностью сказать, что
тысячи людей были снабжены “сведениями” о Шекспире и
его эпохе, подобными тем, что излагала Мария Милютина в
своем интервью. Аудиозаписи московской и петербургской
экскурсий дают полное основание сказать, что экскурсоводы
оказались верными соратниками куратора выставки.
Трудно удержаться от вопроса: неужели руководство московской организации, славной, в частности, знаменитой библиотекой, собранной А. Д. Чертковым, и крупный российский музей полагают достойным своих стен многомесячный
марафон вранья и фальсификаций?
Неужели им безразлично, кто и что рассказывает в их залах, почему они не схватились за свои ответственные головы,
услышав беседу в студии радиостанции, фрагменты которой
мы здесь приводим?
Обсуждение собственно экспозиции не входит в задачи
авторов настоящей статьи. Созданные художниками объекты
и графические работы на шекспировские темы могли понравиться в большей или меньшей степени, но качество и лучшего из них — макета театра “Глобус”, конечно, было тотально
девальвировано несуразными репликами экскурсоводов.

[ 178]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Кстати, нельзя не отметить, с какой виртуозной ловкостью организаторы выставки интерпретировали похвалу
А. В. Бартошевича относительно экспонированного макета
шекспировского театра как одобрение антистратфордианскому пафосу проекта в целом, хотя Алексей Вадимович, как
и его учитель Александр Аникст, ни малейших симпатий к
спекуляциям на тему “истинного авторства” никогда не выказывал.
Главная проблема антистратфордианского движения, как
было отмечено выше, заключается не в том, что предлагаются малоубедительные альтернативные фигуры на роль стратфордца. Тема авторства, конечно, важна, и даже новейшая
французская философия, как принято думать, безразличная к
фигуре творца и его жизненным коллизиям, не исключает
полностью эту проблематику из круга своих интересов. Мишель Фуко строит свои рассуждения о значимости имени автора на примере атрибуции шекспировских сонетов1. И все
же только такой чуждый миру гуманитарного знания человек, как режиссер (упомянутого выше) фильма “Аноним”
Р. Эммерих, может всерьез полагать, что случись замена имени Шекспира на Оксфорда или коголибо еще, она стала бы
крахом для “официальной науки”, — существуют целые разделы шекспироведения, весьма далекие от биографического
дискурса, начиная с исследований шекспировского языка до
сценической истории пьес, изучения их образной природы —
всего не перечислить.
Так чем же опасны тропы, которыми блуждают антистратфордианцы из различных лагерей?
В первую очередь, тем, что вне зависимости от выбираемой ими фигуры кандидата им приходится утверждать ее посредством самых невероятных искажений, подтасовок, игнорирования истории эпохи и, в результате, собственно
шекспировских произведений.
При всей карикатурности зафиксированных выступлений
гидов на выставке “Шекспир/Тайна/400” они, тем не менее,
оказались вполне органичной, естественной частью антистратфордианского дискурса.
Вот петербургский гид на экскурсии, состоявшейся 3 мая
2017 года, постоянно называя родину поэта диковинным
именем “Стэнфорд-на-Эйвоне”, безапелляционно сообщает

1. Мишель Фуко. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет / Перевод с франц. — М., 1996.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

о “дневнике специального учета” учащихся, который якобы
велся в школе, где обучался Шекспир. Известно иное, что
пергаменты с перечнем учеников не сохранились, и можно
только гадать об источнике этой странной фантазии гида.
[179]
Уместно здесь сказать и о том, что у стратфордской школы ИЛ 8/2018
не было архива до начала XIX века. Таким образом, человек,
утверждающий, что Шекспир вообще не учился в школе, а
это одна из любимых спекуляций антистратфордианцев, может с равным успехом отстоять и тот тезис, что школу, несмотря на ее бесспорное существование, никто не посещал
до девятнадцатого столетия.
Следующий диалог достоин полного воспроизведения.
Гид. Теперь обратимся к завещанию Шекспира. Оно состоит из 136 страниц, на которых Шекспир описывает свое
имущество, свой бизнес, что кому переходит из имущества и
кому переходит управление бизнесом, но он ни слова не говорит о литературном наследии. Как будто его нет вовсе. А я напомню, что это 127... 137... 156 сонетов, 37 пьес и две поэмы.
Экскурсант. А в ту пору уже [завещали авторские права]?
Гид. Да, авторские права завещали еще давно.
Нет необходимости повторять уже сказанное в статье о
состоянии авторского права в Англии шекспировской эпохи,
отметим монолитное единство куратора выставки и гидов по
вопросу немыслимой длины шекспировского завещания и
три неудачные попытки назвать точное число шекспировских сонетов.
Из зала Музеяусадьбы Г. Р. Державина в Петербурге мысленно переносимся в Галерею на Солянке в столице. На календаре 13 ноября 2016 года.
Рассказывает московский гид:
“Отец Уильяма, Джон Шекспир, держал чуть ли не монополию на шерстяном рынке Великобритании тех времен и имел
коекакие связи в правительстве. Как раз благодаря этому человеку, например, появился закон о вязаных шапочках, по которому каждый уважающий себя джентльмен должен был каждое
новое воскресное богослужение в ближайшем храме посещать
в новой шерстяной вязаной шапочке. Это здорово поднимало
продажи, и семья была достаточно зажиточная”.
Да, трудно отдать предпочтение московскому или петербургскому гиду, истово соревновавшимся в создании вереницы нелепых анекдотов!
Не будем возвращаться к теме профессиональных занятий отца поэта. Нелепая история про “шапочки” будто бы основывается на законодательном акте 1571 года, который обя-

[ 180]

Шекспир

ИЛ 8/2018

зывал носить шерстяные шапки британского производства,
так называемые “монмутские шапки”, но носить их как раз
должны были простолюдины, а никак не “уважающие себя
джентльмены”. Никто, конечно, не обязывал людей и разоряться, приобретая по новой шапке в неделю. Однако более
всего поражает представление гида о том, что в христианском храме джентльменам было жестко предписано сидеть с
шапкой на голове.
Московский гид так же, как и петербургский, вслед за гжой
Милютиной вспоминает “завещание, подписанное Шекспиром и состоящее из 139 страниц омерзительного почерка” —
неистребимая, похоже, фантазия.
Далее гид рассказывает посетителям выставки:
“Там очень простым деревенским языком расписывались
до странного бытовые вещи: в духе, мол, шкафы оставляю
старшей дочери, сервизы — младшей, такието деньги — им
обеим и вторую по качеству кровать в доме — своей дорогой
супруге. Люди поняли, что великий драматург навряд ли мог
написать чтото подобное таким языком и не упомянув никакого литературного наследия, и стали копать”.
Воспользуемся этим суровым обвинением, чтобы еще раз
поговорить о шекспировской последней воле.
Как указывает Скотт Маккри, книги и рукописи не фигурируют в завещаниях и других профессиональных литераторов эпохи — Сэмюеля Дэниела, Джона Марстона, Джеймса Шерли.
Книги не перечислены в завещаниях Томаса Кэмпиона, Реджинальда Скота и даже в завещании выдающегося философа Фрэнсиса Бэкона, что вовсе не означает их отсутствия1. Для книг
составлялись отдельные описи, к сожалению, редко сохранившиеся до наших дней. Александр Горфункель, рецензировавший в 1998 году только что выпущенное в свет сочинение гна
Гилилова, приводит два очень любопытных примера на данную
тему, сообщая об отсутствии упоминания о книгах в завещании
замечательного европейского философа Пьетро Помпонацци,
а также в завещании... графа Ратленда, притом что хорошо известно о богатых библиотеках и в первом и во втором случае2.
Что же до любимых упражнений антистратфордианцев в
критике языка завещания, то в очередной раз приходится напомнить, что текст был составлен нотариусом Фрэнсисом
Коллинзом, а не поэтом Уильямом Шекспиром. Как показало

1. Scott McCrea. Op. cit., p. 48.
2. А. Х. Горфункель. Указ. соч., с. 20.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

изучение аналогичных документов, подготовленных Коллинзом, он избегал какоголибо выражения чувств завещателя и
поэтических отступлений, да и уместны ли они в строго юридическом документе?
[181]
И снова дадим слово московскому гиду:
ИЛ 8/2018
“Еще у Шекспира есть 154 сонета, 126 из которых посвящены некоей Смуглой леди, также первые поэмы — ‘Обесчещенная Лукреция’ и ‘Венера и Адонис’... У Смуглой леди внезапно
есть борода, любимый кот, и сидит она здесь в Тауэре по подозрению в участии в бунте того же Эссекса. Это Генри Ризли,
граф Саутгемптон, по прозвищу ‘Смуглая леди’, с которым Оксфорд частенько прогуливал государственную службу, в отличный день посидеть в театре, и который учился в колледже Тела
Христова вместе с Ратлендом и Кристофером Марло”.
Удалось ли вам продраться через такой синтаксис, уважаемый читатель?
Так или иначе, граф Оксфорд не имел отношения к колледжу Тела Христова. (Граф Саутгемптон тоже, кстати, не имел к
нему отношения — он провел свои студенческие годы в колледже Св. Иоанна.) Граф Оксфорд никак не мог учиться и в одно
время с Кристофером Марло, потому как родился на 14 лет
раньше драматурга. И графу Ратленду не суждено было учиться
вместе с графом Оксфордом, потому что последний родился на
двадцать шесть лет раньше первого. Оставим бесчисленные несостыковки и признаем — не их ради была выбрана цитата.
Откуда взялись борода и любимый кот, угадать несложно, — из размещенной в Википедии работы Джона де Критца,
создавшего портрет Саутгемптона времени заключения в
Тауэре.
Из каких гриппозных снов родилась идея о Саутгемптоне — “Смуглой леди”, вот в чем вопрос. Думаем, что и сам гид
не нашел бы ответ на него, но одно обстоятельство можно несомненно констатировать. Человеку, который читал шекспировские сонеты, подобная болезненная ересь в голову не придет; он вспомнит если не строки сонетов, то отношения
персонажей цикла.
Вернемся на невские берега, вернее на берега Фонтанки,
в славный Державинский дом.
Слово держит местный экскурсовод:
“Кристофер Марло — это современник Шекспира, но он
был известен гораздо раньше, чем Шекспир. Его пьесы уже
шли с успехом в театрах Лондона, когда Шекспир в Лондоне
только появляется. Они пользуются успехом — ‘Мальтийский еврей’ и ‘Тамерлан’. Пьеса ‘Мальтийский еврей’ на 75

[ 182]

Шекспир

ИЛ 8/2018

процентов идентична пьесе ‘Венецианский купец’ Шекспира. Такое впечатление, что Шекспир как будто бы ворует
пьесу у Марло...”
Уважаемые организаторы выставки и гиды! Дорогие пострадавшие! (То бишь доверчивые посетители московской и
петербургской версий выставки.)
При очень поверхностном сходстве главных героев
“Мальтийского еврея” и “Венецианского купца” тексты пьес
не идентичны друг другу даже на полпроцента. Считайте
Шекспиром кого угодно, но зачем же унижать себя и аудиторию столь оголтелой и бессмысленной ложью — оба произведения доступны и в оригинале, и в русском переводе, и любознательный человек без большого труда проверит, что
Шекспир и одной реплики не заимствовал из драмы Марло.
Зачем же оскорблять память поэта бездумным и ни на чем не
основанным обвинением в плагиате...
Возвращаем слово петербургскому экскурсоводу:
“К 2020 году в Англии будет переиздание всех произведений Шекспира, но уже под именем не только Уильяма Шекспира, но и под именем Фрэнсиса Бэкона и Эдуарда де Вера,
потому что английские ученые точно доказали, что авторами
были они. По крайней мере Э. де Вер был автором исторических хроник, а Ф. Бэкон соавтором некоторых пьес”.
Этот пассаж требует более подробного анализа в сравнении с предыдущим.
В Новом Оксфордском собрании Шекспира существенно,
до 44 названий, расширено количество пьес, к которым Шекспир имел отношение как соавтор, и произведений, где его
соавторами были другие драматурги эпохи, в частности Кристофер Марло в связи с работой над всеми тремя частями
“Генриха VI”. Несмотря на очень солидную аргументацию,
эти атрибуции еще будут дискутироваться, но прежде всего
следует помнить, что все драматурги эпохи, и Шекспир не является исключением, много работали совместно. Важно для
нас и то, что пьесы первого ряда, такие как “Гамлет”, “Отелло”, “Король Лир”, “Буря”, были написаны Уильямом Шекспиром без какихлибо соавторов. Единственным исключением является участие Томаса Миддлтона в завершающей
переработке текста “Макбета” — трагедии, впервые изданной
в Первом фолио 1623 года. В контексте же выставки о “тайнах” принципиально то обстоятельство, что вопрос о соавторах Шекспира не имеет ни малейшего отношения к конспирологическим сюжетам альтернативного авторства. (К слову
сказать, ни Фрэнсис Бэкон, ни Эдвард де Вер, семнадцатый

1. G. Taylor. Op. cit., p. 212.

Дмитрий Иванов, Владимир Макаров, Сергей Радлов. Шекспир и “шекспиры”

граф Оксфорд, среди соавторов Шекспира в Новом собрании не названы.)
Интерпретация темы совместной работы Шекспира с другими драматургами как недавнего открытия антистратфорди[183]
анцев не выдерживает никакой критики.
ИЛ 8/2018
Как показывает в своей монографии Гэри Тэйлор, еще Николас Роу, издавший в 1709 году собрание шекспировских произведений, ставил под сомнение авторство Шекспира в создании всего текста “Перикла”, а в 1725 году Александр Поуп
высказывал аналогичные соображения в связи с “Бесплодными
усилиями любви”, “Зимней сказкой”, “Титом Андроником”1.
Ученые викторианской эпохи сыграли значительную
роль в определении соавторства Джона Флетчера в написании двух последних шекспировских пьес — “Генриха VIII” и
“Двух благородных родичей” — и участия Т. Миддлтона в
“Макбете”.
Конечно, это тематическое пространство кажется антистратфордианцам очень лакомым куском. Если Шекспиру не
принадлежат безраздельно все произведения канона, почему
бы не объявить, что он вообще ничего не написал.
Подытоживая беглый сравнительный анализ деятельности петербургских и московских музеев, пальму первенства,
наверное, стоит отдать столице за безудержность фантазии.
В словах московского гида в большей мере узнаются энергия автора идеи выставки Марии Милютиной, с чьим интервью на радио “Маяк” мы уже познакомились.
Вот воистину победный фрагмент аудиозаписи экскурсии
в государственной Галерее на Солянке:
“Плюс в 1623м вышло Великое фолио Шекспира — полное собрание сочинений, состоящее из восьми томов. Сейчас
все тексты из фолио считаются исходниками. Рукописей нет.
Вот в пятом томе был посвятительный стих от Бэкона, где он
признавался в любви Шекспиру и говорил, что в творчестве
его содержится очень немалая доля тяжелого стиля Марло —
того самого Марло, — и навряд ли Бэкон говорил о белом стихе, причем он не просто так про это написал. Марло был первым драматургом, писавшим в таком сложном стиле, в котором практически все слова состоят из четырех букв.
Староанглийский это позволял. Шекспир был вторым и последним драматургом, писавшим в таком стиле”.

[ 184]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Можно предположить, каким образом Первое фолио из
одной книги стало восьмитомником — вероятно, тому виной
неотступное детское впечатление от мрачных обложек знаменитого советского шекспировского собрания под редакцией А. А. Смирнова и А. А. Аникста.
Но каково происхождение прочей абракадабры — о “посвятительном стихе Бэкона”, кстати, не писавшего стихи, Шекспиру ли адресованные или комулибо еще; что за “четырехбуквенность староанглийского” (о староанглийском не в первый
раз вспоминаем), определившая стиль Шекспира и Марло...
Петербургский гид на фоне этого интеллектуального пиршества смотрится скромнее, но дисциплинированно следует
по извилистому фарватеру “культурнообразовательного”
проекта.
Когда в финале его экскурсии посетители, потрясенные
открывшимися высотами и безднами, поинтересовались, все
ли претенденты на роль Шекспира, или, как формулировал
гид, “подозреваемые в авторстве произведений Шекспира”,
были современниками, последовал ответ:
Эдвард де Вер, например, умирает в 1604 году, но все исторические хроники написаны до 1602 года.
Фрэнсис Бэкон умирает тогда же, возможно чуть раньше, но его
смерть не доказана, возможно он ее инсценировал...
О безуспешных усилиях оксфордианцев по выдумыванию
удобной для себя хронологии шекспировского канона сказано выше. Им приходится сочинять мучительные объяснения
тому непреодолимому факту, что после кончины графа Оксфорда были созданы “Король Лир”, “Макбет”, “Антоний и
Клеопатра”, “Кориолан”, “Буря” и ряд других пьес...
Случилось так, что никто из посетителей Музея Пушкина
не просветил гида в отношении того, что Фрэнсис Бэкон
ушел из жизни 9 апреля 1626 года, и лепет об инсценировке
его кончины является пусть и оригинальным, но абсолютным бредом. Похоже, петербуржцы оказались столь же деликатными людьми, как и сведущие ведущие студии научнопопулярных и учебных программ “Хочу все знать”.

Арден из Фавершэма
Пьеса
Сцены 1, 8
Перевод с английского и вступление Андрея Корчевского

“Арден из Фавершэма” (“Arden of Faversham”) — никогда ранее не переводившаяся на русский язык пьеса, впервые поставлена и опубликована в 1592
году и основана на реальных событиях (убийстве зажиточного землевладельца и бизнесмена Томаса Ардена молодой женой Элис и ее любовником
Мосби в 1551 году) и является первым примером сценической “бытовой”
трагедии, рассказывающей о жизни среднего класса (а не о королях, герцогах и мифологических персонажах, как это было принято). Пьеса в деталях
следует знаменитым “Хроникам” Рафаэля Холиншеда, где повествование об
убийстве Ардена также стояло особняком на фоне описания более масштабных исторических событий эпохи. Зрители трагедии вероятно помнили от отцов и дедов рассказы об этом событии, которое потрясло современников. В
“Ардене из Фавершэма”, вероятно, впервые достигнут любопытный эффект:
несмотря на то что исход истории известен зрителям заранее, драма поддерживает внимание публики благодаря многочисленным неудачным покушениям на главного героя. Неожиданно для самих себя зрители невольно начинали сочувствовать неудачливым конспираторам — головорезам Блэку
Уиллу и Шейкбэгу, разорившемуся землевладельцу Грину, слуге Майклу и художнику Кларку. Внезапно трагедия Ардена оказывается связанной с его
собственными поступками — например, с тем, как он отобрал участок у моряка Дика Рида и его семьи. Убийство Ардена, показанное на фоне событий
середины XVI века, когда у монастырей были отобраны их земли (как раз с
известия о передаче Томасу Ардену владений фавершэмского аббатства),
обретает новые, далеко не однозначные, смысловые оттенки. А “феминистические” стансы Элис, настаивающей на своем праве любить и распоряжаться собственной судьбой, сегодня звучат и вовсе современно!
Высокое поэтическое и драматическое качество пьесы (изначально публиковавшейся без указания имени автора) способствовало раннему признанию ее одним из шекспировских апокрифов. В полное собрание сочинений
Шекспира пьеса вошла только в 2017 году (The New Oxford Shakespeare. The
Complete Works) после того, как публикации авторитетных исследователей
последних десятилетий (среди которых ведущее место занимают работы
Макдоналда Джексона и Марины Тарлинской) позволили убедительно атрибутировать среднюю часть пьесы перу Уильяма Шекспира. Оставшийся текст
приписывается кому-то из авторов старшего поколения, скорее всего, Киду

© Андрей Корчевский. Перевод, вступление, 2018

[185]
ИЛ 8/2018

[ 186]
ИЛ 8/2018

или Марло. “Арден из Фавершэма” стал одним из удивительных литературных открытий последнего времени, существенно расширившим границы
шекспировского канона. “Иностранная литература” знакомит читателей с
двумя отрывками из первого русского перевода пьесы, в том числе — со
знаменитой “Сценой ссоры”, которую многие комментаторы связывали с
именем Шекспира еще задолго до недавних лингвистических изысканий.
Полный перевод пьесы в настоящее время готовится к печати.

Действующие лица
Арден
Франклин, его друг
Элис, жена Ардена
Адам Фаул, владелец “Лилии”
Майкл, слуга Ардена
Мосби
Кларк, художник
Грин
Сюзан, сестра Мосби и служанка Элис
Брэдшоу, ювелир
Блэк Уилл и Шейкбэг — наемные убийцы
Ученик
Лорд Чайни и его свита
Паромщик
Дик Рид
Матрос, его друг
Мэр Фавершэма и стража

Шекспир

Сцена 1
Франклин. Друг Арден, не грусти, возвеселись!
Лорд Сомерсет, при коем я служу,
Тебе и всем наследникам твоим,
С согласья короля, передает
Все земли от аббатства Фавершэм.
Бумаги здесь.
Вот подпись герцога, а вот — печать,
Читай и меланхолию оставь.
Арден. Мне дружба наша, Франклин, искони
Смягчала душу, проясняла дни,
Что без тебя одну печаль несли,
Одну лишь подлость, ранящую взор;
Но лучше вместо покрывал небесных

Входит Элис.

[187]
ИЛ 8/2018

Арден из Фавершэма

Могильный холм иметь над головой.
Есть некий Мосби, с ним моя жена
В любовной переписке состоит;
Она мерзавцу отдала кольцо,
Которым в церкви обручились мы;
Вот горе, горестей любых больней.
Франклин. Утешься, друг мой; разве мысль нова,
Что лживы женщины и неверны?
Арден. Но клюнуть на подобного ему,
Чудовищно, необъяснимо, друг.
Франклин. Кто он такой?
Арден. Портняжкой нищим побывав сперва
И в темных сделках накопив деньжат,
На службу он втесался в честный дом,
Где лестью низменной и униженьем
Пробился в управители теперь
И в шелковой ливрее стал ходить.
Франклин. Кто взял к себе такого подлеца?
Арден. Лорд Клиффорд, кто ж, старинный недруг мой.
Но хвастаться подачками смешно,
Да хоть бы он у канцлера служил,
Мне ровней Мосби стать не сможет ввек,
Я по рожденью кровный джентльмен.
И тот подлец безродный, кто рискнет
Моей жены нарушить чистоту —
А мне ее любовь небес дороже, —
Ну, подожди: в поруганной постели
Лежать твоим суставам и кишкам,
А на полу — растерзанному телу,
Что похотливая омоет кровь.
Франклин. Терпенье, Арден, мой совет таков:
Чтоб уберечь любовный ваш альков,
Будь мягок; мягкость может приоткрыть
Подъемные ворота в сердце жен.
Во всяком случае, не будь ревнив,
Вопросов про любовь не задавай;
А прикажи готовить лошадей,
И в Лондон мы отправимся вдвоем;
Ведь женщинами надо пренебречь,
Чтоб к нам они прониклись интересом.
Арден. Согласен я, хоть с разумом вразрез.
Дадим ей знать, что скоро едем мы.
Эй, Элис!

[ 188]
ИЛ 8/2018

Элис. Супруг, зачем ты встал в такую рань,
Вскочил, хоть летом ночи коротки?
Проснулась бы — не отпустила б так.
Арден. Когдато мы, любимая, с тобой,
Овидию подстать, просили Ночь:
Прикажет пусть своим слепым коням
В постель к Тифону Эос возвратить,
За плащ пурпурный в океан стянув.
Но нынче ночь разбила сердце мне:
Сквозь сон ты Мосби, не меня, звала.
Элис. Я ночью потому звала его,
Что про него не вспоминаю днем.
Арден. Зачем же, это имя повторив,
Во сне меня ты крепче обняла?
Элис. Но как могла я перепутать вас,
Когда со мной был только ты один?
Франклин. Ты, Арден, слишком давишь на нее.
Арден. Да, милая, не станем верить снам,
Раз я попрежнему любим тобой.
Элис. Я поняла, как все произошло:
Ведь мы болтали вечером о нем?
Арден. Его ты помянула раз иль два.
Элис. Теперь ты видишь, нет на мне вины.
Арден. Забудем наш разлад. Часы не ждут.
Мы нынче в Лондон с Франклином спешим.
Элис. Скажи, а долго ль ты пробудешь там?
Арден. Не дольше, чем потребуют дела.
Франклин. Не дольше месяца, я б так сказал.
Элис. Как, месяц? Нет! О милый, возвратись
За день иль два, иначе я умру.
Арден. Мне также, Элис, без тебя невмочь.
Ну а пока коней седлает Майкл,
Еще на пристань нужно нам поспеть.
Я должен посмотреть товары там.
А ты нам, Элис, завтрак приготовь,
Чтоб отбыл я к полудню, не поздней.

Шекспир

Выходят Арден и Франклин.

Элис. К полудню он отбудет, не поздней.
Весть добрая! Когда бы некий дух
Вселился в лошадь Ардена тайком,
Помчал бы мужа через океан
И сбросил там его в пучину волн!
Что делать мне? Взял Мосби сердце в плен
И правит им, хоть не имеет прав.

Да, с Арденом нас связывает брак.
Но брак — лишь слово, а любовь — как Бог.
И, значит, Мосби, ты — превыше всех.
Так быть моим тебе, а мне твоей:
Ни Арден не указ, ни Гименей.

[189]
ИЛ 8/2018

Входит Адам из таверны ”Лилия“.

А вот Адам из ”Лилии“ как раз.
Бьюсь об заклад, есть вести у него.
Адам, какую новость ты принес?
Не бойся, муж мой отбыл только что.
Адам. Мадам, тот самый Мосби, вам известный,
Приехал в город, и словечко вам
Прислал, что посещать его нельзя.
Элис. Не посещать?
Адам. И что он здесь, забудьте в сей же миг!
Элис. Скажи, он недоволен ли, сердит?
Адам. Да, он теперь как будто не в себе.
Элис. Будь он Гераклом, спятившим с ума,
Увижусь с ним. И берегись, Адам,
Как буря я снесу тебя с пути,
Коль ты любви дорогу преградишь.
Адам. Вы так возбуждены. Тогда я пас.
Элис. Адам, ты другом быть моим хотел.
Спроси у Мосби, чем разгневан он.
Вот пара тех серебряных костей,
В них мы играли на лобзанья с ним —
И кто проигрывал, тот побеждал.
Победа, проигрыш — все Божий дар.
Так вот, снесешь их Мосби и проси,
Чтоб он хотя бы стороной прошел
Здесь, у окна, и мне махнул рукой.
Опасности нет в этом никакой.
Отдает кости Адаму.

Адам. Все передам. Прощайте, я пошел.

Элис. Иди. Я скоро все переменю.
Меня он любит, но помехой страх.
Боится мужа ли, что так ревнив,
Соседей ли, что выжечь костный мозг
Готовы, чуть застанут нас одних.

Арден из Фавершэма

Адам уходит.

[ 190]
ИЛ 8/2018

Клянусь душой, я сокрушу барьер.
И, Мосби, ты, что приходил тайком,
Уж не смутишься жалящей молвой,
Ни Арденом. Столь верно справлюсь с ним,
Как ненавидим он, а ты любим.
Входит Майкл.

Эй, здравствуй Майкл, направился куда?
Майкл. Седлать коня. Наш в силе уговор?
Элис. Да, в силе, если, клятву сохранив,
Ты столь решителен, сколь не болтлив.
Майкл. Клянусь, недели он не проживет.
Элис. Когда свершится, вот моя рука:
С сестрою Мосби под венец пойдешь.
Майкл. А наш соседхудожник мне сказал,
Что он и Сью уже сговорены.
Элис. Майкл, этой чепухе не верь на грош.
Майкл. Он прямо в сердце мне воткнул кинжал,
Послав куплет ей, вышитый на ткани,
Что нынче девка носит на груди.
Ну, пусть ее! И я б сыскал, кто в силах
Читать, писать и в рифму говорить,
А как найду... Вот только подожди.
Пошлю из Лондона письмо с упреком,
Чтоб съела с солью сердце наглеца,
Его одним презреньем наградив.
Элис. Но есть ли смысл? Клянусь, она твоя!
Майкл. А я клянусь хозяина убить,
Все сделаю, лишь прикажите мне.
Элис. Тут, Майкл, все нужно провернуть с умом.
Майкл. Пусть пойман буду — даже и тогда
Не выдам вас. А Сюзан, может быть,
Как дева, вымолит меня с галер.
Элис. Ну, это вряд ли, Майкл.
Майкл. Клянусь бессмертием души моей!
Но буду жив иль мертв, скажите ей,
Что я ценней, чем двадцать пачкунов:
В могилу брата старшего сгоню —
И болтонская ферма вся моя.
И кто бы, правда, дом не взял с землей,
Когда вся плата — хук и боковой?
Шекспир

Входит Мосби.

Элис. А вот и Мосби. Майкл, теперь иди,
Ни с ним, ни с кем свой план не обсуждай.

Майкл уходит.

О Мосби, страсть моя!
Мосби. Прочь в сей же миг, со мной не говори.
Элис. Всего два слова, милый, и уйду.
Час ранний, нечего бояться нам.
Мосби. Где твой супруг?
Элис. Сейчас прилив; на пристани, видать.
Мосби. Возьми свой дар назад; забудь меня.

[191]
ИЛ 8/2018

Элис. Так вот, чем клятвы кончились твои?
Вот плод, что прежние цветы сменил?
За это я пожертвовала многим,
Рассорилась с супругом и — увы! —
Погибла честь моя, как судно в шторм.
И ты мне говоришь: ”Забудь меня!“
Ты прятался в моем шкафу однажды,
Я это не забыла. Помнишь, мы
В ту ночь решили Ардена убить?
Запомнили и небо, и земля:
Пока ты не явил мне лживый лик,
Пока ты лестью сердце не оплел,
Мне Арден был дороже, чем душа,
И был бы все еще. О, подлый смерд,
Прочь, и не смей победой надо мной
Бахвалиться — то было колдовство.
Чем заслужил бы ты мою любовь,
Ведь благородной крови я сама,
И в браке с джентльменом состою,
Кто в слуги бы не взял тебя? Прощай.
Мосби. Ах, как несправедлива ты ко мне!
Увы, чего боялся я, сбылось:
Как молния, у женщины любовь,
Едва лишь вспыхнув, поглотит себя.
Я зря испытывал любовь твою,
А то бы все еще надеждой жил.
Элис. Зачем саму надежность проверять?
Мосби. Увы, но ревность — спутница любви.
Элис. Так слушает моряк русалки песнь;
На василиска странник смотрит так.
Чтоб только примириться мне с тобой,
Согласна я на проигрыш любой.
Возвращает Мосби кости.

Арден из Фавершэма

Возвращает ей кости.

[ 192]
ИЛ 8/2018

Мосби. Твой проигрыш? Нет, прежде рухнет мир.
Элис. Ах, Мосби, дай любви твоей вкусить,
И будь что будь, а я не отступлю.
Богатство копит мой упорный муж —
Считай, для наших трудится детей.
Товар глядит — сочти своим товар.
Уедет в Лондон нынче — я твоя.
Мосби. Как, в Лондон? Будь он подданным моим,
Его навечно бы туда сослал.
Элис. Когда бы так!
Мосби. Я повстречал художника вчера,
Способнее в крещеном мире нет,
Он в краске масляной разводит яд,
И кто б ни глянул на его мазню,
То прямо с посланным из глаз лучом,
Впитав отраву, тем себя убьет.
Давай закажем, Элис, твой портрет,
Воззрится Арден — и вопрос решен.
Элис. Но Мосби, я дрожу от страха!
Ведь ты, иль я, иль ктонибудь другой
Приблизится к портрету — и конец.
Мосби. Картину тканью занавесим мы
И в комнате повесим на стене.
Элис. Но вдруг, желая сделать мне сюрприз,
Муж сразу позовет меня взглянуть?
Мосби. Не бойся; мы придумаем, как быть.
Художник здесь. Обсудим это с ним.
Элис. Не стану я позировать ему!
Мосби. Прошу тебя, оставь решенье мне.
Эй, Кларк!

Шекспир

Входит Кларк.

Приятель, ты человек слова, явился вовремя!
Кларк. Все что угодно, сделаю для вас,
Но уж и вы сдержите слово, сэр,
Чтоб Сюзан Мосби стать моей женой.
Вот, например, поэты — чьи стихи
Бывало заставляли весь Олимп
Презреть нектар и жадно им внимать —
Творить не могут без подсказки Муз.
Художники с поэтами в родстве,
Но вместо Музы, нам нужна Любовь:
Она картины учит говорить
Иль плакать, в лад горюющим сердцам.
Итак, достанется ли Сюзан мне?

Элис. Ну, что ж, пусть так; достойный будет муж.
Мосби. Кларк, вот моя рука; и уговор.
Кларк. За честь такую отплачу сполна.
Я вам вверяю жизнь, искусство, все.
[193]
Элис. Но только лишнего не наболтай.
ИЛ 8/2018
Мосби. Нет оснований сомневаться в нем.
Кларк. Не усомнятся знавшие меня.
Я тронут тем, что в вас живет любовь.
А что хотите мужа в гроб согнать,
Я в этом вижу благородный ум,
Когда для вас, чем с нелюбимым жить,
Желаннее с любимым умереть.
Так для Сюзанны поступил бы я.
Элис. Вовек бы на такое не пошла,
Всему виной любовь. Когда б могла
Любить свободно — пусть бы Арден жил.
Но если нет — он участь заслужил.
Мосби. Я таю, Элис, от таких речей.
(Кларку.) Но яд в портрете нам не по душе;
Другой отравы нет ли у тебя?
Элис. Да чтоб, к примеру, положить в бульон,
Но муж по вкусу распознать не мог.
Кларк (достает пузырек). На всякий случай, я принес вам это.
Всего лишь мужу капнете в бокал,
В любой бульон, чтоб только проглотил,
И он загнется, не пройдет и часа.
Элис. И, Кларк, клянусь, что будущим же днем
Ты станешь мужем Сюзан.
Мосби. И я ее приданое удвою.
Кларк. Ваш муж идет. Я лучше удалюсь.

Элис. Ну, с Богом! Мистер Мосби, Арден здесь,
Ему задайте сами ваш вопрос.
Мосби (Ардену). Сэр Арден, был я в Лондоне вчера,
Там землю здешнего аббатства мне
Продать пытался некий господин,
Дик Грин, кто сэру Агеру служил.
Скажите, то не ваша ли земля?
Не вовлечен ли ктонибудь еще?
Арден. Мы, Мосби, все обсудим сей же час.
Накрой мне завтрак, Элис; я спешу.
Элис уходит.

Арден из Фавершэма

Кларк уходит. Входит Арден.

[ 194]
ИЛ 8/2018

Да, Мосби, земли все теперь мои,
На что патент мне королевский дан.
Но честь жены — ценней любых земель;
Я слышал, ты на Элис посягнул.
Подлец, как здесь ты оказался с ней?
Столь низкий раб — и в обществе таком?
Мосби. Но, Арден, я же к вам, не к ней, пришел;
И оскорблений я не потерплю.
Франклин. Что сделаете, сэр?
Мосби. Я отомщу наглейшему из вас.

Шекспир

Арден вытаскивает меч Мосби.

Арден. Нет, пес, тебе не подобает меч.
Закон, их запретивший кустарям,
Мы соблюдем. Используй свой кинжал,
Испанскую иглу иль свой утюг,
Все для меня пойдет. Но не забудь,
Портняжка бедный, говорю тебе:
Еще хоть раз тебя увижу здесь,
И вместо ног культяшки обретешь.
Мосби. О, Арден, нет, вы ранили меня;
Зову на помощь Бога и людей.
Франклин. Ты отрицаешь, что портняжкой был?
Мосби. Суди не кем я был, а кем я стал.
Арден. Ты разве не вельветовый лакей,
Паж вороватый, селянин презренный?
Мосби. Тебя стошнило, Арден, наконец,
Горчайшим ядом сердца твоего.
Но мой черед. Поскольку я хочу
На небесах жить с Богом и святыми,
Жену твою не стал бы соблазнять.
Известно ей, и мир узнает пусть.
Я прежде был влюблен в нее, винюсь.
Ее краса огонь во мне зажгла,
Но время утолило в углях жар,
Я, Арден, до сих пор хожу сюда
К сестре моей, что служит здесь у вас,
Отнюдь не к Элис, Бог храни ваш дом.
Ждет адский жар меня, не жизнь в раю,
Коль честь ее затрону иль твою.
Арден. Послушай, право же, твои слова
Смягчили смертной ненависти пыл,
И будем мы друзья, коль ты правдив.
А оскорбленья с уст моих — ну что ж,
Забудь их, Мосби. Я имел предлог,

Поскольку в Кенте джентльмены все
Давно судачат о тебе, о ней.
Мосби. Кто не страдал от злостных языков?
Франклин. Но, Мосби, дабы толки все пресечь,
На чьем суде честь зиждется подчас,
Дом Ардена оставь.
Арден. Оставить? Нет. Пусть чаще ходит он.
Увидят все, как верю я жене.
От дома отказав ему теперь,
Мы этим подозренья подтвердим.
Мосби. О, верою клянусь, вы правы, сэр,
Я потому здесь задержусь на время,
Чтоб сплетнями пресытились враги;
Потом они умолкнут, осознав,
Как беспричинно обвинили нас.
Арден. А я отправлюсь в Лондон по делам,
Пусть знают, мне на мненье их плевать.

[195]
ИЛ 8/2018

Входят Элис и Майкл.

Элис. Муж, поспеши, остынет завтрак твой.
Арден. Вы, Мосби, с нами сядете за стол?
Мосби. Есть не могу, но с вами посижу.
Арден. Эй, Майкл, проверь, что лошадь у крыльца.

Элис. В чем дело, Арден? Почему не ешь?
Арден. Я нездоров. Здесь будто привкус есть.
Бульон — его варила ты сама?
Элис. Сама — и оттого негоден он.
(Выплескивает бульон на пол.)
Не угодить мне вкусу твоему.
Скажи еще, ты мною был отравлен!
Довольно слова лишь, движенья лишь,
И ты меня изменницею мнишь!
Вот тот, кем ты все тычешь мне в лицо;
Коль я виновна, докажи вину.
Вам, Мосби, также не к лицу молчать.
Не вы ль меня под петлю подвели?
Какой вам приз достался от меня,
Быть может, в щеку поцелуй один?
Мосби. О, госпожа, вы сердитесь зазря;
Нет ревности у Ардена в душе.
Арден. Как, Элис дорогая, стоит мне
И приболеть — а ты себя винишь?

Арден из Фавершэма

Майкл уходит

[ 196]
ИЛ 8/2018

Где, Франклин, у тебя запас лекарств?
Противоядье будет не во вред.
Франклин. Прими, и нам пора на лошадей.
Клянусь душой, лекарство хоть куда.
Элис. Эй, ложку мне; я съем бульон сама,
Будь он отравой полон до краев!
Так бедам всем моим придет конец.
О, есть ли в мире женщина несчастней?
Арден. Утешься, право, кто тебя винит?
Элис. Бог отомстит, коль ты винишь меня,
О, есть ли жены, кто мужей любили,
Как я люблю?
Арден. Я знаю, Элис, жалобы оставь,
А то и сам я разревусь в ответ.
Элис и Арден обнимаются.

Франклин. Довольно этих нежностей, пора.
Элис. Пусть ранят сердце колкие слова,
Не в силах я объятий разомкнуть.
Арден. Невмочь прощаться, но пора идти.
Элис. Ты в Лондон, а меня бросаешь здесь?
Остаться, милый Арден, я молю!
Да, знаю, знаю, ждут тебя дела.
Ну что ж, я постараюсь потерпеть.
Но каждую неделю мне пиши,
Нет, каждый день, и дольше не пробудь,
Чем следует, иначе я умру.
Арден. Жди весточек с оказией любой,
До встречи, Элис, а пока прощай.
Элис. Прощай, супруг, раз в этом мой удел.
Но, Франклин, мужа у меня забрав,
Верните в срок — и вот вам от меня.
(Целует его.)

Франклин. Вернется в срок — иль я не виноват.
Прощай же, Мосби, клятву сохрани.
Мосби. Надеюсь, ревность побороли вы.
Арден. Нет, Мосби, нет; быть не врагом твоим,
А другом дорогим хочу. Прощай.

Шекспир

Уходят Арден и Франклин.

Элис. Ну наконец; чуть не остался он!
Ты видел, как я роль вела свою?
Мосби. Ах Элис, бесподобная игра!
Но что за негодяй художник Кларк!

Элис. Да, вот так славный яд он нам вручил!
А муж мой жив и здрав, как был досель.
Должно быть, эта каверзная смесь
Бульону странный привкус придала.
Был груб и осязаем порошок.
Мосби. Но, съев еще хотя бы ложки три,
Он был бы мертв, а наша страсть — жива.
Элис. Она жива, пусть он еще не мертв.
Мосби. Нет, этому не быть, я клятву дал,
Фортуну не испытывать опять,
Пока он жив, тебя не соблазнять.
Элис. Тогда тебя я соблазню сама.
Ужель зарок убил в тебе любовь?
Я тоже, знаешь, в верности клялась,
Не гденибудь, а в церкви под венцом.
Ведь клятвы лишь слова, слова лишь дым,
А дым бесплотен. Полагаю так:
Одно ребячество держаться клятв.
Мосби. Все верно, Элис. Но, позволь, на срок,
Пока он жив, я сохраню зарок.
Элис. Согласна. Нам с тобой недолго ждать,
Ах, был бы ты решителен, как я,
Чтоб Арден умер прямо здесь, сейчас.
Но, слушай, в Лондоне бандиты есть,
Кто укокошит хоть кого за куш.
Заплатим им, чтоб муж обрел покой.

[197]
ИЛ 8/2018

Входит Грин.

Мосби. Кто там пришел? Ты знаешь ли его?
Элис. Теперь иди. Вот человек как раз,
Кто сможет нашим планам пособить.

Грин. Сударыня, я нашей встрече рад.
Увы, сейчас в отъезде ваш супруг,
С кем спешно я увидеться хотел.
Но все же путь мой не напрасен был,
Вы здесь, и вы способны дать ответ
На тот вопрос, что мучает меня.
Элис. О чем вы, мистер Грин? Коль я могу
И вправе, то отвечу тотчас вам.
Грин. Сказали мне, что Арден принял в дар
Единолично, как патент гласит,
Всю землю от аббатства Фавершэм.

Арден из Фавершэма

Мосби уходит.

[ 198]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Но разве может он не знать, что здесь
Владельцев прежних попраны права?
Я был одним из них и пострадал.
Мадам, так это правда или нет?
Элис. Да, мистер Грин, земля теперь его,
И кто бы ею прежде ни владел,
Теряют все, доколь супруг мой жив,
Так верно, как сургучная печать.
Грин. Я, миссис Арден, не могу молчать.
Я жертва здесь. Ваш муж посмел меня
Лишить последнего клочка земли.
Земля — вся жизнь моя, и в ней —
Все, что осталось от наследства мне.
Всесильна в Ардене к наживе страсть,
И жадности жерло разверзлось в нем.
Пускай на паперть юный джентльмен
Пойдет, ограблен Арденом сполна!
Но землю потеряв, я не ценю
Жизнь ни на грош — как он не ценит честь.
Скажите мужу: месть его найдет.
Свидетель Бог, но все равно права
На эту землю мне принадлежат.
Элис. Ах, бедный джентльмен, как мне вас жаль,
И горе мне, что в мире есть нужда.
Бог видит, невиновна я. Но он,
С другими дурно поступая, ах...
Бог видит, я растоптана сама!
Грин. Но, миссис Элис, злобный грубиян
Неужто вас не чтит? Ваш славный род,
Приданое, достойный круг друзей?
Из чьих и кто вы, в Кенте знают все.
Элис. Ах, мистер Грин, открою вам секрет,
Дня доброго я с ним не провела.
Когда я с ним вдвоем — лишь тяжкий взгляд,
Упрек, пощечина — вот весь наш брак.
Могла б я мужа радовать сама —
Но дома шлюх он прячет по углам;
Когда же здесь от шлюх устанет он,
То скачет прямо в Лондон, где кутит
Среди таких подонков, кто ему
Советует жену к чертям послать.
Так, в непрестанном страхе я живу,
В тоске, отчаявшись сыскать покой,
И каждый день молитву принося,
Чтоб я иль он покинули сей мир.

Грин. Я, миссис Элис, тронут глубоко,
Что так обижен ангел неземной.
Как может быть галантный господин
Столь низменным? Такому день прожить —
На день длинней, чем заслужил подлец.
Но, женщина, возрадуйся! Я тот,
Кто справедливость восстановит здесь.
И если Арден не уступит мне
И должные права не возвратит,
Воздам ему, чтоб ни стряслось со мной.
Элис. От сердца ваша речь?
Грин. Да, Бог свидетель, сделка тут проста,
Скорей умру, чем свой утрачу пай.
Элис. Что ж, мистер Грин, вот мой совет, он — ваш:
Чтоб вас в опасность негодяй не ввел,
Наймите мясника на эту дичь;
Вот десять фунтов — заплатить за труд.
Умрет злодей — добавлю двадцать сверх,
А земли, что оспаривали вы,
К владельцу возвратятся в тот же день.
Грин. Вы сдержите ли слово?
Элис. Пускай иначе лгуньей прослыву.
Грин. Вот вам моя рука, я все устрою.
Без промедленья в Лондон еду я,
Ни отдыха, ни сна не буду знать.
И с тем прощайте.
Элис. Фортуна пусть сопровождает вас.

[199]
ИЛ 8/2018

Грин уходит.

Любому, кто б за дело ни взялся,
Везения желаю, в добрый путь.
Все к лучшему. О, Мосби, поспешу
Тебе свои успехи описать.

Мосби. Какие, Элис, новости у нас?
Элис. Тебе и нам на радость, милый друг.
Мосби. Расскажешь сей же час, но прежде, Элис,
Поведай мне, как там дела с сестрой?
Согласна ли она пойти за Кларка?
Элис. О нет! Пусть Кларк ухаживает сам.
Иль для служанок не важны слова?
Кларк, поскорее к ней, она одна.
Майкл, мой слуга, был вычеркнут из книг.

Арден из Фавершэма

Входят Мосби и Кларк.

[ 200]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Кларк. Поклон вам, миссис Элис, я иду,
И только б сладилось с Сюзаной все,
Скомандуйте, пойду в такую даль,
Куда едва ль кто из живых дошел.
Кларк уходит.

Мосби. Ну, Элис, к новостям теперь.
Элис. Они так хороши, что не сдержу
Смех радости, рассказывая их.
Мосби. Надеюсь, вместе посмеемся мы.
Элис. Сегодня мистер Грин — да, да, Дик Грин,
Лишенный изза Ардена земли,
Пришел сюда за правдой, чтоб узнать,
Вступил ли во владенье муж.
Услышав правду, Грин тотчас вспылил
И клялся с мужа стребовать расчет,
А если муж ему откажет в том,
То, с места не сходя, убить его.
Тут видя, что бедняги нрав вскипел,
Я нужных слов подкинула в огонь,
И, Мосби, с ним сошлись мы наконец
В намеренье в могилу мужа свесть.
Ему вручила десять фунтов я,
Нанять головореза или двух.
Как муж умрет, добавлю двадцать сверх,
А Грину также землю возвращу.
И он, счастливый, в Лондон поскакал
Немедленно, как смерти вестовой.
Мосби. Ты это доброй новостью зовешь?
Элис. Но, милый, что не так?
Мосби. Благая новость, что подлец умрет,
Но, право, Элис, мне не по душе,
Когда, забыв про шаткость наших дел,
Ты незнакомцам в них даешь отчет.
Как! Встречного в намеренья ввести,
В дела убийства! Это путь прямой,
Чтоб Арден все в подробностях узнал
И тут же уничтожил нас двоих.
Предупрежден — вооружен; врагу
Свой план открыть — как меч ему отдать.
Элис. Старалась я как лучше.
Мосби. Раз сделано, так что теперь грустить.
Что этот Грин, религиозен ли?
Дай догадаюсь, набожен весьма?

Элис. Ну да.
Мосби. Забудем, Элис. У меня есть план,
Он сгладит все, что упустили мы.
Входят Кларк и Сюзан.

[201]

Элис. Что, Кларк, меня поймали на вранье?
Зазря ль за вас замолвила словцо?
Кларк. Не зря.
Мосби. И что? Устроен брак?
Кларк. Брак, истинно. Мой лучший день!
И тот художник, чья палитра — жизнь,
Моей любви ни тени не придал.
Она моя.
Элис. Смотри, зарделась.
Мосби. Ну что, сестра, ты выбрала его?
Сюзан. Решать тебе. Посеяны слова,
Что дать побеги брачных клятв могли б,
Но только если ты позволишь им.
Мосби. А, мистер Кларк, решение за мной;
И все еще сестра послушна мне.
Но просьбу лишь исполните одну,
И этот брак устроится вполне.
Кларк. О чем вы, мистер Мосби?
Мосби. Мне помнится наш тайный разговор
О том, что мог бы ты меня снабдить
Отравленным распятьем.
Кто глянет на него, ослепнет вмиг.
А кто к распятью ближе подойдет,
Скончается от испарений тот.
Подобное распятье изготовь,
И я тогда отдам тебе сестру.
Кларк. Чтоб я Христа в сообщники привлек?
Ну ладно — чем терять красотку Сью,
Все сделаю для вас, что обещал.
Но кто же будет жертвой?
Элис. Оставь все это нам. Но вот вопрос:
Как можешь ты картину написать,
Используя отравленную краску,
При этом сам не пострадав ничуть?
Мосби. И вправду, как? Что нам ответит Кларк?
Кларк. О, это просто. Я вам объясню,
Каким манером с краской обхожусь:
Так плотно надеваю я очки,
Чтоб зренью своему не повредить;

Арден из Фавершэма

ИЛ 8/2018

[ 202]
ИЛ 8/2018

Затем найду я ревеня листок
И в нос кладу, пусть запах отобьет;
Так, помолясь, за живопись примусь.
Мосби. Отлично, но когда мы все получим?
Кларк. Деньков за десять.
Мосби. Тогда ступай.
Кларк уходит

Что, Элис, чем ты подчуешь друзей?
Раз мистер Арден далеко отсель,
Позволь мне роль супруга разыграть.
Элис. Кто господином сердца стал давно —
Уж будь хозяин дома заодно.
Уходят.

Сцена 8

Шекспир

Входит Мосби.

Мосби. Я стал бежать людей от тяжких дум,
Что иссушают мозг и день, и ночь.
Терзанья неустойчивой души
Изводят пьянством слабнущую плоть,
Язвя, как необузданный нордост,
Что первый цвет сметет с ветвей весной.
Счастливец тот, кто, сев за скромный стол,
Не делит с подозреньями его;
Но мается вкусивший лучших блюд,
Чей ум сомнением отягощен.
В мой век златой я злата не имел.
Хоть я нуждался, но спокойно спал;
Усталость дня несла мне крепкий сон,
А крепкий сон сулил мне свежесть днем.
Но верхних веток древа я достиг,
Гнездо надеясь свить средь облаков,
Тут всякий вздох качает мне постель,
Пугая, что на землю сверзнусь я.
Чего же мне добиться удалось?
Искомый путь, где радостей приют,
Он позади, и мне возврата нет,
А я влеком вперед, к дверям беды.
Вот потому ты, Арден, смерть найдешь,

Гринземлепашец выполет тебя,
А я сожну отборное зерно.
Но, Грина улестив сиропом лжи,
Я улей выкурю, чтоб воск изъять;
Пчела, как он, ужалит, коль жива.
Есть Майкл еще, и живописец с ним,
Два комика в кровавой драме сей,
Кто, в кресле Ардена меня узрев,
Не на меня ли обратят свой гнев,
Грозясь мои разоблачить дела.
Ну ничего, могу им бросить кость,
Пускай друг другу глотки перервут,
И буду вновь творцом судьбы своей.
Но что же миссис Арден? Мы одно,
Как возгласит церковный ритуал.
А если я тебе не верю, Элис?
Как Арден будет срублен для меня,
Так и меня ты срубишь для другого.
Как жутко спать в постели со змеей!
Сочтусь и с ней, живот спасая свой.

[203]
ИЛ 8/2018

Но вот она. Я должен ей польстить.
Как, Элис, ты? Что, горестна, грустна?
Отдай мне часть томленья своего;
Пожар смиряют, пламя разделив.
Элис. Нет, пламя я запру в своей груди,
Пока само себя не поглотит.
Ах, Мосби!
Мосби. Такие вспышки — пушечный огонь,
Что ты ведешь по рухнувшим стенам,
Разбив мне сердце в тысячи осколков.
Твоя печаль — как пытка для меня;
Но, не страдая, ты играешь роль
Страдалицы, как будто позабыв:
Есть тот, кто боль твою не в силах снесть.
Любя, любила б ты гневить любовь?
Элис. Любя, любил бы ты губить любовь?
Мосби. Что это значит?
Элис. Ты знаешь, Арден так любил меня.
Мосби. И что теперь?
Элис. Теперь... — я не желаю продолжать.
Чтоб ветер не унес мои слова,
Не разгласил их — нам двоим на стыд.

Арден из Фавершэма

Входит Элис с молитвенником.

[ 204]

Шекспир

ИЛ 8/2018

Нет, Мосби, пусть весна увянет наша,
Здесь к жатве только сорняки взойдут.
Забудь, прошу, что было между нами,
Иначе, вспомнив, от стыда сгорим.
Мосби. Вот перемена!
Элис. Хочу я имя вновь переменить;
Не девкой зваться — Ардена женой,
Бесчестной пусть — но с именем честным.
Ты, Мосби, имени лишил меня,
Теперь я падшая для всей родни.
Мой лоб теперь клеймен твоим прозваньем,
Ремесленника кличкой площадной.
Я не в себе была; будь проклят час,
Когда подпала я под колдовство.
Мосби. Раз ты проклятья шлешь, и я могу.
Раз ты о чести попранной скорбишь,
Дай вспомнить мой подмоченный кредит.
Я пренебрег возможностью такой,
Что над тобой возвыситься бы мог.
Я поступился всем, утратил все.
Фортуны я десницу оттолкнул,
Чтоб руку девки уличной поймать.
Другой невесты был я женихом,
С приданым, больше всех твоих богатств,
Со статью, красотой — видней твоих.
Так, лучшее на худшее сменяв,
Весь капитал поставил на тебя.
Здесь колдовство — могу сказать и сам,
Что пал я жертвой ворожбы твоей.
Но в силах я разрушить приворот,
Развеять чары, снять завесу с глаз,
Которым ворон был за голубка.
Невзрачна ты — жаль, не заметил я,
Ты недобра — я знать тебя не знал.
Но позолоту словно ливень смыл,
И вместо злата обнажилась медь.
Неважно, что черна твоя душа,
Но как я мог тебя красивой чтить?
Иди, найди другого простеца!
Хорош я слишком, быть дружком твоим.
Элис. Ах, как я быстро убедилась в том,
О чем друзья шептали мне давно,
Что лишь богатство ты мое любил,
А я поверить в это не могла.
Послушай, Мосби, пару слов моих,

Входит Брэдшоу.

Элис. Так дай скрепить губами новый брак.
Мосби. Полегче, Элис, мы здесь не одни.
Элис. Брэдшоу, есть ли новости для нас?

[205]
ИЛ 8/2018

Арден из Фавершэма

Столь горьких, что язык я проглочу.
Взгляни в глаза, а то убью себя;
Не скрыться мне от грозных глаз твоих.
Войну объявишь — мир мне ни к чему.
Любую кару от тебя приму,
Молитвенник сожгу, откуда я
Слова брала, чтоб сердце приручить.
Гляди же, Мосби, вырву этот лист,
Нет, все порву: под золотой обложкой
Пускай теперь твои слова живут,
Теперь молиться буду я по ним,
Средь всех церквей другой не зная веры.
Что ж не глядишь? Иль вся любовь прошла?
Не слушаешь? Иль злость звенит в ушах?
Не говоришь? Иль гнев язык сковал?
Но видел ты так зорко, как орел,
Как заяц робкий, чутко слушал ты,
И как оратор древний говорил.
Прошу тебя — услышь, скажи, взгляни,
Неужто ты откажешь мне во всем?
Отмерь же на весах добро и зло:
Неужто заслужу твой смутный взгляд?
Пусть прояснится в роднике вода,
Ил ворошить не стану никогда.
Мосби. О нет, ведь я ремесленник простой,
Для низких лишь полетов оперен.
Быть с Мосби? Фу! Ни за мильон монет.
Лечь с ним в постель? Придумают еще!
Знать, черни грех дышать, где дышит знать.
Элис. Нет, ты высокородней, чем король,
Не видев этого, была слепа.
Цветы порой на пустоши растут,
На тернах розы, сорняки в садах;
Неважно званье твоего отца,
Когда обрел ты благородство сам.
Мосби. Как женщины умеют оскорбить,
Но сладкой речью искупить вину.
Мы позабудем эту ссору, Элис,
Но впредь меня, прошу, не искушай.

[ 206]
ИЛ 8/2018

Брэдшоу. Нет новостей, но я принес письмо,
Что мистер Грин просил для вас доставить.
Элис. Входите же. Пусть пива принесут.
И с нами вы разделите обед.
Уходит Брэдшоу.
(Читает письмо.)

“Мы упустили нашу цель в Лондоне, но достигнем ее непременно. Благодарим нашего соседа Брэдшоу. Ваш, Ричард Грин”.
Ну как, мой друг, тебе посланье это?
Мосби. Я новостей желал бы посвежей.
Элис. Ах, если б так! Тогда нас счастье ждет.
Пока же у блаженства желчи вкус.
Пойдем же внутрь, чтоб не застали нас.
Мосби. Пойду с тобой до самых смертных врат.
Уходят.

Статьи, эссе

Бернхард Шлинк
Три эссе
Перевод с немецкого Бориса Хлебникова

Современность
прошлого
1
В первой декаде нового века
моему поколению исполнится
шестьдесят. Мы родились в
последние годы войны или в
первые послевоенные годы.
Мы вкусили благополучие пятидесятых, пресытились им и
взбунтовались. В шестидесятые годы мы политизировались, в семидесятых начали
свою трудовую и профессиональную жизнь, в восьмидесятых сделали себе карьеру, а начиная с девяностых заняли
влиятельные позиции в политике, правительстве, экономике, образовании и средствах
массовой информации. Еще
несколько лет и наша звезда
пойдет на закат.
На наших юбилеях мы будем произносить речи о том,
что хотели и что смогли достичь. Большинство речей затронут тему прошлого — Третий рейх и Холокост.

© Bernhard Schlink, 2001,
2002, 2005
© Борис Хлебников. Перевод, 2018

Если мы работаем в области науки, школьного образования, культуры и массовых коммуникаций, то прошлое рано
или поздно становилось для
нас и продолжает оставаться
важной темой; для работающих в политической, административной или правовой сфере прошлое обострило наше
понимание свободы, равенства и справедливости; тем из
нас, кто, посвятив себя экономике, хозяйственной деятельности или свободным профессиям, размышлял об ответственности, неизбежно приходилось обращаться к этой проблеме в связи с Третьим рейхом и Холокостом.
Прошлое в виде Третьего
рейха и Холокоста сыграло
для большинства из нас определяющую роль. Оно находилось в центре наших споров и
разногласий с родителями,
оно набрасывало свою тень на
формирование наших представлений о немецкой истории; когда мы бывали за границей, то разговоры о прошлом Германии заставляли
нас осознавать себя немцами.
Обращение к прошлому — независимо от того, насколько
большую или малую роль оно
играло и продолжает играть в
нашей работе, — сделалось со-

[207]
ИЛ 8/2018

[ 208]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

ставной частью нашего самоощущения и внешних проявлений.
Таков актуальный повод
для размышлений о современности прошлого. После тех
поколений, представители которых — преступники и их
жертвы — не решались говорить о прошлом, настал черед
моего поколения: теперь оно
задает тон, и для него разговор о прошлом кажется вполне естественным. Поскольку
наш опыт, волнующие нас темы и наши суждения о них
превратились в мейнстрим, то
таковым стало и прошлое, которое сыграло для нас определяющую роль и попрежнему
занимает нас.
Здесь есть некоторая опасность. В шестидесятые годы
приходилось отстаивать тему
Третьего рейха и Холокоста
как предмет общественных
дискуссий, встречая значительное сопротивление. Чтобы сломить ожесточенное сопротивление, преодолеть желание забыть, вытеснить из
сознания эти события, от нас
понадобилось упорство, настойчивость в обращении к
ним снова и снова. Однако
упорство, проявленное моим
поколением не без бунтарской
гордости и моральной силы,
сохранилось и тогда, когда в
этом уже не было прежней нужды. Почти не осталось тех,
кого следовало убеждать, что
нельзя забывать прошлое,
нельзя вытеснять его из сознания. Для обращения к прошлому уже не требовалось моральной силы, которой можно было бы гордиться.
Результатом стала определенная банализация. Еще одна

памятная дата, еще один мемориал, очередной симпозиум,
новая книга или статья, ратующая против забвения прошлого, против его вытеснения из
нашего сознания. Косово сравнивалось с Освенцимом, Саддам Хусейн с Гитлером, снайперыпограничники на Берлинской стене с убийцами из
концлагерей, нынешняя ксенофобия с тогдашним антисемитизмом — необходимая настойчивость в обращении к
прошлому разменяла его на
мелкую монету.
Для следующего поколения это обернулось фатальными последствиями. Следующее поколение нередко демонстрирует, что прошлое,
Третий рейх и Холокост, набили им оскомину, а объясняется это той банальной назойливостью, с которой школа и
СМИ заставляют молодежь обращаться к прошлому. Следующее поколение порой говорит
о прошлом с долей легкомысленности и даже цинизма, что
обусловлено тем нравственным пафосом, с которым мое
поколение апеллирует к прошлому, используя его для сравнений с нынешним днем, хотя
для подобных апелляций и
сравнений уже не достает моральных оснований.
Дело не в том, что сравнения вообще недопустимы. Тезис об абсолютной, ни с чем
не сравнимой уникальности
Холокоста столь же фатален,
как и мелкая монета банальных сравнений. Уникальное,
ни с чем не сравнимое прошлое, удаляясь на историческую дистанцию, уже не способно мобилизовать нас, а
нравственный пафос, с кото-

2
Историческая уникальность
Холокоста и Третьего рейха
вызывает непреходящую тревогу, мучительные размышления о том, как наша страна с
ее культурным наследием, ее
уровнем цивилизации оказалась способной на подобное варварство. Возникает вопрос: если столь непрочным
был тогдашний лед, на котором культура и цивилизация
чувствовали себя в безопасности, то насколько надежен
лед, на котором мы живем сегодня? Что защищает нас от
обрушения? Индивидуальная
мораль? Общественные и государственные институты? Сделался ли ледяной слой со временем прочнее или же течение лет всего лишь позволило
нам забыть, что лед весьма тонок?
Это фундаментальные, экзистенциальные вопросы нашего нравственного бытия в
качестве индивидуумов, общества и государства. Это вопросы, которые заставляют нас задумываться и тревожиться, несмотря на десятилетия культурной и цивилизационной
стабильности. Но эти вопросы не преследуют нас постоянно, они не требуют от нас ежедневных ответов. Возможно,
тут и нечего сказать, кроме того, что необходимо жить с не-

изменным чувством ответственности за все, что нас окружает: за наши отношения с
другими людьми, за нашу работу, за наши общественные и
государственные институты.
Есть и другая опасность,
связанная с обращением моего поколения к Третьему рейху и Холокосту: урок, который
мы извлекли из прошлого, носит скорее нравственный, нежели институциональный характер. Наших родителей,
учителей, профессоров и политологов мы упрекали в слепоте, трусости, оппортунизме, честолюбии и карьеризме,
в недостатке гражданского мужества. Этими упреками подразумевались дефекты индивидуальной морали, что требовало формирование новой
личной морали.
Моральные требования, на
которых основывались выдвигаемые обвинения, не только
осуждали недолжное поведение, но и предполагали демонстрацию поведения должного,
а именно проявление гражданского мужества. Став педагогами, мы — наше поколение —
старались привить следующему поколению умение проявлять гражданское мужество,
нравственную смелость. Это,
по нашему убеждению, вытекало из уроков прошлого. Считалось необходимым учить
гражданскому мужеству и
нравственной смелости. Зло
надлежало пресечь в самом зародыше, чтобы у гражданского мужества и нравственной
смелости было больше шансов
для победы. Надлежало задаваться вопросом: как бы ты
сам повел себя в критической
ситуации, каковыми они быва-

[209]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Современность прошлого

рым говорится о прошлом,
уходит в пустоту. Нравственный пафос, если он не сопровождается экзистенциальной
моральной ангажированностью, теряет свою убедительность, и следующее поколение
чутко это улавливает.

[ 210]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

ли в прошлом, дабы подготовиться к испытаниям, которые могут предстоять в будущем.
Конечно, прошлое учит и
этой истине. Но такова лишь
половина дела. Не менее наглядно история свидетельствует о беспомощности индивидуальной морали, когда отсутствуют институты, в которых
индивидуальная мораль получает признание, к которым
она может апеллировать и на
поддержку которых она может
рассчитывать. Если же партии, профсоюзы и общественные организации, церкви,
университеты, школы и суды
подчинены единому идеологическому диктату, то для морального противостояния остается лишь возможность самосохранения в виде рискованного героического жеста.
Если же в прошлом Третьего рейха и Холокоста и существовало сопротивление, которое было чемто большим,
нежели героический жест, то
оно основывалось не только
на индивидуальной морали,
но и на коммунистической
или социалистической солидарности, на христианской вере и церковной ответственности, на аристократической и
офицерской чести. Основатели ФРГ, авторы ее Основного
закона, перед лицом уроков
прошлого даже лучше, чем
мое поколение, понимали необходимость как индивидуальной морали, так и общественных, государственных институтов, которые должны выступать хранителями индивидуальной морали, чтобы в решающий момент она смогла
выступить в качестве силы со-

противления. Индивидуальная мораль должна функционировать в рамках этих институтов и ради отстаивания этих
институтов.
В правильно функционирующих институтах мораль
действует как бы само собой.
Это не означает, что функционирование институтов должно быть насквозь подвергнуто
морализированию или что
там необходимо насаждать некую особо возвышенную мораль; морализаторские апелляции к политике, морализаторские аргументы при отравлении правосудия, морализаторские заявления церкви по
всем вопросам общественной
жизни и нравственности или
морализаторская эмфаза в
дискуссии об ответственности
школы и университета — все
это негодное наследие нашего
прошлого.

3
Разве в этом заключается преодоление прошлого? Разве
этим исчерпываются размышления о том, какие уроки дает
нам прошлое для нынешней
жизни на поверхности льда?
Чем дольше мы живем с
представлением, что прошлое
можно и нужно преодолеть,
тем парадоксальнее складывающаяся ситуация. Когда говорится о преодолении, то
обычно имеют в виду какието
трудности: например, перед
нами возникает сложная задача, мы работаем над ней и в
конце концов добиваемся решения. Трудность преодолена, ее больше нет.
Представление о том, что
прошлое можно и нужно пре-

нем, оставить прошлое в покое, то есть равные возможности для памяти и забвения.
Это относится к жертвам и
их потомкам в не меньшей степени, чем к преступникам и их
потомкам. Исцеление травмы
наступит лишь тогда, когда
оно будет успешным для обеих
сторон. Но на то, что оно увенчается успехом для противоположной стороны, можно
только уповать, на это нельзя
твердо рассчитывать.
Прилежно осуществляя собственную работу по преодолению прошлого, немцам нельзя
требовать от другой стороны
оставить прошлое в покое.
Как и о чем там будут помнить,
насколько удастся избавиться
от травмы, скорбя о жертвах,
обвиняя преступников, требуя
от их потомков возмещения за
причиненный урон, — это дело иной стороны. Мы не вправе ни превозносить собственные заслуги, ни возмущаться, а
обязаны проявлять уважение
к трудной работе иной стороны над тем прошлым, которое
сделала травмой наша сторона.
Но мы не обязаны признавать справедливыми все действия иной стороны, принимать
все ее обвинения и требования. Тот факт, что обвинение
исходит от другой стороны,
сам по себе еще не свидетельствует о его правомерности, а
предъявление компенсационных претензий еще не означает необходимости безотлагательной оплаты. Однако, возможно, не одно лишь право, а
такт и учет не только тех
чувств, которые испытывает
другая сторона, а также того,
как все это воспринимается

[211]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Современность прошлого

одолеть, не только содержит в
себе желание избавиться от
прошлого, но даже требует подобного избавления. Дело обстоит вроде бы так же, как с
любой задачей: кто усердно
работает над ее решением,
вправе ожидать, что решенная
задача перестанет его донимать. Совершив прилежную
работу памяти, мы вправе надеяться, что нас перестанет
донимать прошлое. Кто умеет
вспоминать, имеет право забыть.
Парадокс становится очевидным, когда именно те представители моего поколения,
кто проявляет особенную чуткость по отношению к прошлому и деятельную заботу о
мемориальной культуре, сталкиваются за границей с неприязнью; отсюда их сокрушения — как же так, ведь мы
столь чутко и ангажированно
относимся к прошлому? Почему же иностранцы демонстрируют нам свою неприязнь,
отождествляя нас с этим прошлым?
Желание, чтобы нас не
отождествляли с травмирующим прошлым, вполне оправданно. Однако вряд ли оправданно предположение, что
фиксация на травмирующем
прошлом способна избавить
от него. Коллективное и индивидуальное прошлое травмирует не только тогда, когда
действует запрет на воспоминание, но и тогда, когда о прошлом заставляют помнить.
Фиксация на прошлом — это
обратная сторона его вытеснения из сознания. Излечение
травмы предполагает как способность помнить прошлое,
так и способность забыть о

[ 212]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

окружающим миром, заставляет расплачиваться даже тогда,
когда прямой долг отсутствует. Так и должно быть. Однако
это уже не объясняется нашим
отношением к собственному
прошлому. Это свидетельствует о травматичности прошлого для другой стороны, но не
означает, что оно продолжает
оставаться травмой для нас самих. Диалог способствует излечению травмы, но оно происходит для каждого в отдельности, поэтому одна сторона
не должна ждать, пока исцеление удастся другой стороне.
Взаимное ожидание лишь затянет исцеление.
Прошлое непреодолимо.
Но можно сознательно продолжать жить с теми вопросами, которое прошлое ставит
перед настоящим, и с теми
чувствами, которые прошлое
пробуждает в настоящем. Да,
прошлое ставит перед нами не
только вопросы, оно может заставить нас скорбеть, возбуждает страх или гнев, поражает
немотой, потерей самообладания, утратой веры в человеческую и божественную справедливость, оно может заставить
нас страдать не только по вине
тех, кто совершал преступления, но и тех, кто был свидетелем злодеяний или закрывал
на них глаза, а позднее не отрекся от преступников, оставив их в своей среде.
Там же, где прошлое не
ставит вопросов перед настоящим и не пробуждает сегодняшних эмоций, не стоит
разменивать его на мелкую монету. От размены моральных
заповедей прошлого на мелкую монету ничего не выиграешь, зато легко многое проиг-

рать и потерять. Вопросы и
чувства, которые не возникают у следующего поколения в
связи с Третьим рейхом и Холокостом, могут возникнуть в
другой связи. Ведь молодым
людям многое все равно представляется не так, как это было пережито первым поколением и моими ровесниками.
Третье поколение едва ли причастно к прошлой вине, а уж
следующее поколение — тем
более.

4
От прошлого нельзя отрешиться. И не потому лишь, что невозможно забыть всей чудовищности его ужасов. Не только потому, что изза них приходится сознавать реальной угрозу для нашего культурного и цивилизационного существования. Прошлое является материалом, который содержит в
себе все темы и проблемы морального характера. Ответственность и принципы, сопротивление и приспособленчество, верность и предательство,
неуверенность и решимость,
власть, алчность, право и совесть — нет такой моральной
драмы, которая не разыгралась
бы в прошлом, обнаруживая
свою близость к нынешней реальности и способность воспроизвестись хотя бы в художественной форме.
Холокост и Третий рейх
являются — в отличие от сталинских и полпотовских “killing fields” — перверсиями буржуазной культуры и даже этой
извращенностью лишь подтверждают свою содержательную и формальную универсальность. Поэтому ни в Гер-

сматривается, не вспоминается и не обсуждается исключительно в свете этих событий.
Отвергнутая в Третьем рейхе,
маргинализированная в пятидесятые и шестидесятые, а потом привилегированная в семидесятые годы литература,
авторы которой преследовались нацистами и эмигрировали из Германии, теперь изучается литературоведами и филологами со всеми ее сильными, но и слабыми сторонами.
При этом немецкие институции не претендуют на заботу
об еврейском наследии и его
опеку, хотя необходимые для
этого расходы превышают
возможности самой живущей
в Германии еврейской общины и представляются ей проблематичными. Доминирование обнаруживает здесь свое
второе лицо: оно редуцирует
не только немецкую, но и еврейскую историю, а множество немецких ансамблей, которые сегодня увлекаются, скажем, музыкой клезмеров, лишь
создают умильное ощущение
бесконфликтности.
Когда в биографии появляется фальшь, то фальшивит и
самосознание, и отношение к
окружающим. Для молодого
поколения естественно желание гордиться тем, что ты немец, и это обнаруживает потребность в биографии без
фальши в самосознании и отношении к окружающим. Для
молодого поколения прошлое
Третьего рейха и Холокоста
уже не может быть той современностью, какой оно было
для моего поколения, а чтобы
молодежь не отказывалась от
прошлого, оно должно сохраниться в истории. Гордиться

[213]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Современность прошлого

мании, ни в остальном мире
еще долго не иссякнет поток
книг, кинофильмов, театральных постановок и прочих художественных работ или мемориальных акций, посвященных Холокосту и Третьему
рейху. Тут также проявляется
универсальность прошлого:
Холокост и мировая война были последними историческими событиями, в которых так
или иначе участвовали все —
немцы и евреи, Восточная и
Западная Европа, Америка,
Азия и Африка. Эти события в
особой степени служат нашей
общей истории.
Это означает, что прошлое
не уходит. Даже если не предпринимать чрезвычайные усилия и не проводить специальные мероприятия; даже если
бы мое поколение не повторяло сегодня вновь и вновь уроки,
затверженные в 60 и 70е годы,
сыгравшие для нас определяющую роль; даже если бы следующему поколению прошлое не
навязывалось с риском набить
молодежи оскомину и породить у нее цинизм. Именно в
силу универсальных характеристик прошлое Третьего рейха и
Холокоста может стать историей для следующих поколений.
Когда коллективное или
индивидуальное событие становится историей, оно перестает доминировать над коллективной или индивидуальной биографией, а интегрируется в них. Применительно к
Третьему рейху и Холокосту
это подразумевает, что немецкая история перестает выглядеть так, будто она вся устремлена к этим событиям и реализуется в них. И современная
немецкая история уже не рас-

[ 214]
ИЛ 8/2018

можно лишь собственными
достижениями, а не тем, кто
ты есть. Вместо того чтобы
уверять молодое поколение,
что у него, как и у нас самих,
есть право на гордость, мы
обязаны исполнить для молодого поколения свой долг, а
именно интегрировать прошлое в коллективную биографию. Будущее современности
прошлого и есть — история.

Прощение и
примирение

Статьи, эссе

1
Когда я был ребенком, день
мой завершался молитвой.
Прежде чем поцеловать меня
с пожеланием спокойной ночи, мама следила за тем, чтобы
я поблагодарил Бога за все хорошее, что приключилось со
мной за истекший день, чтобы
я повинился ему за свои проступки, пообещал исправиться, рассказал о планах на завтра, попросил о поддержке в
делах, а также о его милости
для людей, которые, как я
знал, хворали или переживали
какоелибо несчастье. Если же
благодарить было особенно
не за что, не в чем признавать
вину и не за кого просить, я
просто заканчивал обращение
к Богу молитвой “Отче наш”.
Однажды вечером я попросил у Бога прощение за обиду,
которую причинил брату или
одной из моих сестер. По
окончании молитвы мама поинтересовалась, попросил ли
я уже прощения у брата или
сестер. Нет, не попросил. Тогда, мол, я не смею просить

прощения и у Бога. Он не прощает, пока мы сами не попытаемся получить прощение у
тех, кого обидели. Только если наша собственная попытка
окажется неудачной изза того, что обиженный человек
слишком упрям, самолюбив,
чересчур сильно задет, или
изза того, что этот человек
умер и уже не может простить,
тогда можно просить прощения у Бога. Мамины слова прозвучали так, будто Бог не властен прощать, пока сам обиженный не воспользовался
своим правом даровать прощение или же отказать в нем.
Возможно, моя мама думала несколько иначе. Но, будучи человеком религиозным,
она несомненно верила, что
Божья милость снимает с нас
бремя вины своим прощением
лишь тогда, когда мы сами не в
силах получить прощение от
обиженных нами людей. Для
этого нужен Бог, для этого он
у нас есть. А атеисты могли бы
с иронией или завистью сказать, что для этого и выдумали
Бога те, кто в него верует.
Людям, не верующим в Бога, дарующего прощение, остается жить с бременем вины,
которую не простил тот, кому
нанесена обида. Никто не может взять на себя роль заместителя обиженного человека,
чтобы простить обидчика, а
тот, кто дарует прощение вместо самого пострадавшего, незаконно присваивает себе чужие права. Хотя при испрошении прощения бывают ходатаи и заступники, но не может
быть заместителя. Ибо, прося
прощение, виновный признает, что совершил дурной поступок или преступление, на-

2
Но зачастую речь идет не
только о преступнике, его
жертве и, допустим, о Боге.
Ведь кроме непосредственной
жертвы от преступления нередко страдают также члены
семьи и друзья. Травма, нанесенная родителям, переносится на детей и даже на внуков.
Наряду с причастностью к
судьбе жертвы существует и
причастность к судьбе преступника. Тот, кто не совершал преступления сам, не подстрекал к нему и не являлся сообщником, мог знать об этом
преступлении, быть его свидетелем или закрыть на него глаза, мог не помешать свершению злодеяния или не помочь
пострадавшему. Причастным
к вине становится и тот, кто,
доподлинно зная о совершенном, но не прощенном или даже не осужденном злодеянии,
не отказывает преступнику в
своей солидарности. Это следует из древнего правового
принципа, согласно которому,
если член одного племени
убил человека из другого племени, то племя убийцы должно его отторгнуть, ибо в противном случае вина ложится
на все племя. Это является рациональной
первоосновой
представления о коллективной вине. По этому представ-

лению, коллектив считался виновным не потому, что связан
с преступником узами крови,
национальной или религиозной общности, а потому, что
выразил к отдельному, конкретному человеку вполне определенное, конкретное отношение, то есть не отказал ему
в своей солидарности, не
предъявил к нему претензий и
не привлек к ответственности
за содеянное.
Подобно причастности к
судьбе жертвы, причастность
к вине преступника может сохраняться на протяжении нескольких поколений. Перед
детьми и даже внуками преступника встает выбор — отказать ли ему в солидарности
или же поддержать его, но тем
самым сделаться причастным
к его вине. Лишь правнуки и
уж тем более праправнуки не
сталкиваются с преступником
как с живым человеком, здесь
дело происходит вне житейской реальности и сводится к
абстрагированной поддержке
или отвержению, героизации
или проклятию в том виде, в
каком они могут быть проявлены по отношению к любому
историческому персонажу. Реальный выбор очень труден.
Детям нелегко отвергнуть собственных родителей, внукам —
собственных бабушек и дедушек. Многие попросту не в силах сделать это, тогда их причастность к вине предшествующего поколения как бы
приобретает характер судьбы,
да и само представление о коллективной вине несет на себе
отпечаток чегото такого, что
предназначено судьбой.
Если от преступления страдает не только данный чело-

[215]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Прощение и примирение

нес пострадавшему урон, а потому берет на себя вину за содеянное и признает за пострадавшим право даровать прощение или же отказать в этом,
снять вину с раскаявшегося
или оставить на нем ее бремя.
Никто не вправе сделать это
вместо самого пострадавшего.

[ 216]
ИЛ 8/2018

век, но и его жена, дети или
родители, то хотя они не вправе простить злодеяние по отношению к непосредственной
жертве, но за страдания, причиненные этим людям, преступник может просить у них
прощение, а они могут даровать ему свое прощение или
же отказать в этом. Если последующее поколение причастно к вине преступника или к
судьбе его жертвы, то травма
детей пострадавшего оказывается взаимосвязанной с бременем вины, которая ложится на
детей преступника. Дети, причастные к судьбе жертв из поколения их родителей, и дети,
причастные к вине преступника из поколения своих родителей, принадлежат к одному и
тому же поколению и объединены связью с одним и тем же
деянием, однако дети преступника не вправе испросить прощения, а дети жертвы не вправе даровать его. Они не являются преступником и жертвой
по отношению друг к другу.

Статьи, эссе

3
Если однажды молодой немец,
внук служившего в концлагере
охранникаэсэсовца, осознает,
что натворил в прошлом его
любимый дед и решит своей
работой в кибуце совершить
символический обет искупления, он не может рассчитывать там на прощение от молодого еврея, внука одного из погибших в концлагере. Молодой немец любит своего деда и
не порвал с ним, однако эта
любовь не является тем страданием, которое молодой немец причинил своему еврейскому сверстнику и за которое

он должен просить у него прощение. Соответственно, и молодой еврей, которого травмировала судьба деда, погибшего в концлагере, не может
ни обвинить молодого немца в
своей травме, ни простить
его. Но взаимосвязь между
причастностью к судьбе преступника и к судьбе жертвы делает понятным то обстоятельство, что молодой немец и молодой еврей чувствуют эту совместную сопричастность как
два человека, которым есть о
чем объясниться, чтобы нормализовать свои взаимоотношения.
В третьем или четвертом
поколении чувство причастности исчезает, тогда исчезает и напряженность во взаимоотношениях между потомками преступников и их
жертв. Но даже тогда сохраняется ощущение, что следует
просить прощение, особенно
за преступления, связанные с
империалистическим и колониальным угнетением, эксплуатацией, рабством и уничтожением людей. Так Намибия требует, чтобы Германия
просила прощения за ту жестокость, с какой столетие назад немцы подавили восстание гереро. Свое требование
гереро убедительно аргументируют тем, что подавление
восстания надолго и необратимо повлияло на историческую участь племени. Правда,
влияние истории всегда является долговременным и необратимым. Вина немцев, жестоко подавивших восстание,
умерла вместе с ними, как давно умерли их дети и внуки,
причастные к этой вине. Прошение нынешних немцев о

сут за это личную ответственность. Просить прощения за
собственную провинность —
это серьезный поступок, а извинения, принесенные за чужие прегрешения — легковесны.
К тому же прощение — акт
слишком экзистенциальный,
чтобы прошение о нем, требование и принесение извинений и дарование прощения использовались в качестве тактической уловки или стратегического приема при ведении
переговоров или при заключении соглашения о возмещении причиненного вреда.
Право даровать прощение или
отказать в нем принадлежит
исключительно жертве в рамках ее взаимоотношений с
преступником. Того, что не
прощает жертва, не вправе
простить ни близкие, ни потомки, ни друзья и уж тем более политики. Бремя непрощенной вины остается на преступнике и на тех, кто причастен к его вине. Мир полон вины, которая не была и уже никогда не будет прощена — разве что ее простит Бог.

[217]
ИЛ 8/2018

4
Но прощение — не единственный способ отреагировать на
причинение вреда таким способом, чтобы окончательно
исцелить нарывающую рану.
Причинение вреда можно осудить, а можно забыть или
снять его тяжесть за счет примирения. Особая близость между прощением и примирением обнаруживается при рассмотрении тех, кто вправе
простить или осудить, забыть
или примириться.

Бернхард Шлинк. Прощение и примирение

прощении и дарование этого
прощения нынешними гереро превратилось бы в пустой
ритуал, который к тому же не
воздал бы должного уважения
памяти тогдашних гереро. Их
борьба против жестокого немецкого врага, их героическое поражение, их боль и
скорбь являются частью их
идентичности и чувства собственного достоинства. Только им одним принадлежит
право утверждать прощением
или ненавистью свою идентичность и собственное достоинство. Никто другой не
смеет присваивать себе это
право.
Прощение — акт слишком
экзистенциальный, чтобы превращать его в политический
ритуал или удачный повод для
публичной демонстрации политиком своих сочувствий.
Министр внутренних дел, который приносит извинения за
футбольных болельщиков своей страны, устроивших бесчинства в другой стране, кардинал, который просит прощения за своих священников, нанесших вред вверенным им детям, начальник полиции, который приносит извинения за
неоправданную жестокость
своих полицейских в ходе состоявшейся операции — все
они произносят фразы, кажущиеся пустыми. Возможно, начальник полиции не осуществил надлежащего контроля за
подчиненными, кардинал не
придал должного внимания
жалобам детей и родителей, а
министр внутренних дел недооценил проблему хулиганства
футбольных болельщиков. Тогда они, начальник полиции,
кардинал и министр, сами не-

[ 218]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

Простить может только пострадавший, осудить — каждый. Слово “каждый” имеет в
виду и самого пострадавшего,
хотя он бывает порой слишком сильно задет лично и чересчур пристрастен, чтобы
быть справедливым по отношению к преступнику. Осуждение подразумевает, с одной
стороны, предъявление обвинения, когда происходит еще
не само наказание, а только
квалификация деяния и возложение ответственности на
конкретного преступника, и с
другой стороны — определение справедливой меры наказания. Пострадавший не всегда способен определить справедливую меру наказания, но
он несомненно вправе предъявить обвинение.
Забыть может также каждый. Порой нанесенная обида
слишком тяжела, чтобы ее
забыть. Однако постоянно
встречаются случаи, когда
человек, которому нанесли
столь тяжкую обиду, которую
вроде бы стереть из памяти
невозможно, всетаки забывает о ней.
Личная задетость, пристрастность и тяжесть обиды
препятствуют вынесению справедливого приговора или забвению, но это нельзя смешивать с утратой права на осуждение и забвение. Живущему в
стеклянном доме не стоит
швыряться камнями — кто виновен сам, не должен винить
других. Да, в правовом государстве карается и правонарушение по отношению к правонарушителю, а если обвинение обосновано, то оно имеет
силу независимо от того, кто
его выдвинул. В этом смысле

осужденный еще не теряет
права на осуждение. Но он утрачивает доверие. Его право
на осуждение не будет признано, пока он не убедит окружающих, что сознает проблематичность обвинений, прозвучавших из его уст, и не объяснит, почему именно он выдвигает эти обвинения. Преступнику, который утверждает, будто забыл о свершенном
им злодеянии, также нет веры, и здесь не помогут никакие ссылки на провалы памяти и никакие объяснения. Реакцией на подобные объяснения станут возмущение и непонимание: как он посмел забыть то, что совершил? Забытое преступление не снимает с
преступника бремя вины, как
это делает прощение, но самому преступнику, забывшему
свое деяние, становится легче, а он не смеет сам облегчать
собственную участь. Забвение
и осуждение остаются правом
иных людей, всего общества,
включая сюда и жертв совершенного преступления.
В случае с примирением
круг действующих лиц опятьтаки ограничен. Исторически
так было не всегда; ранее понятие “примирение” соседствовало с понятием “осуждение”, подразумевая возложение ответственности за деяние, а также определение меры ущерба, который надлежало возместить преступнику,
чтобы избежать мести и восстановить правопорядок. По
ходу того, как установление
меры возмещаемого ущерба и
исполнение наказания переходит от членов правового сообщества к государству, примирение начинает восприни-

или какогото дела, создают
причудливые коалиции, совместные предприятия, идут
на сотрудничество перед лицом внешней конкурентной
угрозы, враждовавшие католики и протестанты вместе
устраивают богослужения, а
близкие люди осознают, что
их любовь важнее, нежели
предмет размолвки. Примирение преодолевает разногласия с помощью того, что объединяет.
Для примирения необходимы как минимум двое. Бывает, что двоих поссорившихся
людей мирит третий человек,
а порой в конфликте участвует
множество людей, которые
потом мирятся сами или через
посредника. Ктото считает
обиду слишком тяжкой, а потому не желает мириться или
готов к примирению, однако
при условии, что этому будет
предшествовать осуждение
или прощение. Но если уж два
человека изъявляют готовность к примирению, то нет
оснований отказывать им в такой способности и в таком
праве. Зато когда примирительный ритуал совершают
политики, делая вид, будто
своими объятиями они восстанавливают нормальные отношения не только между собой
лично, но и между своими народами или противоборствующими сторонами, то насчет
подобных претензий приходится заметить, что настоящее примирение может состояться лишь между участниками конфликта, испортившими
свои взаимоотношения. В акте
примирения заместительство
так же неосуществимо, как и в
акте прощения.

[219]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Прощение и примирение

маться как улаживание спора
между конфликтующими людьми без применения карательных или штрафных санкций.
Когда после окончания апартеида в ЮАР была создана
“Комиссия правды и примирения” (“Truth and Reconciliation”), то она намеревалась не
осудить и наказать виновных,
не посадить их за решетку и
оградить от них общество, а
нормализовать отношения между преступниками и их жертвами с помощью институционализированного диалога при
участии посредника, чтобы
эти люди сумели ужиться друг
с другом.
В примирение могут быть
вовлечены не только преступники и жертвы, но также дети
и внуки, причастные к вине
преступника и судьбе жертвы,
или враги, которые считают
преступной другую сторону
конфликта, а себя — жертвой,
даже товарищи или люди, которые любят друг друга, но
случайно нанесли обиду или
разошлись в чемто — все те,
чьи взаимоотношения пострадали. В отличие от прощения
примирение не снимает вины
с провинившегося. Эту вину
лишь несколько облегчают,
чтобы она не мешала впредь
мирному сосуществованию.
Примирение означает, по
крайней мере, признание взаимного равенства и понимания того, что этого равенства
может и должно быть достаточно для мира. Иногда участники примирения стремятся
к более широкой основе для
совместной мирной жизни.
Тогда конфликтующие стороны, памятуя об общей ответственности за судьбу страны

5

[ 220]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

Когда уповают на truth and
reconciliation, на правду и примирение, то правда является
предпосылкой для примирения. В южноафриканской “Комиссии правды и примирения” преступник должен искренне признать перед пострадавшим свое деяние, ибо
в противном случае он лишается права на амнистию —
впрочем, подобная угроза осуществляется столь же редко,
как и обещанное возмещение
вреда пострадавшему. Если же
участников процесса вообще
удается побудить к примирению, то происходит это не
только благодаря правде. Это
удается лишь тогда, когда преступник готов явиться на процесс, способен предстать перед жертвами, выслушать их и
ответить на вопросы, выдержать напор чужих эмоций, не
скрывая эмоций собственных.
Чтобы признать преступника
равным себе, пострадавший
должен понять его, даже если
такое понимание возможно
лишь с сокрушенным покачиванием головы, как и само
признание равенства, а затем
примирение. Предпосылкой
примирения служит правда,
которая должна стать понятной, то есть для примирения
необходимо понимание.
В случае с прощением или
осуждением дело обстоит иначе, и, разумеется, нет прямой
взаимосвязи между забвением
и пониманием. Дарующий прощение волен понимать или не
понимать; он вовсе не обязан
понимать обидчика, так как,
возможно, хочет больше достичь мира не с ним, а с самим

собой, изжить обиду, не желая
вникать в побудительные мотивы другого человека и понимать их. При осуждении также
можно обойтись без понимания; в прежние времена правосудию для вынесения приговора было достаточно установить факт, что обвиняемый
совершил данное преступление, сегодня для противоправного деяния дополнительно выявляется вменяемость, умышленность или неосторожность.
Нельзя сказать, что понимание вовсе не имеет отношения к осуждению или прощению. Понимание смущает, при
осуждении склоняет к прощению. Нынешний справедливый приговор трудно представить себе без усилий объяснить поведение преступника,
его психологию, жизненные
обстоятельства и побудительные мотивы. Поскольку объяснение устанавливает обстоятельства и причины деяния, в
которых преступник был не
волен, то чем глубже мы вникаем в них, тем труднее нам
вменить преступнику в вину
совершенный им поступок как
изъявление его свободной воли. Именно это подразумевается афоризмом tout comprendre
1
c’est tout pardonner , который
имеет даже еще более широкий смысл. Ведь понимание
означает нечто большее, чем
поиск и нахождение причин.
Оно подразумевает проникновение в другого человека, способность мыслить и чувствовать, как этот человек, видеть

1. Все понять — значит все простить (франц.). (Прим. перев.)

пониманием” высказываются
три веских критических аргумента: вопервых, понимание
носит довольно произвольный характер, поскольку разные люди поразному вникают
в мысли и чувства других людей. Вовторых, понимание
иллюзорно, поскольку мы считаем себя способными вообразить мысли и чувства других
людей, приписываем другим
собственную рациональность,
хотя чужие мысли и чувства
могут быть совершенно иные,
чем наши, а чужая логика может радикально отличаться от
нашей. Втретьих, понимание
проблематично, ибо, вникая в
другого человека, мы как бы
принимаем чужую комбинацию эмпирики и нормативности, а следовательно, утрачиваем собственные надежные
ориентиры среди эмпирики и
нормативности.
Гносеологическая критика
предлагает заменить понимание другого человека попыткой объяснить его поведение
не в качестве уникального и совершенно особого случая, а
как объект прикладного использования детерминистских
или статистических гипотез и
теорий, то есть взгляда не изнутри, а извне, не эмфатического, а дистанцированного
подхода, не субъективного, а
объективного рассмотрения.
Гносеологическая критика не
утверждает, что поведение человека целиком описывается
закономерностями, выявленными на эмпирической основе, и не отрицает свободной
воли; она сознает, что с помощью закономерностей, выявленных на эмпирической основе, можно объяснить раз-

[221]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Прощение и примирение

мир его глазами. Как же при
столь глубоком сопереживании осуждать другого и не даровать ему прощение?
Поэтому понимание небезупречно. Недаром приведенный афоризм обычно употребляется с ироническипренебрежительным оттенком или в
качестве предупреждения: при
сочувствии и сопереживании,
необходимых для понимания,
утрачивается дистанция, которая служит предпосылкой для
трезвых оценок и ясных решений; податливость, всепрощенческая необязательность
лишают твердости при вынесении приговора. Воздерживаясь от пренебрежительности и иронии, можно сказать:
кто желает хорошо понять
преступника, совершившего
злодеяние, попадает в сложную ситуацию. Особенно трудно детям и внукам преступника: они знают, что их родители или дедушки и бабушки заслуживают осуждения, но в то
же время слишком любят их,
слишком близки с ними, а потому не могут не понять, а поняв, не могут не смягчиться.
Им нелегко сделать правильный выбор между желанием
понять и необходимостью осудить. Дело выглядит так, будто
понимание как бы замутняет
чистоту прощения и осуждения, отчего возникает вопрос:
не дискредитируется тем самым существенная предпосылка для примирения?
Сомнения относительно
понимания можно уточнить с
точки зрения гносеологии. В
известной статье Теодора Абеля под опятьтаки ироническиснисходительным названием “Операция, именуемая

[ 222]
ИЛ 8/2018

личные поступки, однако далеко не все, а потому не претендует на метафизическое отрицание свободной воли или на
ее утверждение. Объяснение
напрямую не связано с осуждением, прощением или примирением; объяснение не вмешивается в нашу попытку нормативно освоить окружающую
действительность. Следует ли
из этого, что необходимо полностью принять критические
аргументы, которые сформулированы в статье “Операция,
именуемая пониманием”, и ограничить понимание лишь
объяснением, не позволяя дезориентировать себя этим объяснением при осуждении и не
давая склонить себя к всепрощению?

Статьи, эссе

6
Но слабость понимания оборачивается его силой. Воображая мысли и чувства другого
человека, пусть даже они совершенно отличаются от наших, и приписывая другому
человеку нашу логику поведения, хотя она может функционировать совершенно иначе,
мы устанавливаем равенство.
Мы создаем социум — ведь подобно тому, как социально
опосредованными являются
наша логика действий, наш образ мыслей и наши чувства, такую же социальную опосредованность логики действий, образа мыслей и чувств мы предполагаем и у другого человека.
Благодаря пониманию, мы видим друг в друге членов общества, то есть воображаем друг
в друге присутствие социума.
Точно также мы создаем
социум, когда вслед за другим

человеком обращаемся к его
индивидуальной комбинации
эмпирики и нормативности.
Мы предполагаем у него наличие собственных ожиданий
(эспектаций) относительно того, как устроен мир и каким
ему надлежит быть, а также готовность внести коррективы в
эти представления, если мир
все же устроен иначе; но мы
предполагаем и готовность
другого человека настаивать
на соблюдении норм или на
восстановлении их действия,
если нормы оказались нарушены. Мы предполагаем в другом
человеке пусть не тождественные, но хотя бы похожие, даже
пусть не похожие, но хотя бы
объяснимые ожидания; мы
предполагаем у него наличие
обоих видов ожиданий, на основе которых с ним можно вести диалог. Вступив в диалог,
мы согласны признать за ним
право на смену местожительства и профессии, интересов и
привычек, но не согласны признать за ним право на расторжение общественного договора, который связывает нас
друг с другом, предоставляя каждому взаимные права и обязанности. Общество, где с нами может случиться что угодно
и где ни в чем нет надежной
опоры, было бы таким, каким
его охарактеризовал Гоббс:
война всех против всех.
То, что заставляет считать
понимание проблематичным
с научногносеологической
точки зрения, придает ему
ценность с точки зрения человеческих взаимоотношений.
Понимание видит в другом человеке равного нам, позволяя
осознать, почувствовать и разделить вместе с ним логику его

7
Но основа способна рухнуть,
тогда примирение не состоится. Если прощение и осуждение исцеляет последствия
преступного деяния раз и навсегда, а забвение улаживает
эти последствия с оговоркой,
что забытое может вспомниться вновь, то примирение излечивает прошлое лишь настолько полно и на столь долгий
срок, пока между участниками примирения сохраняется
взаимопонимание и признается равенство. Если труд взаимопонимания оказывается им
не под силу, если продолжает
жить старая обида или под
воздействием какойлибо случайности воскресает вновь,
хороня взаимопонимание, и
если отпадают внешние причины, заставлявшие признавать другого человека равным
себе, то достигнутое ранее
примирение между народами,
сообществами или отдельными людьми утрачивает свою
силу.

Такова проблема примирения, которое, основываясь на
правде и понимании, отказывается от целительной силы
осуждения и прощения. Работа южноафриканских комиссий “Truth and Reconciliation”
нередко оценивается скептически, ибо она не сопровождается ни осуждением преступников, которые упорствуют в
отрицании своей вины, ни
возмещением вреда, который
был нанесен жертвам преступлений. Хотя возмещение вреда не улаживает конфликт
окончательно, как это делает
прощение, однако возмещение вреда содержит в себе
прошение о прощении и облегчает дарование такового,
что способствует окончательному улаживанию конфликта.
Возможно, чтобы поддержать
примирение и стабилизировать его за счет окончательной силы осуждения, само осуждение не должно носить
формальный характер уголовного процесса в зале судебных
заседаний. Но без идентификации преступного деяния и
личности преступника, без установления вины и определения соразмерной санкции, без
того, чтобы все это произошло публично, при участии авторитетной инстанции, невозможно окончательно уладить
конфликт путем осуждения.
Если осуждение преступления
и возмещение вреда не состоялось, то делу еще способно помочь забвение; примирение
же означает такое улаживание
имевших место конфликтов,
которое позволяет как помнить о них, так и предать забвению. Однако забвение — ненадежный помощник.

[223]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. Прощение и примирение

поведения, сочетание эмпирических и нормативных ожиданий, его мысли и эмоции. Тем
самым мы расширяем пределы узкофактологического знания о другом человеке. Мы
приравниваем другого человека к себе, а себя к нему; понимая, мы создаем социум.
Понимание делает нас более осторожными при осуждении, более терпимыми и
склонными к прощению, а это
уже шаг к примирению. Понимание закладывает основу для
примирения, делая упор — вопреки всему, что разделяет, —
на объединяющее начало.

[ 224]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

Возмещение вреда зачастую сопровождается определенным ритуалом, а осуждение всегда имеет ритуальную
форму. Примирению также
ведомы иконы и ритуалы; видимо, примирение нуждается
в них. Когда национальный
оркестр играет в другой стране, когда экспонаты отечественного музея выставляются
за границей, когда осуществляются программы международного партнерства и обмена, то все это делается ради
развития взаимопонимания, а
также для того, чтобы придать
примирению зримость и устойчивость ритуала. Политики обнимаются или пожимают
друг другу руки перед памятником или на мемориальном
кладбище, пытаясь в наглядной форме воплотить идею
примирения; иногда подобный жест получается весьма
впечатляющим, как это было с
коленопреклонением Вилли
Брандта в Варшаве, которое
стало иконическим знаком
примирения.
Прощение, осуждение, забвение и примирение: среди
способов поправить отношения, испорченные обидой или
нанесенным вредом, примирение является наиболее трудным способом, обусловленным множеством предпосылок. Поэтому зачастую примирения достичь не удается. Но
немецкий опыт свидетельствует о том, что, когда к примирению стремятся всерьез, у него
появляются большие шансы
на успех. Сейчас невозможно
себе представить возобновление прежней вражды между
Францией и Германией, как
невозможно себе представить

и возврат прежней вражды между Германией и Польшей, хотя в данном случае усилия по
примирению были менее интенсивными, а поэтому и достигнутые успехи менее очевидны. В отношениях между
немцами и евреями многое говорит о том, что уже через несколько поколений они, возможно, сохранят особый интерес друг к другу, однако их
контакты уже не будут чрезмерно обременены прошлым.
Из социологических опросов
и исследований явствует, что
разрыв между Западной и Восточной Германией остается
глубоким или даже усиливается. Но ведь серьезной попытки примирения тут и не было.
Понастоящему такой проблемой не занимались; вероятно,
казалось, будто под крышей
общих институций размолвки
уладятся сами собой. Но само
собой приходит только забвение, у него своя динамика и
свои закономерности. Сама
собой отпадает надобность в
прощении и осуждении, если
преступника нет в живых.
Примирение же само собой не
наступает.

На границе права
I
18 июня 2004 бундестаг принял закон о безопасности воздушного сообщения. Извлекая
урок из событий 11 сентября
2001 года, этот закон дает бундесверу право сбивать пассажирский самолет, если существует опасность, что он захвачен террористами, которые

сажиров или заложников, а на
другой — сравнительно большее количество жизней тех,
кому угрожает террористическая атака, остается единственный выход: уничтожить автобус с детьми или пассажирский поезд, расстрелять заложников до подхода террористов к намеченной цели.
Схожие сценарии и та же
логика используются в качестве аргументов, когда ведется
дискуссия о допустимости пыток. Если существует подозрение, что террорист заложил
бомбу, которая угрожает сотням или тысячам людей, и если этот террорист захвачен,
но не говорит, где находится
заряд и как его обезвредить,
то допустимо, чтобы от пытки
пострадало достоинство одного человека ради сохранения
человеческого достоинства и
спасения жизни многих людей.
Закон о безопасности воздушного сообщения призван
предотвращать угрозы. Пассажиры самолета, который решено сбить, не обязательно
обречены на верную смерть.
Откуда знать бундесверу, сумеют ли пассажиры предотвратить террористический акт
или нет и какими могут быть
реальные последствия теракта, надежно ли он спланирован и достигнет ли вообще
своей цели? Согласно закону,
бундесвер “руководствуется
наличными обстоятельствами”, то есть лишь подозрениями, предположениями, некими исходными данными, не
более того. В случае с угоном
автобуса, захватом поезда или
заложников дело обстоит точно так же. Когда настаивают

[225]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. На границе права

намереваются нацелить его,
скажем, на небоскреб, химический завод или атомную электростанцию. Федеральный
президент долго проводил
юридическую экспертизу, медлил с подписанием и обнародованием закона. Но 12 января 2005 года он все же сделал
это, хотя и высказав немалые
сомнения.
Логика закона ясна: ради
спасения большего количества жизней можно пожертвовать их меньшим количеством. При этом в жертву приносятся не только жизни пассажиров, сами люди делаются
“всего лишь средством” для
осуществления операции по
уничтожению захваченного
самолета и по спасению наземных объектов, то есть — согласно традиционной и общепринятой трактовке Статьи 1
Основного закона ФРГ — пассажиров лишают человеческого достоинства.
Разумеется, та же самая логика оправдывает не только
уничтожение пассажирских
авиалайнеров. Автобус с детьми, который террористы начинили взрывчаткой, чтобы
направить его на заполненную
людьми церковь; пассажирский поезд, несущийся со
смертоносным зарядом к подземному вокзалу, над которым
высятся небоскребы с сотнями офисов или жилых квартир; заложники, которые используются террористами в
качестве живого щита, чтобы
под его прикрытием устроить
взрыв, — во всех этих случаях,
когда на одной чаше весов находятся жизни и человеческое
достоинство, относительно
малое количество детей, пас-

[ 226]
ИЛ 8/2018

на допустимости пыток, то
ссылаются на необходимость
предотвратить возникшую угрозу. Дескать, когда наличествует угроза для жизни людей и
некто знает, но не говорит,
как их спасти, то полиция
должна иметь право на применение пыток.
Конечно, выражается надежда, что пытке подвергнется
лишь тот, кто действительно
несет опасность для жизней
многих людей и чьи показания
дадут возможность предотвратить угрозу. Однако и сделанные признательные показания
ненадежны. Даже располагая
ими, полиция вынуждена исходить из предположений, подозрений, собранных исходных
данных. Полную уверенность
можно обрести лишь задним
числом. Логика закона о безопасности воздушного сообщения, согласно которой допустимо сбивать пассажирские самолеты, уничтожать автобусы,
поезда и заложников и, наконец, применять пытки, сводится к следующему: в надежде
спасти большее количество
жизней можно пожертвовать
человеческим достоинством и
жизнями меньшего количества людей.

Статьи, эссе

II
Эта логика нова. Основной закон Германии следует другой
логике, которая запрещает
любое посягательство на человеческое достоинство, не говоря уж об отказе от его защиты, и не позволяет жертвовать
одной жизнью ради другой.
Федеральный конституционный суд так сформулировал
прежнюю логику: нельзя отка-

зываться от защиты человеческой жизни, оправдывая это
благой целью сохранения жизни других людей. Каждая человеческая жизнь самоценна и
поэтому не подлежит какому
бы то ни было таксированию,
сравнению, тем более в исчисляемом виде.
Новая логика приводит к
радикальному разрыву с вышеуказанной обязанностью защищать жизнь и достоинство
человека, что служило фундаментом Основного закона Германии. Нельзя жертвовать одной жизнью ради другой — с
XIX века этот запрет считается непреложным для той отрасли права, которая регламентирует предотвращение
грозящей опасности. Правда,
для предотвращения возникшей опасности можно прибегать к определенному принуждению по отношению к лицу,
которое не несет непосредственной ответственности за
возникновение угрозы. Например, полиция вправе реквизировать частный квадроцикл, чтобы спустить роженицу по заснеженной горной дороге в больницу или потребовать от проводникаальпиниста, чтобы тот отправился на
поиски и вывел к приюту заплутавшую в тумане группу туристов.
Но использование принуждения или насилия по отношению к лицу, которое не несет
прямой ответственности за
возникновение угрозы, допустимо лишь в той мере, пока
это не сопряжено с повышенной опасностью для него самого. Убить можно лишь того,
кто непосредственно повинен
в возникновении грозящей

дившейся жизни. Федеральный конституционный суд Германии пока еще не обращался
к данной проблеме. Но защитники человеческих эмбрионов
руководствуются той же логикой, которая обусловила решение Федерального конституционного суда по вопросу об искусственном прерывании беременности: нельзя жертвовать
одной жизнью ради сохранения другой, даже если речь
идет о спасении численно
большего количества жизней.
Бундестаг отнесся с большой серьезностью к дебатам
по закону о защите человеческого эмбриона, в результате
чего было принципиально отвергнуто принесение в жертву
одной жизни ради спасения
другой и подтверждено принципиальное право человека на
жизнь и достоинство. Средства массовой информации назвали эти дебаты звездным часом немецкого парламентаризма.

[227]
ИЛ 8/2018

III
Дебаты по закону о безопасности воздушного сообщения не
стали звездным часом бундестага. По сравнению с обсуждавшимися вопросами полномочий бундесвера, которые возникли в законе о безопасности
воздушного сообщения, что
при внимательном рассмотрении сделало этот закон антиконституционным, материальноправовые проблемы защиты
жизни и человеческого достоинства оказались отодвинутыми на второй план. ХДС и ХСС
попытались разрешить проблему расширения полномочий
бундесвера, предложив внести

Бернхард Шлинк. На границе права

опасности, если это требуется
для предотвращения таковой.
Смертельный выстрел в террориста или в преступника, захватившего заложников и готового убить их, оправдан; но
нельзя открывать огонь по
жертвам террориста или заложникам.
Федеральный конституционный суд сформулировал запрет на принесение в жертву
одной жизни ради спасения
другой отнюдь не в связи с законодательством, регулирующим предотвращение грозящей опасности. До дискуссии
о допустимости пыток и до
принятия закона о безопасности воздушного сообщения
данный запрет вообще не ставился под сомнение. Он был
сформулирован Федеральным
конституционным судом применительно к проблеме защиты “жизни до рождения”. В
докладе, подготовленном для
суда, говорилось, что если искусственное прерывание беременности останется под запретом, то это, возможно, спасет
ту или иную зачатую жизнь,
однако аборт, совершаемый
подпольным эскулапом, ставит под угрозу жизнь самой
женщины, а согласно статистике количество женщин,
подвергающихся подобному
риску, гораздо выше, чем количество спасенных младенцев.
Современная дискуссия об
исследовании стволовых клеток и человеческих эмбрионов
также противопоставляет, с одной стороны, надежду получить в будущем методы для излечения смертельных воспоминаний, а с другой стороны —
требования защиты для заро-

[ 228]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2018

поправки в Основной закон
ФРГ. Если бы социалдемократы и “зеленые” согласились на
изменения Основного закона,
им пришлось бы пойти на компромисс, который заметно увеличил бы полномочия бундесвера, пусть и не в той мере, как
этого хотели ХДС и ХСС. Чтобы избежать подобного развития событий, социалдемократы постарались преуменьшить
значение компетентностных
проблем в законе о безопасности воздушного сообщения.
“Зеленые” поддержали их, причем, испытывая явные угрызения совести, выдвинули нелепый довод, будто закон о безопасности воздушного сообщения вовсе не дает бундесверу
полномочий сбивать гражданские авиалайнеры, а лишь регламентирует такое положение
вещей, при котором если бундесверу придется сбивать пассажирский самолет, то соответствующее решение должен
принимать министр обороны.
Либеральные демократы хотя
и подняли вопрос о защите
жизни и достоинства, однако
передали его в парламентский
комитет для заслушивания экспертов, которых предстояло
отобрать, чтобы устроить, по
крайней мере, беглое рассмотрение предмета.
Вместе с тем начало, положенное законом о безопасности воздушного сообщения, который позволяет жертвовать
одной жизнью ради спасения
другой и пренебрегает защитой права на жизнь и человеческое достоинство, имеет далеко идущие последствия. Путь,
на который встает закон о безопасности воздушного сообщения, заставляет поновому и со-

вершенно иначе осмыслить допустимость пыток или проблему исследования стволовых
клеток и эмбрионов. Разве бундестаг не сознавал, что фундаментальное право на жизнь и
достоинство неделимо и что,
поставив его во главу угла в законе о защите эмбрионов, нельзя пренебрегать им в законе о
безопасности воздушного сообщения? Или же бундестаг не
проявил тут должного интереса? Да и Национальный совет
по этике остался безучастным.
Да, совет был создан в качестве
форума для обсуждения этических проблем, связанных с науками о жизни, так что при редукционистском подходе можно считать предметом его деятельности лишь стволовые
клетки и эмбрионы. Но ведь
Национальный совет по этике
сам определяет круг своих задач, он не обязан придерживаться подобных ограничений
и должен понимать, какое значение для защиты стволовых
клеток и эмбрионов имеет законодательно закрепленная возможность приносить в жертву
одну жизнь ради спасения другой. Разве может Национальный совет по этике решать проблему банка биоматериалов
или проблему новых биотехнологий, если будет подорван этический консенсус, который служит фундаментом его собственно деятельности?!

IV
И бундестаг, который не стал
утруждать себя углубленным обсуждением закона о безопасности воздушного сообщения, и
Национальный совет по этике,
который вообще оставил без

стами четвертого самолета, узнав по мобильным телефонам о
том, что произошло с другими
тремя авиалайнерами, сами распорядились своей судьбой: они
решили бороться и, хотя не сумели спасти собственные жизни, воспрепятствовали исполнению террористического плана. Дело Дашнера также не свидетельствует в пользу допустимости и легализации пыток. Угроза применить пытки не стала
ultimo ratio; полицейские, которые допрашивали Гэфгена, осуществившего похищение ребенка, видели иные способы добиться признательных показаний, однако Дашнер, распорядившись пригрозить пытками,
перестал считаться с другими
возможностями.
Логика, согласно которой
в жертву приносится чьято
жизнь ради сохранения других жизней — это логика войны. В сражении можно отдать
слабый центр, чтобы добиться
победы ударами сильных
флангов; проводя военную
кампанию, можно проиграть
битву, чтобы выиграть более
важную, — это и есть принесение в жертву одних жизней ради спасения других. Поборники новой конституционной
логики, которые кладут на одну чашу весов жизни пассажиров захваченного самолета, а
на другую — жизни потенциальных жертв террористической атаки на земле или сопоставляют, с одной стороны,
достоинство человека, подвергнутого пыткам, а с другой
стороны — человеческое достоинство тех, кому угрожает
опасность, любят впадать в воинственный тон: государство
и его граждане в опасности,

[229]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. На границе права

внимания данный закон, отнюдь не одиноки. Юридическая наука, занимающаяся конституционным правом, также
не слишком озадачилась проблемами закона о безопасности
воздушного сообщения; к тому
же она, как и отрасль юридической науки об уголовном праве,
обращаясь с учетом новых вызовов и угроз к вопросу о допустимости пыток, обнаруживает
поразительную готовность релятивировать право на жизнь
и человеческое достоинство
ссылками на необходимость
взвешивать обстоятельства и
на возможность жертвовать одним человеком ради спасения
других. Однако пытки несовместимы с неприкосновенностью
человеческого достоинства, а
посему подлежат запрету — таким покуда остается, как говорят юристы, преобладающее
мнение на этот счет. Но, как показали прошлогодние события,
существует довольно значительное и возрастающее меньшинство, которое полагает,
что запрет на пытки не должен
абсолютизироваться и из него
мыслимы исключения. Консенсус относительно того, что недопустимо жертвовать жизнью
и достоинством человека ради
сохранения жизни и достоинства других людей, распадается
не только в политике, но и в
правоведении, не говоря уж о
средствах массовой информации.
И все это изза трагедии 11
сентября 2001 года? Изза дела
Дашнера? Изза необходимости
извлечь из них надлежащий
урок? Но ведь на самом деле
трагедия 11 сентября 2001 года
учит нас совсем иному. Пассажиры захваченного террори-

[ 230]
ИЛ 8/2018

необходимо решительно действовать, принимать радикальные меры, сражаться, пора допустить мысль о том, что
раньше казалось циничным.
Откуда берется этот тон?
Может, все еще мирная, все
еще заботливо оберегаемая повседневность немецкой жизни
кажется слишком мелкой и легковесной в том мире, где по
окончании “холодной войны”
происходит столкновение цивилизаций, буйствует фундаментализм, царит глобальный
террор, полыхают восстания,
вооруженные конфликты и
войны, в мире, который до сих
пор настроен весьма воинственно? Или в различных обществах есть потребность положительного отношения к воинственности, в чем нам, немцам,
слишком долго приходилось
себе отказывать? А, может, среди юристов существует желание отвлечься от скучной обыденной нормальности, чтобы
хоть изредка взбодрить себя
чрезвычайностью? Во всяком
случае у поборников новой логики ощущается радостное возбуждение от возможности наконецто снова предаться веским и масштабным умопостроениям.

Статьи, эссе

V
Ну а если пассажирский авиалайнер действительно устремился на небоскреб и истребитель успевает сбить его? Если
действительно задержан преступник, чьи признательные
показания остаются последней надеждой найти и обезвредить заложенную бомбу?
В ходе дебатов, которые
велись в бундестаге по закону у

безопасности воздушного сообщения, вновь и вновь слышался аргумент, что, мол,
нельзя перекладывать ответственность на пилота истребителя; дескать, бундестаг должен взять эту ответственность
на себя и делегировать соответствующие полномочия министру обороны. Но подобный аргумент не убеждает. Ответственность неизбежно останется лежать на том, от кого
непосредственно зависит исход дела. Ответственность лежит на пилоте истребителя, и
никто не может снять с него
это бремя. Если пилот истребителя считает, что пассажирский авиалайнер неминуемо
врежется в небоскреб, то ему
не поможет отсутствие приказа министра обороны сбить самолет, а если пилот, наоборот, уверен, что авиалайнер
не врежется в небоскреб, то
ему не поможет отданный
приказ сбить самолет. Жизни
убитых им невинных людей
будут мучить его, отдал ли ему
приказ министр обороны или
нет. Да и совесть полицейского, который подверг человека
пыткам, не испытает облегчения от того, что пытки разрешены законом и осуществлялись по приказу начальника,
равно как законодательный запрет пыток не освободит полицейского от угрызений совести, если он будет сознавать, что его отказ от пыток не
сохранил жизни людей, которые, вероятно, он сумел бы
спасти, прибегнув к пыткам.
Кто полагает, что благодаря
закону и приказу удастся избежать внутреннего конфликта,
необходимости принимать
собственное решение и угры-

вание. Но понимание еще не
дает основания для сдвига границы права туда, где жизнь и
достоинство подлежат исчислению, сравнению и взвешиванию, где действует расчет
при принесении жертв, где
происходит отказ от фундаментальных принципов, на которых Германия строила свой
Основной закон и на которых
он зиждется теперь.
Возможно, за принятием
закона о безопасности воздушного сообщения и за требованием отменить запрет на пытки даже стоит мечта о том, что
весь мир можно настолько охватить правовыми нормами,
что граница права вообще перестанет существовать. Но ее
нельзя ликвидировать совсем,
можно только отодвинуть.
Пусть теперь действующим законом о безопасности воздушного сообщения от конфликта
с правом освобождается тот
пилот, которого мысль о потенциальных жертвах террористического акта понудит
сбить пассажирский самолет,
зато теперь конфликт с правом возникнет у того пилота,
которого мысль о пассажирах
удержит от уничтожения самолета. Точно так же будет обстоять дело, если отменят запрет на пытки: границу права
переступит не тот полицейский, который уверен в необходимости пыток, а тот, кто
усомнится в ее правомерности. Так что же мы выигрываем от подобных сдвигов?
Не удастся полностью избежать ситуации, когда требования права вступают в конфликт с велениями сердца, веры или совести. Общество не
может отказаться от необходи-

[231]
ИЛ 8/2018

Бернхард Шлинк. На границе права

зений совести, тот ценит человека слишком низко.
Зато закон ценится им излишне высоко. Но ведь закон
не всегда способен отобразить
то, что является морально верным, и уж тем более закон не
способен сделать это тогда, когда морально верное — проблематично. Хорошие законы
уменьшают конфликт между законом и моралью, но не исключают его. Законодательство охватывает все больше сфер и аспектов нашей жизни правовыми нормами, однако у закона и
права есть свои границы. На
этой границе человеческие поступки хотя и регламентированы законом, однако они могут
вступить в противоречие с требованиями права. На этой границе бывает так, что право нарушается изза крайней необходимости или по велению
любви, по мотивам религиозной веры, нравственных убеждений или во имя великого дела. В таком случае правонарушение бывает порой встречено с пониманием, даже вызывает симпатию, а то и моральное
уважение. Судья может смягчить наказание, а Федеральный президент — помиловать.
Но правонарушение остается
правонарушением.
Таковым является уничтожение пассажирского авиалайнера, на которое теперь
бундесверу даются полномочия законом о безопасности
воздушного сообщения, равно
как и посягательство на человеческую жизнь и достоинство или же пытки. Пилот или
полицейский, который решается на это, может встретить
понимание, надеяться на смягчение наказания или помило-

[ 232]
ИЛ 8/2018

мости закрепить в праве нормы совместной жизни и от необходимости добиваться их
исполнения. А человек не может в исключительных случаях отказаться от того, чтобы
подчиниться велениям сердца,
веры или совести больше, чем
нормам установленного права.
Тем самым заложена вероятность конфликта. Право отреклось бы от себя, если бы избавило человека от конфликта, пошло бы на уступки в этом
конфликте. Право должно требовать от человека способно-

сти выстоять в конфликте,
способности принимать собственные решения и нести за
них ответственность. Право
не отказывает человеку в надежде на понимание, на снисхождение и на помилование. Но
оно настаивает на том, что каждое правонарушение должно
повлечь за собой соответствующие санкции. На границе
права возникают конфликты и
разыгрываются трагедии. Они
являются частью нашего человеческого существования, и
мы должны жить с ними.

“Букер”
Редакция журнала “Иностранная литература” поздравляет Джорджа Сондерса с Букеровской премией 2017 года за роман “Линкольн в бардо”. Мы следим за его творчеством с конца 90-х. В 2001 году (№ 7) наш журнал впервые
опубликовал рассказы Сондерса на русском языке. А в январском номере
2014 года вышел рассказ “Десятого декабря” из одноименной книги, которая принесла Сондерсу шумный успех у массового читателя. Надеемся, что
наше сотрудничество продолжится, а за первым романом последуют и другие столь же необычные опыты в самых разных формах и жанрах.

Эту подборку журнал посвящает памяти
Ксении Яковлевны Старосельской —
редактора, готовившего все наши
публикации Сондерса

Джордж Сондерс
Что в действительности
делают писатели, когда они
пишут свои произведения
Перевод с английского Светланы Силаковой

Череда инстинктивных догадок, тысячи мельчайших корректив, сотни черновиков... Как протекает процесс, в результате
которого писатель переносит свой замысел на бумагу?

1
Много лет назад, во время одной нашей поездки в Вашингтон, кузина моей жены указала нам усыпальницу на холме и
упомянула, что в 1862 году, когда Линкольн был президентом, в этой усыпальнице был временно погребен его любимый сын Уилли, а Линкольн, удрученный горем, “несколько
© George Saunders, 2017
© Guardian News & Media Ltd 2018
© Светлана Силакова. Перевод, 2018

[233]
ИЛ 8/2018

[ 234]
ИЛ 8/2018

раз” (как утверждали тогда газеты) приходил туда, чтобы подержать на руках своего мертвого мальчика. И в моем сознании спонтанно возник образ — сочетание мемориала Линкольна1 с Пьетой. Более двадцати лет я носил этот образ в
себе — но и только, опасаясь подступиться к настолько глубокому, как мне казалось, замыслу; а в 2012м году всетаки, сообразив, что время бежит, подумал, не желаю, чтобы на моем
надгробии значилось: “Побоялся взяться за дерзкий литературный проект, который отчаянно хотел осуществить”; попробую чтото сделать исключительно ради эксперимента,
ни к чему себя не обязывая. Из пробы пера получился мой роман “Линкольн в бардо”, и теперь я попал в типичный для писателей переплет — пытаюсь рассказать о своем производственном процессе так, словно и впрямь держу его под
контролем.
Рассуждая об искусстве, мы часто говорим: художник хотел выразить тото, а потом просто, знаете ли... взял да выразил. Попадаемся в ловушку некого софизма, представления,
будто творчество — это когда у тебя есть кристально четкие
намерения, а потом ты уверенно претворяешь их в жизнь.
На самом деле этот процесс, судя по моему опыту, намного таинственнее и болезненнее, сказать по чести.

2

“Букер”

Некто (Стэн) строит у себя в подвале модель железной дороги с целым городом. Стэн гдето раздобывает крохотного бродягу, ставит его около бутафорского костра под пластмассовый железнодорожный мост и вдруг подмечает, что
разместил его не просто так, — его бродяга как будто задумчиво оглядывается на город. Почему он смотрит в том направлении? Может, его взгляд устремлен на тот голубой викторианский домик? Стэн замечает за окном домика пластмассовую
женщину и немного погодя поворачивает ее совсем чутьчуть:
пусть смотрит в окно. А именно в сторону железнодорожного
моста. Хм. Стэн нежданно сочинил историю любви. Эх, почему только они не могут жить вместе? Если б только Маленький Джек вернулся домой. К своей жене. К Линде.
Что сделал в эту минуту Стэн (художник)? Нууу... вначале,
обозревая свое маленькое королевство, подметил, куда на-

1. Мемориал Линкольна — мемориальный комплекс в Вашингтоне, возведенный в честь президента Авраама Линкольна. Автор имеет в виду памятник Линкольну в здании комплекса. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Джералд Стерн (р. 1925) — американский поэт, эссеист, преподаватель.
2. Автор имеет в виду известный афоризм, приписываемый Эйнштейну и
бытующий в разных вариантах. Например: “Невозможно решить проблему
на том же уровне, на котором она возникла. Нужно стать выше этой проблемы, поднявшись на следующий уровень”. Или: “Ты никогда не решишь
проблему, если будешь рассуждать точно так, как те, кто ее создал”.
3. Отсылка к словам датской писательницы Карен Бликсен (1885—1962):
”Каждый день я пишу понемножку, без надежд, без отчаяния“.
4. Итеративный подход — выполнение работ параллельно с непрерывным
анализом полученных результатов и корректировкой предыдущих этапов
работы.

Джордж Сондерс. Что в действительности делают писатели, когда они пишут свои произведения

правлен взгляд его бродяги. И немного погодя решил изменить эту маленькую вселенную, повернув пластмассовую женщину. Собственно, нельзя утверждать, что Стэн решил ее повернуть. Точнее, ему вздумалось это сделать в одну секунду, и
[235]
решение не выражалось словами — разве что внутренний го- ИЛ 8/2018
лос тихонько шепнул: “Да”.
Просто Стэну так больше нравится, а отчего — он сформулировать не в силах, да ему и некогда было формулировать и
даже не хотелось.
Художник работает в сфере, над которой законы строгой
логики не властны. Только знать, что именно ты намерен сделать, а потом воплотить намерение в жизнь — еще не рецепт
настоящего искусства. Художникам эта загвоздка известна.
Дональд Бартельми утверждал: “Писатель — тот, кто, взявшись за свою работу, не знает, что делать”. Джералд Стерн1
изложил это так: “Если ты начнешь сочинять стихотворение
про то, как трахаются две собаки, и действительно сочинишь
стихотворение про то, как трахаются две собаки, — что ж, ты
сочинил стихотворение про то, как трахаются две собаки”.
Эйнштейн, этот неисправимый пижон, перещеголял их обоих: “Ни одна задача, заслуживающая внимания, не найдет решения в той плоскости, в которой была поставлена изначально”2.
Как же сдвинуться с мертвой точки? Мой метод таков: я
воображаю, что у меня на лбу счетчик с шкалой, разделенной
на две части: с одной стороны — буква “п” (положительная
оценка), с другой стороны — “о” (отрицательная оценка). Беру написанное и пытаюсь прочесть отстраненно, словно вижу это в первый раз (“без надежд и без отчаяния”3). Куда указывает стрелка счетчика? Смирись с результатом и не ной. И
редактируй, пока стрелка не сместится в сектор “п”. Монотонно, педантично, итеративно4 отбирай предпочтительные
варианты: свериться со стрелкой — исправить текст, свериться со стрелкой — исправить текст (“вспенить, смыть, повто-

[ 236]

“Букер”

ИЛ 8/2018

рить”), черновик, еще один черновик, еще один черновик
(иногда сотни черновиков). Как медлительно поворачивается круизный лайнер, так и повествование благодаря этим тысячам пошаговых корректив начнет менять курс.
В этой модели художник подобен оптометристу, который
подбирает вам очки, — тоже беспрестанно спрашивает: “А так
лучше? А вот так?”.
Любопытно, что, судя по моему опыту, результатом этого
трудоемкого, несколько педантичного процесса становится
произведение, которое лучше меня — того, каков я в реальной жизни: оно остроумнее и добрее, в нем меньше пустозвонства и больше сострадания, оно отчетливее отличает
добро от зла, в нем одновременно больше мудрости и меньше
занудства.
И до чего же приятно, когда на бумаге не выглядишь неисправимым олухом.
Редактирование вышеописанным методом — один из способов повысить фоновый интеллектуальный уровень своего
текста. И тогда читатель, в свою очередь, почувствует ваше
уважительное отношение. При редактировании текст становится конкретнее, общее воплощается в частном. Текст становится более уравновешенным. Постепенно избавляется от
гипербол, сентиментальности и путаницы. Отучается напускать пропагандистский туман. Фальшь гонят взашей, поверхностные оценки сами вскакивают, изобличенные, пристыженные, и спешат ретироваться.
А все это хоть скольконибудь актуально в наш текущий политический момент?
Уфуф.
Когда я пишу “Боб вел себя посвински”, а затем, почувствовав, что конкретики, пожалуй, маловато, вычеркиваю и
вставляю: “Боб нетерпеливо прикрикнул на официантку”, а
потом, стремясь к еще большей конкретике, спрашиваю себя, что стоит за поведением Боба, и все переписываю: “От нетерпения Боб обругал молодую официантку, чемто похожую
на его покойную жену”... а затем, подумав, добавляю, “по которой он страшно тосковал, особенно сейчас, в канун Рождества”... Я вносил эти коррективы одну за другой не для того,
чтобы наполнить текст состраданием. Просто хотел, чтобы
проза не выглядела вконец беспомощной.
Но сострадания в тексте прибавилось. Из “настоящей свиньи” Боб превратился в “скорбящего вдовца, который настолько обуян скорбью, что невежливо обходится с молодой
особой, с которой обычно был бы вежлив”. Боб стал другим.
Возник он в качестве карикатурного образа, мишени для на-

4
Чем в основном занят художник? Подкручивает так и сяк то,
что уже сделано. Да, иногда мы сидим над чистым листом бумаги, но в основном правим то, что на этом листе уже есть.
Писатель редактирует, живописец наносит одиндругой мазок, режиссер монтирует, музыкант накладывает одну звуковую дорожку на другую. Я пишу: “Джейн вошла в комнату и
присела на голубую кушетку”, перечитываю, морщусь, вычеркиваю “вошла в комнату”, “при” и “голубую” (Зачем указывать, что она вошла в комнату? Зачем “при”, если она просто
“села”? Какая нам разница, голубая кушетка или нет?), и фраза превращается в “Джейн села на кушетку” и вдруг становится лучше (более того, как у Хемингуэя!), хотя... какой смысл в
том, что Джейн садится на кушетку? Нам это действительно
нужно? И вскоре мы приходим к одному слову — попросту
“Джейн”, что, по крайней мере, не выглядит беспомощно и
имеет одно достоинство — краткость.
Но почему я внес эти коррективы? На каких основаниях?
Вот эти основания: если новый вариант окажется лучше в
моих глазах здесь и сейчас, то он будет лучше и в ваших глазах гдето там у вас в будущем, когда вы станете его читать. Когда я здесь у себя дергаю за эту веревочку, вы там у себя бросаетесь вперед.

Джордж Сондерс. Что в действительности делают писатели, когда они пишут свои произведения

шего презрения, но теперь больше похож на “нас с вами в неудачный денек”.
Как я к этому пришел? Взял курс на конкретику. Я уделил
Бобу внимание, и мой текст, чтобы не быть полной туфтой,
[237]
двинулся в сторону конкретики, и в процессе работы я взгля- ИЛ 8/2018
нул на Боба с определенной теплотой (то есть ласковее, подмечая нюансы, не упрощая), а вы, мой дорогой читатель, наблюдая, как потеплел мой взгляд, возможно, обнаружили,
что ваш взгляд тоже чуточку потеплел, и мы вместе (вы да я,
при содействии этого вымышленного ворчуна Боба) напомнили себе, что такое возможно — человеческий взгляд действительно может потеплеть.
Либо мы можем удовольствоваться фразой “Боб вел себя
посвински”, выложить ее в соцсеть и ждать “лайков”, и ждать,
пока сторонники Боба набегут в комменты, а ненавидящие
официанток интернеттролли анонимно скажут свое слово; но
тем временем вот он, бедняга Боб, скорбящий и непонятый, и
вот наша бедная, обруганная официантка, настроение у нее по
не вполне ясным ей причинам поганое, а ее убежденность в иррациональной жестокости мира еще чуточку окрепла.

[ 238]
ИЛ 8/2018

И мысль эта вселяет надежду, так как предполагается, что
у моего и вашего сознания одинаковая структура: все, что
есть в моем внутреннем мире, может обнаружиться и в вашем. Пусть даже “я” — русский граф XIX века, а “вы” — продавец на полставки “Уолмарта” в 2017 году в Бойсе, штат Айдахо, но, прослезившись в конце моего (то есть Льва Толстого)
рассказа “Хозяин и работник”, вы докажете, что между нами
есть чтото общее, то, что можно донести через языковые
барьеры, мили и десятилетия, донести вопреки тому факту,
что одного из нас нет в живых.
И вот еще отчего вы прослезились: вас только что осенило, что Толстой был о вас высокого мнения — полагал, что
его собственные мысли о людском житьебытье окажутся вам
понятны, тронут ваше сердце.
Воображая себе вас, Толстой возлагал на вас большие надежды, и вы его не подвели.
Мы часто считаем, что в художественной литературе
функция эмпатии реализуется через отношение писателя к
его персонажам, но на деле она реализуется и через отношение писателя к читателю. Вы создаете утонченный мир
(“утонченный” в том смысле, что идет тонкая работа с языком и формой, доводятся до совершенства красоты, неописуемые словами, — то, как стыкуются две сцены, как сам себя
усиливает стилистический прием, а глава завершается ровно
когда надо) и гостеприимно приглашаете туда читателей. Читатели просто не могут поверить, что писатель настолько
сильно в них верит, писатель не сомневается, что тонкие нюансы этого мира чтото скажут их сердцам; читатели польщены. А нюансы действительно им много говорят. Итак, в конечном счете этот способ редактирования означает, что ваш
читатель гуманен, догадлив, остроумен, искушен в жизни и
исполнен благих намерений никак не меньше, чем вы, и, чтобы разговаривать с ним по душам, вы должны при редактировании постоянно возлагать на читателя большие надежды.
Вы мысленно, каждую минуту, редактируете своих читателей, чтобы они стали лучше. Твердите себе: “Нет, твои читатели умнее. Не оскорбляй их достоинство этим небрежным
абзацем или непродуманной мыслью”.
И, редактируя своих читателей так, чтобы они стали лучше, вы редактируете и себя — тоже становитесь лучше.

“Букер”

5
Последние двадцать лет я писал таким методом рассказы, будучи убежден, что для романа потребуется совершенно но-

6
Любое произведение искусства вскоре проявляет себя как
система взаимосвязанных проблем. Каждая книга — личность, а у всякой личности (это подтвердит любой человек,
обремененный таковой) достоинства плавно переходят в недостатки. Этот парень очень энергичен — но страшный непоседа. У этой девушки чувствительное сердце — пожалуй, даже
чересчур: она рыдает, если ей подали спагетти вместо верми-

Джордж Сондерс. Что в действительности делают писатели, когда они пишут свои произведения

вый метод (более вдумчивое планирование, более откровенные намерения, гигантские, путаные схемы сюжетов, замысловатые нумерологические системы, стоящие, например, за
буквами в именах персонажей). А оказалось, ничего подобно[239]
го. Мой роман продвигался, повинуясь, по сути, тем же прин- ИЛ 8/2018
ципам, которым всегда повиновались мои рассказы: коекак
добраться до письменного стола, перечитать то, что успел написать, свериться со стрелкой на лбу, соответственно подкорректировать. Должен признать, в данном случае все это
делалось масштабнее, но однажды меня наконецто осенило:
взявшись в пятьдесят пять лет писать непростое произведение, ты обязательно применишь те же умения и навыки, которые педантично оттачивал годами; возможно, фокус в том,
чтобы выбить себя из привычной колеи, чтобы в начале работы твои навыки смотрели на все незамыленным взглядом,
слегка робея. Руководитель ансамбля, привыкший командовать тремя аккордеонистами, получает в свое распоряжение
симфонический оркестр и, возможно, обнаруживает, что
умения, которые он пестовал в себе годами, не сводятся к банальной инструментовке, что на новый музыкальный коллектив определенно можно перенести свое видение мелодии и
гармонии; возможно, дирижер даже на себя взглянет новыми
глазами: у него прорежется второе дыхание, оттого что в новой для себя области он вдруг сам себе покажется диковиной.
Допустим, я за много лет обучился ловко ставить палатки,
а потом попалась огромная палатка: каркас побольше, тент
пошире, процесс установки прежний. Или: говоря точнее
(но не отклоняясь от моего мотива “временного жилища”),
допустим я много лет конструировал юрты по частным заказам, а потом мне поручили построить особняк. Вначале я подумал: “Не знаю, справлюсь ли”. Но потом меня осенило, что
из цепочки юрт, соединенных между собой, можно соорудить своеобразный особняк: каждый небольшой модуль конструировать по обычным правилам, а соединение модулей открывает новые горизонты прекрасного.

[ 240]

“Букер”

ИЛ 8/2018

шели. Чуть ли не с первого абзаца писатель осознает, что
сильные и слабые стороны произведения взаимосвязаны и
его гениальный замысел, увы, тащит за собой тяжелый
шлейф.
Например, я был в восторге от образа Линкольна в одиночестве на ночном кладбище. Но как превратить одного человека на ночном кладбище в роман? Если только мы не пожелаем
написать трехсотстраничный монолог от имени Линкольна
(“Минуло восемьдесят семь минут, как я вошел в эту обитель
мрака”1) или вставить в книгу какогонибудь редкостно многоречивого и всеведущего могильщика (лучше не надо, поверьте
мне на слово — я пытался), нам понадобится, чтобы на кладбище находились еще какието... скажем так, присутствующие. А
что, разве это проблема? В 2012м мне определенно казалось,
что да. Но, как вечно уверяют нас ньюэйджевские гуру, любая
“проблема” — на деле “шанс”. И в искусстве это действительно
так. Читатель чует в тексте неизбежную проблему едва ли не
одновременно с писателем, а так называемое эстетическое
удовольствие возникает, в том числе когда читатель чувствует:
выручать героев примчался самый подходящий рыцарь, в самый подходящий момент, на самом подходящем коне. Вторая
волна эстетического удовольствия захлестнет читателя, если
он почувствует, что рыцарь не только выполнил свою задачу,
но и оказался оригинальным, интересным, то есть дал шанс
сделать историю красивее и занимательнее, расширил эстетические горизонты.
В данном случае решение оказалось элементарным — содержалось, словно в анекдоте, в самой формулировке проблемы (“Кто еще может оказаться на кладбище поздно ночью?”).
Мне вспомнился один мой ранний, недописанный роман,
где местом действия было кладбище в штате НьюЙорк, а
персонажами — вы не поверите! — говорящие призраки. А
еще вспомнился разговор с одним моим талантливым бывшим студентом и его совет: если вы когданибудь напишете
роман, это должна быть череда монологов, как в вашем рассказе “Четыре институциональных монолога”.
Итак, повествователями в книге будут несколько произносящих монологи призраков, застрявших на этом кладбище.
И внезапно то, что было проблемой, действительно стало
шансом: человек, обожающий сочинять на разные голоса и
размышлять о смерти, теперь получил шанс провести четыре

1. Отсылка к началу Геттисбергской речи Линкольна: “Минуло восемьдесят
семь лет, как отцы наши основали на этом континенте новую нацию”.

года, возясь с группой говорящих призраков, пытаясь сделать их обаятельными, страшноватыми, жутковатыми, глубокими, трогательными, пытаясь их... гмм... очеловечить.

Литературное произведение можно вообразить как движение
на три счета: жонглер собирает булавы с пола, подбрасывает их
в воздух, ловит. Интуитивный подход, о котором я здесь рассказываю, наиболее важен, помоему, на первом этапе — при сборе
булав. На самом деле булавы не собираешь, а наколдовываешь.
Не знаю почему, но лучшие булавы получаются непреднамеренно, благодаря системе категоричного, итеративного выбора
предпочтительных вариантов, о которой я говорил выше. Сосредоточившись на звучании текста — на том, как строчка цепляется за строчку, или на какомто вопросе внутренней логики,
или на том, как выпукло описать ландшафт (то есть занимаясь
тем, что нам в радость, о чем мы способны судить), мы вдруг обнаруживаем, что сотворили булаву. И что собой представляет
эта булава? Ей лучше не давать названий. Назвать — значит ограничить. Часто “булава” существует просто как некий императив
или как объект нашего любопытства; она может быть угрозой,
или обещанием, или закономерностью, или зароком, который,
как мы предчувствуем, вотвот будет нарушен. Скрудж говорит,
что Малютке Тиму лучше умереть и тем самым сократить излишек населения; Ромео полюбил Джульетту; Акакию Акакиевичу
понадобилась новая шинель; Гэтсби сохнет по Дэзи. (Вновь и
вновь всплывает серый цвет; все, что происходит в этой истории, происходит попарно.)
Затем булавы взлетают в воздух. Читатель знает, что они
взлетели, и ждет, когда они начнут падать, а жонглер их поймает. Если они взлетели и больше не вернулись (Ромео раздумал ухаживать за Джульеттой и уезжает учиться на юриста;
климат в Петербурге внезапно становится тропическим, и
шинель больше не нужна; Гэтсби охладевает к Дэзи и влюбляется в Бетти; писатель, похоже, позабыл про свой мотив серого цвета), читатель кричит: “Так нечестно”, и стрелка на
его лбу моментально съезжает к “о”, и читатель, отшвырнув
книгу, бредет, куда глаза глядят, — то ли в фейсбук зайти, то
ли магазин ограбить.
Писатель, подбросив в воздух несколько вполне интригующих булав, знает, что они обязаны вернуться, и, по моему
опыту, величайшее удовольствие от писательства — это когда
булавы возвращаются неожиданно, выражая нечто более
важное, более глубокое, о чем ты мог даже мечтать. Одно из

[241]
ИЛ 8/2018

Джордж Сондерс. Что в действительности делают писатели, когда они пишут свои произведения

7

[ 242]

“Букер”

ИЛ 8/2018

новых удовольствий, которые я испытал при работе над этой
книгой — над своим первым романом, состояло попросту в
том, что булав было больше, в небесах они болтались дольше,
а возвращались вдвойне непредсказуемо и преподавали мне
вдвойне более глубокие уроки, чем при работе над короткими вещами.
Позвольте мне, не выдавая никаких секретов, сообщить
вам о книге следующее: я сотворил компанию призраков. Они
были довольно циничными; они застряли в мире, называемом
бардо (это понятие взято из тибетских верований, бардо —
чтото наподобие чистилища, промежуточное пространство
между перерождениями); застряли потому, что при жизни были несчастны или испытывали неудовлетворенность. Это такая кара, и самое мучительное в ней — ощущение, что от тебя
совершенно ничего не зависит: призраки неспособны повлиять на живых. И тут появляется Уилли Линкольн, который
только что умер и находится в большой опасности (в бардо
судьба детей особенно плачевна). В последней трети книги булавы посыпались сверху градом. Определенные решения,
принятые мной на ранних этапах, повлекли за собой некие
вполне определенные действия. Законы моей вселенной, как
и те структурные и формальные условности, которые я вызвал к жизни, налагали определенные обязательства. Постепенно, без моего сознательного волеизъявления (я ни во что
не вмешивался — только неотрывно следил за счетчиком на
своем лбу) герои и героини начали совершать определенные
поступки, всякий раз по собственному почину, и сумма этих
поступков в итоге сплелась в разветвленную сеть совместной
деятельности, которая, повидимому, подтверждала своим существованием “вирусную теорию доброты” (как я это называю). Все эти вымышленные существа начали действовать заодно, причем вовсе не по моему велению (каждый персонаж
просто делал то, из чего получалась самая добротная проза),
и, повидимому, они объединили усилия ради спасения юного
Уилли Линкольна, следуя замысловатому плану, который, казалось, был продиктован им из... из другого мира. (Это все
они, я ни при чем.)
В рассказах у меня иногда нечто подобное случалось, но
никогда — в таком масштабе, никогда — без малейшей связи с
моими намерениями. Я получил красивый, таинственный
опыт и порой обнаруживаю, что скучаю по нему, но тут же
морщусь, смекнув: чтобы раскочегарить такую машину заново, надо затратить тысячи и тысячи человекочасов.
Почему в этом мне видится чтото обнадеживающее? В
том, как сюжетная схема восхитительно завершила сама се-

бя? Возможно (собственно, почти наверняка), тут сработало
лишь некое свойство головного мозга, побочный эффект любой скрупулезной, итеративной сосредоточенности на системе понятий. Но есть чтото чудесное в наблюдении за тем, как
[243]
из толщи камня сама собой, незваная, появляется некая фигу- ИЛ 8/2018
ра, когда чувствуешь, что внутри тебя, пишущего книгу, и одновременно вне тебя, в недосягаемой выси, присутствует
нечто — нечто последовательное, своенравное и доброжелательное, и у этого нечто, повидимому, есть на тебя планы, и,
повидимому, планы состоят в том, чтобы привести тебя на
вершину твоего личного совершенства.

Джордж Сондерс. Что в действительности делают писатели, когда они пишут свои произведения

Guardian, 4 марта 2017 г.

[ 244]

Светлана Силакова
Писатель в бардо

ИЛ 8/2018

“Букер”

Когда я писала вступление к
первой публикации Джорджа
Сондерса в нашем журнале,
оно начиналось так: “Американский мастер рассказа
Джордж Сондерс — это три ‘с’:
сарказм, сюрреализм, сатира”.
С тех пор — с 2001 года — Сондерс почти не изменился, разве что в 2013м, на волне громкого успеха своей книги “Десятого декабря”, попал в список
“100 самых влиятельных людей мира” (составляемый журналом “Тайм”), а в 2017м получил за свой первый роман
“Линкольн в бардо” Букеровскую премию.
А вот мне теперь хочется
добавить еще одно “с” — сострадание. Для меня это главное свойство “Линкольна в
бардо” — книги, которую мог
написать только добрый и искренний человек. Коллега
Сондерса, писатель Колсон
Уайтхед назвал “Линкольна в
бардо” “лучезарным подвигом
великодушия и гуманизма”.
Сатира в данном случае
отошла на второй план, хотя
автор, казалось бы, мог порезвиться, сочиняя для своего повествования вымышленные
“свидетельства современников”. Но нет — теперь он скорее флегматично иронизирует над злословием, наивностью или мелочностью, но по© Светлана Силакова, 2018

нимает эти людские слабости.
Сарказм тоже перекипел, сменившись печальным юмором,
которому не дает распоясаться все то же сострадание. А
вот сюрреализм чувствует себя вольготно, поскольку среди
персонажей много призраков,
и их причудливые эфирные
тела — овеществленные метафоры, достойные кисти Иеронима Босха или Макса Эрнста.
Сострадание не только
пронизывает ткань повествования, но и становится мотором сюжета. Действие происходит во время Гражданской
войны, в центре повествования — человек, которому невозможно не посочувствовать:
он только что потерял горячо
любимого одиннадцатилетнего сына. В то же самое время
он — президент, он командует
войсками одной из воюющих
сторон, и как могут сострадать
ему те, кто винит его в смерти
своих сыновей? Другим кажется, что, скорбя по сыну, Линкольн забывает о вверенной
ему стране. Роман состоит из
множества монологов (их произносят вымышленные персонажи — вышеупомянутые призраки, застрявшие в бардо,
промежуточном пространстве
между смертью и новым рождением), а также цитат (подлинных или сочиненных автором) из мемуаров и прочих документов. Вначале все цитаты
воспринимаются как подлин-

кожих персонажей. Писательница и фотограф Абиэр
И. Хок, американка из семьи
бангладешцев, родившаяся в
Нигерии, заметила: “В конце
концов — правда только во второй половине книги — чернокожие призраки появляются и
получают возможность высказаться (но не так пространно,
как белые). Если бы этого не
случилось, я бы списала эту
книгу в утиль, без сожалений,
но, к счастью, Сондерс всетаки не настолько отсталый”. Зато Хок горячо заинтересовалась “свидетельствами современников” и нашла роману
практическое применение:
“Хочу отправить нашему нынешнему президенту Трампу
вот эту эпистолярную угрозу,
адресованную в 60е годы ХIX
века Линкольну: ‘Если вы не
уйдете в отставку, мы подложим паука вам в клецки’”.
Американский историк Дэвид Ч. Уорд, старший научный сотрудник Национальной
портретной галереи, истолковал “оживление призраковафроамериканцев” в “Линкольне
в бардо” как политическую аллегорию: “Освобождение рабов и предоставление всем афроамериканцам полноценных
гражданских прав должны были сделать афроамериканцев
зримыми в глазах белых, уравнять всех американцев в правах. Освобождение покончило со статусом раба — этой ‘социальной смертью’, статусом,
отрицавшим право раба на индивидуальность”. Но, по мнению Уорда, для Сондерса политическая тематика остается
на втором плане, а главное —
рассказы персонажей о том,
как они жили и умерли.

[245]
ИЛ 8/2018

Светлана Силакова. Писатель в бардо

ные, затем начинаешь подмечать тонкие намеки и откровенные уловки. Подобный полифонический метод прекрасно годится для портрета эпохи: автор дает слово сторонникам и оппонентам Линкольна,
пацифистам и милитаристам,
черным рабам и белым рабовладельцам. А заодно — разрушает поверхностные, хрестоматийные представления о
Линкольне.
Когда в радиоинтервью
обозреватель “Гардиан” Алекс
Кларк похвалил “Линкольна в
бардо”, ведущий возразил: “Но
это все же не ‘Война и мир’,
верно?”. Поразмыслив, Кларк
написал: “Читая ‘Линкольна в
бардо’, невозможно не думать
о нынешних конвульсиях Америки, о невозможности примирить личный долг с общественным, о мучительности и
опустошительности невосполнимых утрат. Итак, на вопрос,
предполагавший сравнение с
Толстым, я мог бы ответить:
Но это и есть ‘Война и мир’”.
Эрика Вагнер, рецензент
издания “Нью стейтсман”, написала, что “Линкольн в бардо” — “ошеломляющий портрет Америки, расколотой яростными разногласиями”. Собственно сейчас, когда американцы бьются, причем в прямом смысле слова, за снос или
сохранение памятников конфедератам — участникам войны, которая закончилась более 150 лет назад! — любое произведение, где хотя бы упомянута война Севера и Юга, неизбежно приобретает политическую окраску. Как и следовало ожидать, некоторые раскритиковали Сондерса за недостаточный процент черно-

[ 246]
ИЛ 8/2018

Читая их истории, испытываешь томительное чувство, что выход из их проблем
очевиден, но персонажи не
только не видят выхода, но и
не осознают правды о себе. И
это возвращает нас к первой
публикации Сондерса на страницах “ИЛ” — к рассказу “Приморские дубы”. В захиревшем
городке женщина восстает из
гроба, чтобы предостеречь
молодых родственников о грядущем несчастье. При жизни
она была кроткой овечкой, а
теперь сурово внушает, что за
место под солнцем надо бороться (и резоны у нее есть —
чтобы избежать беды, ее племянникам надо съехать из неблагополучного района).
Говоря о “Линкольне в бардо”, Сондерс не проводит параллелей с этим рассказом, но в
романе персонажипризраки
тоже должны повлиять на живых (а конкретно — на Линкольна) и в итоге невольно тоже побуждают его к решительным
действиям на войне. Президент
обдумывает, как “убивать эффективнее” и “покончить со
страданиями путем причине-

ния новых страданий”. Что ж, в
1914 году Герберт Уэллс назовет только что начавшуюся
Первую мировую “войной, которая должна покончить со всеми войнами”. Дальнейшая история ХХ и ХХI века нам известна, а эффективность вооружений доныне повышается в геометрической прогрессии. В оправдание Линкольна отметим:
он заботился об эффективности, чтобы поскорее и с наименьшими потерями выиграть
войну. И финал — всетаки апофеоз сострадания (а автор и читатели не могут не вспоминать
о своих современниках, которые ведут справедливые в их
понимании войны).
В своем эссе о работе над
романом Сондерс подчеркивает, что не стремился сознательно наполнить повествование состраданием. На его
взгляд, текст движется в этом
направлении сам, когда писатель просто старается не халтурить. Мне это кажется далеко не универсальным явлением, но Сондерс исходит из собственного опыта. Читайте его
книги и судите сами.

Писатель путешествует

Григорий
Стариковский
Дикая утка. Мунк

[247]
ИЛ 8/2018

Валерию Черешне

1. Дикая утка
На подоконнике две зажигалки, синяя на розовой, под прямым углом. Книжный шкаф:
тяжелые, с пахнущими типографией страницами учебники анатомии и физиологии,
тюбики с краской, шершавые
листы рисовальной бумаги.
Постояльцы изображают природу: холмы и небо, хвойный
лес — темнозелеными, сочными сгустками. На одном рисунке, над притолокой кухонной
двери, дорога извивается, забирает в гору. По дороге идет
старик, опираясь на посох. Рядом бежит собака. Вечером,
долгими апрельскими сумерками, смотрю в окно. Тополя
подрезаны, инвалидное чтото
в них есть; прошлогодняя листва сыплется за край тротуара на проезжую часть. Подоконник глубок и вместителен:
кроме зажигалок и тщедушной
леечки, аккуратной шеренгой
стоят горшки с цветами. По
просьбе Йонаса, хозяина квартиры, поливаю цветы через
два дня на третий. За окном
темнеет. Отражаясь в окне,

© Григорий Стариковский,
2018

моя голова плывет поверх цветочной линии.
На противоположной стороне улицы, проясненный фонарным светом, юноша сидит
верхом на светлозеленом мопеде. Велосипедистка в голубом шлеме везет двойняшек в
деревянной люльке. Сидящий
на мопеде ерзает, над ним пролетает чайка. Мимо окна проходят люди. Днем было тепло,
девушки дефилировали в легких бежевых плащах. Деревянные дома выпрыгивали изза
спины каменных. Днем я ходил по дорожкам парка, мимо
гомункулов Вигеланда, истекающих звериным счастьем.
Гулкая земля, просохшая под
хвоей, прозелень апрельской
травы, первая бабочка, кажется, крушинница. Видел человека, тощего, в темных очках, в
башмаках на толстой подошве, клетчатых брюках и зеленых носках. Он сидел на скамейке, потом встал и направился к павильону. В вытянутой руке он держал книгу, как
будто протягивал ее комуто...
Две девушки проходят мимо
моего окна, на одной джинсы,
аккуратно продранные на коленях. Небо густеет, закутанное в облачный дым. Человек
средних лет в красной ветров-

[ 248]
ИЛ 8/2018

ке пробегает мимо, припадая
на левую ногу. Автобус выбрасывает партию мигрантов.
Оливковые лица как бы застираны, утоплены в себя; усталость и тусклость, цыганистость и осторожность.
Путешествие, как всегда,
не без умысла: решил устроить
себе передышку, на время освободиться от себя, издерганного буднями. В любом отъезде есть почти ощутимая на
вкус, терпкая свобода, не прописанная ни в одной конституции. Внезапное разрушение,
шелушение и рассыпание коросты, под которой сверкнет
сердцевина обманчивой ясности. Тяга к перемещению как
извечное наше желание обладать иным сознанием, отказавшись от своего собственного,
как будто можно одно потерять, а другое подобрать на
улице. Несмотря на все хлопоты, сознание остается прежним. Даже то, что другие называют бесцельными блужданиями по еще необследованному
городу, принимает со временем узнаваемые черты, выстраивается в заданный кемто
маршрут, как будто мы движемся по навигатору, в существовании которого не отдаем
себе отчета. Наше сознание
последовательно маркирует
незнакомый город, настойчиво расставляя свои ориентиры.

Писатель путешествует

***

Утром моросит дождик. Спускаюсь по улице, на которой
стоит наш дом, прохожу мимо
Музея Мунка, издалека да и
вблизи похожего на филиал
районной библиотеки, сворачиваю в Грюнелокку, к скверику с церковью Св. Софии,

дальше пускаюсь по течению
города. Взгляд выбирает маршрут. Цвет фронтонов и торцов, кобальт, потом песочный. Ощущаю цвет, как мимолетное утешение; вижу человека, обросшего рыжей бородой, он курит на углу перекрестка, куртка распахнута, под
ней вязаный свитер со снежинками. Продолжаю движение в сторону реки, вниз, к дорожке вдоль Акерсельвы; поднимаюсь к мосту. Направляюсь в сторону городского собора, оттуда на улицу КарлаЮхана, где в ресторанах немногочисленные туристы погружают клювики ртов в пивную пену. Двигаюсь, как будто
по мелководью, по колено в
воде, поэтому замедляю шаг,
но все равно прохожу город
наискосок, оказываюсь возле
крепости или останавливаюсь
на подступах к королевскому
дворцу.
На улице КарлаЮхана
подбегает ко мне взлохмаченный тип в темнозеленых вельветовых штанах, в грязной
куртке, залатанной на локте, с
животиком; увивается рядом,
старается как бы вжаться в себя, быть и не быть одновременно, заглядыает в глаза, щебечет мамапапа. Пытаюсь
вставить слова в неочевидный
контекст — чьих родителей он
имеет в виду? Тянет ладонь,
наполовину прикрытую рукавом куртки, делает жалостливое лицо, выкатывает глаза, на
дне которых поблескивает
хитрованское пламечко. Семенит за мной метров десять, потом отстает, и тут же преображается, ноги обретают невозмутимую бойкость и гибкость,
почти мальчишечью.

заклейменной норвежской латынью, и взглянуть на фьорд,
как льется он за Бюгдоем, мимо островков, как блестит серая вода, не оставляя запаха,
только странный, серебристый блеск, цвет тусклого серебра. Деревья одолевают собравшийся в складках коры застоявшийся холод, постепенно одеваются в апрельскую
мелкую зелень. Город, как недозрелая клубника, которой
торгуют в овощных лавках,
снаружи красная, только на
вид сочная, но твердоватая,
почти безвкусная в середине.
Там, на полуострове, — музей викингов. Двa варяжских
корабля, поднятые со дна могильных курганов. Угождение
мертвым, снаряжение усопших как живых, на ладью грузили еду, предметы обихода,
резную утварь, телеги, сани.
Связь между древесными кружевами и отсутствием материи: то, что застит взгляд кружением, повторением линий
и сюжетов, существует за счет
пустоты, льющейся в межузорье: повторяющиеся как рифма, тихие темноты насыщают собой скандинавский орнамент. Пробелы древесины,
выразительность линий, извивы, держащие взгляд на привязи, старательный резец, построение повторений, цикличность, бесфабульность, а
еще умышленное совмещение
двух, казалось бы, взаимоисключающих состояний, присутствия и исчезновения, налаживание быта там, где бытовать способно лишь мифологическое мышление. В соседнем Фольклорном музее стоит
деревянная церковь. Резная
вся, резной алтарь, даже су-

[249]
ИЛ 8/2018

Григорий Стариковский Дикая утка. Мунк

Прохожу по городу и как
будто заново его застраиваю,
дом за домом, трамвайные линии, парикмахерские, галантерейные магазины, то и дело
заполняю пространство зданиями разной тональности, не
только цветовой, но и музыкальной. Сбивчивая получается музыка, дышит протяжным
ууу внизу возле Акерсельвы,
там где за лакунами пустырей
заводские стены расписаны
граффити: слоники и птицы
небесные. Разновидность сизифова труда, потому что на
каждой следующей прогулке
надо заново начинать застройку, постепенно превращаешься в ибсеновского строителя
Сольнеса, и только девочки
влюбчивой не хватает, такой
как в пьесе, заезжей сирены,
которая нашепчет с три короба: мы будем строить воздушные
замки, а еще поднимись на самую
высокую башню в городе, вот она
стоит, покрытая строительными лесами, поднимись на самый
верх и набрось венок на шпиль, и
тогда я отвечу: ради тебя я полезу наверх. Если долго гулять, то
сквозь умышленность города,
сетку моросящего, мышиного
дождика, норвежское размеренное житье, мелькнет червоточиной ибсеновское зыбкое
безумие, лохматым псом, бегущим по тротуару, или надтреснутым голосом хозяина, который пытается его остановить,
или фланеромарабом, припустившимся трусцой за туземной
девушкой. Ибсен знал: стекло
человеческой души крошится,
когда в него попадает камень
обстоятельств.
Если всетаки дойти до крепости, можно забраться на
стену, встать рядом с пушкой,

[ 250]

Писатель путешествует

ИЛ 8/2018

мрак древесен, свет сквозь небольшие круглые отдушины,
древесный освежающий дух,
почти банный аромат. Прихожанин замкнут в чрево дерева.
Прихожанин, съеденный деревом. Снаружи церковь пахнет лыжной базой.
Если, оставаясь на крепостной стене, повернуться спиной к фьорду и взглянуть на город, можно увидеть несколько
шпилей, узнать один из них —
это церковь Св. Софии, фабрики, новоделы, стеклянную
оперу, и обмылочки облаков,
ватные катыши, они истончаются в сетке кособокого дождя, который как раз припускает, и надо спасаться куданибудь под арку, в кофейню, напиться кофе с молоком до головной боли, а потом найти
подарочный магазин и, наконец, обзавестись зонтиком.
Дождь скачет по крепостным
камням. Это внезапное ощущение промозглости как бесприютности запоминается больше всего, когда вдруг чувствуешь себя подкидышем, лежащим на паперти церкви, закрытой до Рождества, или ибсеновской дикой уткой, которой всадили несколько дробинок
под самое крыло... Она нырнула
на дно, вцепилась в траву и водоросли, но лютые гончие,
есть такие, которых специально учат, вытащили ее на берег.

2. Мунк
Больной ребенок. 1885—86.
Волосы склоненной над ребенком
матери, нежность в жалеющем,
сочувственном взгляде ребенка,
рыжина волос девочки, слабая,

как бы выцветшая, рука, резкая
зелень пледа, наслоения краски на
холсте, древесная сморщенность
холста, красноватая тумбочка,
на которой стоит бутылочка с
микстурой, стакан с водой, красные отсветы воды, склоненная голова матери, белое возле ребенка,
зеленое, темное, фиолетовое возле
матери, пунктуация картины,
иероглифы цвета.
Можно, как подсолнух к
солнцу, мысленно тянуться —
вниз, к твердой почве под собой, к нахождению своего незыблемого места. Тогда принадлежностью становится причастность видимому постоянству
объектов. Полагая, что смысл
жизни заключен в обретении
окончательных форм, мы хотели бы никогда не меняться (если бы, например, можно было
стать вечной табуреткой, вкрученной в пол), решить вопрос
собственного формообразования, конечно, при условии, что
для этого не придется покидать
сей подлунный. Мунк мыслит
подругому. Для него форма —
явление условное, отдаленное,
неинтересное, — любая форма
появляется из распада и предваряет собой распад. Художник
так и работает, с голоса бездн,
открывающихся в телах и предметах. Мунк помнит — памятью, въевшейся в сердце: в природе тела разлагаются, чтобы
потом обрести форму, отсюда
— разложение на потеки, круговые прикосновения кисти к
холсту, отсутствие статичности, страстное, неумолкаемое
говорение цвета. Изображение — его стремнины и водовороты — движется безостановочно, не может остановиться. Это
потекший медный купорос, из
которого когданибудь появят-

Мунк наблюдает, как работает мясник, как наклоняется
над красивым быком, раскормленным на убой. Мясник приобнимает его, обхватив жирную шею, и говорит ему миленький мой. Отвязывает быка и отводит в специальную комнату,
где забивают скот. Бык — не
свинья, не помещается в комнате, голова выглядывает через
проем. Мясник берет веревку,
продевает ее сквозь железное
кольцо на полу, обвязывает
один из рогов и тянет на себя.
Бык прижимает голову к полу,
два больших темных глаза оглядывают комнату. Тогда мясник
берет молоток с длинной рукоятью и наносит удар. Огромные бычьи глаза смотрят на художника, с головы течет кровь.
Мясник берет железный лом и
вбивает его в пробоину головы.
Бык валится на пол. Мясник берет нож, привстает и вонзает
его в бычье сердце, наружу бьет
густая струя. Мясник распарывает живот, вынимает сердце и
почки, отрубает голову, сдира-

ет кожу, тщательно промывает
тушу и вешает на дощатую раму.
Будто полотно Рембрандта, записывает Мунк в дневнике. Туша
поблескивает белым и желтобелым жиром на фоне мощной красной и фиолетовосиней плоти, с которой льется вода с кровью. Не правда ли, прекрасная работа, говорит мясник
и указывает на вымытые, оттертые внутренности. Позвонки
спинного хребта, как древесный ствол. Части тела лежат
как чудесные творения в красном и
белом.
Глаза в глаза. 1899—1900.
Дерево делит картину надвое.
Взгляд, сквозящий вдаль, вместе,
но врозь. В середине — дерево. Со
стороны девушки дом, он — далеко, выкрашенный в красный, как
многие деревянные дома в норвежской провинции, окна светятся
серым, нарамник светлей того,
что внутри. Цветы на ее платье,
волосы взвиваются, тянутся к нему, достигают его, липнут, как
щупальца, цвет ее волос и цвет дерева, на ее стороне плотнее листва, на его стороне несколько цветочков. Дерево на самом деле тело, единственное телесное на полотне, точеная, почти шахматная телесность; красное на ее щеках, цвет непокоя, цвет ее слез,
быть может, еще не пролитых;
она своей тенью как бы выедает
ствол, с его стороны на стволе
пятна, это дупло, нет, не дупло,
след от срезанной ветки, его лицо —
желтизна, болезнь, бледность —
цвет влюбленности, как стон,
взгляд больной. Сюртук сливается
с фоном картины (выполнен в одной тональности), голова на блюде воротника, или окаменелость,
неслучайны ведь змейки волос, тянущиеся к нему, на фоне темной
неровности холмов.

[251]
ИЛ 8/2018

Григорий Стариковский Дикая утка. Мунк

ся синие кристаллы. Зритель
видит сгустки и разреженность
цветов, текучие намеки на возможное рождение формы.
Поцелуй. 1897. Ее осторожный обхват, его аккуратно положенные руки, цвет, как на старом комоде, краски чуть надтреснуты, местами — лаковое покрытие, темное с его стороны, светлое — с ее; красное возле воротника и на обшлагах рукава ее платья, свет проникает в щель за
шторой и распадается, расщепляется на белое и оранжевое; коричневое помогает им, прижимает
их друг к другу. Кружение линий,
следящих и следующих за очерками их тел.

[ 252]

Писатель путешествует

ИЛ 8/2018

Земля исходит потом, источает грязь, слизь, превращается в людей, зверей, деревья.
Люди — это деревья, которые
вырвали свои корни из земли.
Дерево чувствует, как вырастает новая ветвь. Это — предчувствие своей судьбы. Два человека, как две планеты, которые встречаются в космосе.
Мунк, как рожденное землей
дерево; снег лежит поверх его
корней, холодный ветер вычитывает его родословную. Жизнь
беснуется в теле художника, как
болезнь, с рождения. Страх и
болезнь, он чувствует их, вот
они проплывают мимо, как корабль без штурвала. Парусина,
как ноздри у игроков в рулетку. Художник почти цитирует
Гамлета: невыносима мысль, что
тело мое завоняет, что этот палец задеревенеет, станет синим.
Пульсирующее движение
кисти, как бесконечное говорение, как защита от людей.
Мунк проговаривается в своих
дневниках: Говорение — врачевание больных мыслей (страх, тоска, беспокойство — все это срослось со мной, проросло во мне: хищная птица сидит в моем мозгу,
когти вонзаются в мое сердце,
клюв пропарывает грудь, удары
крыльев затемняют рассудок).
Человек Мунка — очерк, тень,
ряд ступеней, по которым фонарный свет спускается вниз,
чтобы пластаться на паркете.
Разговор о бесстрашии художника: избавление от страха показать себя таким, каким
ты являешься на самом деле;
говоря иначе, мы часто выбираем подделку самих себя, вместо того чтобы найти свою
осанку и не бояться ее. Но это
и путь в одиночество. Люди —
это сгустки пламени, они вору-

ют тепло друг у друга, пытаются потушить соседнее пламя.
Трудно жить, защищая собственное пламя. Или вот так: художник — это лунатик, который
проходит по краю крыши уверенно и спокойно. Если его
окликнут, он проснется и разобьется насмерть.
Мунк шел по улице, услышал оркестр, игравший марш,
и увидел, как меняется цветовой состав воздуха, раскаты
марша лились по беложелтым
фасадам, залитым солнцем.
Или вот так: Мунк шел с приятелями по холмистой тропе
возле Кристиании. Солнце заходило, время, когда жизнь разорвала оболочку его души. Солнце опускалось за пламенеющий горизонт, впалости неба
разрублены мечом, обрызганным кровью, склоны уходили
вниз, сгущались холодносиним, и холодноголубые фьорды с желтокрасным размывом; кровь просачивалась, лилась на поручни, он почувствовал вопль и услышал, это кричал цвет; линии и цвета вибрировали, вздрагивали.
На окраине леса желтая луна — широкий золотой столб,
лежащий на фиолетовой воде.
Все, что я могу, — рисовать женщину, встреченную в венерологической лечебнице, с больным желтоватым ребенком на руках, рисовать болящий и вопрошающий
взгляд ребенка. И тут же: истина —
в пропорциях и в правильной игре
света. В другом пассаже он разговаривает с фру Л. о свободной любви. Почему два взрослых человека не могут любить
друг друга? Мунк размышляет,
стоит ли ему поцеловать ее.
Он входит в боковую комнату
и садится на матрас. Была и

другая (и другие): волосы, как
спелая рожь. Они стояли на
краю леса. Прощай, сказала
она, приподнялась на цыпочки, так что ее рот оказался напротив его рта. Он почувствовал щекочущую мякоть.
Бессонная ночь (1920). Неустойчивость, правая нога тоньше левой. Он поправляет то ли
пиджак, то ли жилет под пиджаком, густые мазки красного цвета, черная печь, вернее, труба буржуйки; рубахи висят возле стола

или не рубахи, не так уж важно,
что где висит и что где расположено, в глубине картины другая,
смежная, комната, замкнутая окном, в окне фиолетовая тьма и зеленое чтото светится, вроде свечи; волосы всклочены, пол в широких мазках; одна из ног, та, что
уже, отбрасывает тень; руки —
белые бесплотные пятна, наклон
головы, пронзительность наклона, он как будто пытается удержаться за одежду, эфемерное наше имущество.

[253]
ИЛ 8/2018

В устье Гудзона c Алексеем Цветковым
[ 254]

Пять эссе

ИЛ 8/2018

Попытка
антропологии
У нас “на раене”, как теперь
принято говорить, то есть в
Квинсе, с некоторых пор существует русский супермаркет, и, хотя он не в шаговой
доступности, иногда я туда заглядываю: желудочная ностальгия — одна из самых сильных и устойчивых. Контингент покупателей там очень
обширный, много поляков и
других уроженцев центральноевропейских стран, попадаются и более коренные жители
из любопытных, но преобладают, конечно, “русские” в широком смысле, то есть выходцы из бывшего СССР.
И вот довольно типичная
картина у кассы: с иголочки
одетая женщина с полной тележкой товара расплачивается карточкой, но это не кредитная карта, а удостоверение
так называемой Программы
дополнительной продовольственной помощи (SNAP), в
здешнем русском просторечии “фудстемпы” — иными
словами, дотация той части
© Алексей Цветков, 2018
Совместно с сайтом inLiberty.

населения, которой не хватает денег на пропитание. Увы,
это не исключительные случаи — подобные сцены я нередко наблюдаю и в соседнем
стандартном магазине, население у нас тут смешанное. Но
здесь, если выразиться деликатно, внешний облик и образ
действий обычно больше соответствуют друг другу: обладатель такой карты и одет попроще, и товар отбирает тщательнее, озираясь на цену, —
нет того когнитивного диссонанса, который часто возникает в русском дворце продовольствия.
Известен краеугольный
принцип любых социологических обобщений, который у
многих с непривычки вызывает удивление и протест: прежде чем за такие обобщения
приниматься, надо полностью
отвлечься от собственных
жизненных наблюдений, потому что каждый из нас занимает в жизни достаточно узкую позицию с ограниченным
радиусом обозрения, который
почти наверняка не имеет существенного статистического
значения. Но реальной статистики в области, которая меня
интересует, попросту нет, правительство не имеет полномочий ее собирать, а частные ис-

голосуют все окружающие. На
прошлых президентских выборах она, иммигрантка, голосовала за Дональда Трампа, который добивается сокращения
иммиграции.
Это, конечно, всего лишь
приблизительный фоторобот,
но в его соответствии собирательному оригиналу меня сегодня убеждает целый ряд публикаций в американской прессе,
обратившей, наконец, внимание на странности политической ориентации здешней российской диаспоры. Вопрос, почему эти люди ведут себя так,
как они себя ведут, занимает
меня давно, и не одного меня.
Сегодня мне кажется, что ответ на него, возможно, не так
уж сложен.
Когда я, в середине 70х,
впервые высадился в этом полушарии, расстановка сил в
глазах вчерашних советских
людей была очевидной. Традиционно большинство иммигрантов, в том числе значительная группа из тогдашней
Российской империи, в основном украинцы, поляки и евреи, прибивались к лагерю демократов, которые, по крайней мере в северных штатах,
приобрели себе репутацию защитников новоприбывших.
Демократы были ведущей партией больших промышленных
городов, нуждавшихся в рабочих руках, тогда как республиканцы, скорее, представляли
предпринимателей. Но в наших глазах демократическая
администрация Джимми Картера и его единомышленников
была слишком привержена политике разрядки напряженности с Советским Союзом, которая убежденным противни-

[255]
ИЛ 8/2018

Попытка антропологии

следования нужного профиля
мне неизвестны. Поэтому все
дальнейшее — область догадок
и плоды сорокалетних личных
наблюдений, научная ценность которых может оказаться сомнительной. А поделиться ими я решил потому, что в
последнее время все труднее
без них обходиться: за неимением гербовой пишешь на
простой.
Если вернуться к упомянутой женщине — не конкретному человеку, а персонажу воображаемой статистики, — из
этих догадок можно выстроить приблизительный статистический образ. Она объясняется с кассиршей порусски,
потому что в этом магазине
принято говорить порусски.
Она может перейти на английский с сильным акцентом, но
тогда ее словарь резко сузится,
потому что она живет уже годы
в добровольном гетто, где в богатом английском словаре особой нужды нет. В остальных
отношениях она вполне адаптирована: нужды особой не испытывает, а судя по объему закупок, на улице ее ждет машина — в известный всем сезон
на машине может оказаться и
георгиевская ленточка. Она
очень неплохо ориентируется
во всех положенных законному жителю страны и штата социальных льготах, этому наверняка ее сразу обучили бывалые родственники и знакомые — и даже, возможно, в неположенных, надо только правильно заполнить анкету. А если у нее уже есть гражданство,
то она, наверное, всегда голосовала за республиканцев, ратующих за сокращение социальных выплат, потому что так

[ 256]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

кам Советской власти казалась
наивной, а не слишком убежденные старались выглядеть
достаточно убежденными — в
конце концов, нас ведь пускали сюда сравнительно беспрепятственно именно за то, что
мы пострадали от коммунизма. Республиканцы в то время
были настроены куда более агрессивно в отношении коммунизма — и к тому же в постиндустриальном обществе мало
кто шел в пролетарии, что размывало классовые интересы.
Голосовать в этих условиях за
республиканцев и обличать демократов как агентуру социализма казалось вполне естественным.
Почему, однако, эта матрица поведения уцелела в совершенно новых условиях, когда
очаг поляризации исчез? В
конце концов, поколение тогдашних
антикоммунистов
давно исчезло с политической
арены — вместе со своими реальными и воображаемыми
противниками, а большинство
новых иммигрантов, как бы
они ни маскировались, руководствовались в основном экономическими мотивами. И какие именно интересы российской иммиграции поддерживает сегодня республиканская
партия? Здесь как раз и расположен эпицентр загадки: с какой стати упрямо придерживаться стратегии, потерявшей
смысл?
Самое простое объяснение — социальная инерция.
Российская иммиграция была
на протяжении ряда лет относительно массовой, и новоприбывшие предпочитали селиться в уже освоенных местах — в
мои времена таких городов бы-

ло дватри, но сейчас подобные
колонии есть практически в каждом крупном городе. Человек
без заранее обеспеченного
места работы и не очень владеющий английским языком
поселяется именно в таком
месте, и ему моментально передается весь духовный багаж и
опыт колонии. Голосовать
только за республиканцев, все,
кто левее, — коммунисты. Работать, если не очень квалифицированно, — только за наличные, так проще увернуться от
налогов. Есть также специалисты, помогающие оформлять
льготы, в том числе не обязательно положенные, — неважно, что это не очень стыкуется
с неуплатой налогов. Государство существует за тем, чтобы
брать от него все, что возможно, — неважно, что это совсем
не стыкуется с концепцией минимального государства, которой до недавнего времени придерживалось большинство республиканцев.
Существует такое понятие
“ресоциализация”, которое
обычно применяют к освобожденным из мест заключения,
подразумевая под этим приучение человека к функционированию в обществе и на работе, от чего он отвык за годы
изоляции. Но оно применимо
также и к адаптации иммигранта в незнакомой стране,
обычаев и порядков которой
он не знает, да и языком, как
правило, владеет плохо. Добровольное гетто, в котором
поселяются многие иммигранты, может сослужить им хорошую службу в области минимальной адаптации, но в деле
реальной ресоциализации оно
играет роль тормоза. А с неко-

лет в нищенских беженских лагерях. Демократической партии, которая в последние десятилетия в основном продвигала интересы именно таких
групп, русским просто нечего
предложить, и единственный
контингент, с которым эта диаспора ощущает известную
общность, — это оставленный
за бортом политики “либерализма идентичности” электорат Дональда Трампа, который
до последнего времени полагал себя забытым или намеренно игнорируемым.
Почему именно русские, насколько сильно они отличаются от других похожих диаспор — украинской, к примеру,
или польской? Здесь меня начинает подводить кругозор и
набор личных наблюдений, но
можно сказать, что до недавнего времени серьезные отличия
действительно существовали:
польская и украинская иммиграция имеют в США долгую
историю, они восходят еще к
концу позапрошлого века, и
преемственность у них совершенно иная, тогда как русские
понастоящему обозначили себя в этом полушарии лишь после Второй мировой войны.
Впрочем, нерушимых заветов
не бывает: похоже, что многие
здешние украинцы в минувшую
кампанию тоже встали на сторону Трампа.

Заблудившаяся Европа
Сегодня мы о ней вспоминаем
редко, у всех своих проблем с
лихвой. Но было время, когда
эта часть Европы — Восточная
или Центральная, смотря откуда взглянуть — занимала в

[257]
ИЛ 8/2018

Заблудившаяся Европа

торых пор дополнительным и
еще более мощным тормозом
стал телевизор со стандартным набором российских программ — главное окно в мир
для такого иммигранта, плюс
интернет с ассортиментом
российских сайтов и социальные сети, которые не столько
ставят под сомнение исходные политические аксиомы,
сколько подкрепляют уже существующие.
Кроме того, у российской диаспоры в тех же гетто есть как
бы специальная генетическая
память, работающая на пользу
консерватизма, — не столько
идеологического, сколько бытового, но на практике трудноотличимого. Любые радикальные социальные перемены под
ее влиянием воспринимаются
как угроза, так оно всегда было
в стране исхода, в том числе, и
даже особенно, в эпоху перестройки. Отсюда — тяготение к
идеологии, которая обещает
“вернуть все как было”, даже если этого идеального прошлого
на самом деле никогда не было:
примерно тот же процесс, который в России пробудил ностальгию по брежневским временам. А любое упоминание
прогресса автоматически ассоциируется с историческими несчастьями России и зачисляется в рубрику марксизма.
И еще один важный фактор: у российской иммиграции
нет проблем, которые обеспечили бы ей смычку и солидарность с другими социальными,
расовыми или иммигрантскими группами под какими то ни
было лозунгами: все вроде белые и не мусульмане, никто не
покидал родину в дырявой лодке и не протрубил несколько

[ 258]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

нашей внутренней географии
куда больше места, чем сейчас.
Она служила если не окном в
полновесную Европу, то хотя
бы форточкой, и для многих
обрела самостоятельную ценность. По крайней мере для
многих из тех, кого сегодня,
возможно не без преувеличения, именуют четырнадцатью
процентами.
Я уже вспоминал когдато
про советскую сеть книжных
магазинов “Дружба”, где в разгар застоя продавались книги,
о переводе которых на русский мы могли только мечтать
и ради которых стоило выучить польский или чешский.
В просвещенных домах листались номера журнала “Чешское фото”, иногда можно было, хотя и с трудом, подписаться на “Przekrоj”, “Szpilki” или
“Ekran”, где рассказывали о
том, о чем у нас не было принято, потому что у них там были свои форточки. Мы мало
что знали о реальном Западе,
но вот эти “народные демократии”, в первую очередь, конечно, Польша и Чехословакия с
их относительно прозрачными языками, были для нас в какомто смысле предбанником
мифической свободы, хотя сами они, конечно, так о себе не
думали. В отличие от нас это
были страны, где против коммунистов время от времени
поднимали восстания, вооруженные или мирные, — в пору
берлинского мы были слишком желтороты, и советская
пресса успешно его игнорировала, но уже будапештское отпечаталось даже в моей детской памяти, а затем была
“пражская весна” и польская
“Солидарность”. Завидовать,

конечно, было до поры до времени нечему, но некоторые из
нас все же завидовали. Эта иллюзия близости к свободе подкреплялась и одновременно
перечеркивалась тем, что почти никто из нас не рассчитывал эти страны когдалибо увидеть: они считались слишком
соблазнительными, а годы
беспорочной службы и отрицательная проба по Вассерману (если кто помнит первоначального Вассермана) давали
робкую надежду лишь на визит
в Болгарию.
В какомто смысле мы оказались правы — хотя слабину
дали в Москве, домино посыпались именно там: в Будапеште, Варшаве, Праге и, наконец,
Бухаресте. И не только: именно там разрыв с авторитаризмом выглядел куда более радикальным, чем на территории
бывшего СССР. С тех пор миновало четверть века, и пейзаж стал почти неузнаваемым.
В 1968 году британский историк Тони Джадт, в ту пору
оксфордский аспирант, жил в
Париже, где он собирал материалы для диссертации по истории левого движения во
Франции. В Париже это был
год студенческих бунтов, которые в памяти тогдашнего поколения остались как знамение эпохи, хотя что именно
было ознаменовано, сегодня
сказать трудно. На тот же год
пришлись танки Варшавского
договора в Праге и студенческие демонстрации в Варшаве с
последующим изгнанием из
страны “сионистов” с куда большими историческими последствиями, хотя и отсроченными. Оба событийных узла были кризисом в истории тради-

можно было вести себя так,
как будто режим был готов к
переговорам, принимая всерьез лицемерие его законов и,
как минимум, разоблачая наготу императора. В других местах, особенно в государствах
вроде Чехословакии, где иллюзия политического компромисса была уничтожена, стратегия на уровне индивида заключалась в том, чтобы вести
себя, как если бы ты был свободен, живя или пытаясь жить
жизнью, основанной на внеполитических понятиях этики и
добродетели.
В другом месте Джадт называет в числе своих культурных героев Альбера Камю, и
это, конечно же, система поведения перед лицом несокрушимой несвободы, которую
Камю разрабатывал в “Мифе о
Сизифе” и которой придерживаются персонажи его романа
“Чума”. В “Шпильках” и “Экране” про это, конечно, ничего
не было, но, когда Александр
Солженицын в начале 70х писал статью, в которой призывал нас “жить не по лжи”, он,
видимо неосознанно, пользовался уже неоднократно запатентованным приемом. В своих тогдашних советских котельных и сторожевых будках
мы брали пример с чужого мужества — независимо от того,
понимали мы это или нет.
Рассуждая о том, почему
парижские бунтовщики не замечали тех, кто пробивал туннель им навстречу, Джадт отмечает исторический дефект
зрения: Восточная Европа в
глазах Запада все еще оставалась местом запустения, где
вместе с развалившейся империей Габсбургов испарился

[259]
ИЛ 8/2018

Заблудившаяся Европа

ционного марксизма, к которому и Джадт был в молодости
причастен, но странным образом обе стороны друг друга в
то время не замечали — железный занавес был двусторонним.
Много лет спустя Джадт,
смертельно больной, прикованный к инвалидному креслу
и лишенный возможности самостоятельно работать, написал с помощью своего друга,
йельского историка Тимоти
Снайдера, свою последнюю
книгу “Обдумывая двадцатый
век”. В какомто смысле это мемуары, автобиография потомка восточноевропейских евреев, переселившихся в Англию,
но это также духовная биография столетия устами одного
из лучших его летописцев.
Его собственное внимание
к Центральной Европе было
привлечено в результате знакомства с польскими эмигрантами в Париже и чешскими в
Лондоне. Это привело к повороту и в профессиональной
ориентации, предметом которой изначально был Запад. В
обсуждении со Снайдером различий между Парижем и Варшавой и Прагой оба отмечают
контраст: в то время как французские студенты, пусть и без
особого плана, штурмовали устои либерализма, их собратья
по ту сторону “занавеса” именно к либерализму прорывались сквозь последние марксистские миражи. Пока одни пытались понять, что им делать
со своей бесплатной свободой, другие в путах несвободы
старались поступать так, как
будто уже были свободными.
Эта тактика “как если бы”
имела две формы. Коегде

[ 260]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

вчерашний очаг культуры с
его достаточно универсальным немецким языком. Что
касается Польши, то она вообще выпадала из обоймы — ее
после войны воспринимали
просто как бывший ареал расселения евреев и окрестность
Освенцима, а ее собственная
культура и роль в цивилизации была заперта в языке, который в Париже был куда менее понятен, чем в Киеве или
даже в Москве. И если “пражская весна” все же обрела резонанс на Западе, Польша с ее
бескомпромиссным подпольным сопротивлением оставалась незамеченной до эпохальной стачки в Гданьске. Для
Джадта, преодолевшего языковые барьеры, и его единомышленников, для которых
рассеялся последний туман
марксизма, именно эта территория стала в те годы культурным магнитом.
Не было ничего удивительного в том, что именно эта
часть бывшего соцлагеря почти без колебаний двинулась по
пути европеизации и либерализации, что именно там у
Маргарет Тэтчер, как бы к ней
ни относиться, нашлись самые
верные ученики в лице Вацлава Клауса и Лешека Бальцеровича. На Польшу, Чехию и
Венгрию кивали как на примеры триумфа рыночной ассимиляции, Польша была одной из
считаных стран в Европе, почти безболезненно пережившей финансовый кризис 2008
года. Глава ее последнего либерального правительства Дональд Туск стал первым центральноевропейским председателем Европейского совета.
Некоторые любители вскры-

тия исторических закономерностей стали даже отмечать,
что граница адаптации проходит по рубежу между западным
и восточным христианством,
приводя в качестве аргумента
болгарскорумынский арьергард.
Но пока не упал занавес,
пьеса не кончилась. Тони
Джадт скончался в 2010м, на
два года раньше, чем его последняя книга вышла в свет. В
любом случае тогдашние собеседники не могли знать, что
ожидает в ближайшем будущем ту часть Европы, к которой на время было приковано
их внимание. Первой выпала
из обоймы Венгрия, чей премьер Виктор Орбан, некогда
дис си дентан ти ком му нист,
объявил, что намерен строить
в ней “нелиберальную демократию”, что бы это ни значило. В Чехии сошло со сцены
поколение соратников Гавела,
и, хотя никаких резких разворотов пока не делалось, страна погрязла в рутине и коррупции, а президентский пост занял пьяный фигляр. Радикальнее всех переменилась Польша, на которую Евросоюз возлагал особые надежды: либеральное правительство было
сметено консервативной реакцией, которую возглавляет закулисный конспиролог Лех
Качиньский, и приступило к
активному демонтажу демократических институтов и свободы СМИ. Показательно, что
единственный голос в Европейском совете, поданный
против переизбрания Туска,
принадлежал польскому премьеру Беате Шидло.
Еще сравнительно недавно, хотя Джадт и Снайдер об

А жизнь — единственный способ организации исторического материала, который нам известен. И с режиссером тут не
договоришься.

[261]
ИЛ 8/2018

Свои и чужие
Когдато, давнымдавно, в другой стране и в другую эпоху, я
работал в переводческом бюро исследовательского института в одном советском городе. Это не был так называемый
почтовый ящик, все было
вполне на поверхности и открыто: мы, команда примерно
в дюжину человек, переводили с разных языков тексты по
электротехнике, а если порой
и воровали патенты, то ведь
время было такое — не мы одни.
Но поскольку мы знали
разные иностранные языки,
или, по крайней мере, делали
вид, что знали, к нам проявляли интерес сотрудники местного филиала одного всесоюзного ведомства, и в какойто
момент тех из нас, кто не был
слишком связан семьей и домашним хозяйством, то есть
мужчин помоложе, стали приглашать в специальные кабинеты для участливого собеседования, соблазняя, как минимум, удвоением зарплаты и казенной жилплощадью. И все
мы знали друг о друге, куда нас
вызывают, что предлагают и
чего желают взамен. Как минимум один из моих коллег
это предложение принял и
нисколько этого от нас не
скрывал — некоторые даже поздравляли. Что касается меня,
то моя репутация в городе была уже безвозвратно испорче-

Свои и чужие

этом не вспоминают, речь шла
о так называемой “новой Европе”, надежном союзнике США
в противостоянии восточной
угрозе и в противовес сенильной “старой”. Теперь всю эту
диспозицию как ветром сдуло
с карты, и даже США перестали быть надежным союзником
кому бы то ни было. Свобода
оказалась слишком серьезным
испытанием, на этот раз не
только для Парижа.
У истории нет законов, которые были бы нам понятны —
Джадт в этой связи цитирует
крылатую фразу Герцена о
том, что у истории нет либретто. Но в ней очевидны метафоры и синтаксические повторы. Глядя на сегодняшний
центральноевропейский пейзаж, трудно не вспомнить межвоенные годы, когда попытки
либеральной эволюции были
прерваны на той же территории. В противовес тогдашним
диктатурам формально это
еще демократии, но все чаще
люди, пусть даже те, кто сейчас в меньшинстве, ощущают
себя безголосыми. Либерализм — это когда у тебя нет
проблем ни с голосом, ни со
слышимостью. И мы помним,
во что все это тогда вылилось.
Тут бы полагалась мораль,
но у меня ее нет. Потому что
если продолжить мысль, у истории нет не только законов,
но и сюжетных рамок: для нас
она никогда не кончается, а
когда закончится, то нас уже
не будет, и это неисправимый
дефект композиции. Тони
Джадт ушел из жизни, когда
ситуация выглядела гораздо
оптимистичнее, для него пьеса имела совершенно иной финал, чем, может быть, для нас.

[ 262]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

на, со мной беседовали явно
не очень искренне, соблазняли вполсилы, скорее провоцировали, и моя дальнейшая траектория в сторону крамолы
только утвердилась. Впоследствии эти свидания повторялись и были еще менее дружественными, а с моей стороны — менее добровольными.
К этой развилке в моей
жизни я еще вернусь, а вспомнил я о ней в связи со статьей
оксфордского историка Роберта Гилди на сайте Aeon1 о
сопротивлении и коллаборационизме во Франции в годы
Второй мировой войны. В
школе, помнится, нам скармливали версию о беспримерном героизме в рядах первого
и нетерпимости в отношении
второго — к Франции по ряду
причин в краснознаменном
советском сердце было куда
больше симпатии, чем к какимнибудь англосаксам, хотя
в войну она состояла из непосредственно оккупированной
зоны с центром в Париже и
вассального по отношению к
Германии ампутированного
государства со столицей в Виши, а в числе победителей оказалась лишь благодаря упорству генерала Шарля де Голля.
Характерно, что эта полумифическая точка зрения на собственную историю, с ее упором на несгибаемость галльского позвоночника, долгое

1. https://aeon.co/essays/put? yourself-in-vichy-france-do-you-resist-orcollaborate?utm_source=Aeon+Newsl
etter&utm_campaign=1659a66fab?
EMAIL_CAMPAIGN_2017_05_26utm
_medium=email&utm_term=0_411a8
2e59d?1659a66fab?68796409

время доминировала в самой
Франции, поощряемая тем же
де Голлем, и лишь впоследствии более трезвый взгляд на
вещи возобладал. Движение
сопротивления сформировалось не сразу и было гораздо
более узким, чем его себе
представляли, а то, что называли коллаборационизмом,
было иногда просто результатом дезориентации — заблудившимся вектором патриотизма.
Что побуждает в такой ситуации часть населения активно сопротивляться, тогда как
другая, как правило большинство, склонна смириться — вот
вопрос, который занимает Роберта Гилди. В случае Франции многое было обусловлено
внезапностью перемен, позорным поражением в результате
гитлеровского “блицкрига” и
установлением диктатуры в
Виши, которую возглавил бесспорный герой прошлой войны маршал АнриФилипп Петен, с программой грядущего
возрождения страны и совместной с рейхом победы над
коммунистами, евреями — и
теми же англосаксами, исконным врагом, к тому же оперативно уничтожившим военноморской флот Франции,
чтобы он не перешел на сторону нацистов. Люди, разделявшие эти взгляды, встали на
сторону вишистского режима
добровольно, хотя коекто
впоследствии сменил ориентацию.
Что же касается активного
сопротивления, то его как раз
основали коммунисты после нападения Германии на СССР —
нечто вроде попытки открыть
второй фронт.

висть к левым, по мнению этого контингента погубившим
страну, и надежда на помощь
Германии в победе над общими врагами и посвоему понимаемом возрождении Европы.
Тем временем подавляющее
большинство французов, не
примыкавших ни к одному из
этих идеологических полюсов, было занято простым выживанием в резко ухудшившихся условиях оккупации и
войны. ЖанПоль Сартр, в ту
пору далекий от всякой политической активности, спокойно предавался литературному
творчеству и дискуссиям в парижских кафе, бок о бок с немецким интеллектуалом и нацистским офицером Эрнстом
Юнгером, тогда как Альбер
Камю, выходец из Алжира с
несмываемым статусом постороннего в этом интеллектуальном бомонде, редактировал
подпольный орган сопротивления “Combat”.
Интерес самого Роберта
Гилди к идеологическому расслоению общества в экстремальных социальных условиях
возник, по его собственному
признанию, из наблюдений за
оксфордским академическим
окружением тридцатипятилетней давности, в пору его
молодости, — он пришел к выводу, что большинство из этих
пожилых консервативных людей оказались бы в лагере коллаборантов. У меня, однако,
есть собственный опыт жизни
в таком обществе — в Советском Союзе на склоне его
дней. Ситуация была далеко
не такой беспощадной, как в
оккупированной нацистами
стране или даже в том же
СССР, но тридцатью годами

[263]
ИЛ 8/2018

Свои и чужие

Опросов общественного
мнения в те времена, а особенно в тех условиях, не было, и в
этом заключается существенная разница с нашими временами, когда чуть ли не каждого
встречного мы автоматически
зачисляем в тот или иной “процент”. Поэтому историкам приходится прибегать к косвенным подсчетам и оценкам. Всего, по мнению Гилди, во французском сопротивлении принимало участие около одного
процента населения, а прямое
сотрудничество с оккупантами
объединяло около двух процентов — и те и другие придерживались довольно четко
оформленных и диаметрально
противоположных политических взглядов. Как показывает
анализ демографического состава этих групп, в первой
сильно преобладали коммунисты, бывшие военнопленные,
евреи, а также участники гражданской войны в Испании на
стороне республиканцев, после поражения нашедшие убежище в соседней Франции,
причем значительную часть
составляли иностранцы. Гилди, отмечая социальную маргинальность этих людей, приходит как бы к тавтологическому, но на самом деле многое проясняющему выводу: позицию нонконформизма занимали преимущественно те, кто
уже проявил к нему склонность в других, менее напряженных, ситуациях.
Что же касается прямых
коллаборантов и вишистских
функционеров, они вряд ли
рассматривали свое поведение как открытое пособничество врагу. Подавляющей мотивировкой здесь была нена-

[ 264]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

раньше. И, тем не менее, риск
выбора был реальным, нередко чреватым крахом всех жизненных упований, — именно в
этой связи мне и вспомнился
эпизод почти полувековой
давности.
Коллега, о котором я упоминал вначале и который принял соблазнительное предложение, очень скоро исчез с нашего горизонта, и его выбор,
насколько я помню, был воспринят большинством как
обыкновенный жизненный
поворот, в целом счастливый.
Моя же роль в этой истории
имела куда менее счастливое
продолжение, хотя и независимо от меня. Юноша из моей
внеслужебной компании, на
которого мне намекнули в беседе и которого я даже попытался предупредить, подвергся приводу, на него было оказано сильное давление, в результате чего он выдал всех,
кого мог (хотя выдавать, по
правде, было нечего, кроме
праздной болтовни), впал в депрессию и покончил с собой.
Задушить насмерть, оказывается, вполне можно и в мягких
рукавицах.
А вот другой эпизод, навсегда впечатанный в мою память.
У меня был очень близкий
школьный друг, один из тех, с
кем было счастьем встречаться
еще годы спустя, человек блестящего ума и незаурядных
способностей, искренне разделявший все мои тогдашние
интересы и в какомто смысле
незаменимый фактор всего
моего личностного формирования. Через десятки лет он,
уже совершенно разбитый и
уничтоженный,
признался
мне в письме, что к нему в том

же ведомстве сумели подобрать рычаг и вынудили к доносительству — в том числе и на
меня. Обо всем этом, к счастью, я узнал лишь по прошествии времени, живя в безопасности и не потерпев никакого видимого ущерба, и в отношении потерянного друга
у меня нет никаких других
чувств, кроме горького сожаления.
У меня были свои причины
обладать статусом постороннего в этом обществе, в которые я вдаваться не буду. Но я
вспоминаю обо всем этом еще
и потому, что с пройденной
дистанции хорошо видна шаткость и неосновательность наших тогдашних юношеских
убеждений, включая мои собственные. Будь моя репутация
чуть менее подмоченной, а
мой собеседник в кабинете —
чуть позадушевнее (в конце
концов, его учили на жандарма, а не на психолога), еще неизвестно, в какую сторону развернула бы судьба.
У Роберта Гилди было то
преимущество, что он жил в
свободной стране и мог лишь
строить догадки по поводу
возможного поведения окружающих в поляризующих условиях. Но в результате моделирования такого поведения в
более жестком режиме у него
получилось нечто вроде притчи, в которой есть урок для
нас всех. Большинство существующих сегодня социальных
формаций имеют сходство с
оккупацией в том смысле, что
разделение на нас и на них
вполне ощутимо — и даже там,
где это сегодня неочевидно,
завтра все может сложиться
подругому. Да, участникам со-

Чужая страна
Одна из разновидностей стандартного сетевого юмора —
выдержки из сочинений старшеклассников и студентов, в
частности по истории. Чтонибудь вроде того, что “пражская весна” была мятежом в
Чехословацком корпусе в 1918
году. На самом деле, это старинный жанр, преподаватели
со стажем помнят списки перлов, ходившие по рукам еще
до всякого интернета. Каждому поколению приходится
ужасаться беспамятству молодежи, для которой вчерашний
день неотличим от прошлого
тысячелетия.
С точки зрения историка,
как мне кажется, хуже всего —
это забвение не столько деталей быта, сколько всего духа,
этоса эпохи, которая без году
неделя как миновала, слияние,

допустим, периода советской
власти с какойнибудь опричниной или пугачевщиной.
Этот дух не восстановишь потом никакой археологией, отчего возникает опасность снова угодить в тот же капкан
или, ближе к расхожему мему,
наступить на те же грабли. Одной из характерных черт советского этоса была сосредоточенность на так называемом
“светлом будущем”, выживавшая на всем протяжении существования режима: от первых
красногвардейских отрядов
до горбачевских реформ. Если
вкратце, идея заключалась в
том, что как бы плохо мы ни
жили сейчас, мы снесем все
трудности ради того, чтобы
наши потомки жили лучше
нас. Поначалу это была идеология революционной жертвенности, ближе к концу —
просто внушенный автоматизм социального поведения.
Комсомольцы и другие участники всевозможных мобилизаций закладывали в стены новостроек письма с приветом и
завистью к этим воображаемым потомкам — одно из таких было недавно извлечено
на свет в Первомайске Николаевской области в Украине, и
читать его без горькой иронии сегодня невозможно. Даже заключенные в лагерях порой перенимали этот автоматизм, хотя тексты их посланий в будущее сильно отличались.
Экстремизм подобной морали, ее вопиющая нелепость,
вроде бы очевидны: с какой
стати, снимая с себя последнюю рубашку, отдавать воображаемый долг людям, у которых
мы ничего не брали взаймы и

[265]
ИЛ 8/2018

Чужая страна

противления угрожала гибель.
Но у тех, кто живет в условиях
ползучей автохтонной оккупации, есть шанс остаться в живых, что, при некотором стечении обстоятельств, может
оказаться страшнее. Перевербовка может быть результатом
акта куплипродажи, шантажа
или путаницы в голове, но
тот, кто не теряет из виду собственной слабости, не вправе
отрекаться от сострадания. И
когда речь заходит о пресловутых 86 процентах, то есть о
большинстве твоих сослуживцев и знакомых, полезно помнить, что на самом деле их всего 2 — хотя нас еще меньше. А
если ты к тому же еврей или
иностранец, считай, что тебе
изначально дали фору.

[ 266]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

которым еще только предстоит появиться на свет? Философской платформы тут никакой нет: даже с учетом того,
что корпус русской этической
философии исчезающе мал, и,
даже если слепо принять модель самопожертвования — разве не лучше жертвовать в пользу реальных людей, которые
тебя окружают, и в чьем благе
ты, по крайней мере, можешь
удостовериться? Кажется, не
подлежит сомнению, что моральные поступки — это такие,
которые затрагивают судьбу
конкретных лиц, даже если эти
лица неизвестны потенциальному благотворителю, — и аморальные тоже. Спасатели противостоят стихийному бедствию, лесному пожару или наводнению, рискуя жизнью и не
имея зачастую никакого представления о сотнях людей, чьи
жизни и имущество они оберегают, но это, как правило, реальные люди и реальное имущество, тогда как в случае вышеупомянутых комсомольцев
речь идет о тех, кому только
предстоит родиться — или, как
легко показать на примерах, не
предстоит.
И однако, беспокойство о
будущем, о тех, кого нет на
свете, — общая черта нашего
времени, пусть и не в таких
экстремальных параметрах, в
каких это практиковалось при
советской власти. Там, где мораль не ограничивалась революционным самопожертвованием или комсомольской рутиной, философы пытались
разобраться в проблеме, у которой даже есть теперь устойчивое название: проблема неидентичности, или парадокс
будущего индивида. Вот при-

мер, взятый из книги одного
из ведущих моральных философов современности Дерека
Парфитта “Reasons and Persons” (“Причины и лица”).
Допустим, несовершеннолетняя девушкаподросток решила родить ребенка. Можно
без труда предсказать, что
судьба этого ребенка будет далека от оптимальной: мать не
сумеет получить образование
и профессию, ребенок не получит достаточной заботы и
ухода, и его дальнейшая жизнь
наверняка будет полна трудностей. Такая мать явно в долгу
перед своим будущим ребенком. Она может изменить ситуацию, отложив роды на несколько лет, получив за это
время образование и улучшив
свое материальное положение. Загвоздка в том, что, как
подсказывают наши познания
в биологии, через несколько
лет у нее, даже в том случае, если партнер будет тот же самый, родится совсем другой
ребенок, продукт совершенно
иных половых клеток — говорить здесь об идентичности
так же нелепо, как считать
брата и сестру одним и тем же
человеком. Вина перед первым никак не компенсируется
заслугами перед вторым. Более того, если жизнь первого
ребенка, каковы бы ни были
сопутствующие ей отрицательные обстоятельства, в целом будет стоить того, чтобы
ее прожить, отказ от его зачатия и рождения будет для него
невосполнимым ущербом. Комсомольцы со своими посланиями в будущее вряд ли вникали в такие тонкости.
Очевиднее всего этот долг
несуществующим кредиторам,

этот тезис оспаривают. А
как относимся к этой проблеме мы сами, не обремененные чрезмерной философией
обычные люди, у которых, в
отличие от вышеупомянутых
комсомольцев, реальный выбор всетаки есть? Читателям
на сайте Aeon предложили опрос на сходную тему, объяснив
при этом, что в случае истощения ресурсов и их экономии
речь идет о разных будущих
популяциях. Тем не менее, как
пишет Доминик Уилкинсон,
большинство респондентов
выразило согласие с тем, что
стратегия экономии предпочтительнее, хотя сама проблема неидентичности, судя по
всему, почти не повлияла на
эти ответы. Иными словами,
мы предпочитаем поступать
нравственно не только в отношении тех, кто нам близок
или даже совершенно нам неизвестен, хотя и существует,
но и в отношении тех, кому
еще, может быть, предстоит
родиться, когда нас не будет.
Но мысль о том, что будущее
будет населено совершенно
другими людьми, никак не теми, за кого мы их принимаем,
для нас неинтуитивна.
В этой связи мне невольно
вспоминается книга философа Сэмюэля Шефлера из
Нью-Йоркского университета
“Смерть и загробная жизнь”,
которую я в свое время рецензировал. Вопреки интригующему названию речь в ней идет
не о жизни после смерти, а о
гипотетическом сценарии, согласно которому в скором времени после нашей естественной смерти вся планета погибнет вместе со всеми, кто ее населяет. Казалось бы, нам долж-

[267]
ИЛ 8/2018

Чужая страна

людям, которые никогда не
обретут для нас конкретное
обличие, проступает в проблеме будущих поколений — например, когда речь идет о бесконтрольной трате природных ресурсов, которых потомкам уже не восполнить, или об
игнорировании глобального
изменения климата. В этих
случаях возникает конфликт
между двумя типами моральных обязательств: в отношении ныне живущих и тех, кто
придет им на смену. Первые,
более для нас привычные, требуют от нас, чтобы мы не заставляли наших современников идти на жертвы, неизбежно понижающие их благосостояние и делающие их жизнь
менее комфортабельной. Мы
не хотим отказать себе в лишнем походе в театр или абонементе гимнастического зала, в
то время как на наших глазах
тысячи беженцев тонут в Средиземном море, спасаясь от
войн, голода и деспотизма и
претендуя на свою долю ограниченных ресурсов. Вторые
требуют лишений ради людей,
о чьей идентичности мы не
имеем понятия, чьи страдания
нам не показывают по телевизору, но чья жизнь резко ухудшится, если мы оставим им
слишком скудное наследство.
И к тому же легко показать,
что в этом случае, в зависимости от того, как мы себя поведем, речь идет о совершенно
разных популяциях — наши сегодняшние действия меняют
композицию будущего.
Парфитт и некоторые другие философы считают, что
оба типа обязательств в принципе должны иметь одинаковый моральный вес, другие

[ 268]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

но быть все равно, поскольку
все это случится без нас, но автор пытается показать, что для
нас крайне важно, чтобы
жизнь продолжалась и после
того, как нас не станет, и что
такая перспектива может оказаться страшнее собственной
кончины: “возникновение в будущем людей, которых мы [не
можем] знать и любить, для
нас важнее, чем наше собственное выживание и выживание
людей, которых мы знаем и любим”. Этот неожиданный вывод обусловлен тем, что такой
апокалипсис обернется исчезновением всех человеческих
ценностей и смыслов, пусть даже самых мелких, опустошая
все уже прожитые жизни. Речь
здесь идет все о той же проблеме неидентичности, хотя сам
термин не упоминается, и границы эгоизма в действительности гораздо уже, чем может
показаться самому отпетому
эгоисту.
Советская власть, если все
же к ней на минуту вернуться,
в конечном счете паразитировала на естественных для человека моральных инстинктах, искажая их до неузнаваемости и превращая в картонную имитацию нравственности. В пресловутом письме в
будущее передовиков производства Первомайска нет ни
одного живого слова, оно целиком состоит из казенных
фраз, которых многие представители нынешней украинской молодежи уже, к счастью,
не понимают, а зачастую даже
не знают, кто такие были эти
комсомольцы, согнанные на
субботник в 1967 году. Фактически, это письмо сегодня надо переводить — или, по край-

ней мере, читать с историческим справочником в руке. Я
уже не говорю о том, что авторы не догадались включить самое простое и первое, что
пришло бы в голову нормальному человеку: пожелание счастья своим потомкам. Характерно, что послание было извлечено во время фестиваля
брейкданса, участники которого в основном говорили уже
на другом языке, украинском,
и письмо, которое они замуровали в стену на следующие 50
лет, было тоже написано на
нем.
Невозможно отмахнуться
от мысли, что ситуация вполне симметрична: даже искренне беспокоясь о будущем, мы
понятия не имеем, кем оно будет населено, но у нас также
нет реальной памяти о тех,
кто нам предшествовал, история мгновенно занавешивает
от нас свои тайны, и пенять на
забывчивость молодежи тут
бесполезно. Этот вывод не радует, но от него не увернешься. Можно только вспомнить
слова английского писателя
Л. П. Хартли: “Прошлое — чужая страна, они там ведут себя
подругому”.

Обличители вреда
Примерно раз в поколение —
раньше реже, а теперь даже и
чаще — являются пророки, предупреждающие нас, что цивилизации наступает конец. Я
имею в виду не тех, которые
обещают огонь и серу, а критиков технологии. Одним из первых был, видимо, греческий
философ Сократ — от него не
осталось письменных трудов, и

контрибуций — статья социолога Джин Туэндж1, опубликованная в журнале “Atlantic”,
выжимка из ее готовящейся к
печати книги на эту тему.
Писать на самом деле есть
о чем, и человек, у которого
развитие событий не вызывает хотя бы некоторой тревоги, как минимум не очень внимателен. В метро практически
каждый прикован к смартфону, от подростков до старушек:
люди слушают музыку, смотрят фильмы, играют в “Candy
Crush” или какойнибудь клон
этой забавы, а наиболее активные без устали снимают селфи. Впечатление такое, что каждый накрыт персональным
водолазным колоколом. Метро, впрочем, тем и характерно, что надо както скоротать
нудное время, но ведь и на поверхности они не ведут себя
иначе: пешеходная навигация
крайне затруднена, а на переходах под ногами появились
надписи “смотри”, имеющие
целью заставить невнимательных оторвать глаза от экрана.
Туэндж, конечно, интересуют не столько внешние атрибуты поведения, сколько внутренние психологические изменения, а они, на ее взгляд,
неутешительны. Не она первая
замечает, что расширение
электронной сферы контактов
приводит, похоже, к сужению
личной: подростки, даже когда
собираются в группы, плохо
следят за общей темой разговора, не в силах оторваться от

1. https://www.theatlantic.com/
magazine/archive/2017/09/hast
hesmartphonedestroyedageneration/534198/

[269]
ИЛ 8/2018

Обличители вреда

вовсе не потому, что он не умел
писать. Сократ считал письменность вредным изобретением,
которое лишит людей способности запоминать — зачем полагаться на память, если можно
записать? С тех пор прошло
достаточно времени, чтобы вынести осторожный вердикт:
действительно память порой
подводит, но в целом письменность себя оправдала.
Это мнение Сократа я приводил уже не раз, оно особенно симптоматично в связи с
последующей эволюцией информационных технологий —
хотя конец света предсказывали не только по их поводу, новшества в этой области, как правило, воспринимались частью
аудитории особенно остро и
болезненно. Предлогами были
изобретение книгопечатания,
многотиражных газет, телефона, интернета и т. д. Совсем недавно мы стали свидетелями
широкого распространения
платформ для электронного
чтения во главе с Kindle’ом и
электронных книг к ним — тут
уже отбросили всякую осторожность и предрекали гибель
литературы, грамотности и
чуть ли не алфавита. Между
тем за какиенибудь десять лет
от былой паники не осталось и
следа: бумажные книги никуда
не девались, электронные заполучили свою часть рынка, и
равновесие с тех пор вполне
стабильно.
Последним в этой нескончаемой серии вострубивших
ангелов стал ангел смартфонов и социальных сетей. На
эту тему создана уже целая эсхатологическая библиотека,
пополняемая чуть ли не ежедневно. В числе последних

[ 270]

В устье Гудзона с Алексеем Цветковым

ИЛ 8/2018

подсчета лайков в Facebook’е
и Instagram’е. Кроме того, повышенная активность в социальных сетях приводит к понижению такой активности в реальной жизни, к изоляции и
депрессии. Это не просто
праздные наблюдения — в подтверждение своих печальных
выводов автор приводит целую серию диаграмм. К отрицательным последствиям виртуальной активности она относит рост статистики самоубийств среди подростков примерно с 2011 года, отсутствие
желания получать водительские права по достижении законного возраста, а также падение интереса к сексуальным
контактам — парадоксальным
образом это, предположительно, привело к снижению показателей беременности среди
несовершеннолетних, но общая тенденция вряд ли благотворна.
Туэндж понимает, что статистическая корелляция нередко свидетельствует о простом совпадении, а не о причинноследственной зависимости, и пытается привести
доводы в пользу такой зависимости, но это лишь капля в море собранных в кучу фактов. А
если и есть положительные аспекты в нынешней популярности смартфонов и социальных
сетей, она не упоминает ни об
одном и вообще оставляет
этот вопрос в стороне — что
не может не вызывать недоверия к ее наблюдениям и прогнозам. Но самый главный дефект ее рассуждений — полное
забвение совсем, казалось бы,
недавних споров по сходным
поводам. Либо у такого рода
пророков отшибает память,

либо они не видят дальше своего носа, и это обстоятельство
приходится выносить в знаменатель их аргументов. И к тому же все сводится к заламыванию рук, никакого выхода из
экзистенциального штопора
нам не предлагают.
Тут я бы напомнил о забытой панике примерно пятнадцатилетней давности, когда в
связи с массовым распространением доступа к сети ввели
чуть ли не новый психиатрический диагноз, патологическое
пристрастие к интернету, и
СМИ, в том числе и сам интернет, запестрели объявлениями
специалистов, предлагающих
профессиональную помощь
таким жертвам, детоксификацию. С тех пор интернет стал
намного объемнее и доступнее, большинство из нас уделяет ему гораздо больше времени, но о диагнозе сегодня не
услышишь ни слова, а специалисты кудато исчезли — хотя
почему бы не предложить свои
услуги нынешним пленникам
Instagram’а? И почему критики
социальных сетей не видят в
этом для себя урока?
Существует эмпирическое
правило, получившее название эффективности или оптимальности по Парето в честь
сформулировавшего его итальянского экономиста. Согласно
Парето, оптимальной системой является такая, в которой
нельзя улучшить какойлибо
параметр без ухудшения других. Внесение нового параметра в такую систему нарушает
это равновесие, но в условиях
относительной свободы (например свободы рынка, если
речь об экономике) оно восстанавливается на другом уров-

Тут нельзя не отметить,
что сеятели страха уже оккупировали будущее и мобилизуют нас на борьбу с новшествами, которых еще нет и в помине. Нас предостерегают от излишнего дружелюбия в отношении пришельцев из космоса, которые могут таить коварные планы, от роботов, которые отнимут у нас последние
рабочие места, а пуще всего —
от искусственного интеллекта, который возникнет, по последним прогнозам, уже лет
через двадцать и приступит к
уничтожению органической
жизни на земле. В этой связи
известный инвестор и экономический обозреватель Ручир
Шарма напоминает, что появление искусственного интеллекта предсказывали уже в
1950 году, причем и тогда — через те же 20 лет. На самом деле, эта эсхатология только отвлекает нас от более насущных проблем, которые в состоянии успешно воспрепятствовать как возникновению
искусственного интеллекта,
так и нашему выживанию —
отошлю по этому поводу к недавнему спору Марка Цукерберга с Илоном Маском.
Вредны ли на самом деле
смартфоны и социальные сети и насколько велик этот
вред? Даже если психологические наблюдения Джин Туэндж — большей частью простые корреляции, обилие таких корреляций не может не
вызывать тревоги, а уж тем более внешние признаки кризиса, — вот эти водолазные колокола, которые люди не снимают ни в метро, ни на поверхности. И однако тот факт, что
она не в состоянии дать нам

[271]
ИЛ 8/2018

Обличители вреда

не. Когда был изобретен автомобиль, пользу от него получали единицы, которые могли
позволить себе такую роскошь, а вот пешеходы, не привыкшие к таким стремительным экипажам, увечились и
гибли несоразмерно. В скором
времени было достигнуто равновесие — без автомобиля наш
мир сегодня просто обрушится, представьте себе на минуту
хотя бы исчезновение скорой
помощи. Но увы, люди попрежнему погибают под колесами и в автокатастрофах —
эффективность по Парето не
означает, что выигрывают все.
Противопоставить этой
эмпирике борцы со смартфонами ничего не могут. Более
того, невозможно себе вообразить, как выглядел бы идеальный, с их точки зрения, мир и
какая инстанция должна вмешаться для приведения мира к
этому идеалу — кроме правительства, тут никакой другой
не придумаешь. Но если следовать этой логике, правительства должны были бы резко ограничить доступ к интернету,
а еще раньше — к печатной
продукции, хотя бы на том основании, что мутный вал бульварной прессы и литературы
отвлекает нас от изучения геометрии и постижения духовных скреп. Такие заботливые
правительства действительно
существуют: Китай и Россия —
всего лишь два наиболее ярких примера. Даже самое благонамеренное правительство
состоит из таких же людей,
как мы, и они не в состоянии
заглянуть в будущее дальше нашего и предугадать непредвиденные последствия наложенных санкций.

[ 272]
ИЛ 8/2018

ни одного разумного совета по
решению проблемы, а особенно то, что она замалчивает все
позитивные аспекты технологической революции, свидетельствует о так называемом
“туннельном видении”, намеренном сужении угла зрения с
целью сделать свой тезис более убедительным. Самоизоляция в публичном пространстве — обычный атрибут мегаполиса, и смартфон тут — всего
лишь один из подсунутых услужливым прогрессом способов. Книга или даже Kindle в
чьихто глазах будут выглядеть
благороднее, чем “Candy
Crush”, но это — суд, который
мы не вправе никому навязы-

вать. Сорок лет назад публичное пространство было наводнено огромными переносными стереоящиками, извергающими рев и грохот — казалось
бы, куда более серьезный повод для полицейского и психиатрического вмешательства.
Но ящики канули в небытие —
сегодня это антиквариат. Нет
никакого сомнения, что проблема, по поводу которой бьет
в набат Джин Туэндж, завтра
рассосется, и Парето установит для нас новое равновесие.
Но на смену сегодняшней проблеме наверняка придет следующая, и профессиональные
распространители паники без
работы не останутся.

Информация к размышлению
Non-fiction

ИЛ 8/2018

с Алексеем Михеевым

Вроде бы мы хорошо знаем,
как устроен мир, в котором
живем. Мы поступаем рационально, понимаем, какие причины порождают какие следствия, и способны логично
объяснить суть происходящих
событий. Но это лишь на первый взгляд. Рано или поздно
мы приходим к выводу, что какие-то вещи разумному объяснению не поддаются, и пытаемся найти ответы в мистике,
эзотерике и тому подобных
сферах. Впрочем, это тоже не
особо помогает — и любые загадочные феномены остаются
материалом для гипотез и размышлений. Как раз их вы и
найдете в книге известного
французского интеллектуалапарадоксалиста Пьера Байяра “Титаник” утонет (пер. с
фр. Е. Морозовой. — М.:
Текст, 2017. — 190 с.).

[273]

Название книги (во Франции вышедшей в 2016-м) отсылает к невероятному случаю
более чем столетней давности: за 14 лет до гибели “Титаника” американский писатель
Морган Робертсон в романе
Тщетность, или Гибель “Титана” описал крушение крупнейшего в мире океанского корабля. Современный комментарий по этому поводу мог бы
звучать так: “Совпадение? Не
думаю”. И действительно совпадений в деталях реального
события и предшествовавшего ему литературного описания оказывается столько, что
объяснить это чистой случайностью было бы более чем
странно. Впрочем, странными
выглядят и другие объяснения: например, как пишет
Байяр, сам Робертсон никогда
не скрывал, что, описывая драматическую эпопею воображаемого
судна “Титан”, он брал за образец
катастрофу “Титаника”. Но каким образом ему удалось “заглянуть в будущее”? Этим вопросом и задается Байяр, рассматривая все возможные (хотя и выглядящие как абсолютно невозможные) гипотезы —
от предчувствия, предвидения
и предсказания до существования параллельных миров и
способности путешествовать
во времени.
Звучит, конечно, невероятно, но тем не менее казус “Ти-

[ 274]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2018

тана”/“Титаника” оказывается
не единственным — в книге разбираются несколько случаев,
когда литературные описания
предшествовали аналогичным
реальным событиям: от природных катаклизмов и стихийных бедствий до современных
террористических актов — как
в случае с нью-йоркской трагедией 11 сентября 2001-го.
Один из наиболее убедительных примеров пророческого текста — роман Герберта
Уэллса “Освобожденный мир”,
опубликованный в 1914 году: в
нем автор предсказывает изобретение ядерного оружия и
описывает грядущую мировую
атомную войну, приводящую к
глобальной катастрофе. Пусть
в точности предвидение не
реализовалось (что, безусловно, очень хорошо), но описанный Уэллсом сценарий выглядит теперь прогнозом, который был потенциально вполне
вероятным: во всяком случае,
увидеть все ключевые проблемы ХХ века в самом его начале — это действительно фантастика, и не в смысле литературного жанра, а в смысле трансцендентного потенциала человеческого сознания.
В качестве еще одного примера предвидения — уже социального — Байяр приводит
произведения Франца Кафки,
и прежде всего “Процесс”, в
котором описано государство,
обладающее теми признаками
тоталитаризма, которые на
практике были фактически воплощены в некоторых политических режимах ХХ века. И в
этой связи известный каламбур “Мы рождены, чтоб Кафку
сделать былью” приобретает,
скорее, зловещий оттенок —

ведь действительно литература здесь оказывается первичной. Пусть в случае Кафки
речь может идти скорее о
предчувствии, чем о причинно-следственных связях, но
тем не менее в контекст других, похожих, случаев оно тоже хорошо укладывается.
Еще одна книга, в которой
речь также идет, можно сказать, о предвидениях и иррациональности, посвящена совершенно другой теме — анализу функционирования биржевых механизмов. Веселое введение в финансовые рынки — это
опять-таки несколько парадоксальный подзаголовок, а вот
название книги немецкого финансиста Георга фон Вальвица выглядит еще более неожиданное: Одиссей против хорьков
(пер. с нем. Татьяны Зборовской. — М.: Ад Маргинем
Пресс, 2017. — 192 с.). Одиссей
тут символизирует фигуру рационального героя, прини-

мающего важные решения
трезво, разумно, с опорой на
жизненный опыт, в сложных
ситуациях грамотно взвешивая риски, — и успешно пре-

одолевающего все трудности
на пути к цели. В современной
финансовой сфере — это такой традиционный консервативный деятель той эпохи
классического либерального
рынка, когда деньги были еще
инструментом для развития
реальной экономики, а не самоцелью.
Сейчас же, когда этот рынок эволюционировал до состояния, в котором финансовый сектор отодвинул производственный на второй план,
главными движущими элементами стали трейдеры и фондовые менеджеры, руководствующиеся в своей деятельности
стремлением исключительно к
увеличению прибыли (и, соответственно, личному благополучию), сопровождаемым иррациональным эмоциональным азартом. И сложившиеся
на сегодняшний день механизмы функционирования финансов таковы, что именно эти
азартные и агрессивные “хорьки” достигают успеха. Если
Одиссей все еще играет в шахматы, то они — в покер, срывая
крупный куш, например, в рамках многочисленных хеджфондов, выполняющих страховочные функции и с собственно производством фактически
не связанных.
И оказывается, что финансовые пирамиды типа МММ —

это вовсе не наше доморощенное средство одурачивания наивных клиентов, а вполне традиционная, давно известная —
и даже описанная в экономической теории — схема. Но если
Мавроди реализовал примитивную структуру привлечения
денег вкладчиков, то на высших этажах экономики обычно
используются формы и методы
более сложные, описываемые
солидно звучащими терминами, — за которыми, впрочем,
скрываются, по сути, те же чреватые рано или поздно наступающим коллапсом пузыри.
Отсюда, собственно, и регулярные глобальные кризисы, последний из которых случился в
2008-м. То есть кризисы эти вызываются, в сущности, не объективными причинами, а исключительно человеческим поведением — как отдельных личностей, так и социальных
групп.
Таким образом, здесь перед нами еще одно — еще более наглядное и убедительное — свидетельство того, что
человек творит, сознательно
или бессознательно, ту реальность, в которой живет. Мы
действительно создаем свой
мир — только в одних сферах
это объяснимо и доступно анализу, а в других — по-прежнему
остается (и, наверное, так и
останется) загадкой.

[275]
ИЛ 8/2018

Книги вразнос
[276]
ИЛ 7/2018

Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

БиблиофИЛ

Энн Тайлер Дилетантское прощание / Перевод с
английского А. Сафронова. — Фантом-пресс, 2018
Успех очередного романа популярной в России американки
Энн Тайлер может показаться
удивительным, если учесть, что
по нынешним временам сентиментальность не в чести. Истории о трагических случайностях, которые делят жизнь на
“до” и “после”, стали восприниматься нами как один из самых
ходовых приемов массовой
культуры: кто же сможет удержаться от слез сопереживания,
если главный герой по какойнибудь ничтожной причине теряет того, кого любит, “как никто никогда никого не любил”?
И уж тем более всем навязли в
зубах всевозможные призраки:
авторы, прекрасно сознавая затаенную неприязнь современников ко всему реалистическому, “впихивают” их в подобные
сюжеты с самонадеянностью,
достойной лучшего применения. Тем не менее именно таким предстает “Дилетантское
прощание” при знакомстве с
аннотацией. Означает ли это,
что роман оказался образцом
предсказуемости, за которую
Энн Тайлер любят у нас время
от времени пожурить? Возможно, ответом на этот вопрос мог-

ло бы явиться название книги —
но только не в переводе Александра Сафронова, который,
пожалуй, чересчур предусмотрительно затрагивает глубинно-ностальгические, окуджавские струны наших душ. Дело в
том, что оригинальное название — “The Begginer’s Goodbye”
— можно расценить и как ироническую отсылку к всевозможным “урокам игры на гитаре
для начинающих” и “поделкам
из дерева для ‘чайников’”. С
этой точки зрения, англоязычный читатель, по сравнению с
русскоязычным, пожалуй, лучше подготовлен к тому, что в
романе на самом деле очень
много смешного — а это, разумеется, дает ему большое преимущество. Как знать: может
быть, русскоязычному читателю (и русскоязычной Энн Тайлер) тоже пошло бы на пользу,
если бы книга называлась “Расставание для ‘чайников’”?
Окончательное решение за читателем. И то сказать: роман
вполне стоит того, чтобы испытать на прочность границу между веселым и грустным.

Паоло Соррентино Не
самое главное / Перевод с
итальянского А. Ямпольской. — АСТ: Corpus, 2018
Кто из нас втайне не думал о
том, что его жизнь могла бы

лечь в основу книги настолько
занимательной, что с ней не
сравнился бы ни один бестселлер? Кто во время поездок на
общественном транспорте не
разглядывал унылые лица скучающих попутчиков и не задавался вопросами об их характерах и судьбах? Вот Паоло Соррентино, к примеру, явно не
чужд подобным развлечениям.
В основе новой книги знаменитого режиссера лежит вполне
кинематографический прием:
словно бы из толпы этих ежедневных незнакомцев камера
выхватывает 23 случайных лица, 23 случайных истории, причем на месте каждой могла бы
оказаться любая другая — в том
числе ваша или моя. Как видно,
эта идея с “игрой в бутылочку”
показалась создателям книги
вдохновляющей, потому что
фотография к каждой из историй была подобрана в соответствии с этим же принципом; и
вот уже перед нами — современная версия “сборника литературных портретов”, и неистребимое обаяние этого жанра заставляет нас проглотить книжку в один присест, не слишком
задумываясь о том, что даже переродившись, он так и не утратил некоторой изначальной
бессмысленности. Весьма способствует такому эффекту удачный перевод Анны Ямпольской — “портреты” Соррентино
по-русски читаются легко, как
газетные репортажи; в самом
деле, стилю Соррентино в целом свойственны такие “журналистские” черты, как лаконичность, хлесткость и нескрываемый (впрочем, чаще всего оправданный) снобизм. Отдавая
должное специфически литературным средствам вырази-

тельности, Соррентино чередует повествование от третьего
лица и поток сознания, что позволяет ему несколько смягчить
тон повествования, а также как
бы мимоходом показать себя
писателем современным, знающим толк в формальных изысках. Так что все здесь создано
для нашего удовольствия, наша
же задача предельно проста: разобраться, что же все-таки среди этого — “самое главное”.

Джордж Сондерс Линкольн в бардо / Перевод с
английского Г. Крылова. —
Эксмо, 2018
То, что роман Джорджа Сондерса был удостоен Букеровской премии, несомненно,
должно воодушевить чемпионов по игре в ерунду, которая,
помнится, так скрашивала
скучные школьные уроки, —
той самой игре, в которой полагается писать на бумаге чтонибудь забавное, а потом загибать лист, чтобы другие игроки продолжали историю, не
зная, что написано остальными. Перекличка голосов в воспаленном сознании Линкольна, на глазах которого умирает его любимый маленький
сын, поначалу представляется
точь-в-точь такой же “ерундой” — бессвязной и преисполненной мистических значений, — только вот веселого в
ней, мягко говоря, немного.
Старинный жанр исторического романа у Сондерса отдает бодрящим постмодернистским душком — тут вам и древнегреческий трагизм, и дантовские вояжи по мирам

[277]
ИЛ 7/2018

[278]
ИЛ 7/2018

иным, и нелинейное время, и
отсылки к буддизму, — и, несмотря на все это, книга удивительным образом умудряется сохранять самую искреннюю серьезность, более того — очень энергично пытается пробиться в ряды философских произведений. Короче
говоря, понаблюдать за этим
текстом как минимум любопытно, в особенности если
речь идет о переводе на русский язык. Пьеса, которая целиком и полностью разыгрывается у человека в голове — ну
как тут переводчику устоять и
не устроить показательное выступление на тему стилевого
многообразия русского языка!
А если сондерсовского “гвалта” вам покажется мало, то можете пополнить этот хор еще
одним голосом, обратившись
к интервью с самим Сондерсом, опубликованному в этом
номере в рубрике “Букер”.

Мария Ялович-Симон
Нелегалка. Как молодая девушка выжила в Берлине в 1940—
1945 гг. / Перевод с немецкого Н. Федоровой. — АСТ:
Corpus, 2018
Трудно представить себе более
удачную (и увесистую, что
практически одно и то же, когда дело касается мемуаристики) находку для многочисленных любителей автобиографической прозы. В “Нелегалке”
соединились три дискуссионные и болезненные темы: военная, еврейская и женская, и

оценивать критически такое
сочетание, боюсь, совершенно
бесполезно. Вне всяких сомнений, у этой книги появится
множество поклонников, равно как не составит труда угадать, за что ее будут хвалить:
воспоминания Марии ЯловичСимон отличаются детальностью, “объемностью”, а также
готовностью и умением автора
подшутить над вещами более
чем серьезными. Словом, им
присущи все те черты, по которым только и можно распознать по-настоящему яркую автобиографию среди бесконечного потока рассказов о прошлом, вызывающих у читателей XXI века подчас нездоровый, чего греха таить, интерес.
Этот мягкий юмор и талант к
бытописанию (и то и другое,
на наше счастье, сумела уловить в оригинале зоркая Нина
Федорова) зачастую будут отвлекать вас от обязанности
вглядываться в драматические
страницы, напряженно нахмурив брови. Более того: вполне
возможно, что эту книгу вы
прочтете с увлечением, несмотря даже на то, что ее отнюдь не легкомысленная тематика требует от читателя особого настроения и готовности
к тяжелой психологической
работе. Впрочем, мемуарная
проза, какие бы темы она ни затрагивала, хороша тем, что освобождает хотя бы от необходимости разгадывать смыслы;
читая книгу воспоминаний,
вполне достаточно испытывать эмоции, а закончив чтение — сохранить желание ими
делиться.

Авторы номера

Хуан Майорга
Juan Antonio
Mayorga Ruano
[р. 1965]. Испанский
философ, эссеист, публицист и драматург. Лауреат испанской Национальной театральной
премии [2007], премии
ВальеИнклана [2009],
Национальной премии
в области драматургии
[2013], премии Макс за
лучшую пьесу [2006,
2008, 2009], Европейской премии Новая театральная
реальность
[2016] и др. Академик
Испанской королевской
академии театрального
искусства. Дипломированный математик и
философ. Его диссертация Революционный консерватизм или консервативная революция посвящена наследию философа и теоретика культуры Вальтера Беньямина.

Альберт Янечек
Albert Janetschek
[1925—1997]. Австрийский поэт, лауреат премии ВинерНойштадта
[1983].

Басим аз-Зуби
[р. 1957]. Иорданский
прозаик и переводчик
с русского.

Автор более сорока пьес, которые переведены
на 19 языков и поставлены в 27 странах. Плодотворно работает как автор инсценировок и адаптаций. В 2014 г. вышло полное на тот момент собрание его пьес. На русский переведены три пьесы Любовные письма Сталину [Нева, 2011, № 2],
Дорога на небо [2012], Мальчик за последней партой.
Перевод публикуемой пьесы Карта мира выполнен по изданию Театр 1989—2014 [Teatro 1989—
2014. Ed. La U…a Rota, 2014].

Автор шестнадцати сборников стихов, среди них
Неисчерпаемая мера [Das unerschopfliche Mass, 1947],
Мы — это мы [Mia san mia, 1988], Контрасты
[Kontraste, 1990].
Публикуемые стихи взяты из книг Мы — это мы
[Mia san mia. Krefeld: Verlag van Acken,
1988] и Контрасты [Kontraste. Wr. Neustadt:
Merbod, 1990].
Автор сборников рассказов Смерть и оливки
[1994], Одного листка мало [2001], Кровь писателя
[2003], Черты усталого города [2007], Мои пальцы
горят [2009], Солнце восходит с Запада [2012]. В
его переводе с русского на арабский вышли произведения А. Чехова, В. Шукшина, Ф. Искандера
и др.
Публикуемые рассказы взяты из сборника Солнце
восходит с Запада [Амман: Дар аль Бируни,
2012].

[279]
ИЛ 8/2018

Джой Кэрол
Оутс

[280]
ИЛ 8/2018

Joyce Carol Oates
Американский прозаик, поэтесса, драматург, критик. Лауреат
Национальной книжной премии [1970], литературной
премии
ПЕН/Маламуд [1996],
премии Фемина [2005]
и др. Обладатель медали США Гуманист года
[2007].

Шандор
Ясберени
Jаszberеny Sаndor
[р. 1980]. Венгерский
писатель, поэт, журналист, военный корреспондент. Лауреат Премии свободной прессы
[2005], Премии за качественную журналистику [2007], премии Юниор Прима [2009], литературной премии Либри [2017].

Андре-Марсель
Адамек
Andrе-Marcel
Adamek
[наст. фам. Даммекенс]
[1946—2011]. Бельгийский писатель, лауреат
премии Виктора Росселя [бельгийский аналог
Гонкуровской премии]
и др. литературных
премий Бельгии.

Ле Ван Тхао
Вьетнамский писатель.
Лауреат премий Союза
вьетнамских писателей
[1998, 2003], Ассоциации государств ЮгоВосточной Азии [2006],
Государственной премии СРВ в области литературы и искусства
[2007], а также премии
имени Хо Ши Мина
[2012].

Автор более пятидесяти романов, в том числе Их
жизни [Them, 1969], Черная вода [Black Water,
1992], Блондинка [Blonde, 2000] и др., рассказов,
стихов и документальной прозы. На русском языке вышел ее роман Сад радостей земных [1993],
сборник рассказов Ангел света [1987] и др. В ИЛ
напечатана ее статья Самые плохие критики [2015,
№ 12].
Публикуемый рассказ Приют в Крейгмилнаре [The
Home at Craigmillnar] взят из сборника Район
высокой преступности [High Crime Area: Tales of
Darkness and Dread. Kenyon Rewiew, Winter, 2014].

Автор сборника стихов Икар учится летать
[Ikarosz reptlni tanul, 2000], двух сборников рассказов Дьявол — черная собака и другие истории [Az nrdng
egy fekete kutya еs mаs tnrtеnetek, 2013] и Самая прекрасная ночь души [A lеlek legszebb еjszakаja, 2016], а также книги Будапешт — Каир. Дневник военного корреспондента [BudapestKairо — Egy haditudоsytо naplоja,
2013].
Публикуемый рассказ Megnlni egy arabot взят из
сборника Самая прекрасная ночь души [A lеlek
legszebb еjszakаja. Budapest: Kalligram, 2016].

Автор романов Ружье с лепестками [Le fusil ` pеtales,
1974], Птица мертвых [L’oiseau des morts, 1995],
Большая ночь [La grande nuit, 2003] и др. На русский язык переводились его романы Хозяин черных садов [2004 ] и Самая большая подводная лодка в
мире [2005].
Рассказ Ковчег [L’Arche] напечатан в сборнике
Сказки синего вина [Contes tirеs du vin bleu. Espace
Nord, 2006].

Автор романов Один день и одна жизнь [1997], Гроза [2002], Дорога сквозь лес [2005], Годы тяжких испытаний [2012], а также сборников рассказов
Кошка [1999], Подняться в горы и пасти облака
[2011].
Перевод рассказа выполнен по публикации на
вебсайте Союза писателей города Хошимин от
15.04.2011 [http://nhavantphcm.com.vn/tacpham-chon-loc/truyen-ngan/le-van-thao-ong-caho.html].

Миа Коуту
Mia Couto
[р. 1955]. Мозамбикский писатель. Лауреат
премии Мариу Антониу,
международной
премии организации
Латинское единство, премии Эдуардо Лоуренцу
[2011], крупнейшей в
португалоязычном мире премии Камоэнса
[2013], Нейштадтской
литературной премии
[2014] и др.

Гонсало Рохас
Писаро
Gonzalo Rojas
Pizarro
[1916—2011]. Чилийский
поэт, принадлежащий к
поколению 38-го года.
Один из самых ярких
представителей чилийского авангарда. Лауреат
Национальной премии
Чили по литературе
[1992] и премии королевы Софии по иберийскоамериканской поэзии [1992], премий Октавио Паса [1998] и Сервантес [2003].

Екатерина
Александровна
Хованович
Переводчик с испанского и португальского
языков. Победитель
первого конкурса Современная зарубежная художественная литература,
проводившегося Издательской программой
Института Открытое
общество [Фонд Сороса;
1998—1999],
призер
конкурса переводчиков поэзии Пабло Неруды,
проводимого
Фондом Пабло Неруды, посвященного сто-

Автор романов Сонная земля [Terra Sonambula,
1992], Последний полет фламинго [O Sltimo Voo do
Flamingo, 2000], Потрясенный дождь [A Chuva
Pasmada, 2004], Иисусалим [Jesuslеm, 2009], Исповедь львицы [A Confissdo da Leoa, 2012], Пески императора [As Areiasdo Imperador, 2015—2017] и др.
В ИЛ был опубликован роман Божьи яды и чертовы снадобья [ИЛ, 2012, № 8]. Публикуемый рассказ Путешествие плакучей кухарки [A viagem da
cozinheira lagrimosa] взят из сборника Рассказы о рождении земли [Contos do nascer da terra. Lisboa:
Editorial Caminho, 1997].

Автор сборников Нищета человека [La miseria del
hombre, 1948], Против смерти [Contra la muerte,
1977], Самородок [El alumbrado, 1986], Досужий читатель [Desocupado lector, 1990], Пять видений
[Cinco visiones, 1992], Диалог с Овидием [Diаlogo con
Ovidio, 2000], Мужчина — это танец, равно как и
женщина — танец [Hombre es baile, mujer es igualmente
baile, 2001], Реквием по погибшей бабочке [Rеquiem de
la mariposa, 2004], Отчего бы не дожить до ста?
[Quien no cumple cien a…os, 2008], С опорой и без опоры [Con arrimo y sin arrimo, 2010] и др. На русском
языке вышла книга Избранное [2004].
Публикуемые стихи взяты из сборников Слоги
[Las sylabas Gonzalo Rojas. Santiago de Chile:
Ediciones Biblioteca Nacional, 2016],
Голос Гонсало Рохаса. Поэзия в Резиденции [La voz de
Gonzalo Rojas Poesya en la Residencia. Madrid:
Publicaciones de la Residencia de Estudiantes, 2004], О молнии [Del relаmpago. Mеxico
D. F.: Fondo de Cultura Econоmica,
1981].
В ее переводе печатались произведения М. Скляра, Х. Кортасара, Х. Х. Арреолы, Г. Мистраль,
П. Неруды, В. Уидобро, Р. Ортеги Монтенегро и
др. Составитель специальных номеров посвященных португальской [2015, № 7] и бразильской [2017, № 107] литературам. Неоднократно
публиковалась в ИЛ.

[281]
ИЛ 8/2018

летию поэта [2004], обладатель диплома критиков зоИЛ [2011] и
премии Инолит [2015].

[282]
ИЛ 8/2018

Дмитрий
Анатольевич
Иванов
[р. 1966]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат филологических
наук.
Лауреат премии Инолиттл [2016].

Владимир
Сергеевич
Макаров
[р. 1975]. Историк литературы, переводчик
с английского, кандидат филологических
наук, член Шекспировской комиссии РАН.

Сергей
Дмитриевич
Радлов
[р. 1962]. Историк литературы, драматург.

Андрей
Корчевский
[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физикоматематических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист
и токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в рамках
XIII Международного
фестиваля русской поэзии и культуры Пушкин
в Британии. Живет в
Денвере [Колорадо].

В его переводе выходил роман И. Макьюэна Дитя во времени [2000, 2е испр. изд. 2018]. Участвовал в подготовке русского издания Двойного вероломства — пьесы, приписываемой Шекспиру и
Флетчеру [2016]. В ИЛ публиковались его переводы эссе Л. Гэрко и К. Хьюитт, главы из книг
Ф. Кермоуда и Клайва Льюиса, статьи о театре и
книгоиздателях эпохи Шекспира. Принимал участие в составлении юбилейных шекспировских
номеров [2014, № 5 и 2016, № 5].
Участвовал в подготовке ряда изданий для серии
Литературные памятники: Джон Донн. Стихотворения и поэмы [2009], Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы [2012], Уильям Шекспир. Сонеты
[2016]. В ИЛ публикуется впервые.

Автор вступительного текста и комментария к
Сонетам У. Шекспира [2007], дополненная редакция этой работы вышла в 2010 г. В 1991—1996
гг. в качестве автора и ведущего подготовил серию программ о шекспировском театре в СССР в
30е годы XX века для Бибиси и радио Свобода.
Автор ряда публикаций по актуальным проблемам российского и европейского шекспироведения в различных периодических изданиях. В ИЛ
опубликована его статья О Полном собрании сочинений Шекспира [2016, № 5].
Автор многочисленных научных работ. Перевел
Гамлета Шекспира в версии Первого кварто
[2016], Двойное вероломство Шекспира и Флетчера в версии Льюиса Теобальда [2017], комедию
современного американского драматурга Д. Довалоса Виттенберг [2017], стихи Джона Донна,
Дилана Томаса, Эдит Ситвелл и др.

Бернхард
Шлинк
Bernhard Schlink
[р. 1944]. Немецкий
юрист и писатель. Лауреат премий Laure Bataillon [1997], Ганса Фаллады [1998], WELTLiteraturpreis [1999].

Джордж
Сондерс
George Saunders
[р. 1958]. Американский
прозаик. Четырежды
лауреат Национальной
журнальной
премии
[1994, 1996, 2000 и
2004], Мировой премии
фэнтэзи [2006], премии
PEN/Маламуд [2013],
Букеровской премии
[2017]. В 2013 г. журнал
Тайм включил его в список 100 самых влиятельных людей мира.

Светлана
Владимировна
Силакова
Переводчик с английского и испанского языков. Лауреат премий
Странник, присуждаемой издательством TERRA
FANTASTICA [СанктПетербург, 1996], имени А. М.
Зверева [2007] и Инолиттл [2008].

Григорий
Геннадиевич
Стариковский
[р. 1971]. Поэт, переводчик, филологантичник. С 1992 г. живет в
США.

Автор романов Правосудие Зельба [Selbs Justiz, 1987;
рус. перев. 2010], Гордиев узел [Die gordische Schleife,
1988; рус. перев. 2013], Обман Зельба [Selbs Betrug,
1992; рус. перев. 2011], Чтец [Der Vorleser, 1995; рус.
перев. 2004], Прощание Зельба [Selbs Mord, 2001; рус.
перев. 2011], Женщина на лестнице [Die Frau auf der
Treppe, 2014; рус. перев. 2014] и др., сборника рассказов Летние обманы [Sommerltgen. Erzbhlungen,
2012; рус. перев. 2012], статей, очерков.
Публикуемое эссе Современность прошлого
[Gegenwart der Vergangenheit] взято из журнала Шпигель [Spiegel, 2001, 7, 5], эссе Прощение и примирение — из книги Вина прошлого [Vergangenheits
Schuld. Ztrich: Diogenes Verlag, 2002], эссе — из книги На границе права [Vergewissenzungen.
Ztrich: Diogenes-Verlag, 2005].
Автор романа Линкольн в Бардо [Lincoln in the
Bardo, 2017; рус. перев. 2018] четырех сборников
рассказов Парк Гражданской войны приходит в упадок [Civil War Land in Bad Decline, 1996], Пасторали
[Pastoralia, 2000], В стране убеждения [In Persuasion
Nation, 2006] и Десятого декабря [Tenth of December,
2013], a также двух новелл Страшно настырные
гэпперы из Фрипа [The Very Persistent Gappers of Frip,
2000] и Краткое и ужасающее правление Фила [The
Brief and Frightening Reign of Phil, 2005] и сборника
эссе Мегафон с умершим мозгом [The Braindead
Megaphone, 2007]. В ИЛ были опубликованы его
рассказы [2001, № 7; 2014, № 1].
Публикуемая статья Что в действительности
делают писатели, когда они пишут свои произведения
[Gearge Saunders: What Writers Really Do When They
Write] взята из журнала Гардиан [Guardian, March 4
2017].
В ее переводах опубликованы романы Д. Адамса,
Дж. Барнса, Э. Энрайт, М. Фигераса, П. Теру,
Д. Делило, Дж. Сондерса, Д. Шепарда, М. Спарк
и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Автор книги стихов На углу [2005]. Переводил
стихи Г. Тракля, Л. Арагона, Дж. Джойса, С. Беккета, Э. Хекта, Д. Махуна, античных поэтов и др.
В ИЛ публиковались его записки По Ирландии
[2008, № 7], Homeroom [2009, № 12], Копенгаген
[2012, № 5], Мраморная крошка, или Итальянские
каникулы [2013, № 6], Дорога [2016, № 6], а также
переводы стихов Л. Арагона [2002, № 5], Л. Глик

[283]
ИЛ 8/2018

[2004, № 4], П. Канаваха [2006, № 3], Р. Крили
[2006, № 4], Э. Берни [2006, № 11], П. Лейна
[2006, № 11], М. Ондатже [2006, № 11], Д. Махуна [2007, № 6], П. Малдуна [2007, № 6], Л. Макниса [2007, № 6], Т. Лакса [2007, № 9], Дж. Грэм
[2007, № 9], М. Уолтерс [2010, № 7], эссе Ш. Хини [2007, № 6].

[284]
ИЛ 8/2018

Алексей
Петрович
Цветков
[р. 1947]. Поэт, прозаик, переводчик. Редактор газеты Русская
жизнь в СанФранциско
[1976—1977], редактор
и ведущий программ
Седьмой континент и
Атлантический дневник
на радио Свобода в
Мюнхене и Праге. Лауреат премии Андрея
Белого [2007] и имени
А. М. Зверева [2015].

Алексей
Васильевич
Михеев
[р. 1953]. Прозаик, переводчик с польского,
литературный обозреватель, лингвист. Член
Литературной академии
[жюри премии Большая
книга]. Главный редактор интернетпортала
Словари XXI века, модератор групп Библиотека года и Словарь года в сети
Facebook. Главный редактор ИЛ [2005—2008].
Кандидат филологических наук. Лауреат премий Человек книги [2004],
имени
А. М. Зверева
[2010], журнала Октябрь
[2010], австралийского
фестиваля русскоязычной литературы Антиподы [2010].

Даша
Сиротинская
Филолог, переводчик.

В американском издательстве Ардис вышли три
книги его стихов Сборник пьес для жизни соло
[1978], Состояние сна [1981], Эдем [1985]. Книги
Стихотворения [1996], Дивно молвить [2001], Просто голос [2002], Шекспир отдыхает [2006], Имена
любви [2007], Ровный ветер [2008], Детектор смысла [2010] изданы в России. Публиковался в ИЛ
[1993, № 12; 1996, № 1; 2002, № 5; 2004, № 4;
2011, № 3; 2017, № 5]. Ведущий рубрики ИЛ В
устье Гудзона с Алексеем Цветковым.

В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и повесть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно публиковались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

С 2014 г. переводит роман. Германа Мелвилла
Марди и путешествие туда [1849]. В ее переводе
опубликованы сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ им.
А. С. Пушкина [2018]. В ИЛ публикуется впервые.

Пе ре во дчи ки
На та лья
Ро дио нов на
Ма ли нов ская
Филолог испанист, кандидат
филологических наук, доцент кафедры зарубежной
литературы МГУ, член Союза
писателей. Лауреат премий
ИЛлюминатор [1996], журнала Дружба народов [1999],
Александр Невский [2010],
Щит и меч Отечества
[2015], дипломов ЗоИЛ
[2013], Литературной газеты [2015]. Кавалер испанского ордена Гражданских
заслуг [2018].

Ни кон Иго ре вич
Ко ва лев
[р. 1990]. Переводчик с немецкого и французского
языков.

Алек сандр
Пав ло вич
Ан д рюш кин
[р. 1960]. Прозаик, переводчик с фарси и арабского,
прозаик, литературный критик.

Па вел
Алек сан д ро вич
Зай ков

Автор книги, посвященной истории, культуре и литературе
Испании, Тема с вариациями [2014], переводила прозу и
драматургию Ф. Гарсиа Лорки, Р. Гомеса де ла Серны, Асорина, испанские народные сказки, прозу А. Мачадо,
Х. Р. Хименеса, Х. Ортеги и Гассета, Р. Дарио, С. Вальехо,
Х. Марти, Аны Марии Матуте, Сальвадора Дали, Аны Марии
Дали и др. С португальского ею переведена пьеса Гильерме Фигейреду Эзоп (Лиса и виноград).
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

В его переводе печатались стихи Г. Бенна, И. Голля,
Л. Арагона, М. Жакоба, Р. Шара и др. Публиковался в
журналах Ковчег, Вопросы литературы. В ИЛ публикуется впервые.

Автор романов Политик [1994], Дети Горбачева [2016],
Банкир [2017]. В его переводе опубликовано более десяти романов современных иранских писателей, в том числе
роман Мухаммада Казема Мазинани Последний падишах
[ИЛ, 2012, № 9]. Переводы с арабского публиковались в
журналах Северная Аврора, Сфинкс и др.

В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Д. Дивера,
М. Коннолли и Д. Лихейна [2018, № 1].

[р. 1977]. Переводчик с
английского и шведского
языков, преподаватель.

Ок са на Ар кадь ев на
Яки мен ко
Переводчик с венгерского и
английского языков, преподаватель СпбГУ.

В ее переводе опубликованы Малая венгерская порнография П. Эстерхази, рассказы, эссе и отрывки из романов
Л. Дарвиши, Л. Парти Надя, Ф. Каринти, М. Месёй, книги
Из истории одного мира А. Грея, Д. Д. Каваны [псевдоним
Дж. Барнса], К. Берч и др. Автор учебных пособий, публикаций о венгерской литературе и кино. В ИЛ опубликованы ее переводы рассказа Рождение убийцы Л. Краснахоркаи, беседы с Л. Краснахоркаи [2013, № 5] и эссе Кто-то
стучит в мою дверь [2015, № 12].

[285]
ИЛ 8/2018

Ни на Оси пов на
Хо тин ская

[286]

Переводчик с французского. Лауреат премии имени
Ваксмахера [2011].

ИЛ 8/2018

Игорь Вик то ро вич
Бри тов
Переводчик с вьетнамского.

Вар ва ра
Алек сан д ров на
Ма хор то ва

В ее переводе выходили романы П. Брюкнера Похитители красоты, П. Модиано Дора Брюдер, М. Дюрас Летний
вечер, половина одиннадцатого, П. Констан Банановый
парадиз и Откровенность за откровенность, М. Вяземски Горстка людей, Ф. Аррабаля Красная мадонна и Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата,
рассказы М. Эме, Ф. Саган и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор научных статей по проблемам перевода на русский
язык вьетнамских художественных текстов. В его переводе изданы произведения До Тю, Нгуен Куанг Тхиеу, И Бан,
Та Зюи Аня, Тхюи Ань, Тхюи Линь и др.
В ИЛ в его переводе опубликован рассказ Нгуен Тху Чан
Поселение американских прислужниц [2018, № 5].
В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских
поэтов-романтиков XIX в. и роман ангольского писателя
Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга.

Переводчик с португальского языка. Магистр филологического факультета Лиссабонского университета.
Преподаватель кафедры
португальского языка МГЛУ.
Стипендиат Института Камоэнса.

Бо рис Ни ко лае вич
Хлеб ни ков
[р. 1943]. Переводчик с немецкого, французского и
английского языков, журналист, публицист. Лауреат
премии Инолит [2003],
премии имени Жуковского
[2006].

В его переводе публиковались немецкие народные песни
и баллады, песни Ж. Брассанса, стихи У. Дж. Смита и
Р. Фроста. В ИЛ напечатаны его переводы стихов Х. Вадера [1985, № 6], Э. Фрида [1987, № 10], Г. Грасса [1983,
№ 10; 1988, № 4, 2017, № 12], повести Чужой друг К. Хайна [1987, № 1], романов Книга царя Давида [1990, № 4, 5]
и Агасфер С. Гейма [1994, № 9], новеллы Траектория краба Г. Грасса [2002, № 10], главы из книги Луковица памяти Г. Грасса [2008, № 3], эссе Г. Грасса [2017, № 12], статьи Феномен Грасса [2007, № 1] и Неделимость творчества [2017, № 12] и др.

“ИЛ” до конца 2018 года
СПЕЦИАЛЬНЫЕ НОМЕРА:
“Север Европы. Новые имена” —
литература скандинавских стран;
“Литва — 100” —
номер посвящен современной
литовской литературе;
“Сказки об Италии” —
современная итальянская литература.
А также литературный гид
“Старая добрая Англия”.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американского
художника
Самуэля Бака [р. 1933]
Семья [1974]

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
119017, г. Москва, Пятницкая ул., 41, стр. 1, 2
(почтовый);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.07.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж 2450 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.