Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

М. ПЛ'ОХОЦКИ й

годы подполья
'

В ПОЛЬШЕ
ВОСПОМИНАНИЯ
СТАРОГО РАБОЧЕГО
1893 — 1918 гг.

ОЛЬШЕВМК

ИЗДАТЕЛЬСТВО

СТАРЫЙ БОЛЬШЕВИК
МОСКВА
9 3 3

Ответственный редактор В. Соколов.
Технический редактор А. Кудряшов.
Сдано в производство 19/Х-32 г.
Подписано к печати 28/11-33 г.
Тираж 5.300 экз. Формат бумаги
72x1 ГО, х/32 доля. Печ. лист. 4%.
Число печ. зн. в листе 80.000
Заказ изд-ва № 39. Ти­
пография ЦК, ВКП(б)
»Правда“.
Москва,
ул. Горького, 4 8.
У пол помоченный
Главлита № В—30876
Заказ типогра­
фии № 2435

2019323426

Листов
печатных

КНИГА

ИМЕЕТ

-

к

Посвящаю
старым товарищам.

ГОДЫ УЧЕНИЧЕСТВА
Родился я 16 августа 1878 г. Мой отец, сельскохозяй­
ственный служащий, обремененный многочисленной
семьей, решил отдать меня и моего младшего брата на
обучение ремеслу. С этой целью в июле 1893 г. он при­
вез нас в Варшаву. Но в виду того, что мастера почти
всех специальностей не принимали мальчиков в ученье
без единовременной денежной доплаты от 100 до 150
рублей, мой отец, не будучи в состоянии истратить та­
кую сумму, должен был искать мастеров, которые
согласились бы взять нас без доплаты.
По приезде в Варшаву мы начали с отцом хождение
по мастерам разных специальностей, продолжавшееся
несколько дней. Это было отвратительное и унизитель­
ное путешествие. Приходилось торговаться с мастерами,
которые хотели выжать хоть немного доплаты и с этой
целью хулили предлагаемый отцом «товар». Они, напри­
мер, говорили: «Уважаемый, от мальчиков несет дерев­
ней, они невозможно одеты (мать шила нам костю­
мы сама и с «запасом»), они своим видом будут отпуги­
вать покупателей, они плохо воспитаны, стоят к хозяину
задом (действительно, мы оба поворачивались спиной и
ревели как телята перед бойней), вы должны дать по
крайней мере на одежду». Когда я это вспоминаю те­
перь, почти через 40 лет, я чувствую стыд и боль. Тогда
же я только плакал.
Таково было мое вступление в жизнь. Мне было 14
лет, брату—12. В конце-концов отец устроил нас без
всякой доплаты: брата у бедного кустаря-портного с
3

условием, что он одновременно оудет выполнять домаш­
нюю работу, а меня у пекаря. Обоих отдали на 4 года.
Пекарня, в которую я попал, была довольно боль­
шая, в ней работало 12 подмастерьев, 4 мальчика-учени­
ка и 6 неквалифицированных рабочих. Все получали
харчи и квартиру. Подмастерья и мальчики помещались
все вместе в одной комнате; в ней было только одно ок­
но и стояли 7 кроватей, большой платяной шкаф, стол и
один стул. Кровати были «многоэтажные», т.-е. были ус­
троены одна над другой по три и четыре, влезать на них
приходилось по специальной лесенке. Они были доволь­
но широкие, подмастерья спали вдвоем, втроем на од­
ной, а мальчики втроем, вчетвером. Летом мы переез­
жали «на дачу», т. е. на сеновал над конюшнями. Это
была истинная раскошь. Каждый спал где хотел и как
хотел. Постельное белье сменялось у нас очень редкораз или два в год. Казенный санитарный врач, под над­
зором которого находилась наша пекарня, никогда не
заглядывал ни в нашу квартиру, ни в пекарню, но зато
очень тщательно обследовал конюшню и мучной склад
и уходил всегда в хорошем настроении.
Ночная работа у. нас в пекарне обычно начиналась в
пять часов вечера и продолжалась до часу ночи; днев­
ная—с пяти утра до двенадцати часов дня. Таким обра­
зом рабочий день составлял 15 — 16 часов.
Работа была очень тяжелая и скучная, и все делалось
руками. Самым тяжелым было приготовление теста. На­
пример, в корыта, где замешивалось ржаное тесто, вли­
валось 25 —• 28 ведер воды и всыпалось от 8 до 10 пяти­
пудовых мешков муки, и такую массу перерабатывали в
тесто лишь трое или даже двое пекарей. Белое булочное
тесто приготовлялось из 15— 17 ведер. Так как оно в
три раза тяжелее ржаного, то его вырабатывали семь—
восемь пекарей небольшими порциями-Нелегкую работу
составляло ношение воды и муки ів корыта, а также
■установка досок с хлебом на «расстилку».
Рабочие делились на мастеров и помощников. Масте­
ра получали жалованья от 18 до 25 руб. в месяц, помбщ4

ники—12—-14 руб., неквалифицированные рабочие—
6—7 руб. Мальчики-ученики оплачивались только нату­
рой: одеждой, обувью, бельем, фартуками. Фартук оде­
вался прямо на голое тело, так как белье разрешалось
носить только во время сильных холодов, и был так
широк, что мы в него завертывались, как в юбку, а сни­
мали его лишь, когда он рвался. Иногда приходилось
его склеивать тестом — на починку иглой и ниткой не
было времени.
Работа во всех христианских пекарнях производи­
лась круглый год с двухдневными перерывами на ро­
ждество іи пасху. По воскресным и праздничным дням
работали так же, как и в будни, а часто и дольше.
Еврейские пекарни праздновали субботы и все еврей­
ские праздники.
Мальчикам, а тем более рабочим никто не запрещал
выходить по окончании работы, т.-е. между 12 и 5 ча­
сами дня, на так называемую прогулку. Но мы редко
пользовались этой свободой, потому что даже самые
сильные из нас после прогулки на свежем воздухе не
были в состоянии побороть сонливость ночью на ра­
боте при температуре в 25—40 градусов по Реомюру и
засыпали за работой.
Спящий за работой мастер лил в печь воду на булки
и хлеб, жег их, передерживал в печи. Тестомес бросал
тесто в грязный сток, при замешивании вливал воду не­
соответствующей температуры, забывал солить и.при­
бавлять сахару, или же проделывал это два раза
и т. п. Те, которые месили, стали стоя, а когда гото­
вили мелкий товар, то спали «с удобствами»—сидя, и
делали брак или совсем переставали работать. Тогда
рабочий, ответственный за данную работу, поскольку
сам не спал, будил их руганью, обливал водой, распе­
вал специальные похоронные песни пекарей, в. которых
весьма неприлично ругают покойников.
За убытки, причиненные такой работой, хозяин ругал
рабочих, штрафовал или прогонял с работы; мальчи­
ков, спавших во время (работы, только били, впрочем
5

«

мальчиков били по'любому поводу и без повода: биліи
когда будили на работу, если не вставал по первому
зову, били за недостаточно хорошо выполненную рабо­
ту, за курение папирос даже в уборной, за протест
против постоянных оскорблений, били, чтобы подчерк­
нуть разницу между мальчиком-учеником и «господи­
ном-подмастерьем» (который говорил про себя, что пе­
карь, проститутка и вор ходят по одной дороге), били,
наконец, для того, чтобы «отбить» побои, полученные
самими за время ученья. Случалось иногда, что маль­
чиков калечили на всю жизнь.
Однако это не было садизмом. Как я потом понял,
это происходило из-за страшной горечи жизни, ибо не
только в переносном смысле правильно было сравнение
жизни тогдашнего пекаря с жизнью проститутки и
вора. Пекарь в пекарне был только рабочей скотиной,
а вне пекарни — пьяным и оборванным двуногим жи­
вотным, которым все брезгали, а он за это всех не­
навидел. И среди тогдашней рабочей общественности,
хотя она и не особенно была развита, пекарь все же
не занимал самого последнего места. Его занимали
каменщики, сезонники, чернорабочие.
Большинство пекарей было горькими пьяницами, и
по крайней.мере половина их болела разными венери­
ческими болезнями. Пекарь развлекался только в ка­
баке или в публичном доме. Обычно это происходило
после нескольких месяцев «нормальной» работы, когда
пекарь «освежался», т.-е., скопив немного денег, справ­
лял себе кое-какую одежду и обувь и затем шел
«гулять».
'Ходили, конечно, цедой компанией из кабака в ка­
бак, куда привлекали веселая музыка, красивые кель­
нерши. А после закрытия кабаков отправлялись к ко­
нечной цели «гулянья» — в публичный дом, откуда
«гулявший» пекарь возвращался в пекарню на второй,
а иногда и на третий день не только без денег, но чаще
всего' и без одежды, избитый так называемыми «выши­
балами».
6

Бывало и наоборот, особенно если «гуляла» боль­
шая компания. Тогда громили кабак или публичный
дом, и лишь вмешательство полиции водворяло, ти­
шину и порядок. Избиение «бурых», т.-е. полиции,
всеми считалось почти геройским поступком. 'Хозяева
очень любили таких возвращавшихся с гулянья рабо­
чих, потому что они на продолжительное время стано­
вились спокойными и покорными работниками.
Так развлекались и «гуляли» тогдашние пекари.
О театре большинство не имело ни 'малейшего понятия.
Спектакли в театрах бывали только по вечерам, т.-е.
в то время, когда пекарь работал. Освобождаясь, от
работы и оставляя заместителя за свой счет, пекарь не
мог удержаться, чтобы в таком торжественном случае
не «пропустить рюмочку», а пьяным стыдился итти в
какие-либо увеселительные места, опасаясь быть вы­
брошенным.
Пекарю, работавшему днем и ночью, невозможно
было жить вне пекарни, в которой он работал, и таким
образом почти невозможна была женитьба. Домашний
очаг, семья были для пекаря несбыточной мечтой.
Из двенадцати пекарей, которых я застал в той пе­
карне, куда был отдан в ученье, женатым был только
один и то на проститутке, которую он выкупил из
публичного дома. Она была очень хорошей женой, и ее
уважали даже те пекаря, которые ее знали до заму­
жества.
>
Большинство пекарей, которых я застал и с кото­
рыми встречался потом, были грамотны и в складчину
выписывали газету «Варшавский курьер». Старые пе­
кари любили говорить о политике и очень интересова­
лись громким тогда панамским делом и войной в
Сиаме, хотя и не совсем разбирались, в какой части
света находятся Сиам и Панамский перешеек. Тут мне
очень пригодились некоторые географические сведе­
ния, полученные мною еще дома. И я объяснял, где
находятся эти страны, чем заслужил известное уваже­
ние к себе, которое не мешало мне однако своевремен­
7

но получать ісвою порцию побоев и ругани. Зато от ста­
рых пекарей я впервые услышал о галицийской резне
1846 года, когда «панов» резали деревянной пилой, о
Парижской коммуне, когда панов гоняли на работу и
кормили крысами, о том, что в Польше существовала
партия «Пролетариат» *, кое-что о ее деятельности,
услышал я и о Рудом Григории (Куницком), который
хотя и был панским сыном и сѴудентоім, но хотел, что­
бы в стране произошла революция, чтобы резали панов
(под панами подразумевались не только помещики, но
все «хозяева», мастера и т. д.); услышал о судьбе с Закрочиімской улицы (Бардовском **
),
который судил
справедливо и бедняков всегда признавал невиновными,
о резне в Крожах и Жирардове. Кажется никто из рас­
сказывавших о «пролетариатчиках» не был членом этой
организации и ничего из ее изданий не читал. Сведения
об этом собирались по углам из рассказов, шопотом пе.
редаваемых на ухо в кабаках. Кроме действительных
фактов рассказывались явно фантастические вымыслы,
например, что во время ареста один из «пролетариатчиков» застрелил двух жандармов и шпика или что судья
с Закрочимской улицы убил кинжалом адвоката-шпио­
на, который его выдал, и т. д.
* Социалистическая партия «Пролетариат» была сорганизо­
вана в Польше в 1882 г. студентами Людовиком Варинским, Ста­
ниславом Куницким, рабочим Дулембой и др. на основах между­
народного социализма. Партия проводила широкую массовую
политическую работу среди ремесленного и фабричного проле­
тариата в Варшаве, Лодзи и Жирардове, издавала прокламации
и организовывала стачечные кассы. Выпустила пять номеров сво­
его органа «Пролетарий».
В 1884 г. вследствие массовых арестов партия была разгро­
млена. Из двухсот арестованных ее членов 29 были преданы воен­
ному суду, который приговорил к смертной казни Станислава
Куницкого — студента, Петра Бардовского — мирового судью.
Михаила Осовского — сапожника и Яна Петрусиньского — ткача,
остальных 25 — к каторжным работам на сроки от 6 до 20 лет.
«Пролетариат» находился в организационной связи с Народ­
ной волей».
** Бардовский — член партии «Пролетариат», казненный по
делу этой партии в 1886 году.

8

Мы іне совсем ясно понимали, за что боролись эти
люди и
во
*
имя чего умирали, но мы чувствовали, что
дело касалось лучшей жизни таких забитых и унижен­
ных бедняков, как мы, и мы чтили их как святых. Мы
гордились пакарем-аінархіиістом, который убил француз­
ского президента Карно, во-первых, потому, что он
убил кого-то в роде короля или царя, а во-вторых, по­
тому, что это сделал пекарь и за этот свой подвиг по­
платился жизнью. Вообще мы начинали, хотя и очень
медленно, приходить к убеждению,, что наше положе­
ние может измениться только путем борьбы. Часто при
чрезмерных заказах на хлеб, требовавших более про­
должительного и более тяжелого труда, старые пекари,
ругаясь (конечно, за спиной хозяев), поговаривали, что
на этих подлецов «надо бы 46-й год или Парижскую
коммуну».
Уже тогда не было почти никакой возможности для
подмастерья стать самостоятельным хозяином. Чтобы
основать хотя бы маленькую пекарню, надо было иметь
400 — 500 руб., т.-е. сумму, которую пекарь не мог
скопить ив своих трудовых денег, даже если бы он ра­
ботал в течение нескольких лет беспрерывно и отказы­
вал себе буквально во всем.
В те времена еще продолжали существовать .цех *
и цеховые традиции. Традиции эти были довольно
стойкие, и цех имел еще значение. Пекарские подма­
стерья платили ежемесячные взносы -на содержание
клуба подмастерьев, на пособия ббльным, на похороны
и на содержание старшего подмастерья. Касса подма­
стерьев находилась в исключительном распоряжении
цехового старшины -и ассесора, назначаемого президен­
том города из среды чиновников городского управле­
ния. Старший подмастерье как представитель пекарей,
выбираемый на общем собрании подмастерьев кажется
* Средневековая организация ремесленников, в которую вхо­
дили в обязательном порядке как мастера-предприниматели, так
и рабочие-подмастерья, что способствовало организованной эксплоатации мастерами своих подмастерьев.

9

раз в три года, имел формальные права контроля кассы
и пособий, выплачиваемых исключительно по усмотре­
нию старшины. Фактически же все они крали, если же
подмастерье не входил в сделку со старшиной и с ассесором, его «освобождали» от обязанностей. Далее,
согласно цеховому уставу, старший подмастерье дол­
жен был нести обязанности посредника в конфликтах,
возникавших между подмастерьями и мастерами. Но в
действительности вследствие того, что всякие «недо­
разумения» кончались очень быстро увольнением с
работы, ему оставалось только подписывать бумаги,
носить знамя подмастерьев на крестных ходах и похо­
ронах. Одним словом, это была фиктивная должность,
синекура. Выборы на должность старшего подмастерья
сопровождались всегда большой выпивкой, так как вы­
бирали обычно того кандидата, который ставил больше
.водки,
Цех регистрировал принимаемых мастерами и пред­
принимателями учеников и переводил их в подмастерья,
беря за это плату в 25 руб. Цех сохранял известное зна­
чение для рабочих единственно потому, что выдавал
свидетельства о том, что с такого-то времени данный
рабочий имеет право получать вознаграждение как
квалифицированный подмастерье. Не имеющие такого
свидетельства, хотя бы они были даже весьма опытны­
ми в своей профессии рабочими, получали едва лишь
одну треть или четверть вознаграждения дипломиро­
ванного подмастерья, подвергались всяческим пресле­
дованиям и носили кличку «волков». Такой «волк»
рано или поздно вынужден был итти на совершенно
бесплатную работу в течение нескольких месяцев чаще
всего к старшине цех?, и лишь после этого получал
свидетельство подмастерья. Клуб подмастерьев был
сборным пунктом безработных и так называемых «цугерайстеров» (странствующих подмастерьев).
Большинство тогдашних безработных не было без­
работными в современном понятии этого слова, это
были пекари, которые после нескольких месяцев, в ред­
10

ком случае года, «облагораживающего труда» бросали
работу в надежде подыскать более легкую в другом
месте.
Странствующие подмастерья делились на две кате­
гории: на тех, которые приходили в Варшаву из провин­
ции и даже из-за границы, и на тех, которые из Варшавы
шли в провинцию, а иногда и далып?. Варшавянин шел
в «странствие» только весной, «под зеленый шум»;
бродяга же, т.-е. странствующий из провинции, прихо­
дил в Варшаву главным образом зимой на «хороший
заработок», с намерением чему-нибудь научиться.
Во всех почти профессиях существовал еще обычай
странствования по окончании ученья и перевода в под­
мастерье с целью повышения своей квалификации. Ііо
в виду того, что пекарское ремесло, как и другие ре­
месла, во всех отношениях лучше всего было поставле­
но в Варшаве, то пекаря, мясники и другие, отправля­
ясь в «странствия» из Варшавы, не могли иметь в виду
дальнейшего повышения своей квалификации. «Стран­
ствие» было самоцелью, т. к. шли не только безработ­
ные с наступлением весны, когда коты лазают по кры­
шам, но даже имевшие работу бросали ее, завязывали
свои пожитки и шли в «странствие». Такой путеше­
ственник проходил десятки миль голодный и холодный,
гонимый не надеждой или отчаянием, как говорит поэт,
но собаками -«гостеприимных» польских мужичков.
В странствие влекла рабочего безотчетная тоска по
природе, солнцу, которого он не видел по целым ме­
сяцам и годам, работая в каком-нибудь подвале, тоска,
по «зеленому шуму», от которого в детстве прогоняла
его в город нужда и нищета, стремление хотя бы к
кратковременной свободе ценой голода и холода. Он
шел, по возможности обходя деревни, так как крестьяне
относились враждебно к «странствующим», и остана­
вливаясь в городах и местечках, чтобы немного по­
есть, погреться на печке и избавиться от вшей.
В городе или местечке он ходил от пекарни к пе­
карне, безразлично была ли то еврейская или христиан­
11

ская, за «гишингом» *, т. е. фактически за милостыней.
Входя в пекарню или магазин, он .представлялся напо­
ловину по-немецки: «Фремдер бекер гезелле», что
означает: «странствующий подмастерье пекаря». В от­
вет он получал подаяние — шесть или десять грошей :—
и шел дальше. Варшавских странников принимали на
работу .неохотно, так как они предъявляли большие
требования и дольше нескольких дней, в крайнем слу­
чае недель, не хотели работать.
Странствовали обычно поодиночке; лишь изредка
вдвоем. Тогда один из странников должен был быть
«бывалым цугерайстером», или пекарь шел с мясником
или мельником. Каждое ремесло имело свой пароль,
например, когда к пекарю обращались: «хушиц», он
должен был ответить: ■ «лемшиц», мельник отвечал:
«клапершиц». Точное знание этих паролей давало воз­
можность опытному страннику ходить за «гишингом» к
мельнику, мяснику, пекарю и даже живодеру. Тут па­
роль был уже чисто польский. Может быть живодер­
ство в Польше было самым старым и «истинно поль­
ским» ремеслом. Приходящий приотворял дверь и, не
входя в помещение, спрашивал: «бурый или не бурый?»
На что ему отвечали: «есть или нет шкуры». Живодер
давал большой «гишинг», но к нему было опасно хо­
дить, так как, сообразив, что его обманули, он пере­
давал «цугерайстара».полиции. Отправляясь за «гишин­
гом», странник нарочно не брал с собой своего узелка
с вещами и, когда, например, пекарю предлагали работу
у мясника, или мяснику у пекаря, странник прини­
мал любое предложение не колеблясь, просил поесть,
как проголодавшийся в пути, съедал, что ему давали,
и шел якобы за своим узлом, оставленным где-либо в
кабаке, конечно, с тем, чтобы; не вернуться. Случилось
что в маленьком местечке или поселке «цугерайстер?
добывал лишь гроши, которых нехваталю даже на то,
* Немецкое цеховое название подаяния, даваемого стран­
ствующим подмастерьям.

12

чтобы хоть один раз хорошенько поесть, и от голода
настолько ослабевал, что не имел сил для дальнейшего
путешествия, и тогда он шел—'Но только в крайнем
случае -— к ксендзу. Тут уж надо было лгать очень уме­
ло, так как «святые отцы» не любили «лентяев», кото­
рые не хотят «праведно ірудиться». Обычно странник
говорил ксендзу, что он требешочник и что у него нет
работы, потому что костяные гребешки заменяются те­
перь повсюду металлическими. Если «святому отцу»
нравился внешний вид странника, то он «милостиво»
посылал его на кухню к хозяйке, чтобы та его накор­
мила, но с условием, что после еды странник нарубит
дров. Тут ів кухне в зависимости от возраста хозяйки
странник или выказывал глубокую набожность, или рас­
точал комплименты, чтобы таким образом повлиять на
количество и качество подаваемой еды, а полученный
для рубки дров топор с удовольствием брал «на па­
мять», чтобы в ближайшем же кабаке пропить его за
здоровье благочестивого священника.
Бывали случаи, что после нескольких дней сплош­
ной голодовки приходилось прибегать к какому-нибудь
особому приему, например, симулировать болезнь, ча­
ще всего эпилепсию. Это было возможно Только, когда
путешествовали вдвоем или если в местечке случайно
встречались два «цугерайстера». Выбирали тогда наи­
более оживленную дорогу или улицу. При помощи по­
ложенного в рот мыла получалась на губах пена, дры­
гание ногами дополняло картину. Товарищ «больного»
объяснял собравшейся толпе, что это всегда случается
с его спутником, стоит ему только несколько дней не
поесть. Так питались в пути пекари, мельники, мясники.
Территорией странствия были десять губерний б.
царства Польского. Иногда контрабандным путем пере­
ходили границу Австро-Венгрии, реже Германии, но
были и такие, которые забирались дальше. Я, например,
знал одного пекаря, который пешком обошел всю
Европу.
13

’Характерно, что странствующие пекари никогда не
шли на восток, линии Буга никто не переступал. О Рос­
сии, Белоруссии, Украине имели понятие только рабо­
чие, которые служили в армии или высококвалифици­
рованные механики, монтеры, электроімонтеры и т. п.,
т.-е. одиночки, посылаемые местными фирмами и тех­
ническими бюро. Пекари не могли принадлежать к этой
категории рабочих хотя бы потому, что выпечка хлеба
в Польше производилась по немецкому образцу, т. е.
вырабатывали только мелкие и сухие сорта («кайзерки», «парки» и т. д.), сахар и другие примеси доба­
влялись в самом незначительном количестве—не для
вкуса, а для улучшения внешнего, вида. На Западе хлеб
был и есть необходимым придатком к другим ку­
шаньям. Другое дело в России. И хотя пекарское искус­
ство в Польше в техническом отношении стояло выше,
чем в России, однако ни один пекарь в Польше не умел
как следует испечь ни мягкого калача, ни французской
булки.
Это было, кажется, главной причиной, почему стран­
ники-пекари не шли в Россию. Другой причиной было
то, что условия труда в России были еще хуже, чем в
Польше. Если в Польше средний заработок пекаря со­
ставлял 10—25 руб. в месяц, то, наіпример, в Москве в
то время он равнялся 6—15 руб. с худшими, чем у нас,
харчами. Большой процент русских пекарей составляли
крестьяне-бедняки. По окончании осенних полевых
работ они шли в город на заработки на всю -зиму. Та­
кой сезонный пекарь мог согласиться на низшую опла­
ту, лишь бы получить работу *.
* В 1898 г. в Варшаве происходили забастовки в некоторых
пекарнях. Когда вспыхнула забастовка в одной из самых больших
пекарен, то ее владелец выписал пекарей из России, кажется, из
Смоленска или Москвы. Результат этого опыта оказался для него
плачевным во всех отношениях. Эти пекари не только не умели
печь варшавского хлеба (потому что никогда его раньше не
пекли), не только требовали водки в большом количестве к каж­
дой еде и не тольво не позволяли мастерам руководить собой,
выгоняя их из пекарни, но важнее всего, производительность их

14

Кроме того пекарь в России должен был рубить
дрова для печей, носить воду, муку, убирать пекарню
и т. д., чего в Польше «пан подмастерье» никогда не
делал (в городах) и что очень редко делали даже уче­
ники. Третьей причиной были полицейские условия.
Полиция в Польше допускала странствование и даже
оказывала некоторую помощь странствующим подма­
стерьям, обязывая сотских давать им бесплатный ноч­
лег; в России же смотрели на них с подозрением и
часто «за бродяжничество» высылали этапом на родину.
Возвращавшиеся из путешествия по Польше не
много могли рассказать. Но приходившие из Австрии,
точнее из Галиции, рассказывали нам чудеса: «Там сво­
бода, потому что царь добрый. Можно петь запрещен­
ные песни; хоть бы ты был вдрызг пьян, ни полицей­
ский, ни жандарм не арестуют тебя, ни, упаси боже, не
ударят, самое большее — велят тебе итти спать. Если
принадлежишь к организации, то тебя нйкто не смеет
обидить, потому что ты организован». Когда им воз­
ражали, что и у нас ведь есть цех, есть клуб, мы пла­
тим членские взносы, есть у нас старший подма­
стерье,—они отвечали, что за границей тоже есть цехи,
но они существуют там не только для того, чтобы пере­
водить в подмастерья, а организация эта — «братство»,
и, если понадобиться, устраивает забастовку.
Это было немного, но благодаря этим рассказам мы
узнали, что где-то живут лучше, чем у нас, а значит и
у нас можно изменить жизнь к лучшему. Однако все
это были пока-что мечты, действительность же стано­
вилась все тяжелее.
Мы жили в период буйного расцвета промышленно­
труда не составляла даже 30% производительности труда поль­
ского пекаря. В большой степени это было результатом того, что
пришельцы под влиянием агитации бастующих, проводимой глав­
ным образом в кабаках, стыдились своей роли штрейкбрехеров
и вследствие этого о работе заботились мало, рассматривая ее
как временную.

15

сти в Польше, в частности в Варшаве. Благодаря значи­
тельному увеличению населения, вызванному этим рас­
цветом, произошел переворот в пекарском деле. Старые
патриархальные мастерские, владельцы которых, це-‘
ховые мастера, не хотели и не умели приспособляться
к новым условиям, не были в состоянии удовлетворить
постоянно растущего спроса на хлебные изделия. Стали открываться новые пекарни, основанные не цехо­
выми мастерами, а обычными предпринимателями, ко­
торые для руководства делом брали мастеров из числа
пекарей. Пекарское дело переставало быть ремеслом,
становилось промышленностью. Предприниматели в за­
висимости от размеров 'своего капитала основывали пе­
карни в три—<четыре печи на 15—39 рабочих и даже
в 10—15 печей на 60—90 и более рабочих с примене­
нием машин.
Для увеличения прибылей мастера стали действовать
в двух направлениях: во-первых, старались лучше орга­
низовать и интенсифицировать труд, т.-е. более интен­
сивно эксплоатирюв'ать рабочего; во-вторых, стали бо­
лее рационально руководить пекарней в коммерческом
отношении, т.-е. закупать 'муку, уголь, дрова и т. д.
в периоды наиболее низких цен и в больших количе­
ствах и тому подобное.
Производительность труда была повышена путем
увеличения объема печей, корыт, досок и путем такой
организации труда, которая вынужденные перерывы в
работе (пока согреваются печи, подойдет тесто)—пере­
рывы, длившиеся у старых мастеров иногда по несколь­
ку часов, сокращала до нескольких минут, например,
для ускорения процесса брожения в тесто подбавлялись
в большом количестве дрожжи. В некоторых пекарнях
предприниматели по секрету от рабочих платили специ­
альную надбавку руководящим работой ответственным
подмастерьям за ускорение темпов работы. Такими
простыми средствами производительность труда была
если не удвоена, то во всяком случае значительно по­
вышена.
16

Мы не имели возможности высчитать размеров
прибыли, которую получали наши «кормильцы», но чув­
ствовали на наших собственных спинах, что она должна
была значительно увеличиться.
Э'ксплоатация была доведена до последней степени
выносливости человеческого организма, мы все чаще
вспоминали 1846 год * и Парижскую коммуну.
Подмастерья в нашей пекарне все чаще сменялись,
не будучи в состоянии выдержать на такой работе не­
скольких месяцев или даже недель. Бежали и ученики.
В течение трех лет, т.-е. с 1895 по 1897 год, у нас сме­
нилось, пожалуй, около 20 мальчиков. Только двое из
них пробыли весь срок ученья.
До половины 1895 года условия учения у нас в пе­
карне были все же более или менее сносны. Хотя мы и
тяжело работали, но никогда не голодали, и когда ктонибудь из нас нуждался в деньгах, хозяин почти ни­
когда в них не отказывал. С подмастерьями тоже от­
ношения были неплохие. Они относились к нам, за не­
большими исключениями, довольно справедливо, а
иногда даже по-приятельски, что, повторяю, не мешало
им частенько нас бить, а еще чаще ругать. Когда одно
время подобрались подмастерья хорошие как в отно­
шении квалификации, так и в отношении характеров,
тогда работа казалась наполовину легче, и работали мы
почти с охотой. Несколько голосов в такт ударов о
корыта при выделывании булок пели песни: «Стрелко­
вая труба греми в даль»’* или «От востока день уже
белеет и румяная светит заря» («Варшавянки» и «Крас­
ного знамени» мы еще не знали). Что мы пели, было
неважно: важно было то, что вообще пели, что проявля­
ли какие-то человеческие чувства, что хоть на короткий
миг можно было забыть о действительности.
Хуже было, если работали закоренелые алкоголики.
Они обычно зверским образом издевались над ученіи* Галицийское восстание крестьян.
** Песнь польских повстанцев в 1S63 г.
2 М. Плехоцкмй

17

каМ-и,-уверенные, что ие встретят сопротивления, или ясе
остальные подмастерья просто из солидарности помо­
гут им смирить такого протестанта.
Впрочем я должен отметить, что большинство под­
мастерьев в подобных случаях нас защищало, не позво­
ляло без повода наказывать. Это имело очень большое
значение, так как предупреждало создание антагонизма
между мальчиками и подмастерьями, который хозяе­
ва с величайшим удовольствием использовали бы в
ущерб для обеих стброн. Не было случая, чтобы поби­
тый мальчик пошел с жалобой к мастеру. Подмастерье
любил показать свое превосходство над учеником, но
в то же время при каждом удобном случае напоминал
ему, что он кандидат в подмастерье и поэтому должен
быть солидарен с подмастерьями в отношении к ма­
стеру-хозяину, который является естественным врагом
обеих сторон. Так нас, учеников, обучали классовой
солидарности *.
Какова была жизнь пекаря за стенами, мы, мальчики,
узнавали за работой из рассказов старых пекарей о про­
шлом 'и настоящем и о приключениях во время стран­
ствований, рассказов часто циничных, но чаще беско­
нечно печальных о собачьей доле скотины-рабочего,
находящего забвение только в водке. Это была школа
классового сравнения, школа, которой те заменит лучшая об этом книга.
В остальном наша жизнь и работа были бесконечно
однообразны и печальны. Все дни походили один на
другой, и таких дней в году было 361, так как мы имели
* Часто бывало, что вновь принятого в ученье мальчика
«крестили». Кто-нибудь из старых подмастерьев связывал поло
тенцем два полена наподобие креста, накрывался мешком, брал
в руку соломенную кисть для смазывания теста и, кропя ею маль­
чика, держал перед ним такую речь: «Итак, мать твою так, с се­
годняшнего дня не будет у тебя ни матери, ни отца, матерью
твоей будет корыто, отцом — полено, в церковь пойдешь только
для того, чтобы укрыться от дождя, или если туда тебя загонит
бешеная собака, но в кабак и бардак всегда пойдешь, когда у те­
бя будут деньги. Будешь называться косым Петькой. Аминь».

18

Всего четыре дня праздников, т.-.е. полного отдыха.
Этих праздников мы ждали всегда с тоскою и нетер­
пением.
О настоящем отдыхе в течение двух дней не могло
быть, конечно, и речи, тем более, что в течение трех­
четырех предпраздничных дней никому из нас не пола­
галось спать, так как работа происходила непрерывно,
и спали мы, как. ученики, так и подмастерья, где
попало по часу-два в сутки, чтобы затем опять продол­
жать работу. Подмастерьям для поддержания сил ма­
стер приносил водку, мальчики же освежались тем, что
обливали себе голову холодной водой. В 1896 г. был
такой случай: мальчик лег спать в субботу вечером по
окончании предпраздничной работы и проснулся толь­
ко во вторник утром, т. е. уже после праздников. Этого
никто не заметил, потому что в свободные от работы
минуты каждый занимался только собой.
Во время этик праздничных перерывов я посещал
выставки и ходил в театр.
Так я прожил два года ученья. Вначале я плакал и
молился втихомолку по углам, чтобы меня никто не
видел, потому что мне трудно было привыкнуть не
столько к тяжелому труду —я и дома много работал,—
сколько к там условиям, в каких я вынужден был жить.
С семьей, переехавшей в 1894 г. в Россию, я лишь из­
редка переписывался, причем никогда не писал о том,
что мне тяжело живется и что меня бьют. О перемене
ремесла йли о поступлении в другую пекарню я пере­
стал думать после того, как еще раз убедился, что без
доплаты ни в какое ремесло, кроме пекарского, не могу
быть принят, а в другой пекарне мне было бы не лучше.
Летом 1896 г., когда работы было немного меньше,
я достал у сына нашей хозяйки две книжки. Это были:
«Старое сказание» Крашевского и история, или всту­
пление в историю, польской литературы Кондратовича.
Я зачитывался ими. Я восторгался описаниями приро­
ды, по которой очень тосковал. Надо заметить, что уже
на 12 году жизни под влиянием прочитанных в старом
2’

19

«Путешественнике» описаний путешествий Бекера,
Стенлея и других я решил, что как только буду в со­
стоящий зараоатывать на свое содержание отправлюсь
в кругосветное путешествие.
Это была детская мечта, но я относился к ней со­
вершенно серьезно вплоть до 1899 г., т.-е. до 21-го года
своей жизни, когда я начал принимать активное участие
в работе партии. Чтобы подготовиться к такому путе­
шествию, я старался основательно изучить географию.
Элементарное знакомство с ней я приобрел еще дома,
но- этого было недостаточно, чтобы пуститься в пред­
полагаемое мной путешествие да к тому же еще пеш­
ком. Поэтому, будучи в ученье, я старался усовершен­
ствовать свои географические познания. С этой целью
я на деньги, получаемые на праздники и выручаемые от
продажи (с разрешения мастера) древесного угля из
печей, выписал себе «Всеобщую иллюстрированную гео­
графию», выходившую в сборниках по 25 коп. книга.
Мечты мои о путешествии укрепились под влиянием
рассказов «цугерайстеров», которые бывали за преде­
лами нашего края, но осуществились они лишь в 1903 г.,
когда я «на казенный счет» поехал на 6 лет в Сибирь...
Условия, при которых можно было иногда почитать
книжку, длились недолго. Осенью 1896 г. наш хозяин,
следуя примеру своих коллег, решил реорганизовать
свое предприятие как в коммерческом отношении, так
и в отношении большей производительности труда.
С этой целью он уволил нескольких подмастерьев, зна­
чительно увеличил прием заказов на хлеб, сняв в горо­
де ряд магазинов для его продажи. Перерывы в работе
были сокращены новым мастером (который кроме жа­
лованья получал еще какие-то проценты с оборота) до
нескольких минут, необходимых для принятия пищи.
В то же время жена нашего «кормильца» (отвратитель­
ный тин базарной торговки) очень энергично принялась
за реорганизацию кухни. Харчи стали гораздо хуже,
порции все уменьшались. Мясо мы стали получать уже
не каждый день, а два дня в неделю и вдвое меньше
2Ö

прежнего и часто вонючее, по средам и пятницам мы
должны были поститься.
Подмастерья протестовали, отсылали обеды в кон­
тору, ругались так громко, что их не могла не слышать
хозяйка, и часто, вызвав самого хозяина, убеждали
его. что обед невозможно есть. 'Хозяин нюхал обед, звал
жену и обращался к ней: «Маруся, это мясо действи­
тельно воняет». «Что ты, Флор, это тебе только ка­
жется, ничего подобного. Этим господам (т.-е. под­
мастерьем) надоело у нас работать, и поэтому они ка­
призничаю?». Флор делал глупый вид и потихоньку
от Паруси' посылал за колбасой и бутылкой водки, что­
бы не доводить пекарей до крайности. Водка все чаще
применялась хозяином как средство для улаживания
конфликтов из-за скверных харчей и усиленной работы.
Так обстояло дело с подмастерьями. А мы, ученики,
часто ложились спать без обеда, потому что его нельзя
было есть. Мы ругались с кухаркой, как настоящие пе­
кари. но этим дело и кончалось.
Мы были совершенно беззащитны. Но для работы
нам нужны были силы, и вот мы из муки и яиц стали
делать клепки, покупая в складчину сало; сахар, пред­
назначенный в тесто, употребляли к чаю, так как выда­
ваемых нам 8 кусков в сутки нехватало. Однако и это
недолго продолжалось. Как только хозяйка заметила,
что сахарѵ и яиц слишком много уходит, она стала в
сахар подсыпать соль, а яйца выдавала мастеру по
счету.
После нескольких месяцев такого дерганья мы. уче­
ники (5 человек), решили пойти к хозяину и просить об
улучшении харчей. Хозяин немного удивился, но при­
нял нас довольно вежливо и обещал поговорить с
«пани». После этой невиданной манифестации харчи
немного улучшились на некоторое время, но когда на­
ступал какой-либо пост, то нас опять начинали морить
голодом, кормить селедками и супом из тухлой рыбы.
Хозяйская водка перестала уже действовать на под­
мастерьев, и они часто отсылали ее в контору вместе с
21

недоеденным обедам. Питались за овой деньги и на эти
же деньги все чаще напивались, чтобы устроить скан­
дал и бросить работу.
Частая смена подмастерьев ухудшала наше положе­
ние, так как новые люди, не зная местных отношений
и условий работы, невероятно ее затягивали, мучая нас
и так уж замученных и почти всегда голодных.
Мы, мальчики, не имели возможности переменить
место работы, мы не могли себе устроить даже минут­
ной передышки, как подмастерья, и поэтому никто с
нами не считался. Нам было очень тяжело. Спанье за ра­
ботой стало нормальным явлением. Мы так наловчи­
лись, что спали, не переставая работать. Например, вы­
носили на двор доски с уложенными на них сырыми
бѵлками через двое дверей, не задевая их доской или
плечами и не портя булок, или приносили те же доски к
■печи, пройдя не только двери, но и два ряда лопат на
высоте около полуаршина над полом. Все это проделы­
валось в полусне. Некоторые научились даже во время
такого сна держать глаза открытыми, чтобы незаметно
было, что они спят.
Работа шла тяжело и небрежно, хлеб выходил все
хуже, но вырабатывали его вдвое больше прежнего.
Наш хозяин стал к тому времени владельцем двух
домов. Но когда мы, доведенные до крайности, пошли
вторично к нему в контору с требованием улучшения
питания, он страшно рассердился и назвал нас бунтов­
щиками и, угрожая «сгноить» в тюрьме, выгнал нас из
конторы. Тогда началась борьба средствами, которые
нам были доступны: мы начали жечь муку, хлеб, мешки,
били стекла в слуховых окнах на крыше и т. д. Под­
мастерья знали и видели все это, и хоть нас и не
поощряли, но не мешали нам мстить хозяину за свои
обиды, так как и сами они делали это все чаще, но в
других формах. Они, например, сыпали умышленно в
тесто большее количество соли, чем это было нужно, а
затем оправдывались, что пересолили потому, что не
знали, сколько хозяйка всыпала соли в сахар. Когда же
22

вместо соли хозяйка стала в сахар подсылать муку
опять-таки, чтобы сделать его несъедобным, то полови­
ну этого сахара высыпали на помойку, жалуясь, что
вместо сахара получают муку с примесью, и поэтому
хлеб выходит скверный. Хозяйка впадала в истерику,
но вынуждена была выдавать чистый сахар.
Это был саботаж, в известной степени скрытый, но
бывал и явный. Например, подмастерья, руководящие
работой, сговаривались и, выпив для храбрости, заме­
шивали солью тесто и закваску и уходили из пекарни,
чтобы больше не вернуться, или бросали ночью неокон­
ченной работу, принося этим большие убытки хозяину.
Такие отношения господствовали в большинстве пе­
карен перед самой стачкой.
Предприниматели и мастера в своей алчности пере­
шли грань самой крайней эксплоатации, грань, которой
до тех пор не переступали.
Незадолго до стачки мы произвели подсчет продук­
ции нашей пекарни. Поскольку я вспоминаю, она со­
ставляла свыше 360 руб. в день * на 20 рабочих вме­
сте с неквалифицированными, а наша заработная пла­
та и расход на харчи составляли около 20 руб. в день
(т.-е. немного больше 5,5% оборота).
Больше половины дневного оборота составляла чи­
стая прибыль предпринимателя.
Когда эти подсчеты были даны Болеславу Прѵсу
который в то время был редактором газеты «Кѵрьер
циодзенны» и 'интересовался положением пекарей, с
просьбой об их напечатании, он отказался, ссылаясь на
невозможность проверки данных. Это была, конечно,
только увертка, потому что все данные, приведенные в
подсчете, он мог проверить даже по телефону. В своих
фельетонах он писал о вредности нашего труда, о гря­
зи, господствующей в пекарнях, о неграмотности пека­
рей, но об эксплоатации предпринимателей и маетеров — ни одного слова. Эти фельетоны все же имели
* При стоимости 2% коп. фунта белогохлеба.
*♦ Польский мещанский писатель.

23

некоторое моральное значение: «И о нас пишут в газе­
тах,— говорили пекари,— значит мы правы, так доль­
ше продолжаться не может».
Взрыв должен был произойти, и он произошел в
форме более или менее организованной стачки благода­
ря тому, что пекари уже год с лишним находились в
контакте с социалистической организацией (ГІПС).
Представителем ППС был Щигел, столяр, имевший
собственную столярную мастерскую на Белой улице.
Помощь, оказываемая стачечной организации со сто­
роны ППС, ограничивалась общими указаниями и авто­
ритетом варшавского рабочего комитета. Кажется, да­
же коротенькие стачечные воззвания пекарей были на­
писаны и отпечзтны на гектографе самими пекарями,
членами стачечной организации.
В этом воззвании были выдвинуты следующие тре­
бования: 1) отмена питания и квартиры при пекарне;
2) введение работы в 2 смены в сутки; 3) повышение за­
работной платы.
Стачка началась 2" июля 1897 года *.
Я лично в этой стачке принимал очень скромное уча­
стие, хотя был членом партии ** уже с апреля 1896 г.
Как ученик непосредственно участвовать в работе ста­
чечной организации я не мог: я только разносил воззвания, проверял, не работают ли где-нибудь во время
стачки, и т. п. В последующие годы я участвовал во
многих забастовках, но должен сказать, что ни одна из
них не носила такого боевого характера, как первая
стачка пекарей в Варшаве.
* Характерно, что. хотя стачка продолжалась 3 дня и за зтв
время Варшава была совершенно лишена хлеба и все знали о за­
бастовке, однако ни одна из многочисленных варшавских газет
не посмела написать о ней ни слова, боясь полиции.
** В апреле 1896 г. я был принят в тогдашнюю ППС и с зтого времени платил членские взносы по 5 коп. в неделю. В пар­
тию меня принимали Болеслав Бертольд (Боииан), Станислав
Лисовский (Черный Стасюк), Ян Шѵба и подмастерья, работав­
шие в нашей пекарне. Они же снабжали меня литературой. Я по­
лучал от них: «Пауки и мухи», «В защиту правды», «Знание —
сила» Либкнехта и «Майское воззвание на 1896 г.».

24

Стачечная организация, энергичная и дельная, хоть и
не обладавшая' ни малейшим опытом, работала, однако,
превосходно.
Я помню этот день, как будто это было вчера, хотя с
тех пор прошло уже 36 лет. Известие о начале стачки
и воззвание были принесены в пекарню как раз по окон­
чании работы. Воззвание, напечатанное на гектографе
на громадных листах бумаги, начиналось словами: «То­
варищи пекари».
Я видел старых пекарей, у которых во время чтения
этого воззвания на глазах выступали слезы: «Значит, мы
не рабочий окот, не двуногие животные, а товарищи.
Мы — товарищи!..»
Наши чувства в тот момент могут понять только те
товарищи рабочие, которые сами были биты и терза­
емы и для которых слова «товарищ» и «стачка» были
терминами не бытовыми или техническими, а торже­
ственным признанием их принадлежности к великой ра­
бочей семье.
Я не в состоянии и даже не пытаюсь описать настро­
ение, охватившее нас после чтения этого очень крат­
кого и очень простого воззвания, объявлявшего стачку,
но я убежден и утверждаю, что этот момент имел гро­
мадное, возможно даже решающее значение для стач­
ки. Что настроение, подобное нашему, господствовало
везде, доказывает тот факт, что в течение трех часов к
стачке присоединились все христианские пекарни в Вар­
шаве.
О соглашении с еврейскими пекарями * не было еще
речи, хотя они уже имели свою организацию и забасто­
вали на 3 дня раньше нас, т.-е. 24 июля. Ученики фор­
мально не принимали участия в стачке, на них еще боль­
шинство подмастерьев смотрело как на своего рода ин­
вентарь мастера или предпринимателя, находящийся ис­
ключительно под его покровительством вплоть до мо♦ Евреев-пекарей нигде в Польше не принимали в христиан­
ские пекарни, в России же принимали.

25

мента перевода в подмастерья. В стачечном воззвании
тоже ни слова не было о мальчиках, речь там шла о пе­
карях вообще, а пекарем мог называться только подма­
стерье. Не были пекарями и, значит, не могли прини­
мать участия в стачке также и чернорабочие, т. е. неквалифицированные рабочие, занятые на вспомогатель­
ных работах или развозившие хлеб. К ним подмастерья
относились с презрением, называя их «кафрами». Они
были вовлечены ів стачки и вступили в профсоюз лишь
в 1905 г.
В 1897 г. бастовали только подмастерья, и требова­
ния касались только их. Цеховые традиции были еще
так сильны, что даже стачечная организация, бывшая
под влиянием ППС, не решалась их нарушить. На тре­
тий день стачки, т.-е. 29 июля, было назначено общее
собрание бастующих на площади Витковского, под
открытым небом. Когда же полиция собрание это за­
претила, стачечная организация постановила собраться
на Мокотовском поле (где ныне находится аэродром).
К полудню там собрались почти все бастующие в
количестве около 600 человек. Это было одно из ори­
гинальнейших собраний, каких Варшава еще не виды­
вала. Постороннему зрителю могло показаться, что это
собрание стариков, калек, оборванцев или инвалидов.
Никому не пришло бы в голову, что это собрались рабо”.ие-«подмастерья», выпекающие хлеб для жителей тог­
да уже восьмисоттысячного города. Большинство уча­
стников собрания было в рваной и запачканной мукой
одежде. Многие были, как на работе, в синих фартуках,
похожих на женские юбки. В виду того, что по крайней
мере половину собравшихся я знал лично *, приведу
прозвища некоторых из них, характеризующие их вла­
дельцев. Там были: Икс, кривоногий Людвиг, кривоно­
гие Мецек, Виват, Сырок **
, Король оборванцев, Капи* В пекарне, в которой я был учеником, за 5 лет сменилось
по коайней мере 300 пекарей.
** У кривоногого Людвига, Икса, Вивата и Сырка ноги были
настолько искривлены от колен наружу, что они коленями почти

26

тэн гвардии оборванцев, Юрдих-кривая морда (говорят,
в учении его так сильно ударили по лицу, что оно на­
всегда искривилось), старый Альбин (у него была гры­
жа величиной с телячью голову), Конь, Мамка, Андрей
без ноги (потерял ее во время восстания 1863 г.), граф
Пенталка, Корова, Кобыла, Черепаха, Слепой, Стесюк,
Яснокостный и т. д.
Когда вся эта фаланга очутилась на Мокотовском
поле, она расположилась таким образом, что лицом к
городу, в переднем ряду, были выдвинуты наиболее
уродливые, оборванные и одетые только в фартѵки.
Кажется что-то говорили не то Рудый Адам, не то Янечек Коперский.
Через некоторое время к собравшимся подъехал в
экипаже тогдашний оберполицмейстер Варшавы генерал
Клейгельс в сопровождении нескольких казаков. Вслед
за ним прибыл отряд в несколько десятков полицей­
ских. Клейгельс, не вылезая из экипажа, обратился к
нам с вопросом: «Зачем собрались»? Но не получив оп­
ределенного ответа, потому что многие хотели говорить
_и перебивали друг друга, он велел выбрать нескольких
пекарей, которые сообщили бы ему требования бастую­
щих. В качестве делегатов были выдвинуты: Сырок,
Черепаха, Икс и Капитан гвардии оборванцев, т.-е. ка­
леки и оборванцы. Когда эти делегаты приблизились к
нему, «его превосходительство» соизволил выразиться:
«Тьфу, что за чортова кикимора!» и начал выслушивать
делегатов, которые ему рассказывали, как тяжела доля
пекарей, что от чрезмерной работы у них кривые ноги,
что они так мало зарабатывают, что им не на что ку­
пить себе одежду, и т. д. Не дослушав до конца плакси­
вого рассказа Черепахи или Сырка, Клейгельс вполго­
лоса отдал какое-то приказание и уехал.
касались земли. Они имели карикатурный вид, поэтому мы дали
такие прозвища. Например. Виват, не нагибаясь, руками доставал
до земли. Кривые ноги, хоть и не в такой степени, были почти
у всех, но это не вызывало особого интереса.

27

После его отъезда полиция окружила собравшихся и,
разделив их на несколько групп, повела в город в
участки для проверки личности и местожительства.
Ходили слухи, что предполагалась высалка этапом
всех непрописанных в Варшаве, но когда по наведении
справок по участкам оказалось, что из более чем пяти­
сот арестованных прописана, т.-е. проживает в Варшаве,
лишь третья часть, то от этого намерения пришлось от­
казаться. Говорили, что Клейгельс отдал категорический
приказ пекарскому цеху, чтобы забастовка была ликви­
дирована в течение 2 4часов в виду ожидавшегося через
несколько дней приезда Николая І! в Варшаву. Итак, 30
июля, т.-е. на другой день после собрания на Мокотовском поле, все мастера и хозяева с утра заявили своим
пекарям, что соглашаются со всеми выдвинутыми требо­
ваниями. Стачка закончилась, и ночная смена с 30 на 31
июля приступила к работе. Все арестованные на Мокотовском поле спустя несколько часов были освобожде­
ны. Из И кажется арестованных вследствие донося ма­
стеров или хозяев освобождены были 10. Оставили в
тюрьме только Яна Хоперского, который за эту стачку
отсидел 10 месяцев в десятом павильоне.
Эта стачка имела для пекарей огромное значение.
Прежде всего был установлен определенный рабочий
день Это завоевание было первостепенной важности,
если принять во внимание, что до того времени само
понятие «рабочий день» было совершенно не известно
среди пекарей в виду технической необходимости про­
должительной работы (постановка и замешивание теста
за б— 3 часов до выделывания из него хлеба) Даже са­
мим рабочим казалось чем-то невозможным, чтобы про­
цесс производства хлеба можно было разбить на две
половины, т.-е. чтобы , одна смена ставила тесто, а дру­
гая его вырабатывала и выпекала. Не менее важным
достижением была отмена проживания при пекар­
нях. которое фактически превращало рабочего в раба
предпринимателя на неопределенное время. Повы­
шена была также и заработная плата, насколько я
28

припоминаю, иа 5—10 руб. в месяц. Стоимость получен­
ного питания пока-что в зарплату не включалась, а вы­
плачивалась отдельно—от 35 до 60 коп. в день, так что
средний заработок пекаря составлял в общем от 1 до
11 руб. в неделю.
Стали ли пекаря после стачки жить более по-челове­
чески, одеваться и развлекаться? Безусловно. В боль­
шинстве пекарен работа продолжалась немного более 10
часов, а иногда и меньше, так что времени было доста­
точно, чтобы выспаться, даже оставались свободные ча­
сы, которые можно было чем-нибудь заполнить.
Старые пекари, горькие пьяницы, часто полушутя
жаловались, что у них слишком много времени по срав­
нению с заработанными деньгами и выпить не на что.
Молодежь на избыток времени не жаловалось; она
не довольствовалась уже водкой, а стала искать других
развлечений. Проживание хотя бы даже где-нибудь в
углу, лишь бы не у хозяина, стало вопросом чести. Ста­
рались жить у портных, сапожников и других ремеслен­
ников,—почувствовали потребность перемены окруже
ния. Стали одеваться Ьрилично, ходить в театр и не­
редко почитывать книжки.
Все это было следствием перемены условий быта.
Мы это великолепно понимали и очень ценили завое­
вания первой стачки, которая на долгие годы осталась
в памяти пекарей.
Стачечная организация не перестала существовать и
после стачки и очень энергично принялась за органи­
зацию профессионального союза пекарей, так что вес­
ной 1896 г. в нем насчитывалось уже несколько сот чле­
нов. Вообще он был еще довольно слабо организован и
в него принимались только подмастерья, но для того
времени и это было очень много. Союз пекарей был од­
ним из первых профсоюзов в Польше. Вместо членских
билетов из конспиративных соображений выдавались
жетоны с номерами, регистрация членов и их взносов
велась по этим номеркам на нескольких листах бумаги.
29

С йаіШйм «Щйалистичежиім союзом стало конкури­
ровать общество варшавских пекарей, организованное
легально при содействии владельцев булочных. Хозяева
быстро сообразили, что вместо цеховой организации,
которая в новых условиях становилась совершенно не­
возможной, необходимо создать другую, дабы не поте­
рять влияния на рабочих-булочников и отвлечь их от
нелегальной социалистической организации.
Забастовка нанесла сильный удар цеховой органи­
зации, так как почти все рабочие-подмастерья после за­
бастовки отказались платить членские взносы, и вслед­
ствие этого цеховой клуб был закрыт.
Но и новое общество пекарей было немного улуч­
шенным старым цеховым клубом и ничем больше.
Улучшенным постольку, поскольку номинально руково­
дило им правление, а не старший подмастерье. Помеще­
ние общества было красивое, большое и чистое. Запре­
щена была там картежная игра и не допускались пьяные.
Но после года своего существования оно было закрыто.
Организаторы, а также члены правления попали в тюрь­
му только за то, что во время забастовок и воскресного
отдыха в обществе собирались подмастерья. Оно было
закрыто по требованию предпринимателей, которые
представили его полиции как гнездо бунтарей и социа­
листов. Конечно, наш социалистический союз, не заду­
мываясь, использовал помещение этого клуба для своих
целей.
Таковы были последствия первой стачки для под­
мастерьев. Мальчикам-ученикам она ничего или почти
ничего не дала. Правда, ученики формально, а в некото­
рых пекарнях * и фактически не принимали участия в
стачке, но это единственно потому, что их никто к это­
му не призывал. Мастера и хозяева великолепно ис­
пользовали отсутствие у подмастерьев элементарной
* В нескольких пекарнях мальчики во время стачки работали
с мастерами, и стачечная организация, зная об этом, не мешала
им работать.

80

бблйдарйости й fl-ойймайия собственных интересов. Й
мальчики независимо от того, что работа везде велась
в две смены, должны были работать как и до стачки 11
и даже 18 часов в сутки. Чтобы их удержать за собой,
как дешевую и постоянную рабочую силу (мальчики
были привязаны к пекарне питанием и квартирой), они
им милостиво, «по доброй воле» назначили жалованье,
колеблющееся от 1 до 5 рублей в месяц, в зависимости
от количества лет, проведенных в учении.
Мне мой хозяин стал платить только '3 рубля, как
неблагонадежному. Хозяин исключительно моему влия­
нию приписывал все конфликты, имевшие место меж­
ду ним и мальчиками в течение почти двух лет до стач­
ки. Он считал меня инициатором саботажа и сделал
мне честь, подозревая меня в том, что я взбунтовал под­
мастерьев. Он называл меня «бунтовщиком», говоря,
что по мне скучает десятый павильон, где для «бунтов­
щиков» имеются бесплатные квартиры.
,’
И он решил наказать меня: не переводить в подма­
стерья до тех пор, пока я не «покорюсь». Я знал, что
согласно цеховому уставу кажется с 1820 г. или 1828 г.
мастер имеет право задержать мальчика в учении на три
месяца, но не знал, что в то время вступил в силу закон,
по которому ученик не мог быть переведен в подма­
стерья, не сдав экзамена в объеме 4 классов воскресной
ремесленной школы. О существовании такого постанов­
ления безусловно знали и мои и другие хозяева, но всетаки они никого из учеников в школу не посылали, так
как обойти этот закон стоило дешевле, чем его придер­
живаться. Штраф за непосещение мальчиком-учеником
школы составлял 30 коп., а стоимость рабочего дня то­
го же мальчика—1 р. 50 к. Посылка мальчика в школу
стала обязательной для пекарей, кажется, только с I
июля 1897 года.
Как же можно было требовать свидетельства об окон­
чании школы, если не было обязательного обучения?
Этого я никак не мог понять. Но вскоре я убедился, что
то, чего я не донимаю и что мне .кажется невозмож31

ним,—все же факт и что в таком положении, как я, на­
ходятся десятки пекарских и других учеников.
Положение было таково, что я должен был либо
«покориться», либо остаться «волком». Мастера и
хозяева, чтобы выполнить обязательство по отноше­
нию к ученикам, просто покупали у учителей необхо­
димые свидетельства или возили учеников в провинцию
(в какой-нибудь маленький город), где этот закон не
был обязательным и там за условную плату местный
мастер переводил учеников в подмастерья как своих
учеников. Если бы я был «йокорным» учеником, мой
хозяин перевел бы меня в подмастерья, обойдя поста­
новление, как он это сделал в отношении другого уче­
ника, у которого тоже в то время кончился срок ученья.
На мои многократные вопросы, когда же я получу
свидетельство подмастерья, хозяин мне отвечал, что не
раньше, чем сдам требуемый экзамен, зная великолеп­
но, что я не могу его сдать, так как мне некогда было
учиться.
Я понимал, что это было издевательство и месть. Бу­
дучи глубоко убежден в том, что я, как социалист, член
партии (а я считал себя таковым, платя членские взно­
сы в партию и читая литературу, поскольку у меня бы­
ло время), сдаться, т.-е. просить о том, что мне законно
причитается, не мог, не унижая себя и товарищей, я ре­
шил начать борьбу с хозяином. Переждав третью квар­
тальную сессию цеха, на который он мог бы перевеса и
меня в подмастерья, я передал дело в суд и ушел по
истечении 4 лет и 9 месяцев ученья (1 мая 1898 г.) как
«волк», т.-е. не переведенный в подмастерья, не имею­
щий фактических прав для работы в пекарне.
Хотя все подмастерья признавали мою безусловную
правоту, некоторые, однако, смеялись надо мной, гово­
ря, что я ввязался в неравный бой и что я раньше по­
дохну с голода, чем выиграю дело против богача Но
были и такие, которые меня .подбадривали и помогали,
как могли.
S2

ПАРТРАБОТА В ПОДПОЛЬЕ

Уйдя от своего хозяина, я устроился на квартире,
сняв угол ів семье 'Своего приятеля и товарища Зайдлера. Глава этой семьи, состоявшей из шести человек, был
одноруким инвалидом, а его жена прачкой. Помещались
они все в одной комнате. Мои хозяева уходили на ра­
боту рано утром и возвращались только в 7—8 часов ве­
чера. Обед готовился только по воскресеньям и празд­
никам. Младших детей с утра уводили в дневной дет­
ский приют, а старшие, ио еще неспособные зарабаты­
вать, проводили весь день в парке на берегу Вислы.
Пока родители были в состоянии давать учителям взят­
ки—они учились. Когда взяток стало давать нечем, six
из школы выгнали «за отсутствием мест». Все дети пи­
тались только всухомятку: хлебом и дешевой ветчиной,
которую родители оставляли им на весь день. Вслед­
ствие тесноты в занимаемой ими комнате я спал вместе
со старшим мальчиком, платя за это 2 руб. в месяц.
Устроившись с квартирой, я взялся за ученье н с
этой целью записался в единственно тогда доступную
для рабочих библиотеку благотворительного общества,
чтобы иметь книги, по которым я очень тосковал. Я
совершенно не имел понятия, что и как читать. Когда я
спросил об этом случайно знакомого студента, тот
предложил мне читать историю Польши. Но это меня
не удовлетворило, и я стал читать историю цивилизации
Бокля. Всеобщую историю мне удалось прочесть толь­
ко впоследствии, когда я сидел в X павильоне. Из ис­
тории Польши я узнал и понял, что были такие-то ко3 М. Плохоцкий

33

роли и -паны, которые в течение .восьмисот лет дрались
между собой из-за власти и возможности распоряжаться
государством, как своей вотчиной. Чьей в действитель­
ности была эФа «вотчина» и за чей счет происходили
эти восьмисотлетние развлечения королей и благород­
ных панов, я так и не узнал в этой истории. Из других
книг польских писателей я понял, что крестьяне, кото­
рые своим трудом строили и содержали весь этот ба­
лаган, были только «фоном прекрасной картины», т.-е.
истории Польши. Но как это произошло, что трудя­
щиеся крестьяне — «смерды» — согласились быть толь­
ко фоном, т.-е. рабочим скотом, на этот вопрос я полу­
чил ответ значительно позднее. О бунтах крестьян в
Польше мне стало известно не из истории, а из истори­
ческих романов Крашевского.

Из истории цивилизации я узнал, что существую­
щий ныне общественный строй не всегда существовал,
так как все на свете меняется, подлежит «медленной, но
систематической эволюции». Должен сознаться, что я не
был восхищен этой «медленностью эволюции», кото­
рую Бокль особенно подчеркивал. Из Бокля я узнал,
что в истории человечества господствует закон «при­
чин и последствий», что Великая французская револю­
ция явилась последствием страшной эксплоатации кре­
стьян и рабочих-ремесленников, которой их подверга­
ли французский король и дворяне. Бокль дал мне бо­
лее всех—он научил меня думать. Никакой помощи в
своем учении ни от кого я не получал. А когда я обра­
тился за советом к знакомому либеральному интелли­
генту, тот меня высмеял, говоря: «Зачем булочнику
знание истории? Ты должен стремиться к тому, чтобы
стать владельцем булочной, а для этого знания истории
совершенно не нужно. В Польше имеется излишек ин­
теллигентов и ученых, но нехватает хороших рабочих».

Впоследствии я уже никогда ни к одному интелли­
генту за советом не обращался, за исключением товари­
ща Трусевича, о котором будет речь дальше.
34

Пришлось помогать себе самому, поскольку никто
из товарищей-рабочих не в состоянии был мне что-ни­
будь объяснить. Читал регулярно орган ППС «Роботник», откуда узнавал об условиях труда на фабриках и
в мастерских и кое-что о текущей политике, но далеко
не все понимал.
В политическом отношении более всего я узнал из
нелегальных брошюр В. Либкнехта (отца Карла) «Б
защиту правды» и «Знание—это сила». Эти брошюры
научили меня политически мыслить и дали некоторые
теоретические обоснования того, чему меня научила
трудовая жизнь, т.-е. что мы, рабочие, своим тру­
дом содержим предпринимателей, а не они нас и
что неизбежным последствием этого является классовый
антагонизм.
Самая «научная» книга не была бы в состоянии убе ­
дить меня, что этот факт является выдумкой социали­
стов и что на самом деле существует полное единство
интересов рабочих и предпринимателей. Были, однако, у
меня и моих товарищей сомнения, например, такого
рода: как мы должны относиться к возникновению но­
вых фабрик и целых отраслей промышленности. Ведь
к этому стремятся в собственных интересах капита­
листы, но это приносит пользу и (рабочим, так как они
получают возможность работать и зарабатывать, сле­
довательно получается известная общность интересов.
Второе сомнение состояло в том, должны ли мы, рабо­
чие, выставляя свои требования в борьбе с предприни­
мателями, считаться с тем, что наши требования могут
повлечь за собой банкротство данного предпринимате­
ля. Эти вопросы были для нас тогда далеко не празд­
ными, так как мы были свидетелями того, что забастов­
ка в еврейских пекарнях, происходившая за несколько
дней до нашей, имела половинчатый результат только
благодаря тому, что руководивший ею Бунд опасался,
чтобы- «чрезмерно высокими тербованиями» не вызвать
закрытия некоторых булочных и не лишить заработка
занятых в них рабочих.
3'

36

Обладали ли мы, группа булочников, состоявшая из
8—10 человек, уже в это время более или менее опре­
деленным «мировоззрением», как это тогда называ­
лось? И да и нет. Да, поскольку дело шло о нашем от­
ношении к буржуазному обществу и государству. Мы
знали твердо, что существуют только два положения:
одно для тех, кто едет на чужой шее, и другое для
тех, кто возит на своей шее. Мы находились в рядах
возящих и свое положение считали совершенно ясным.
Мы глубоко ненавидели государство и буржуазное об­
щество и решили с ним бороться всеми силами. Нет,—
поскольку дело шло о нашем отношении к религии (хо­
тя мы сами уже перестали быть верующими и презира­
ли «святых быков», как мы называли ксендзов), к бур­
жуазной науке и интеллигенции. Главным образом нас
смущал вопрос о буржуазной науке; вступая в борьбу
с обществом, мы не смогли обойтись без знаний, без
книг; и в то же время в каждой доступной нам книге
мы находили полное оправдание существующему.
Так мы учились и вырабатывали свое классовое со­
знание.
Мои сбережения от почти пятилетней работы со­
ставляли около 20 рублей и их хватило едва на два меся­
ца. Дневное содержание стоило мне от 15 до 18 коп. Но
когда были истрачены последние деньги, для меня на­
чался период систематического голодания вплоть до
сентября, когда я получил временную работу в бу­
лочной, а затем на текстильной фабрике.
Чем и как я прожил эти 3 месяца, сам не зиаю и не
помню. Часто не ел ничего в течение нескольких дней.
Какие чувства переживают голодающие поэты, я впо­
следствии узнал из сочинений К. Гамсуна. У меня было
только обычное чувство голода, иногда упадок сил и,
должно быть, повышенная температура, вследствие чего
я помногу и часто пил воду, благо она была бесплатной.
Но самым главным, преобладающим чувством у меня
было чувство сильнейшей ненависти «к обществу», ко­
36

торое іменя молодого и желавшего работать, застав­
ляло голодать, будучи само сыто, и довольно собой.
А тогдашнее польское «общество» было действи­
тельно сыто и вполне довольно «хорошими» времена­
ми 1 и собой, имея к тому очень веские причины. Его
программа «органического труда», т.-е. программа на­
живы и обогащения всеми средствами и путями, вы­
полнялась блестяще. Небывалое развитие промышлен­
ности, особенно текстильной и металлообрабатывающей,
дошло в это время до наивысшей точки благодаря не­
объятным рынкам сбыта в России и пошлинам, охра­
нявшим эту промышленность от заграничной кон­
куренции.
В Варшаве и в других городах тогдашней Польши
постоянно десятками и сотнями возникали новые ма­
стерские, фабрики и производства. Сотни тысяч и мил­
лионы пар обуви, одежды, перчаток, искусственных
цветов и т. п. посылались аз Россию. Только в одной
Варшаве и ее окрестностях работало на вывоз в Рос­
сию двадцать тысяч сапожников, около восьми тысяч
портных и т. д.
Это был действительно небывалый период развития
и расцвета промышленности и торговли в Польше. Бур­
жуазные газеты захлебывались от удовольствия и пи­
сали, что «в нашей стране (слов — отечество, Польша,
боялись даже мысленно произнести, чтобы не получить
по морде от ближайшего околоточного надзирателя)
процветает благосостояние» *.
Только иногда, но
очень осторожно, проговаривались некоторые газеты,
что «к сожалению, это благосостояние по милости
светлейшего императора почти не касается землевла­
дельцев и интеллигенции». И действительно, поскольку
об этом можно было судить по периодическим хрони­
кам Б. Пруса, помещики, т.-е. дворяне, банкротились
* Видимым признаком этого «благосостояния» была по­
стройка громадных зданий Политехнического института, массы
домов, 3 костелов и 4 специальных зданий для фешенебельных
публичных домов.

37

вследствие подавляющей конкуренции американского
зерна и сравнительно высоких поземельных налогов, а
интеллигенция {учителя, литераторы, художники, вра­
чи и т. и.) находилась в состоянии полуголодного су­
ществования. «Светлейший император» (как называли
Николая II польские газеты) не желал принимать их на
должности своих чиновников, а «светлейший капитал»
не нуждался в таком большом количестве их, какое
имелось.
Иначе дело обстояло с рабочими, они продавали
только свою рабочую силу, а не честь и совесть. А
на рабочую силу было большое требование, и газеты
постоянно писали о недостатке рабочих рук.
В таких условиях мне очень тяжело было перено­
сить свою вынужденную праздность, видя вокруг се­
бя людей, работающих и сравнительно сытых.
Стать на работу в качестве чернорабочего я не мог
вследствие физической слабости. Я начал искать ра­
боту мальчика по газетным объявлениям. Работал поочереди в нескольких типографиях, в шлифовальне
стекла и на фабрике ваксы. Не помню, почему меня ото­
всюду увольняли, но хорошо помню, что в этих
предприятиях работал я только по нескольку дней.
Дольше всего я работал у шлифовальщика опти­
ческих стекол, где отношения с мастером у меня были
хорошие. Я зарабатывал 30 коп. в день. Мастер обе­
щал выучить меня своей профессии, но ничего из этого
не вышло. Я был уволен из-за недоразумения с чаевы­
ми. Будучи послан со стеклом для микроскопа к како­
му-то профессору, я на вопрос мастера, сколько по­
лучил «на чай», ответил, как это было в действительно­
сти, что не получил ничего. Тогда мастер пришел в бе­
шенство и велел мне убираться вон, так как с лжецом сн
дела иметь не хочет. Этот мастер был не дурной чело­
век, но он не мог понять, что, хотя я и работал в каче­
стве мальчика, мне было уже 20 лет, и чувство соб­
ственного достоинства не позволяло требовать мило­
стыни, какой мне казались всякие «чаевые». На фабри­
38

ке ваксы я зарабатывал больше—40 коп. в день. Но и
там долго проработать мне не пришлось, так как рабо­
та была очень грязная, а спецодежды, даже фартука,
не полагалось. И я вынужден был уйти с фабрики, что­
бы не потерять последних остатков одежды, какая еще
на мне осталась. Бросив выделку ваксы, я взялся за
продажу газет на улицах Варшавы, чем зарабатывал
20—25 коп. в день.
В это время был назначен судебный разбор моей
тяжбы с хозяином, у которого я учился булочному ре­
меслу. Совершенно случайно моим защитником был
один из лучших адвокатов, он согласился вести мое де­
ло за счет предполагаемого выигрыша. Адвокат был
совершенно уверен, что дело будет решено судом в
мою пользу, но предупреждал, что противная сторона
применит все средства, чтобы воспрепятствовать явке
моим сведетелям, так как в этом деле заинтересован не
только бывший мой хозяин, но и весь цех булочных ма­
стеров.
Действительно, несмотря на то, что мой адвокат со­
общил суду самые точные адреса свидетелей, никто из
них повестки о явке на суд не получил. И только бла­
годаря адвокату, который доказал мировому судье, что
на «неврученны'Х поненахождению адресатов» повестках
написаны не поданные им адреса, а адреса вымышлен­
ные, суд согласился отложить дело на два часа, в тече­
ние которых я собрал своих свидетелей. По требова­
нию моего адвоката был составлен протокол по поводу
«ошибки» секретаря судьи, за которую, повидимому, хо­
рошо заплатил мой хозяин. Но в данном слѵчае этот
расход не принес ему никакой выгоды, и дело было ре­
шено целиком в мою пользу, несмотря на очень умную
и горячую речь адвоката моего бывшего хозяина. Он
доказывал, что я не имею права требовать свидетель­
ства о переводе в подмастерья и вознаграждения за де­
вять месяцев бесплатной работы, потому что ушел из
пекарни самовольно, был бунтовщиком и не только не
желал работать, но и бунтовал других, чем причинил хо­
зяину большие убытки.
39

Этот суд был только первая инстанция. Борьба с хо­
зяином стоила мне много нужды и голода, а ему толь­
ко денег;
Мои приятели, бывшие свидетелями на суде, устрои­
ли меня на работу в еврейскую булочную в Пясечне,
под Варшавой, как «волка», т.-е. за более деше­
вую цену, как непереведенного в подмастерья. В этой
булочной работали два члена нашего союза, в котором я
был техническим секретарем со времени его основания.
Работа в булочной была не тяжелая, работалось весе­
ло, и заработок был такой, о котором я, будучи «вол­
ком», и мечтать не мог, а именно 2 руб. 50 коп. жало­
ванья в неделю и 45 коп. в день на стол, так что, прора­
ботав два месяца, я смог расплатиться с долгами и ку­
пить себе платье и обувь.
Интересно было отношение ко мне хозяина, кото­
рого мы звали «отец Мендель». Зная, что я «волк», он
не мог называть меня на «вы», а говорить «ты» было
неудобно. И вот «отец Мендель» обращался ко мне на
«он». Например, «пусть он сделает то-то и то-то». Но это
были пустяки, такжак іс товарищами работалось хорошо
и весело и даже было время почитать книжку.
В конце сентябре сезонная работа кончилась, и я
уехал обратно в Варшаву. Возвратившись в Варшаву, я
снова завязал связь с организацией и получил несколь­
ко номеров органов ППС «Роботиик» и «Пшесвит». «Роботник» того времени был газетой популярной, писав­
шей хоть немного о наших рабочих делах, и ее доволь­
но охотно читали рабочие. Некоторой ее популярности
способствовало отсутствие других социалистических
органов. «Пшесвит» в качестве «научного» органа ППС,
предназначенного главным образом для интеллигенции,
писал «высоким стилем» о вопросах, мало для нас тогда
понятных, как, например, «Заинтересован ли междуна­
родный пролетариат в восстановлении независимой
Польши?» или «Может ли независимость Польши уско­
рить введение в Польше социалистического устройст­
ва?». Рабочие читали «Пшесвит» очень редко. Мы не
40

интересовались вопросом, будет ли международный про­
летариат бороться за независимость Польши, потому
что к самому-то вопросу о независимости относились
совершенно равнодушно.
Приблизительно в это время мне попала книга ан­
глийского ученого Смайльса «Самопомощь». Я прочел
ее очень внимательно, но в виду того, что у меня уже
была шестилетняя школа рабочей жизни, то, прочитав
эту книгу, я возненавидел от всего сердца науку и кульТУРУ буржуазии. Я был убежден, что эти Смайльсы
слишком умны, чтобы сами могли верить тому, что буд­
то бы каждый рабочий, будучи бережлив, может стать
предпринимателем. А если авторы этих мнит сами не
верят тому, что они пишут, то они продажные
проститутки.
Книга Смайльса научила меня относиться критиче­
ски к «научным» книгам о рабочих, и я стал просве­
щать своих товарищей, которые еще не перестали ве­
рить в их «научность». Я возненавидел Смайльсо®—'ан­
глийских, польских—не только потому, что в их кни­
гах нашел ложь, но главным образом потому, что. во­
круг себя я видел вещи совершенно противоположные
тому, о чем писалось в этих книгах. Я видел даже оди­
ноких рабочих, которые при очень интенсивной и скот­
ски тяжелой работе были едва в состоянии своим зара­
ботком покрыть самые насущные свои потребности. Я
видел рабочие семейства, например, семью моих квар­
тирных хозяев, где. отец и мать выматывались на рабо­
те и ѳорко берегли каждую заработанную копейку, но
зарабатывали они вдвоем всего 32 р. в месяц, так что
едва были в состоянии прокормить и кое-как одеть сво­
их ребят. Да и я сам давно применял смайльсовские
правила бережливости, еще не зная о его книге,— не пил
водки, не играл в карты, однако не мог себе позволить
даже очень непродолжительного «безделья», чтобы по­
читать и поучиться, и питался только восьмикопеечны­
ми обедами.
Вскоре по возвращении в Варшаву мои «сбереже/ в. и?
дл
Д'ЕНУ"

41

ния» исчерпались, и надо было думать о каком-нибудь
заработке. Моя тяжба с хозяином не сулила скорого
окончания, а найти работу, будучи «волком», в Варша­
ве было не легко. Да я и не стремился особенно полу­
чить ее, стыдясь такой роли и вполне понимая ее вред,
как сбивающей заработок. И мне оставалось опять ис­
кать работу не по своей специальности. Благодаря за­
вязанному в читальне знакомству с молодыми рабочими
я устроился на фабрике резиновых лент братьев Циглер.
На этой фабрике работало в то время около 400 ра­
бочих, преимущественно молодежь обоего пола. Мень­
шинство составляли квалифицированные рабочие и не­
сколько мастеров. Труд молодежи состоял почти
исключительно в наблюдении за работой машин, кото­
рые пряли и вязали разнородные ленты. Квалифициро­
ванные рабочие и мастера наблюдали за нашей работой
и исправляли машины. Меня определили накатчиком;
я навивал на катушки для машин шелк. За эту работу я
получал сначала 35 коп. в день, а затем 45 коп. Зара­
ботная плата большинства рабочих составляла от 30
до 70 коп. В' день, квалифицированные рабочие получа­
ли от 1 р. 10 к. до 1 р. 30 к. Работа продолжалась с 7
часов утра до 8 часов вечера с двухчасовым перерывом
на обед и завтрак. Через несколько дней я вступил в
местную фабричную организацию, состоявшую из мо­
лодых рабочих, с частью которых я был знаком по чи­
тальне. Некоторые из них были членами ППС. Мы ско­
ро сговорились, показав друг другу квитанции опла­
ченных партвзносов, и начали подумывать как бы усроить забастовку и добиться увеличения зарплаты и
уменьшения рабочего дня.
Самым важным вопросом было увеличение зар­
платы, потому что для большинства рабочей мо­
лодежи заработок на фабрике был единственным
средством как собственного существования, так не­
редко и существования их семей. За небольшим
исключением это были дети варшавских и окрестных
рабочих. Все мы (питались всухомятку: ветчиной,
42

хлебом и чаем, вареную пищу ели только по воскресень­
ям и праздникам. Такой «сухой» завтрак, обед и ужин,
состояли обычно из трех четвертей фунта дешевой вет­
чины, полуфунта хлеба іи чаю, что все-таки стоило 25—
28 коп. ежедневно, или ів среднем % заработка. Имею­
щие на своем содержании семьи питались только хле­
бом и чаем. Поэтому вопрос об увеличении жалования
был для всех понятен, и вероятность победы была не­
сомненная. Квалифицированные рабочие, получавшие
кроме обычной зарплаты, специальные премии от ко­
личества выработанных метров, что увеличивало их за­
работок от 1 до 2 рублей в неделю, в отношении
забастовок являлись более «трезвым» элементом. Но
они составляли не более х/ю части обіцей массы ра­
бочих. Если бы даже они хотели противодействовать
нашей забастовке, они сделать этого не смогли бы, так
как работать одни, без нас, не были бы в состоянии.
Кроме того мы знали, что у фабрики имеется много за­
казов и нет запаса готовых изделий.
Получили ли мы какую-нибудь помощь от органи­
зации ППС, не помню. Кажется, что мы от нее получили
забастовочное гектографированное воззвание. Заба­
стовка началась, насколько я в состоянии вспомнить, в
первых числах декабря и продолжалась неделю. И мы
ее почти полностью выиграли. Мы получили 25% над­
бавки, т. е. от 9 до 24 коп. в день, и сокращение рабочего дня на полчаса, т.-е. с 11 до ІОУг часов. Квалифици­
рованные рабочие получили от фабриканта «доброволь­
но» увеличение своих заработков.
В переговорах с фабрикантом во время забастовки
принимал участие официальный «заступник» рабо­
чих—фабричный инспектор. Он обычно приходил на
фабрику в пьяном виде, однако, в отношении нас дер­
жал себя прилично. Полиция во время забастовки
охраняла фабрику, но в забастовку не вмешивалась и
не арестовывала никого из бастовавших.
Последствием этой забастовки, однако, было удале­
ние с фабрики нескольких рабочих, в том числе и ме­
43

ня. Фабрикант считал себя в 'Праве уволить нас без
обычного двухнедельного предупреждения или уплаты
за две недели вперед. Когда мы пошли к нашему фаб­
ричному инспектору, тот предложил нам обратиться в
суд, т.-е. фактически отказал нам в своей помощи.
По совету старых рабочих, которые уже не. раз име­
ли подобные дела, >мы обратились к старшему фабрич­
ному инспектору. Старшим инспектором в это время
был инженер Иванов *, очень редкий тип рузского чи­
новника вообще и русского чиновника ів (Польше в осо­
бенности: он был необыкновенно честен и умен. Когда
мы пришли в его канцелярию, он принял нас лично, вы­
слушал и предложил притти через несколько дней.
Когда мы явились в назначенный срок, нас уже ждал
конторщик с фабрики, от которого мы получили при­
читающийся нам двухнедельный заработок.
Работа на этой фабрике и участие в забастовке нау­
чили меня очень многому. Прежде всего я убедился,
что среди фабричных рабочих не существует никаких
цеховых предрассудков. Здесь нет «господ подмастерь­
ев» и мальчиков-учеников, которых обязательно бьют,
и нет чернорабочих «кафров», которые вообще не счи­
таются людьми. Фабричные рабочие, даже высококва­
лифицированные, совершенно свободны от мечтаний
стать предпринимателями, от чего далеко не освободи­
лись в то время очень многие рабочие-ремесленники.
Далее, рабочие этой фабрики в отношении классовой
сознательности ничуть не уступали булочникам, а в от­
ношении заинтересованности общественными вопросами
и книгами рабочая молодежь фабрики стояла гораздо
выше ремесленной молодежи. Мы совместно присутст­
вовали на открытии памятника польскому поэту Мицке­
вичу (25 декабря 1898 г.), хотя известными нам его про­
изведениями совсем не восхищались, может быть пото­
му, что их красота не была еще для нас достаточно по* В это время в Варшаве были два чиновника, которых лю­
били рабочие — это мировой судья Савинков (отец контрреволю­
ционера Савинкова) и Иванов.

44

пятна. На торжество открытая мы пошли, как и несколь­
ко сот других (рабочих, потому, что предполагалась де­
монстрация, на которую нас звала ППС. Однако ника­
кой демонстрации не было, и все торжество, руководи­
мое епископами и полицией, прошло «благополучно»,
как писали впоследствии газеты.
С товарищами фабрики Цыглер у меня сохранились
близкие отношения, и впоследствии я снабжал их на­
шей социал-демократической литературой вплоть до
своего ареста в декабре 1901 года.
За время работы на фабрике я не только не мог сде­
лать никаких сбережений, но, наоборот, наделал долгов
за квартиру и стирку. И мои хозяева впервые начали
подсмеиваться надо мной, что я—булочный подма­
стерье—работаю ів качестве мальчика на фабрике. При­
шлось немедленно начать поиски новой работы, кото­
рую я и получил в качестве «волка» в пекарне в самой
Варшаве. Для меня это было неимоверно тяжело, и я,
как мог, скрывал эту работу перед знакомыми, кото­
рые не знали всех моих обстоятельств. Товарищи из
организации считали, что мне лучше'временно порабо­
тать за более низкую плату, чем уезжать из Варшавы,
где я имел возможность хоть немного учиться и помо­
гать в работе нашего союза.
Устроил меня на эту работу т. Чарнецкий. Он знал
меня еще со времени моего пребывания в учении и с
ним я, несмотря на разницу лет, близко подружился.
Булочная, в которой мы работали, была очень малень­
кая, и мы с Чарнецким вдвоем выпекали исключитель­
но белый хлеб. Работа была довольно тяжелая, так как
мы должны были ежедневно выпекать вдвоем два сор­
та теста в довольно большом количестве. Но несмотря
на тяжесть работы, которая порой требовала напря­
жения всех наших физических сил (Чарнецкий был аст­
матик, а я далеко не силен), мы работали дружно и
весело, чему много способствовала игра на скрипке
сестры нашего хозяина, которую было слышно сквозь
стену.
45

Чарнецкий был редким типом семейного и непью­
щего булочника, читающего книги и думающего над
тем, что прочел. Он был женат и имел двух детей, ко­
торые учились в школе; жена его работала на фабрике.
Он был очень религиозен, что среди пекарей в то время
ив последующие годы случалось очень редко. Но рели­
гиозность его проявлялась не в набожных молитвах и
хождении в церковь, напротив, он не любил церкви, счи­
тал ее разновидностью кабака и ненавидел ее служите­
лей, считая их паразитами,—это была религиозность ми­
стическая. Он глубоко верил, что мир и все прочее соз­
дано каким-то сверхестественным существом, которое
правит всем. Но его постоянно мучила мысль, почему
это совершенное, умное, всезнающее существо не пре­
пятствует существованию дикого неравенства и неспра­
ведливости; почему человек, работающий честно всю
свою жизнь, а следовательно исполняющий одну из
главных заповедей, не в состоянии жить хотя бы напо­
ловину в таких условиях, в каких живут люди, ничего не
делающие; почему рабочий, который всю свою жизнь
терпит всякие лишения, а порой и крайнюю нужду, дол­
жен довольствоваться надеждой на загробную жизнь, в
то время как живущие в излишествах совершенно не
проявляют никакого беспокойства насчет наказания,
ожидающего их в загробной жизни.
Когда я заметил, что должно быть эти богачи-греш­
ники не опасаются «там» никакого наказания просто
потому, что не верят ни в какую загробную жизнь, он
вспыхнул, стал, нервничать и начал мне с жаро^і дока­
зывать, что загробная жизнь несомненно существует,
потому что иначе вся человеческая жизнь была бы
бесцельной и скотской и ничем бы не отличалась от
жизни зверей, у которых нет «души».
Наши разговоры на подобные темы иногда продол­
жались всю ночь. Он когда-то читал много религиоз­
ных сочинений—жития святых и т. п. Я уже знал Бокля, Либкнехта, историю, т.-е. значительно больше его, а
потому стремился дать ответы на мучившие его вопро­
4«

сы, опасаясь только вопросов о загробной жизни, гак
как на этот счет я вполне соглашался с некоторыми пе­
карями, утверждавшими, что души умерших пекарей
переселяются в лошадей, на которых ломовые извозчи­
ки возят в пекарню муку. Это утверждение обосновы­
валось тем, что у этих лошадей были такие же кривые
ноги, как у пекарей. Чарнецкий по большей части со­
глашался со мной, но все-таки у него оставались неко­
торые сомнения, и он долгое время не мог от них от­
делаться.
Когда я предложил ему социалистические брошюры,
он их взял, но по истечении некоторого времени воз­
вратил непрочитанными, оправдываясь сонливостью.
Его мозг, измученный тяжелым физическим трудом и
постоянной заботой о ‘прокормлении семьи, уже от­
казывался работать.
Я убедился в этом по личному опыту, хотя семей­
ных забот у меня не было, а только была скотская ус­
талость от тяжелого труда.
Работая в булочной или на фабрике, я тоже мог чи­
тать очень немного, хотя и был значительно моложе
Чарнецкого и здоровее его физически.
Моему чтению и учебе, кроме усталости, мешали
квартирные условия, так как нельзя было заниматься в
небольшой комнате в присутствии 6—7 человек. Рабо­
тал я вместе с Чарнецким в течение нескольких меся­
цев и, несмотря на то, чго тема наших споров вскоре
мне надоела, однако, вынес я из них известную пользу:
научился спорить и полемизировать с «верующим».
* « *

Уже в декабре после увольнения с фабрики я попал
в кружок, организованный ППС. из пекарей. В этом
кружке было нас пять человек, в том числе товарищ
А. Ягодзииский (находящийся в настоящее время в
СССР, член ВКП(б). Это, если не ошибаюсь, был пер­
вый и последний кружок пекарей, организованный
ППС. На первое собрание кружка пришел в качестве
47

руководителя т. Многоречивый, столяр, как мы узнали
впоследствии, владелец столярной мастерской на Млы.
нарской улице.
Его выступление дало нам очень мало, .потому что
сам пропагандист, повидимому, знал немногим больше
нашего. Так как это был первый в моей жизни кру­
жок, в котором я участвовал, и так как об этой беседе
мы ©последствии рассказывали в группе социал-демок­
ратов, то я запомнил ее содержание: темой беседы было
происхождение и значение слова «пролетариат». Мы
внимательно слушали, но когда начали задавать вопро­
сы, т. Многоречивый чистосердечно сознался, что исчер­
пывающих ответов он нам дать не может, но на следую­
щее собрание пришлет интеллигента, который нам все
выяснит. На следующее собрание явился этот обещан­
ный носитель пепеэсовской премудрости. Как его звали,
не могу вспомнить, но у меня есть некоторые основа­
ния полагать, что эта «особа» здравствует и поныне
и занимает далеко не маловажное место среди приспеш­
ников Пилсудского. Тогда он говорил нам о необ­
ходимости борьбы с политическим гнетом царизма по
отношению к Польше и полякам, так как последствием
этого гнета являются нужда и темнота польского про­
летариата. В інезивжимых государствах, например, в
Англии, Франции и других, рабочие имеют право орга­
низовываться и вести борьбу за улучшение своего бы­
та, и потому рабочий класс в Польше прежде всего дол­
жен бороться за ее независимость. Даже при наших
очень скромных познаниях по истории Польши (почти
исключительно по рассказам) нам все-таки было извест­
но, что происходили восстания против царизма, в ко­
торых принимали участие почти исключительно «шлях­
тичи», тогда как крестьяне выступали против повстан­
цев, считая их своими врагами, благодаря чему эти вос­
стания и потерпели полную неудачу. Поэтому нас бо­
лее интересовал вопрос, есть ли в России революцион­
ные организации, ставящие своей задачей борьбу с ца­
ризмом. На этот вопрос мы получили ответ, что такие
48

организации существуют и ведут борьбу с царизмом,
но нам, полякам, не следует ни на кого надеяться, так
как у нас существуют свои собственные задачи и стрем­
ления.
Такова, приблизительно, была эта последняя лекция,
преподанная нам ППС. Больше мы на кружки ППС не
пошли. И не только потому, что как раз к этому време­
ни мы начали связываться с социал-демократической
группой т. Росола, но и потому, что мы ожидали полу­
чить на кружке указания, что и как читать; мы хотели
получить разъяснение непонятных для нас мест в про­
читанных брошюрах и книгах, а вместо этого пепеэсовский носитель знания говорил нам насчет независимой
Польши, самое воспоминание о которой вызывало у
большинства из нас, как крестьянских сыновей, очень
неприятный зуд ів месте, чуть пониже спины, куда на­
шим отцам и дедам «благородные» паны вколачивали
любовь к «отечеству».
Мы почти все уже в это время читали, как я об этом
упоминал выше, брошюры В. Либкнехта, из которых
узнали, что наука и знание являются привилегией пра­
вящих классов, а темнота—удел трудящихся, что бур­
жуазия покупает ученых, как проституток, и кроме
этого мы узнали, что положение рабочих в Германии в
общем не лучше, чем в Польше, что их врагом являет­
ся, как и у нас в Польше, буржуазия. Почему такое по­
ложение существует в «свободной и независимой» Гер­
мании, пепеэоовский интеллигент не пожелал нам объ­
яснить.
* * *
В январе или феврале познакомился я с т. Мас­
ловским. Это был первый, действительно интеллигент­
ный рабочий, какого мне пришлось в то время встре­
тить. Он знал и понимал в сравнении с тем, что знали
и понимали мы, очень много для тогдашних времен.
Он окончил немецкую начальную школу в Познани и
имел возможность ознакомиться с немецкой и социал4 М. Плохоцкий

49

демократической литературой, которая для нас была не
доступна. Масловский происходил из Познани, ко­
торая в то время находилась под господством Герма­
нии, а в В.аршаву приехал по совету М. Каопаржака *,
который его прислал в помощь своему другу и това­
рищу Яну Росолу. Очень способный, он не любил своей
профессии и на жизнь себе зарабатывал игрой на скрип­
ке, в булочной же работал только ів случае крайней
нужды. Он говорил: «тяжелой работы не люблю, пото­
му что не хочу стать ломовой лошадью капиталиста».
Веселый, немного легкомысленный Масловский писал
стихи, любил «гульнуть» и прежде всего и кажется
больше всего любил свою скрипку, на которой играл
очень хорошо. Но несмотря на все это, был потому
времени недурным социалистом и хорошим товарищем.
Он первый объяснил мне различие между ППС и с. д.
(о существовании которой мы ничего не знали) и дока* Мартин Каспаржак— рабочий-революционер. Родился в
1860 г. в Познани в тогдашней германской Польше. Там же в 1885 г.
вступил в социалистическую организацию и находился в посто­
янной связи с партией «Пролетариат» в русской Польше и ока­
зывал ей всяческую помощь. В 1886 г., будучи прусскими властями
арестован и приговорен за «революционную деятельность» к 2 го­
дам тюремного заключения, Каспаржак бежит из тюрьмы и при­
езжает на нелегальную работу в русскую Польшу, где собирает
остатки разгромленной жандармами организации «Пролетариат»,
объединяет разрозненные рабочие кружки, организует издание
нелегальной литературы и проводит широкую пропагандистскую
работу, одновременно ведя решительную борьбу с зарождающим­
ся социал-патриотизмом.
После 41-летней интенсивной подпольной работы, когда все
возможности продолжать ее были исчерпаны, Каспаржак едет за
границу—в Лондон, где находилась группа бывших членов пар­
тии «Пролетариат» (будущие организаторы ППС), которая уже
явно становилась на почву социал-патриотизма и окончательно
порывала с идеей международного социализма. Каспаржак стано­
вится в решительную оппозицию к этой группе и, порвав с ней,
уезжает в Германию.
В 1893 г. ЦК ППС, чтобы «обезвредить» Каспаржака и ли­
шить его возможности подпольной работы в русской Польше,
объявляет его провокатором. Однако он едет в Польшу, чтобы
реабилитировать себя перед рабочими и снова вести партийную

50

зйвал, что ППС стремится к целям не только чуждым.,
но и враждебным рабочему классу. Безусловно враждеб­
ным по отношению к задачам и интересам рабочего
класса является стремление втянуть его в борьбу за не­
зависимость Польши, использовать пролетариат в инте­
ресах шляхты и интеллигенции, которых ППС представ­
ляет как партия националистическая. Что такое нацио­
нализм, я, конечно, не понимал, но благодаря обстоя­
тельным и понятным объяснениям т. Масловского я
стал горячим приверженцем социал-демократии, кото­
рая борьбу за рабочее дело ставила превыше всего.
Тов. Масловский давал мне объяснения не тоном все­
знающего наставника, со снисходительной улыбкой, что
было характерно для многих польских интеллигентов
как того, так и более позднего времени, а запросто и
во время работы. Мы решили напечатать на гектографа
несколько сот маленьких сборников революционных пе­
сен. Большинство этих песен и стихотворений он запи­
сывал на память и даже некоторые, кажется, сочинял
работу и бороться с социал-патриотизмом. Его арестовывают из
границе. После 2^-летнего заключения ему удается бежать из
тюремной больницы. В Познани, куда он приезжает, его сажают
в тюрьму за старые дела. Отсидев срок наказания, он немедленно
становится на работу в рядах польской с.-д. в Германии. В 1900 г.
он выставляется кандидатом от партии в прусский парламент.
По инициативе польской с.-д. проводится в Польше и за границей
широкая кампания, имеющая целью выявить клевету интеллиген­
тов из ППС на Каспаржака. Начиная с 1897 г. Каспаржак живет
в Познани, всячески оказывает помощь возрождающейся в рус­
ской Польше с.-д. организации, подготовляя и посылая на работу
целый ряд товарищей. В феврале 1904 г. он приезжает сам в Вар­
шаву и становится на работу в нелегальной типографии СД Поль­
ши и Литвы. 27 апреля того же года ворвавшимся в эту типо­
графию жандармам он оказывает вооруженное сопротивление,
убивая 3 жандармов и 2 полицейских. 2 сентября 1905 г. военный
суд приговаривает его к смертной казни. 8 сентября приговор
приведен в исполнение.
Каспаржак взошел на виселицу с возгласом: «Да здравствует
революция!». От клеветнического обвинения в провокации интел­
лигенты из ППС отказались только после его казни, т. е. через
12 лет.

51

сам. Я исполнял только техническую работу -(печатание
и брошировку).
Во время этой работы я в апреле 1899 года впервые
встретил т. Яна Росола. Эта встреча произвела на ме­
ня глубокое впечатление. Я увидел совершенно седого,
с большой белой бородой, среднего роста человека
(Росолу в то время было уже за 50 лет), со спокойным
лицом и умными и проницательными глазами. Тов. Росол держался крепко и бодро, хотя перенес тюрьмы и
ссылки и сорокалетий тяжелый физический труд. Одет
он был очень скромно, но опрятно. Заметив незнакомое
ему лицо за нелегальной работой, он был удивлен. Вы­
слушав краткое объяснение Масловского, он протянул
мне свою мозолистую руку. Это рукопожатие старого
рабочего-революционера было фактическим приемом в
свою среду. Поэтому я хорошо запомнил все подробно­
сти встречи. Говорил т. Рооол спокойно и употреблял
только простые слова.
❖ * ❖
Мои отношения к организации булочников были
очень оригинальны и для нынешнего поколения рабочих
мало понятны. Организация эта существовала беспре­
рывно, начиная с забастовки в июле 1897 года, сначала
в виде забастовочного комитета, а после забастовки в
виде профсоюза пекарей и кружка пекарей, вплоть до
декабря 1905 года, когда был организован социал-демо­
кратический профсоюз рабочих мучной промышленно­
сти. С июня 1897 г. по июль 1899 г., т.-е. с момента окон­
чания своего учения в пекарне и до момента формаль­
ного перевода ів подмастерья, я фактически состоял в
этой организации, но членом ее формально не считался,
хотя ее руководители относились ко мне с полным до­
верием, поручали мне разные работы, и я с ними вместе
бывал на кружках и заседаниях.
Руководители организации опасались со стороны
массы пекарей, далеко еще не изживших цеховых ре­
месленных традиций, обвинения, что в организации со­
стоят и ею руководят мальчики-практиканты, что подо­
52

рвало бы ее авторитет. Здесь сказалась ошибка руко­
водства первой забастовкой, когда оно, поддавшись на­
строению еле пробужденных к политической жизни,
косных в своей цеховой замкнутости масс, мальчиковучеников не только не вовлекло ів забастовку, но предо­
ставило их собственной судьбе, отдав их в полное рас­
поряжение хозяев. Думаю, что в этом вопросе сыграли
некоторую роль и советы тогдашней организации ППС.
Эта ошибка вредила работе и организации пекарей
в течение 8 лет—вплоть до декабря 1905 года, когда
в социал-демократическую профорганизацию были втя­
нуты ученики и неквалифицированные рабочие, рабо­
тавшие в пекарнях.
В течение этих 8 лет все усилия профсоюзной орга­
низации, направленные к тому, чтобы установить в пе­
карнях празднование хотя бы только одного воскре­
сенья, постоянно парализовались тем. что предприни­
матели имели возможность противопоставлять подмас­
терьям учеников.
В большинстве пекарен ученики составляли от чет­
верти до трети общего количества рабочих, а были и
такие пекарни, в которых на 15—20 учеников работали
один или два подмастерья. Ученики находились под ис­
ключительной «опекой» предпринимателей, которые,
убедившись, что подпольная организация, которой они
боялись и с которой считались, об учениках не забо­
тится и в их «опеку» над М'Йьчикаіми-учениками не вме­
шивается, стремились заменить подмастерьев ученика­
ми, повышая зарплату последним, отчего среди пека­
рей усиливались безработица и нужда. Конечно, пред­
приниматели внушали безработным, что их бедственное
положение является последствием «вредных» и ненуж­
ных забастовок. В таких условиях работа организации
пекарей в Варшаве была неимоверно трудной и кропот­
ливой. Десятки раз приходилось начинать сызнова то,
что казалось уже достигнутым и осуществленным.
В течение 4 лет, т.-е. с 1897 по 1901 гг., организация
провела более десятка частичных забастовок, охватив53

пи-ix насколько пекарен. Во время этих забастовок во
многих случаях приходилось некоторых подмастерьев
выводить из пекарни при помощи физической силы, по­
том)7 что вследствие безработицы они часто соглаша­
лись работать полных 7 дней в неделю ''без празднич­
ных дней) и не протестовали против приема все боль­
шего количества учеников, только бы не быть без ра­
боты и не дохнуть с голода.
Начали учащаться случаи, когда предприниматели
обращались к полиции, чтобы она гарантировала «сво­
боду труда» штрейкбрехерам. Тогда организация пека­
рей решила применить против этой «свободы» так на­
зываемые «воззвания из леса», т.-е. палки. Палки полу­
чали не только штрейкбрехеры, которые отказывались
слушать организацию и для которых воззвания, напеча­
танные на бумаге, были недостаточно убедительны, а
прежде всего предприниматели и заведующие пекарня­
ми, которые обращались за помощью к полиции и ука­
зывали ей активных членов организации. Но самую ост­
рую борьбу приходилось вести с заведующими пекарня­
ми—«продажными шкурами», как мы их в то время на­
зывали. Они за особое вознаграждение со стороны
предпринимателей вводили сверхпотогонную систему
труда. Они всячески издевались над рабочими, получая
с них под угрозой увольнения в разной форме взятки
и т. д. К таким господам приходила обычно тройка на­
ших боевиков, вооруженная специальными палками,
составлявшими собственность организации, и в зави­
симости от вины «учила» их «умеренно» или «крепко».
Последствием «крепкого учения» обычно являлось про­
должительное пребывание проученного в больнице.
Но кроме «продажных шкур» было несколько чело­
век старых пекарей, которые, не будучи заведующими,
безвозмездно, «из принципа», становились всегда на
сторону хозяев, против рабочих, «лодырей и лентяев»,
и особенно против нашей организации. Во время заба­
стовок и конфликтов с предпринимателями они всегда
были первыми штрейкбрехерами, работали тайком, про54

должали работу оверх двенадцати часов, вербовали для
предпринимателей учеников взамен бастующих под.
мастерьев и т. д. Впоследствии, через 8—10 лет (в 1907—
1908 гг.)> ими был при содействии полиции и под руко­
водством буржуазной партии христианских демократов
организован польский союз пекарей, объединивший ра­
бочих и хозяев.
Из среды этих ревнителей буржуазного «труда и по­
рядка» мне особенно запомнились двое—Липковский и
Шпрингер. Им пришлось получать «лесные воззвания»
во время всех кампаний, проводимых организацией пе­
карей за время с 1898 по 1905 год. По приблизительному
подсчету, эти двое были в общем биты не менее 10 раз,
при чем у одного из них были переломаны ребра и
проломлена голова, а другой умер от побоев. Вслед­
ствие того, что члены организации впоследствии стали
слишком известны всем кандидатам на «лесные воззва­
ния», мы договорились с организацией столяров и сле­
сарей (они, проводя забастовки, также вынуждены были
применять палки), чтобы наши боевики ходили «на
работу» к ним, а они к нам.
Но несмотря на относительно хорошую организацию,
это было только мелочная повседневная борьба, благо­
даря которой мы едва смогли удержать важнейшие за­
воевания общей забастовки в 1897 году, и только после
двух лет борьбы мы смогли добиться отдыха по воскре­
сеньям и другим праздникам. Пока імы «убеждали» при
помощи палок штрейкбрехеров и заведующих, полиция
почти не вмешивалась. Но когда мы «дерзнули» потре­
пать «самого» старшину цеха пекарей, начались массо­
вые аресты. Из числа арестованных шесть пекарей были
административно высланы в северные губернии России,
один в Восточную Сибирь. Из сосланных только трое
были членами организации, остальные попали случайно.
* * *

В начале июйя мой адвокат сообщил мне, что мое де­
ло выиграно во второй инстанции, но особенно радо55

ваться мне нечего: хозяин внес требуемый залог и подал
кассационную жалобу в сенат. Таким образом дело мо­
жет протянуться по крайней мере лет десять. Но он (ад­
вокат), предвидя такой оборот, договарился с другими
адвокатами, ведущими такие же дела, и они начали хо­
датайствовать об административном решении по край­
ней мере в отношении перевода ів подмастерья. Через
несколько недель я узнал, что вследствие этого хода­
тайства канцелярией- генерал-губернатора издано рас­
поряжение о выдаче свидетельств подмастерьев всем
ремесленным ученикам, окончившим учение до 1 января
1898 г. Таким образом оно относилось и ко мне, так
как я окончил ученье в июле 1897 года.
Это распоряжение, касающееся нескольких десятков
рабочих, не было, конечно, продиктовано заботой гене­
рал -губернатора об их судьбе. Оно просто являлось од­
ним из хорошо рассчитанных и ничего нестоящих пра­
вительству либеральных жестов князя Имеретинского,
который в то время в Польше проводил видимость ли­
беральной весны. Хотя это распоряжение пришлось не
очень по вкусу хозяевам, но никто из «их не посмел его
оспаривать, и оно было выполнено соответствующими
цехами и чуть ли не в 24 часа. В конце июля я был выз­
ван старшиной цеха торжественной повесткой, чтобы
получить свидетельство подмастерья, и, когда я туда
явился, оно мне было вручено самим старшиной под
расписку и без оплаты. Конечно, я предпочел бы полу­
чить его по приговору суда, как результат борьбы с
моим «благодетелем», но выбора не было. Я получил
звание подмастерья по «благоволению светлейшего кня­
зя Имеретинского».
Жалеть потерянных двух лет не приходилось, -пото­
му что при нормальном переходе из учеников в подма­
стерья я, вероятно, не сумел бы столько узнать и нау­
читься, как за эти два года.
* * «

Вследствие большой безработицы не легко было най­
ти работу. Но при помощи товарищей из организации,
56

которым теперь уже не приходилось стесняться «волка»,
и благодаря хорошему знанию своей специальности я
получил работу ответственного тестомеса. Хозяин, у ко­
торого я начал работать, был известен как первейший
эксплоататор, прибегающий при малейшем подозрении
s принадлежности работника к социалистической орга­
низации к помощи жандармов. Работая в таких усло­
виях, следовало соблюдать двойную осторожность. Это
мне удавалось в течение 6 месяцев только благодаря
тому, что нас, членов организации, работало в этой пе­
карне восемь человек из общего количества одиннад­
цати и пяти учеников, которые были всецело под нашим
влиянием. Мы составляли крепко спаянную и законспи­
рированную группу социалистов, о существовании кото­
рой хозяин ничего не знал, хотя большинство членов
этой группы принимало активное участие в работе ор­
ганизации пекарей.
Работа моя были не столько тяжела, сколько изнури­
тельна: приходилось работать постоянно в ночной смене
с пяти часов вечера до четырех часов утра. По мотивам
личного характера (я был буквально наг и бос) и орга­
низационным соображением, так как мы должны были
подготовить почву для забастовки уже совместно с уче­
никами в этой и нескольких других пекарнях, по сог­
лашению с товарищами я был временно от непосред­
ственной работы в организации освобожден и занялся
опять самообразованием. В это время я прочел старые
номера польской социал-демократической подпольной
газеты «Рабочее дело», брошюру Розы Люксембург
«Независимость Польши и рабочее дело», книгу под на­
званием «С поля борьбы» с описанием суда над членами
польской социалистической партии «Пролетариат», их
речами на этом суде и воззванием к польскому про­
летариату товарищей, присужденных по этому делу к
смертной казни. Здесь они призывали рабочих продол­
жать начатую борьбу и не сомневаться в конечной побе­
де над капитализмом; прочел также книгу А. Бебеля
«Женщина и социализм». Из прочитанных тогда легаль­
57

ных книг я запомнил Тайлора «Антропологию», Хорзона «Историю Польши» и Окульского «Политическая
организация европейских государств». Из всех этих
книг более всего принесла мне пользы «История Поль­
ши». Из нее я узнал, что Польша еще задолго до ее
раздела была как государство политическим трупом, что
пресловутая первая польская «конституция 3 мая» яви­
лась последствием страха перед французской революци­
ей некоторых из просвещенных вельмож земле- и рабо­
владельцев, что этой конституции неимоверно боялись
сами ее творцы, вследствие чего она так и осталась толь­
ко на бумаге. Шляхтичи, помещики, которые в то время
единственно представляли «польский народ», ничего из
своих привилегий уступить не желали и без зазрения со­
вести продавали политическую независимость страны,
прося только сохранить за ними неограниченное право
экономического господства над закрепощенными кре­
стьянскими массами.
Книга Корзона была первой книгой, которая в извест­
ной степени уяснила, что именно представляла собой не­
зависимая Польша, и, подобно брошюре Р. Люксем­
бург, имела решающее значение для моего отношения
к ППС и ее программе.

«С поля борьбы»—это завещание первых героев-му­
чеников, отдавших свою жизнь за дело рабочего класса
в Польше, и только за это дело. Эта книга учила, как
бороться за будущее рабочего класса. Бебель в своей
книге показывал, каким будет это будущее. Эти две кни­
ги произвели на меня ошеломляющее впечатление. Я их
прочитывал по нескольку раз И, читая, я упивался ими,
как пьяница водкой, и горел желанием борьбы. Окру­
жающий мир казался мне лучше и красивее. Это наш
мир, и он должен будет принадлежать нам, рабочим.
Я чувствовал непреодолимую потребность поде­
литься тем, что сам узнал, что понял. И я делился этим
с товарищами, с которыми я работал в ночной смене. Я
рассказывал, за что отдали свою молодую жизнь члены
58

партии «Пролетариат», эти .подлинные наши герои, их
речи на суде и их завещания. Я рассказывал из Бебеля
о светлой жизни, какая наступит здесь на земле, а не
где-то в небесах, на том свете, если мы будем стойко бо­
роться за нее.
Этими рассказами я не только увлекал и занимал
своих товарищей, но и сам загорался.
. Брошюра Р. Люксембург, подписанная псевдонимом
Матвей Розга, «Независимость Польши и рабочее дело»
была написана ясным и понятным языком и содержала
острую критику программы ППС.
*

*

В первых числах декабря 1899 г. группа т. Росола
приняла участие в организации демонстрации на похо­
ронах умершего вскоре по выходе из тюрьмы Януша
Танского, одного из основателей социал-демократиче­
ского союза польских рабочих.
В это время уже работал в Варшаве товарищ
Ф. Дзержинский. Но я лично не присутствовал ни на
одном собрании, на которых он выступал, так как в это
время я был оторван от партийной работы, будучи за­
нят по вечерам, когда главным образом происходили
собрания. В той пекарне, где я работал, и в нескольких
других создалось очень напряженное положение, так
как мы готовились к частичной забастовке в связи с
рождественскими праздниками. Мы предупредили хо­
зяев, что если они не удовлетворят наших требований,
т.-е. не согласятся на празднование воскресения и дру­
гих праздников и увеличение зарплаты, то мы бросаем
работу за пять дней до рождественских праздников. Хо­
зяева, повидимому, не ожидая, что мы выберем такое
неподходящее время для забастовки, когда у них
столько заказов, что им приходилось временно увели­
чивать количество рабочих на 30 и 50 проц., согласились
на наши требования, но уволили «зачинщиков, и под. стрекатедей», а в том числе и меня.
59

Вскоре после увольнения с работы я по требованию
полиции должен был отправиться на место постоян­
ного жительства для призыва в царскую армию. Там
меня сначала посадили в кутузку за несвоевременную
явку, а потом признали для военной службы негодным.
Только вернувшись с призыва, я узнал подробности
о работе товарища Дзержинского—Франека Астрономика, как его тогда звали рабочие.
Товарищ Дзержинский сравнительно в короткий
срок первого пребывания в Варшаве (всего 6—7 недель),
провел большую работу среди рабочих ППС, перетянул
большое количество из них на сторону социал-демокра­
тов. На одном из таких собраний он был арестован 4 ян­
варя 1900 года.
Когда вскоре нами было организовано массовое соб­
рание под видом вечеринки, нас было уже не несколь­
ко десятков, как прежде, а более сотни, так что все при­
сутствующие с трудом поместились в трех больших ком­
натах. Была музыка, состоявшая из гармонии и скрип­
ки, но плясали мало за отсутствием места. Такие соб­
рания мы устраивали довольно часто, и они продолжа­
лись с 6 часов вечера до 12 часов ночи. Говорил на
этих собраниях т. Росол, а некоторые товарищи и осо­
бенно женщины декламировали стихотворения «Чего хо­
тят они», «Революционер», «Думы», «Прометей» и т. п.,
пели революционные песни: «Красное знамя», «Варша­
вянку», «Марсельезу», «На баррикадах».
Эти собрания устраивались нами, так сказать, на ар­
тельных началах, т.-е. вскладчину, зимой в виде вечери­
нок, а летом в виде маевок и должны были до некото­
рой степени заменить почти полное отсутствие социали­
стической литературы. У нас имелись тогда, поскольку
(вспоминаю, следующие издания: два экземпляра «С по­
ля борьбы», один экземпляр «Женщина и социализм»
Бебеля, несколько номеров социал-демократической га­
зеты, издававшейся ів 1894 году, которые т. Росол хра­
нил с особым благоговением и давал читать только са­
60

мым близким товарищам, іиесколько брошюр В. Либ­
кнехта, «Крестьянские восстания» Энгельса и еще не­
сколько других брошюр.
Собрания группы у т. Росола происходили периоди­
чески. Но они не носили официального характера, так
как не являлись заседаниями руководящего органа, а
были собраниями всей группы, на которые приходи­
ли по возможности все ее члены. Они имели почти се­
мейный характер. Роль председателя и руководителя
этих собраний исполнял т. Росол благодаря своему ре­
волюционному прошлому и своему возрасту. На од­
ном из таких собраний в феврале 1900 г., где было двад­
цать с лишним человек, обсуждалось положение, соз­
давшееся в связи с арестом т. Дзержинского и необхо­
димостью раздобыть нелегальную литературу. «Отец»
(так мы все звали т. Росола), поддерживавший посто­
янно связь с пребывавшими за границей в эмиграции
товарищами, Розой Люксембург, Адольфам Барским и
Юлианом Мархлевским, сообщил нам, что в скором
времени они обещали прислать нам транспорт литера­
туры и интеллигента. Известие это очень нас обрадо­
вало, так как мы боялись, что перетянутые благодаря
агитации т. Франека на нашу сторону более ста рабочих
из ППС могут уйти от нас, не получая ни литературы,
ни руководства.
Все члены группы искренно сожалели об аресте
т. Франека, который в течение очень короткого времени
своим энтузиазмом и горячей преданностью рабочему
делу сумел снискать общие симпатии и уважение. Все
были убеждены в том, что если бы он не был арестован,
у нас была уже столь нужная нам литература и мы
имели хотя бы гектографированную программу, над со­
ставлением которой работал т. Франек совместно с Ан­
тоном Росолом (сыном руководителя группы Яна Ро­
сола). Но они не успели ее закончить вследствие ареста.
В вопросах о снабжении литературой и пропаган­
дистскими силами мы все надежды возлагали на това­
рищей, находящихся в эмиграции.
61

Главная причина этого состояла в том, что в то вре­
мя вряд ли кто-нибудь из нас рискнул бы написать са­
мую скромную прокламацию или воззвание, хотя все
члены группы были средне грамотны, а некоторые впо­
следствии писали воззвания и корреспонденции. Это
была еще не изжитая неуверенность в своих силах и бо­
язнь критики со стороны рабочих ППС.
Как до приезда т. Дзержинского, так и после его
ареста' мы не имели никакой помощи со стороны мест­
ной интеллигенции, хотя (как мы это узнали впослед­
ствии от т. Трусевича) в это время пребывало в Варша­
ве несколько интеллигентов, близких c.-д., но почему-то
они не решались завязать с нами сношения.
Мы не переставали быть только группой социалдемократов, а не партийной организацией вплоть до
приезда в Варшаву т. Трусевича. Даже после перехо­
да к нам ста с лишним рабочих из ППС мы не стали
партийной организацией, так как т. Дзержинский не
успел создать никакой организации, объединяющей но­
вых социал-демократов с группой. Соединяла нас толь­
ко общность убеждений и антагонизм к ППС.
Работа нашей социал-демократической группы попрежнему ограничивалась устройством собраний, упла­
той членских взносов, печатанием на гектографе и рас­
пространением сборников революционных песен и сти­
хотворений, собранием средств и организацией помощи
своим политзаключенным. В состав группы до перехода
к нам рабочих из ППС входило около 60 человек. Организатором ее и руководителем был Ян Росол—рабочиймостовщик. Тов. Росол был членом партии «Пролета­
риат», разгромленной в 1885 г., и впоследствии членом
социал-демократического союза польских рабочих. Был
несколько раз в тюрьме и в ссылке. Из последней ссылки
(из Архангельской губ.) он вернулся только в конце
1898 г. и немедленно организовал группу социал-демо­
кратов, названную пепеэсовцами по его фамилии груп­
пой Росола. С самого начала своего возникновения
группа эта вела борьбу с ППС и ее влиянием на рабо­
62

чих, разоблачая ее шовинизм и чуждые рабочему клас­
су цели этой партии.
Борьба эта быть может носила не всегда строго
принципиальный характер, но е.е значение для создания
впоследствии СДПГ! и Л было немалое.
В состав группы, кроме местных рабочих, входили
три товарища, присланных т. Каопаржаком из Германии,
это были: Д. Дроба—каменщик, К. Масюк—жестянщик
и С. Масловский—пекарь. Все они были уже сравнитель­
но хорошо подготовлены как социал-демократы, были
хорошими пропагандистами, а Масюк (сын силезского
горняка) обладал большим ораторским талантом и го­
ворил до того увлекательно, что на загородных маевках
его речи слушались целыми часами.
Для русских товарищей я только позволю себе на­
звать имена тех членов нашей группы, которые прини­
мали активное участие в Октябрьской революции: Вла­
дислав Пекарж, рабочий маляр, расстрелян в Красно­
ярске в 1919 г. колчаковцами вместе с женой Яниной
Красовской, как активные работники местной партий­
ной организации большевиков; Викентий Машушевский,
рабочий портной, убит в колчаковской контрразведке,
как активный работник иркутской парторганизации;
Фюма Магржик, рабочий сапожник, умер в плену у кол­
чаковцев; Ян Тарвацкий, рабочий металлист, убит в
Крыму интервентами; Ян Лесневский, рабочий-сапож­
ник, в настоящее время работает в Москве в промкоопе­
рации; Адам Ягодзинский, рабочий-пекарь, находящий­
ся на партийной работе на Украине.
Организатор и руководитель нашей группы Ян Росол не обладал, должно быть, и третьей частью «знаний»
среднего интеллигента, но он много читал и кроме того
свои революционные, политические знания черпал из
совместного пребывания и встреч с революционерами в
тюрьмах и ссылках. Он прислушивался к их дискуссиям
и спорам и все слышанное переваривал в своем мозгу и
переводил на собственный язык.
63

Ой говорил нам, что .не может того быть, чтобы при­
родой или какими-то божествами был установлен такой
общественный строй, при котором трудящиеся должны
быть только безответным и покорным рабочим скотом,
все создающим и ничем не пользующимся.
«Надо вести беспрестанную борьбу с царизмом и ка­
питализмом. Но низвержение царизма, которое может
быть достигнуто только совместно с русскими рабочи­
ми, является средством к цели, а наша цель—социализм,
социалистический строй». Когда может быть достиг­
нута эта конечная цель, он нам не говорил, но подроб­
но указывал и объяснял, что делать теперь, чтобы
осуществление этой цели ускорить. Надо организовать­
ся, вести борьбу и учиться. Много учиться, потому что
мы не должны ни на минуту забывать, что ни на чью по­
мощь нам рассчитывать не приходится. Интеллигенция,
за малым исключением, имеет свои классовые инте­
ресы и не всегда пойдет с нами, а если и пойдет, то в
решающий момент боев может нас предать, как это бы­
ло в 1831 и 1848 гг. во Франции, Германии и Австрии и
как это имеет место у нас в Польше, где ППС пытает­
ся вовлечь рабочих в борьбу за свое дело—независи­
мость Польши. Эта независимость, если бы даже
возможно ее осуществление, даст интеллигентам хоро­
шие должности, синекуры и другие привилегии, а нам,
рабочим,- только замену русского кнута польским, вкус
которого еще хорошо помнят старые рабочие и осо­
бенно старые крестьяне *.
Наша рабочая организация должна нас объединить и
вести борьбу посредством забастовок и демонстраций,
устраиваемых по всяким поводам.
Отношение т. Росола к интеллигенции было если не
враждебное, то во всяком случае очень осторожное. Он
знал таких интеллигентов, для которых дело рабочего
* До 1869 г., а местами и позже, в Польше существовал
старопольский обычай сечь не только крестьян, но и рабочихремесленников и 'фабричных рабочих.

64

класса стало целиком их делом. Но быть может Именно
потому, что таких проверенных в боях интеллигентов
было очень немного, он боялся попутчиков на нашем
рабочем пути, которые стремились бы направить его в
вонючее болото патриотизма и оппортунизма. В этом у
т. *Росола сказывался не только опыт старого революци­
онера, но и здоровый классовый инстинкт рабочего.
Уже в начале 1899 г. к группе примкнули следующие
профессиональные организации, организаторы и руко­
водители которых состояли членами группы: 1) сапож­
ники в составе нескольких сот человек, руководите­
ли—Магрижик, Лесневский, Миних и Винклян; 2) ла­
кировщики (60 человек)—руководитель Пекарж Влади­
слав; 3) пекари (около 200 человек)—один из руково­
дителей Ягодзииский Адам.
Все эти организации уже имели за собой опыт боль­
шой и упорной борьбы, проводимой в своих профес­
сиях под номинальным руководством ППС, которая
тогда, как и впоследствии, не особенно уделяла внима­
ние повседневной борьбе рабочих. Они были организа­
торами и руководителями многих забастовок за повы­
шение зарплаты и улучшение условий труда и пользова­
лись значительным влиянием среди неорганизованных
рабочих масс.
Организация сапожников пользовалась влиянием
среди нескольких тысяч неорганизованных рабочих
этого ремесла, организации пекарей и лакировщиков —
почти среди всех своих рабочих.
Уже появление т. Дзержинского в Варшаве зимой
1899 г. внесло в группу новую жизнь, энергию и энту­
зиазм, с приездом же т. Трусевича была создана ос­
нова партийной организации. Тов. Трусевич приехал в
качестве представителя заграничной организации, т.-е.
товарищей Розы Люксембург и Адольфа Варшавского,
кажется, в конце февраля или же в первых числах мар­
та 1900 годЦ.
Брюнет, ів очках, несколько сутулый, он выгля­
дел старше своих лет, ему в это время было 32—34 года.
■5 М. Плохоцкий

65

В разговорах он старался избегать для нас непонятных
выражений, а на вопросы отвечал спокойно и по су­
ществу. Я сказал бы, что т. Трусевич обладал особым
умением говорит и объяснять нам, рабочим, вещи, не­
известные и малопонятные, не унижая нашего достоин­
ства и вызывая нас на вопросы и дискуссии. После его
приезда на первом же собрании, состоявшем из 5—6 че­
ловек, решено было созвать большое собрание актива
для избрания варшавского комитета. Собрание это со­
стоялось, кажется, 10 марта 1900 г. на Качей ул., № 22,
на квартире у Карла Масюка. На этом собрании при­
сутствовали одни старые члены группы, всего около
20 человек. Я был приглашен в виде исключения. После
вступительного слова т. Трусевича о задачах и целях
комитета мы приступили к выборам, голосуя записка­
ми. В этот первый социал-демократический варшавский
комитет были избраны тт. Квятковская Францишка—•
фабричная работница. Бандурский Юлиан—сапожник,
Масюк Карл — жестянщик, Плохоцкий Мариан — пе­
карь и Драба Людвиг-Давид—каменщик, или же Щехович Люциан — сапожник, сейчас не могу точно при­
помнить.
Поле деятельности этого первого комитета было
вначале очень узкое. У нас не было ни литературы, ни
типографии, и материальные средства были весьма
скромны. Однако на первом же заседании решено было
выпустить прокламацию о создании социал-демократи­
ческого комитета и его задачах. В виду того, что воз­
звание, напечатанное на гектографе, не было бы доста­
точно эффектным, мы решили приобрести так называе­
мый карманный типографский станок с каучуковым
шрифтом. Такая типография стоила 8—12 руб., сумма
для тех времен значительная. Но в кассе у «Отца» было
несколько рублей, а т. Трусевич обещал достать недо­
стающую сумму, и спустя несколько дней у нас была
уже своя «типография», на которой мы стали набирать
наше первое воззвание. Печатание подвигалось очень
медленно, ибо типография обладала настолько ограни­
ченным количеством букв, что набирать можно было в
66

один прием лишь 4 строчки октава. Таким образом воз­
звание в 40 строк приходилось набирать в 10 приемов
и столько же разбирать. Это требовало больше недели
для напечатания 1.000 воззваний. Когда мы с т. Черво­
вой (Добжинская-Нитенберг) приобрели некоторый на­
вык, работа стала подвигаться значительно быстрее.
Однако она оставалась кропотливой, и никогда мы ею
не были довольны. Мы мечтали о настоящем печатном
станке. У т. Трусевича тоже было много планов и про­
ектов, между прочим план установления связи с провин­
цией. Самым неотложным делом он считал, однако,
устройство хотя бы скромной типографии. Но все наши
мечты и проекты разбивались из-за полного отсутствия
материальных средств, а потому мы стали думать пре­
жде всего о том, как их раздобыть.
Мы решили устраивать летом в каждое воскресенье
собрания-маевки и организовывать во время этих мае­
вок денежные сборы, а т. Трусевич предполагал устраи­
вать платные доклады по истории революционного дви­
жения в России и в Польше для русских студентов ів
Варшаве. Когда эти лекции вследствие незначительно­
го количества слушателей принесли лишь около 20 руб.,
т. Трусевич решил поехать в Киев и Харьков, чтобы
там собрать более значительную сумму денег. Отпра­
вился он, кажется, в половине или конце апреля, во вся­
ком случае до 1 мая. Мы опять остались одни *. Что мы
делали за время его отсутствия, до июня, вспомнить
трудно, так как это была мелкая, незаметная работа. Ко­
митет собирался довольно часто, а члены его в своем
большинстве не переставали работать ни на секунду.
Мы продолжали издавать сборники революционных пе­
сен (к пасхе) на антирелигиозные темы тиражом в нес­
колько сот экземпляров и продавали их. Мы посещали
* Тов. Росол участвовал иногда в заседаниях комитета во
время отсутствия т. Трусевича, хотя в состав комитета не вхо­
дил по конспиративным соображениям, так как аа ним была не­
стоянная слежка.

5*

67

собрания .профессиональных организаций сапожников и
пекарей. Мы помогали этим организациям в проведе­
нии частичных забастовок и в их повседневной работе.
Устраивали собрания на квартирах и на загородных
прогулках. Мы завели печать варшавского комитета.
Принимали участие в первомайской манифестации, но
не помню, издали ли мы первомайское воззвание. Ка­
жется, что нет, так как т. Трусевича не было и некому
было написать.
Празднование 1 мая происходило совместно с ППС
в Уяздовских аллеях. Не будучи в состоянии сойтись
все вместе, наши товарищи образовали несколько
групп, не объединяясь с пепеэсовцами.
Организовать шествие, или вернее собрание, в 1900 г.
имело большее значение, чем все собрания вместе взя­
тые за предшествующие 4 года, т. е. с 1896 г. Полиция
и войска были уже настреканы.
Но если в предыдущие годы лишь с трудом возмож­
но было отличить группы демонстрантов от прогулива­
ющейся публики, то собравшиеся в этом году демонст­
ранты заняли почти все пространство от площади Алек­
сандра до Котиковой ул. (Уяздовские аллеи были в то
время значительно уже, чем теперь, ибо много места
занимали канавы), по моим расчетам, было 10—12 ты­
сяч человек. Праздная же публика, заметив полицию и
войска, ретировалась в боковые улицы. Лишь когда <в
самой гуще демонстрантов взвилось небольшое красное
знамя и раздалось пение «Варшавянки», полиция и вой­
ска закрыли выходы в этой части аллей и стали ловить
вожаков демонстрации. Вначале полиция и солдаты про­
никали в толпу поодиночке, а не сплошным фронтом,
и демонстранты передвигались с места на место, не ока­
зывая активного сопротивления. Но когда полиция ста­
ла задерживать отдельных демонстрантов, поднялся
шум, и арестованных удалось освободить. Тогда на де­
монстрацию набросились конные казаки. Часть демон­
странтов ринулась в садик у особнячка «Сан-Суси», где
68

началась настоящая борьба с казаками при помощи па­
лок, столов, стульев и даже зеркал. На поле сражения
осталось свыше десятка демонстрантов, избитых нагай­
ками, потоптанных лошадьми. Большинство находив­
шихся в садике бежало через стену на Мокотовскую
улицу.
Насколько помнится, полиция и войска не применя­
ли оружия даже холодного. Подавляющее большин­
ство демонстрантов оттеснили в Уяздовский парк (от­
куда очень многим удалось выйти). После проверки до­
кументов у оставшихся в парке было задержано свыше
1000 человек, отведено поздно ночью в цитадель. На
следующий день большинство из них было- освобожде­
но. Благодаря этой битве и арестам весь, пролетариат
Варшавы узнал о событиях первого мая. Подлинным
празднованием 1 мая это, однако, еще не было, ибо пра­
зднование происходило в воскресенье, когда и так никто
не работал.
Самые большие затруднения імы встречали в агита­
ционной работе, ибо хотя многие из нас к тому време­
ни знали уже кое-что, однако смельчаков, которые
рискнули бы вести агитационные кружки, было мало.
Почин в этом деле сделал т. Масюк, который начал ве­
сти кружки пекарей и сапожников. Товарищи боялись
вести кружки не потому, что не знали, о чем говорить,
но главным образом потому, что не знали, с чего на­
чать. Наши сведения не были, так сказать, системати­
зированы, и мы опасались вызвать насмешки, как это
часто случалось с пепеэсовокими агитаторами, даже ин­
теллигентами.
Тов. Трусевич устроил перед отъездом несколько со­
браний с ближайшими товарищами. Он изложил нам
программу социал-демократии, объяснил «Коммунисти­
ческий манифест» (один экземпляр он где-то раздобыл
и оставил его нам) и различие между социализмом, на­
учно обоснованным и утопическим. Из этих его лек­
ций д объяснений на вполне понятном для нас языке мы
«9

извлекли очень многое *. Они были для нас дополнением
к тем сведениям, которые мы получили из легальных
книг. Но, даже вооружившись некоторыми познаниями,
мы не имели еще достаточно мужества, чтобы излагать
их другим. Но вскоре мы вынуждены были бросить эту
робость и стали выступать сами.
Что читали мы в те времена? Что составляло нашу,
так сказать, духовную пищу? Кроме революционной ли­
тературы, состоявшей из нескольких брошюр (о кото­
рых я говорил выше), большинство из гіас, несмотря
на предубеждение к буржуазной литературе, явившееся
результатом чтения произведений буржуазных писате­
лей, не могло, однако, совершенно отказаться от нее,
и некоторые из нас читали довольно много художе­
ственной литературы: 'Конопницкую, Оржешко, Аснык,
Крашевіского, Сенкевича. В то время мы особенно увле­
кались Сенкевичем, в частности его произведением
«Камо грядеши», проводя аналогию между преследова­
ниями первых христиан в Риме и преследованиями ре­
волюционеров самодержавием. Мы зачитывались исто­
рическими повестями Крашевского и, конечно, «Три­
логией» Сенкевича. 'Хотя мы не всегда отличали исто­
рическую правду от вымысла автора, я, однако, пола­
гаю (на основе собственного опыта), что чтение этих
произведений не оказало сколько-нибудь глубокого
влияния на наше умственное развитие.
Мы тогда читали и подчас не без увлечения, благо­
даря их художественности, так называемые современ­
ные повести с «благородной тенденцией» — Оржешко,
Родзевича и др., но мы ни на минуту не забывали, что в
них изображена жизнь людей, нам чуждых, рассматри­
вавших рабочих как «низший» класс. Мне кажется, что
наибольшее влияние оказывали стихотворения Коноп* Во всех своих лекциях, объясняя нам основы научного со­
циализма, тов. Трусевич подчеркивал марксистское положение,
что «освобождение пролетариата может быть делом только са­
мого пролетариата», организованного в социалистическую пар­
тию и под ее руководством.

70

иицкой. И выше всего ценились те из нйх, в которых
она спорила с богом и бранила отечество.

Все товарищи, которых я знал, или окончили на­
чальную школу или учились в начальных городских и
сельских училищах и умели читать и писать. Почти все
они были детьми ремесленников или фабричных рабо­
чих, считавших своим долгом обучить своих детей гра­
моте. Грамотность в то время была обязательна для
каждого ремесленника и фабричного рабочего в виду
поднятия технического уровня ремесла и фабричного
производства. Не зная грамоты, уж нельзя было стать
ни ремесленником, ни квалифицированным фабричным
рабочим. И здесь, мне кажется, можно найти частичное
объяснение того факта, что в Польше первыми членами
социалистических организаций являлись не рабочие,
сосредоточенные на более или менее крупных фабриках
и предприятиях, а ремесленники, работавшие небольши­
ми группами и даже в одиночку. В период 1880- -1900 гг.
фабричное производство в Польше опиралось еще
преимущественно на труд квалифицированных и высо­
коквалифицированных ремесленников, приобревших
свою квалификацию в мелких мастерских, где не было и
не могло быть разделения труда. За свой труд и наблю­
дение за работой неквалифицированных рабочих они
не только получали и сравнительно хорошую заработ­
ную плату, но часто и дополнительное вознаграждение
в виде премий и процентов. У них был свой, сравнителъ,
но высокий жизненный уровень. Это довольно часто бы­
ла рабочая аристократия, мало податливая для социали­
стической агитации благодаря уверенности в завтраш­
нем дне, которую ей давало сознание своей необходи­
мости для данной фабрики или завода. Хотя они состав­
ляли на заводах и фабриках обычно не более 20—25%,
но именно они задавали тон всей внутренней жизни
этих фабрик и заводов. Большинство на фабриках и за­
водах составляли неквалифицированные рабочие, вы­
полнявшие вспомогательную работу при машинах. Они
набирались из среды безземельных и малоземельных
71

крестьян, чаще всего безграмотных, и составляли дейст­
вительно в точном смысле слова фабричный пролетари­
ат, эксплоатируемый самым чудовищным образом.
Сказанное относится главным образом к рабочим
больших металлообрабатывающих, кожевенных заво­
дов. отчасти и текстильных фабрик. Квалифицирован­
ные рабочие этих предприятий изредка читали попа­
давшую к ним социалистическую литературу, и только
вызванный японской войной экономический кризис
толкнул их на решительную борьбу, подорвав в корне
казавшуюся им «незыблемой» обеспеченность. После
этого перелома многие из них стали в первые ряды ру­
ководителей революционной борьбы польского проле­
тариата.
* * «
Через посредство т. Росола мы установили связь с
организацией еврейского Бунда и оказывали друг
ДРУГУ услуги. Они помогали нам в технике: изготовле­
нии печатей, печатании воззваний, устройстве типогра­
фий. Мы же помогали им при проведении стачек. Взаи­
моотношения между нашей и бундовской организацией
были очень тесные и дружеские, в особенности после
активного участия бундовских рабочих на похоронах
т. Венгжиновича и их стойкости перед лицом казаков
и полиции.
По возвращении т. Трусевича из Киева мы устрои­
ли несколько' заседаний варшавского комитета и не­
сколько расширенных собраний, на которых обсужда­
лись вопросы съезда общего с литовской организацией
и намечавшегося международного социалистического
конгресса в Париже (кажется в августе — сентябре
1900 г.).
6 августа 1900 г. т. Росол нас известил о смерти
Эдуарда Венгжиновича, плотника, члена партии «Пцолетариат» и социал-демократического рабочего союза.
Варшавский комитет решил организовать на его похо­
ронах, назначенных на следующий день, большую де­
монстрацию.
72

Не будет преувеличением, если скажу, что все 24
часа, оставшиеся до похорон, мы полностью исполь­
зовали для их организации. И какой гордостью и ра­
достью наполнились наши сердца, когда в 2 часа дня на
Панской улице, -в доме № 98, вокруг скромной похорон­
ной колесницы, запряженной одной лошадью, собралась
такая масса товарищей, о какой мы даже не мечтали.
В похоронах участвовало не менее 1 000—1 500 чело­
век. Эти похороны привлекли всеобщее внимание в
этом преимущественно рабочем районе города, отли­
чаясь исключительной организованностью, порядком и
дисциплиной.
Все участники похорон, преже чем двинуться с ме­
ста, выстроились в ряды и взяли друг друга под руку.
Особое внимание привлекало присутствие большого ко­
личество евреев (которые одевались еще в традицион­
ные длинные сюртуки). Впереди погребальной колесни­
цы шли мужчины и женщины, в одинаковом количестве
христиане и евреи, и несли венки, украшенные красными
лентами с надписью «Товарищу по идее». Похороны
происходили в рабочий день, и большинству присут­
ствующих было сообщено о них лишь в последнюю ми­
нуту. Необходимо признать, что эти похороны, собрав­
шие такое множество вполне сознательных участников,
были огромным торжеством для нашей партии. Это бы­
ло выступление крупного масштаба. Таких пролетарских
похорон Варшава не знала до 7 августа 1900 г. Еврей­
ские рабочие шли с непокрытой головой, что являлось
выражением глубокого уважения к покойному борцу.
Похоронная процессия, сопровождаемая большой тол­
пой, не участвующей в шествии, прошла торжественно
по Панокой улице до Железной, затем по Холодной и
Электоральной до Театральной площади. Выйдя на
Санаторскую улицу, которую целиком запрудили, мы
встретили (разумеется, совершенно случайно) тогдашне­
го генерал-губернатора князя Имеретинского, ехавшего
в экипаже из Замка. Увидев шествие, князь приказал
кучеру остановить лошадей, снял шапку и, стоя в экипа­
73

же с непокрытой головой, прождал, пока проследовало
все шествие. При встрече с Имеретинским некоторые то­
варищи начали петь и лишь благодаря организационной
дисциплине удалось их сдержать от спровоцирования
полиции. Только миновав мост на Праге, мы стройно
затянули чудесную, дышащую огнем, мелодию «Варша­
вянки» *.
Во главе шествия шли, руководя пением, Масюк, Ка­
роль и Квятковская Францишка. В эти чудесные мгно­
вения, которых я никогда не забуду, нам казалось—мы
были даже в этом убеждены,—что мы непосредствен­
но идем на «бой кровавый, святой и правый», что ни­
что не сумеет нам противостоять, ибо «кто скажет бу­
ре: стой на месте»? Нас всех охватил 'Священный порыв.
Нам казалось, что придорожные деревья отдают честь
борцу, которого мы провожаем к месту последнего
отдыха, и склоняются перед нами, его последователя- *
ми, готовыми к смертельной схватке, ибо наша сила в
единстве, а все мы, как один.
Чудесный день, день революционного крещения для
тысячи с лишним пролетариев!
Когда мы прошли больше полупути к кладбищу, то
заметили, что большой отряд казаков пробирается по­
лями по направлению к кладбищу, умышленно обгоняя
наше шествие. 'Хотя мы сразу сообразили, что на
нас готовится засада, к воротам кладбища подошли с
песнями, и лишь узнав, что казаками заняты все выхо­
ды с кладбища, мы решили не всем сопровождать гроб
До могилы. От варшавского комитета остались т. Квяткооская и я. Товарищи Масюк, Бандурский, Шехович
и др. должны были вернуться, чтобы в случае ареста
наша организация не была разбита. Только после того,
как гроб был спущен и были спеты «На баррикады» и
«Похоронный марш», когда т. Квятковская стала рвать
ленты с венков и дарить их товарищам на память, мы
* Еврейские рабочие пели ее по-еврейски и по-русски.

U

заметили, что окружены несколькими сотнями казаков
во главе с офицерами, которые объявили нам, что мы
все арестованы и должны отдать палки и трости *.
Имеретинский был сволочью, как и всякий царский
чиновник, но он был человеком достаточно сообрази­
тельным, чтобы не производить арестов во время ше­
ствия. Вследствие сильного возбуждения, в каком мы
находились, дело, несомненно, не обошлось бы без
кровавой схватки с казаками и полицией, что для него,
«либерала», было неудобно перед «лицом» Европы. Он
приказал поэтому арестовать нас по окончании торже­
ства, когда настроение уже значительно упало. Окру­
жив нас, казаки не вели, а гнали, пуская частенько
в ход 'Свои нагайки, напролом через кусты и могилы,
чем воспользовались многие товарищи и разбежались
в разные стороны. Казаки не поспевали за ними, так как
мотилы под тяжестью лошадей проваливались и за­
трудняли погоню. Многим участникам шествия удалось
скрыться таким образом, но зато над пойманными то­
варищами казаки зверски издевались, избивая их на­
гайками тем более, что некоторым товарищам удалось
стащить их с лошадей.
Когда нас вывели с кладбища на шоссе и выстроили
рядами, мы пошли значительно тише, ибо и казаки и
лошади устали. Некоторые товарищи попытались аги­
тировать казаков, говоря им, что они дети крестьян,
которых самодержавие угнетает наравне с рабочими.
Этих товарищей офицеры приказывали особенно силь­
но избивать. Сильно были избиты тт. Квятковская
Францишка, Станьчик Стефания, Грабский и некоторые
другие. Несколько ударов нагайкой досталось и мне,
так как я шел с ними под руку до полицейского уча­
стка. Когда нас вогнали ів огромный двор участка на
Праге, по Бретской улице, там были уже расставлены
столы, за которыми сидели ожидавшие нас жандармы
* Со времени первомайской манифестации того же года, ко­
гда манифестанты испробовали свои палки на головах полиции
и казаков, у арестованных стали отбирать трости.

7S

и полиция. Всех арестованных было свыше 300 чело­
век, но после проверки документов и короткого допро­
са несколько десятков человек было освобождено.
Допрос сводился к одному вопросу: «Был ли на по­
хоронах?» Большинство отвечало отрицательно. Тогда
следовало распоряжение «оставить», реже «освобо­
дить». Оставленных направляли на другой конец двора,
чтобы им отрезать возможность общения с остальными
товарищами. Допрос и проверка документов продолжа­
лись без перерыва до 4 часов утра. Затем группами по
36 человек нас стали переправлять в магистрат, куда
последняя группа прибыла лишь на следующий день
утром. Все мы, в особенности женщины, очень устали и
проголодались. Нам дали завтрак, состоявший из очень
жидкой похлебки, прозванной впоследствии «тифом», и
полутора фунтов хлеба на человека. Лишь в ратуше при
содействии шпиков, прибывших, очевидно, на кладбище
вместе с казаками (о том, что их не было в шествии,
свидетельствуют их показания, говорящие, лишь о том,
что происходило у могилы), стали выявлять руководи­
телей демонстрации: «этот пел, тот кричал долой само­
державие, да здравствует рабочее дело. Эта рвала лен­
ты от венков и раздавала их» и т. п. Опознанных оказа­
лось больше 50 человек, их оставили <в магистрате. Ос­
тальных (свыше 200 человек) отвели в ночь с 8 на 9 ав­
густа в Алексеевский форт Варшавской крепости. В этой
группе очутился и я. Что такое Алексеевский форт, зна­
ют очень многие товарищи, которые сидели там впо­
следствии—в 1905—1914 гг. Мы были его первыми оби­
тателями. Это было высокое подземелье, построенное
в виде круга, с большими окнами, выходящими во двор.
Круг перерезали ворота, по обеим сторонам которых
находились два небольших зала. В одном из них поме­
стили 26 женщин, в другом разместилась наша охрана,
состоявшая из 30 солдат и офицера. В большом зале, за­
нимавшем три четверти всего форта, поместили около
200 мужчин. Солома служила нам постелью и мебелью.
Пищу привозила полевая кухня из цитадели. Ни столов,
76

ни табуреток йе было. Мы. сидели яа полу и на подокон­
никах.

Наша охрана менялась каждые 24 часа. Она состоя­
ла из солдат и офицеров различных полков, располо­
женных .в Варшаве. За небольшими исключениями, сол­
даты и офицеры относились к нам хорошо. Лучше все­
го обращались с нами русские офицеры, хуже всех та­
тары, поляки, армяне. Поляков за все время нашего пре­
бывания было двое.' Это были отъявленные негодяи, спе­
циально придумывавшие издевательства над нами, что­
бы показать начальству, инспектору Рундо, овое слу­
жебное рвение. Так, например, они лично проверяли
приносимую нам пищу в кастрюльках, запрещали сол­
датам говорить нам, какой они национальности. Мы,
однако, узнавали и ругали их по-польски, притворяясь
будто нам неизвестно, что они нас понимают. Во время
смены караула, не желая создавать себе лишнего бес­
покойства и терять время на перекличку заключенных
по списку, нас выстраивали в шеренги по двое и пере­
считывали. Когда сменяемый офицер караула плохо от­
носился к заключенным во время смены, количество
заключенных никогда не совпадало со списком: нас
было либо слишком много, либо мало *. Офицер ново­
го караула не желал принимать охрану и делал ухо­
дящему офицеру замечание. Одного офицера поляка,
издевавшегося над нами, по-хамски проверявшего нашу
пищу и обращавшегося на «ты» к приносящим пищу,
в особенности к евреям, и выбрасывавшего приносимые
нам фрукты, мы разыграли таким образом, что при
троекратной проверке во время смены караула всякий
раз получалось, другое количество. Стать в шеренгу вчетвертый раз мы категорически отказались, ссылаясь
на усталость. Новый офицер, которого мы уже знали
как очень порядочного человека, решительного отказал­
ся принять караул. Он заявил, что ему придется обра­
титься к коменданту крепости с рапортом, но так как
* Через юки© мы перелезали с одного конца зала, в другой.

77

он этого делать не желал бы, то предлагает офицеру,
передававшему караул, перед нами извиниться. Для нас
было большим удовлетворением, когда этот надушен­
ный форсун подошел к нам один, так как он стеснялся
солдат, и стал лепетать: «Господа, я извиняюсь, что был
с вами недостаточно вежлив. Позвольте мне сдать ка­
раул». Мы выслушали это заявление, лежа на грязной,
вонючей соломе, и через наших уполномоченных отве­
тили ему, что он должен запомнить, что мы являемся
политическими и требуем к себе уважения.
Самый крупный конфликт произошел у нас из-за
воды. В Алексеевском форту не было тогда водо­
провода. В течение нескольких недель нам приносили
воду солдаты из цитадели. Впоследствии комендант
отдал распоряжение, чтобы воду приносили солдаты из
караула либо сами заключенные. Когда в карауле были
приличные офицеры, воду приносили солдаты, когда же
в карауле были офицеры негодяи, нас лишали воды и
под предлогом, что эта работа утомительна для сол­
дат, пытались заставить нас самих таскать воду. Мы не­
сколько дней не пили и не умывались и, наконец, ре­
шили устроить голодовку. В тот день караул нес офи­
цер-татарин. Узнав, что мы «бунтуем», он тотчас же
после принятия караула, войдя в камеру с отрядом из
12 вооруженных солдат, приказал им силой тащить на­
иболее крепких из нас, чтобы заставить носить воду.
Нас было 160 человек, их же хотя и вооруженных, все­
го лишь 12. Мы основательно помяли их, и если бы
даже у них было и право и желание пустить в ход ору­
жие, они не в состоянии были бы сделать это, так как
оказались зажатыми в тисках. В этой перепалке офицер
потерял шапку и перчатки и, испугавшись, что мы мо­
жем разоружить солдат, он стал отступать «в порядке».
У нас не было ни малейшего намерения разоружать
солдат. Мы лишь объяснили офицеру, что на насилие
мы ответим силой и рекомендуем ему с этим считаться.
Тогда офицер прибег к другому способу и решил на­
путать нас. Он приказал солдатам стать в ряды и взять
78

нас «на мушку». Результат был таков, что некоторые
товарищи (Приняли, деликатно выражаясь, «живописную
позу». Тут и солдаты не выдержали и, не дожидаясь
команды, опустили ружья и >с хохотом ушли из каме­
ры. Ушел и офицер.
Чтобы окончательно принудить комендатуру цита­
дели к регулярному снабжению нас водой в таком ко­
личестве, чтобы мы могли хоть немного умыться (о ку­
пании не было и речи—в течение 3 месяцев мы купались
лишь один раз), мы решили во время голодовки симу­
лировать заболевания и обмороки. Несколько человек
одновременно упало в обморок, остальные же товари­
щи, посвященные в этот секрет, наделали такого шуму,
что офицер принужден был вызвать фельдшера, а затем
и врача. Когда мы рассказали врачу, что в течение 4 дней
не пили воды и не умывались, он, хотя и был пьян,
возмутился и, вернувшись в цитадель, вероятно, крупно
поговорил с комендантом, ибо еще ночью нам были до­
ставлены две бочки воды. Мы могли бороться лишь бла­
годаря тому, что с первого же дня нашего заключения
организовались в коммуну, во главе которой стоял ко­
митет из 5 товарищей (Собкович, Зозунь, Пиотровский,
Миникес и Плохоцкий).
Во вреадя голодовки все «передачи» получал комитет
для равномерного распределения. Чай, кофе, борщ и
даже подкрашенная вода * распределялись ложками,
как лекарство. В виду того, что проверка посетителей,
приходивших к нам на свиданье, производилась только
численная, а наш караул менялся ежедневно и не мог
знать заключенных в лицо, мы использовали это обсто­
ятельство, и с ведома и согласия комитета товарищи,
у которых была в этом крайняя необходимость, уходили
в город на один или на несколько дней. Чтобы иметь
возможность использовать такого рода «отпуск», необ­
ходимо было, чтобы кто-нибудь из посетителей согла­
* Приносимую вам во время голодовки воду пришлось иодкрашивать, так как чистую воду конвой отказывался принимать.

79

сился отсидеть время «отпуска» ів тюрьме, дабы не на­
рушалось общее число заключенных. Более чем двух­
месячное заключение (некоторые товарищи, постоянные
жители Варшавы, сидели по три месяца) протекло для
нас довольно быстро. Благодаря организованности и
внутреннему распорядку мы жили все тесной семьей. Ни
о каких занятиях, однако, не могло быть и речи в этих
условиях, впрочем и учить нас было некому, так как
среди нас не было ни одного интеллигента. Пение заме­
няло агитацию. Когда наступила разлука, было пролито
много искренних слез, так как мы действительно полю­
били друг друга.
В последних числах сентября 1900 г. нам сообщили
приговор, вынесенный в административном порядке
генерал-губернатором Имеретинским. Постоянные жи­
тели Варшавы были приговорены к трем месяцам за­
ключения и к двум годам полицейского надзора. Вре­
менным жителям воспрещалось пребывание в Варшаве
в течение трех лет, и они должны были быть отправле­
ны на место их постоянного жительства по этапу.
Через несколько дней нас стали перевозить в тюрем­
ных каретах ів пересыльную тюрьму на Праге. Каждую
карету мы провожали возгласами: «Долой самодержа­
вие!», «Да здравствует рабочее дело!», «Да здравствует
социал-демократия!». По дороге мы распевали во весь
голос «Варшавянку», «На баррикады», а еврейские ра­
бочие—«Клятву». На Праге нас разместили в нескольких
камерах, после чего стали вызывать в тюремную кан­
целярию. Шесть товарищей были закованы в кандалы и
посажены в карцер. Четверо просидели 12 часов, а
двое—сутки, получая лишь хлеб и воду. Когда нас про­
вожали на вокзал, всем надели ручные кандалы. В ответ
на наш протест начальник караула заявил, что он имеет
право не только заковать нас, но даже убить. Лишь на
второй или третьей остановке после Варшавы с нас
сняли кандалы. На станции Новоминск меня и несколь­
ких товарищей конвой передал местным властям. Двое
полицейских привели «ас в местную кутузку. Началь­
80

ник ее, он же караульный, старый русский фельдфе­
бель, не научившись говорить по-русски, но разучив­
шись говорить по-польски, перелистывая наши бума­
ги, обратился к одному из товарищей на ломаном
польском языке (русско-польском жаргоне): «Ты поли­
тический, значит украл часы?» На что на чисго поль­
ском языке последовал ответ: «Не спрашивай, хам, су­
кин сын, лучше научись говорить по-человечески».
В наказание мы в этот день не получили пайка (9 ко­
пеек в день).
Арестный дом помещался в деревянной хате, где-то
на окраине Новоминска и отличался от остальных хат
только тем, что в окнах были решетки. Караул нес сам
начальник, сидя в сенях на табуретке. Можно было пе­
ревернуть все вверх дном и сбежать, захватив с собой
спящего начальника. Но никто из нас не собирался
бежать, зная, что через два—три дня нас освободят.
На следующий день в 5 часов утра меня в сопровож­
дении стражника отправили пешком в Гарволин, нахо­
дящийся на расстоянии более 40 верст от Новоминска,
куда мы пришли только к 3 часам дня. Кутузка в Гарволине помещалась также в деревянном домике с той
лишь разницей, что находилась она возле рынка и вме­
сто пола в ней была утрамбованная земля.
В кутузке я нашел трех цыган-конокрадов. Они при­
няли меня так радушно, как если бы были товарищами.
Угостили меня папиросой, затем спросили, не хочу ли я
есть, а когда я откровенно признался, что действительно
голоден и что денег у меня нет, старший цыган шепнул
что-то стоявшей за окном цыганке; она тут же переда­
ла мне восьмушку табаку с папиросной бумагой и боль­
шой ломоть хлеба с мясом.
В течение двух месяцев я не получал никакой пере­
дачи и не менял белья, так как моя квартирная хозяйка,
опасаясь ареста, боялась приходить ко мне. Я сам сти­
рал белье в холодной воде, и в результате от него оста­
лись одни лохмотья. Моя одежда, хотя и без дыр, от
сиденья на полу была сильно потрепана. На следующий
6 М. Плохоцкий

81

день от меня потребовали уплаты тюремных расходов и
освободили меня, получив расписку, что я обязуюсь их
уплатить в будущем. Я по совету цыгана не отправился
к своим родственникам, которые бы от меня отказались,
а пошел в местную пекарню, владельца которой я знал
по прошлому пребыванию в Гарволине. На следующий
день должен был быть базар, и я помогал в ночной вы­
печке хлеба, за что и получил 60 коп. и харчи. 1 октя­
бря i960 г. я направился опять пешком на ближайшую
железнодорожную станцию. В Варшаву я приехал с
товарным поездом поздно ночью и сошел с поезда, не
доезжая до последней остановки.
На улицу, где проживал «Отец» (Я. Росол), я прошел
обходным путем, минуя полицейские посты и посту­
чал в окно. «Отец» не удивился, увидев меня, так как
знал, что я должен был скоро возвратиться. Он сооб­
щил мне, что я не только не могу ночевать у него, но
должен возможно скорее предупредить других товари­
щей, чтобы никто из них не заходил к нему, потому что
за ним установлена усиленная слежка и был два раза
обыск, а с Залевским (Трусевичем) я могу встретиться
у матери т. Карла.
Так как я надеялся не только переночевать, но и со­
греться у «Отца», мне стало немного неприятно, что
приходится итти ночью и искать себе логовище, тем
более что после двухмесячного отсутствия я совершен­
но не знал, куда можно итти без риска. Перебирая в
голове знакомых, я в конце-концов решил зайти к од­
ному булочнику, которого мы звали «Душа на косты­
лях». Открывшей калитку сторожихе я отдал весь оста­
ток своих капиталов и быстро побежал по лестнице, что­
бы она не успела спросить меня, к кому я направляюсь.
«Душа на костылях» был женат. Он и жена его были
очень добрые люди, но страшно бедные. Он уже не­
сколько лет не работал вследствие острого туберкулеза,
а она в качестве портнихи зарабатывала гроши, которых
лишь хватало для того, чтобы умирать медленной го­
лодной смертью. Они приняли меня с такой сердеч82

постью, на какую способны только хорошо понимающие
чужую нужду пролетарии. Они знали, что я вышел из
тюрьмы, и потому не удивлялись, что я грязен -и вшив.
Спал я на полу, так как в занимаемой ими каморке ца
чердаке другого места не было. Утром я отправился к
нашей «Матери». Это была уже пожилая женщина, лет
60, которая стала социалисткой, членом партии и актив­
ным работником организации под влиянием своих трех
сыновей, социал-демократов. Она оказывала партии
‘большие услуги, и все мы ее очень уважали и ценили.
У нее я встретился с Залевским и договорился насчет
ближайшего собрания.
В этом же доме была и штабквартира организации
пекарей, и я тут же узнал о ее состоянии. Организация
сильно пострадала -вследствие арестов 7 августа, но бы­
ла вновь восстановлена и работала.
Через несколько дней было устроено расширенное
заседание варшавского комитета, на котором присут­
ствовало 14 человек. Залевский делал отчет о II объеди­
нительном съезде социал-демократии Польши и соци­
ал-демократии Литвы (после чего наша партия стала
называться социал-демократической партией Польши -и
Литвы) и о международном социалистическом конгрес­
се, в котором он и Роза Люксембург принимали участие,
как наши делегаты. Из этих отчетов я запомнил только
две подробности, а именно, что мандат, данный нами
Розе Люксембург, оспаривался на международном кон­
грессе какими-то молодыми интеллигентами из ППС. Из
отчета о II съезде я запомнил только состав главного
правления * партии. В его состав вошли следующие то­
варищи: Залевский (Трусевич), Соколовский, Козлов­
ский, Дальский и пятый кто-то из рабочих. Кроме этих
подробностей вспоминаю, что вследствие того, что
т. Дальский отказался от своего мандата, на его место
был кооптирован я. Вхождение двух рабочих в руково­
* Главным правлением назывался ЦК СДПП и Л с ее осно­
вания вплоть до создания коммунистической партии Польши
в 1918 году.
6’

83

дящий орган партии представляло собой такое орабо­
чение, какого в истории дальнейшего существования
СД1Й1 и Л никогда не оыло. Для меня же лично эта ко­
оптация была доказательством большого доверия ко
мне со стороны партии и большой честью, хотя всю
важность этого факта я осознал только лет через 20.
Дальский отказался от своего мандата главным ооразом
потому, что должен был уехать за границу для постоян­
ной работы по редактированию и изданию нашего ор­
гана «Рабочее обозрение». На этом же заседании мы
узнали подробности ■ объединения социал-демократии
Польши и Литвы. Согласно постановлению съезда, для
непосредственного руководства работой в Польше и
Литве должны были быть созданы свои центральные
комитеты. В состав ЦК Польши вошли товарищи; Мадушевский—портной, Нитенберг—сапожник, Пионтков­
ский—металлист, Плохоцкий—пекарь (все члены груп­
пы т. Росола) и Залевский (Трусеівич).
Не могу точно вспомнить, как на меня подействовал
тот факт, что я, вчерашний ученик, «волк», вдруг стал
членом двух руководящих партийных органов, которые
я еще так недавно представлял себе окруженными ка­
ким-то ореолом таинственности. Кажется, что я вообще
над этим фактом много не задумывался, никаким «го­
ловокружением» не страдал. Для этого не было времени,
и ведь в сущности ничего не изменилось — только ра­
ботать надо было больше.
Залевский часто повторял, что, несмотря на то, что
мы стали партией, мы все же являемся небольшой груп­
пой, которая должна провести подготовительную рабо­
ту и ни в коем случае не зазнаваться.
Мне лично он говорил, что, когда я попаду в тюрь­
му и ссылку, должен буду усиленно заняться самообра­
зованием, и в будущем я стремился следовать его со­
ветам.
О том, что я стал членом главного правления и ЦК
знали не больше 10—15 самых близких товарищей. Эти
тоіварищи прекрасно понимали, что это является не
84

только почетом, но налагает большие обязанности, ко­

торые требуют отдачи себя партийной работе целиком
и без остатка, что, по их мнению, мог выполнить успеш­
нее других я. так как никаких семейных обязанностей
у меня не было.
Заседания главного правления и НК происходили
нерегулярно, не в полном составе, и никокого строгого
разделения функций этих органов не было. На одном из
заседаний—в ноябре 1900 г.—было решено создать ор­
ганизации в провинции, т.-е. в Лодзи, Домбровском бас­
сейне и в Белостоке, и всемерно, стремиться к устройству
типографии для печатания прокламаций, а если удаст­
ся. то и газеты. Работѵ разделили таким образом: т. Нитенберг был послан в Белосток. Лесневский—в Лодзь, а
я в Домбровский бассейн. По дороге я должен был зае­
хать в Ченстохов, чтобы завязать связь с местной соци­
ал-демократической организацией, которая была соз­
дана т. Дальским. Вследствие того, что я был занят
срочными партделами в Варшаве и между прочим дол­
жен был до своего отъезда напечатать прокламацию
главного правления по поводу смертных приговоров над
девятью рабочими, осужденными за убийство провока­
тора. я смог уехать только в последних числах декабря,
захватив с собою прокламации, которые ночью пол но­
вый 1901 г. мы с т. Дальским расклеивали по стенам и
заборам в рабочих районах Ченстохова.
На следующий день состоялось заседание местного,
ченстохов''кого, социал-демократического комитета, в
состав которого входили два рабочих—слесарь и шор­
ник—и т. Дальский. Этот комитет издал первый номер
своей газеты под названием «Курьер ченстоховский»,
напечатанный каучуковым шрифтом.
Из Ченстохова я отправился в Домбров, и хотя у ме­
ня не было никаких адресов, потому что до этого вре­
мени там не существовало социал-демократической ор­
ганизации, я надеялся завязать связь с горняками при
посредстве пекарей, среди которых у меня были хоро­
шие знакомые. Но адресов этих пекарей у меня также
85

не было, и потому пришлось довольно много ходить по
пивнушкам в поисках знакомых и даже переночевать в
одной из них. Это было не совсем удобно, так как со
мной была довольно объемистая пачка привезенных с
собою прокламаций, но благодаря невзрачности моего
вида все сошло благополучно, никто на меня не обратил
никакого внимания.
На следующий день я нашел товарища. Он был чле­
ном организации пекарей в Варшаве и должен был
уехать вследствие невозможности подыскания работы,
так как был известен всем хозяевам, как активный парт­
работник.
Мы пошли разыскивать его знакомых горняков, ко­
торые под его влиянием уже порвали с ППС и считали
себя социал-демократами. Их было пока всего трое—
двое горняков и слесарь, который когда-то работал в
Варшаве и знал некоторых членов партии «Пролета­
риат». Он о них говорил, что «это были настоящие со­
циалисты, а не такие, как те барчуки» (он имел в виду
студентов школы штейгеров в Домброве, членов ППС).
Мы создали социал-демократическую группу в со­
ставе четырех человек, а в июне, во время посещения
Домброва Залевским, она уже насчитывала двадцать.
Мы им довольно регулярно посылали нашу литературу.
В виду того, что моя поездка стоила немного доро­
же чем предполагалось, мне пришлось обратный путь
из Домбровского бассейна в Ченстохов совершить
«зайцем». По возвращении в Варшаву я познакомился с
членом главного правления т. Соколовским, студентом
Агрономического института в Пулавах. У него были до­
вольно широкие связи среди студентов в Варшаве, ко­
торые он передал т. Залевскому. Из среды этих студен­
тов мне воспоминаются: медик Андреев * с женой, се­
строй т. М. Козловского, химик Задохлин, две аку­
шерки сестры Швец, фармацевт Бергман ,** пожилой
русский учитель гимназии, кажется из народоволь­
* В настоящее время известный профессор в Москве.
** Теперь пилсудчик-фашист.

86

цев, и несколько (студентов украинцев, фамилии кото­
рых забыл. Кроме того было несколько польских ин­
теллигентов, я запомнил следующих из них: Коссовская—живописец, Бадиор—учительница и Вид’ершаль—
естественница. Две последние жили в Лодзи и там ра­
ботали пропагандистками в нашей организации под ру­
ководством т. Лесневского. И это были, пожалуй, все из
интеллигентов, какие в то время оказывали партии по­
мощь. Но даже из этой небольшой группы далеко не
все могли и хотели принимать активное участие в рабо­
те. Для русских студентов, которые действительно хо­
тели работать, помехой являлось незнание польского
языка, и их роль ограничивалась предоставлением поме­
щений для заседаний или ночевок для Залевского; помо­
гать много деньгами они не могли, так как и сами не
каждый день обедали. Деньгами помогал Задохлин, ко­
торый был сыном богатого генерала и получал деньги
в избытке. Бергман регулярно платил членские взносы
и вел кружок. Коссовская вела кружок, исправляла ру­
кописи Залевского и держала корректуру, жила очень
скромно и из своего заработка большую часть отдавала
партии.
Был еще один польский интеллигент, некто Хвалевик *, он руководил кружком по изучению «Эрфуртской
программы», но делал это с прохладцей, и мы его не
любили. Кроме вышеперечисленных был т. Дальский,
остававшийся еще некоторое время -в Варшаве, но он
почти ничего не делал вследствие постоянных раздоров
с Залевским. Причиной этих раздоров было, кажется, то,
что Дальский был книжником, кабинетным ученым, ка­
ким остался и по сие время, тогда как Залевский был
профессиональным революционером, имевшим уже тог­
да за собой 10 лет нелегальной революционной работы,
тюрьмы и ссылки, с социалистической же теорией он
был гораздо меньше знаком, чем Дальский, который
не стеснялся показывать Залевскому свое превосход­
ство. Но несмотря на это, Залевского очень уважали
* Ныне пилсудчик-фашист.

87

все интеллигенты, хотя особенной любовью он у них не
пользовался. Зато его любили рабочие,- любили его
прежде всего потому, что видели в нем преданного
рабочему делу революционера, который приходит к ра­
бочим не за тем, чтобы быть их «гетманом», а чтобы
совместно с ними работать. Он часто повторял нам, что
если мы сумели порвать с партией мещанских интелли­
гентов, которые желали использовать нас в своих инте­
ресах и целях, то это должно быть для нас наукой, и
мы сами должны стать вожаками своего дела. Он гово­
рил, что рабочие останутся в выигрыше, если в их пар­
тии будет меньше этих «жертвующих собой» интелли­
гентов.
«Отец», Росол, который пользовался среди нас боль­
шим авторитетом и к польским интеллигентам относил­
ся далеко не доброжелательно, о Залевском говорил:
«Этот не пустобрех, и если он только чувствует и дума­
ет так, как говорит, то он настоящий революционер».
Вскоре после моего возвращения на совместное за­
седание главного правления и IJK было решено созвать
партийную конференцию в Белостоке для установления
связи с нашей организацией в Литве и установления
постоянной связи с русской социал-демократией.
Приблизительно в это время Залевский привез нам
из Харькова или Киева несколько книг русской рево­
люционной литературы; это были «Подпольная Рос­
сия» Степняка, «Чудная» Короленко и по одному эк­
земпляру газет «Вперед», «Рабочее дело» и «Рабочая
мысль». Зная кое-как русский язык, я зачитывался
«Подпольной Россией» и читал вслух ее товарищам.
Эта литература произвела на нас громадное впечатле­
ние. Особенно сильное впечатление произвел на нас тот
факт, о котором мы узнали из прочитанных подполь­
ных газет, что там, в глубине России в Петербурге,
Москве, Киеве и других городах, существуют рабочие
организации, которые работают и борются. Залевский
рассказывал нам на нескольких собраниях, какие в Рос­
сии существовали и существуют партии, которые ве­
88

дут борьбу с царизмом, помещиками и буржуазией, о
революционном движении в России, начиная от декаб­
ристов и кончая социал-демократами и эсерами. Не мо­
гу сказать, насколько подробны были его рассказы о
программах и различных течениях у социал-демокра­
тов, однако хорошо помню, что он часто вспоминал
«Союз борьбы за освобождение рабочего класса», ко­
торый у нас вызвал особую симпатию благодаря свое­
му названию. Подробности о группировках у русской
социал-демократии и расколе, происшедшем на II съез­
да, мы узнали только впоследствии от русских това­
рищей, с которыми встретились по дороге в Сибирь.
*
* ♦
Хотя я был очень занят партийной работой, одна­
ко не мог отказаться от участия в работе организации
пекарей, которая в это время была очень обессилена
благодаря аресту самых активных ее членов. Пришлось
налаживать связь с другими профорганизациями, по­
терянную ими вследствие арестов, печатать для нее
прокламации и даже один раз принять участие в «мок­
рой работе» по отношению к предателю, приносившему
особый вред организации. Правда, благодаря стечению
обстоятельств предатель отделался только легкими
ранами, но все-таки результат был хорош, так как он
настолько перепугался, что, оправившись, бежал в Аме­
рику. Организация пекарей со своей стороны время от
времени помогала мне кое-что заработать, потому что
партия тогда не имела средств не. только на содержа­
ние агитаторов, но даже на издание нужных проклама­
ций. Работать приходилось за отсутствием времени не
больше чем один день в неделю, а недельный заработок
составлял от 1 руб. 50 к. до 2 руб. Однако и этот зара­
боток доставался далеко не просто, так как я был неле­
гальным, о чем знали почти все пекари, и многие пред­
приниматели не соглашались предоставить мне работу.
Приходилось обычно итти к заведующему какой-ни­
будь из больших пекарен ів сопровождении одного из
наших боевиков, который заявлял ему: «Ты должен
89

дать такому-то возможность заработать», а когда за­
ведующий возражал, что он-де боится предпринима­
теля и полиции, ему внушали, что «если тебя просят
вежливо, ты должен это понять». И не было случая,
чтобы кто-нибудь из завов отказывал, так как охот­
ников попробовать вкус «прокламации из лесу» было
мало.
В 1900 г. в Варшаве была организована артельная
пекарня с паями по 100 рублей, в которую вошли и не­
сколько членов организации. Она скоро распалась
вследствие злоупотреблений и ссор между пайщиками.
Но ее кратковременное существование послужило до­
казательством, что рабочие и сами могут вести пред­
приятие. Нам казалось, что если бы можно было орга­
низовать предприятие не за счет артельных паев, а на­
пример, на средства профсоюза, дело пошло бы лучше,
так как были бы устранены частновладельческие ин­
тересы пайщиков, и вместо понятие «мое» явилось бы
понятие «наше». Мы кое-что знали о созданной на
средства профсоюзов большой пекарне в Вене и дума­
ли, что это удалось бы сделать и ,в Варшаве. Конечно,
о кооперации мы еще тогда не имели никакого пред­
ставления.

* ♦ *

В первых числах февраля 1901 г. мы поехали ів Бе­
лосток на партийную конференцию, на которой при­
сутствовали следующие товарищи: Трусевич (Залевский), Палкеѳич (Больцевич), железнодорожный маши­
нист, Соколовский — студент, Нитенберг — сапожник,
Плохоцкий—пекарь, Доманский—сапожник, Козлов­
ский М.—-присяжный поверенный (оба последних как
делегаты от Литвы) и кажется Гусаров—военный врач.
Конференция главным образом рассматривала следую­
щие вопросы: установление постоянной связи с рус­
ской социал-демократией, издание в Польше партий­
ного органа, устройство типографии и финансовый. По
вопросу о связи с русскими социал-демократами пре90

ния продолжались почти всю ночь. Большие прения
вызвал и вопрос, с какой группировкой завязать отно­
шения, так как мы знали, что их несколько. Насколько
могу вспомнить (хотя за точность ручаться не могу),
был решено установить связь с киевской группой «Впе­
ред», как самой близкой к нам территориально. Во вся­
ком случае хорошо помню, что впоследствии мы ре­
гулярно получали их литературу и, кажется, некоторую
помощь деньгами для организации типографии. Кон­
ференция поручила Залевскому составить письмо к
русским товарищам *.
Главному правлению было поручено немедленно за­
няться устройством типографии и изданием газеты. Кон­
ференция продолжалась два дня и происходила на квар­
тире т. Нитенберга. Возвратившись с конференции, мы
энергично занялись организацией типографии, и к кон­
цу февраля при активной помощи т. Росола нам уда­
лось устроить нечто в роде типографии. Эта, с позволе­
ния сказать, типография состояла из 20 — 30 фунтов
старого шрифта (добытого контрабандным путем из
типографии одной буржуазной газеты, так как на по­
купку нового у нас было мало денег), дубовой доски,
обтянутой жестью, железной рамы с винтами для сжи­
мания набора, ящика с перегородками для шрифта, ва­
лика для смазывания набора краской, пресса в форме
большой сушилки и верстатки. Бумагу и краску мы раз­
добыли при посредстве бундовцев. Оставалось решить
вопрос, кто будет наборщиком. Уже на конференции
было видвинуто предложение, чтобы меня устроить на
несколько 'месяцев для обучения наборному делу в од­
ну из типографий в Вильно, но вследствие разных при­
чин, а главным образом благодаря невозможности
оторвать меня от текущей работы, пришлось от этого
отказаться. Но так как в недалеком прошлом я рабо­
тал некоторое время в типографии и мне приходилось
разбирать старые наборы, было решено, что временно
* Çm, Об этом письме номер «Искры» за август 1901 г.

91

я должен работать в качестве наборщика нашей типо­

графии.
Помещалась она на квартире члена ПК т. Матушевского, который в качестве дамского портного зараба­
тывал 20—25 рублей в неделю и взял на свое иждиве­
ние типографию и ее придаток, т.-е. меня, так как, ра­
ботая в конспиративной квартире, я не мог выходить
на заработки даже и одного дня в неделю.
Первой работой этой нашей типографии было напе­
чатание небольшого формата газетки под названием
«Рабочий курьер» в количестве 500 экземпляров.
В виду того, что шрифта было мало, что я был но­
вичком в наборном деле, набор, на который знающий
наборщик потратил бы 1—2 дня, мне стоил 10 дней
кропотливого труда. Номер вышел очень неказистый и
со многими недостатками *. Прокламации выходили
гораздо лучше.
Почти одновременно с выходом нашей газеты нами
было получено от заграничной группы 150 экземпля­
ров «’Рабочего обозрения» и несколько сот проклама­
ций (не могу вспомнить, по какому поводу написанных
Люксембург), и когда мы сравнили нашу работу с по­
лученной, хотелось плакать от досады, настолько на­
ша была некрасива и неказиста. Но мы не теряли на­
дежды, что ее улучшим и сделаем «настоящей».
* * «
Как я уже говорил, в 1900 г. к нам целиком присое­
динилась организация сыромятников в количестве око­
ло 60 человек; ее руководителем был Ржондца, по про­
фессии техник, полуинтеллигент, сын рабочего. Сыро­
мятники были своего рода рабочей аристократией бла­
годаря высоким заработкам и высокой квалификации.
Многие из них побывали в Берлине, Лейпциге и Пари­
же с целью поднятия своей квалификации. Во время
этих странствований они сталкивались с легальными ра* Этот номер имеется в архиве института Маркса—Энгельса—
Ленина.

92

бочимй' организациями и партиями и принадлежали к
категории наиболее сознательных рабочих, но все наши
попытки использовать их в качестве агитаторов не при­
вели ни к чему, так как почти все они всегда были пья­
ны. Время от времени они давали из своей кассы день­
ги, но тем почти и органичивалась их активность. Од­
ной из активнейших и наиболее сознательных наших
профорганизаций была организация сапожников. Кроме
того сапожники составили, должно быть, около трети
активных членов нашей партии в Варшаве и Лодзи.
Думаю, что будущий серьезный историк рабочего
революционного движения в Польше будет вынужден
обратить особое внимание на роль ремесленников в
польском революционном движении, начиная с костюшковского восстания в 1793 г., на их участие в шляхет­
ских восстаниях в 1831 и 1863 гг., в социал-революционных организациях 70-х годов и участие в первой
чисто классовой рабочей партии «Пролетариат» в вось­
мидесятых годах.
Из числа ремесленников сапожники, казалось, име­
ли почти все возможности стать «самостоятельными
производителями». Для этого требовалась только не­
большая сумма денег на закупку мелких инструментов,
и большинство сапожников действительно имело эту
«самостоятельность», но им недоставало только «ме­
лочи» в виде материала и заказчиков, которые находи­
лись всецело в руках предпринимателей. Вот эти-то
«самостоятельные» сапожники и составляли в 90-х го­
дах, по данным Б. Пруса, 30-тысячную массу в одной
только Варшаве. И хотя производственный процесс не
способствовал их организованности, тем не менее уже
весной 1898 г. они сумели создать хорошую и крепкую
организацию, проведшую летом того же года общую
забастовку сапожников в Варшаве и много частичных
забастовок в течение последующих' семи лет вплоть до
организации профсоюза кожевников в 1905 г.
Уже почти с самого начала своего возникновения их
•организация боролась не только за увеличение зара93

ботаой платы, но и требовала от купцов-экспортеров
и предпринимателей организации мастерских при скла­
дах и магазинах, чтобы не работать на дому. Они прек­
расно отдавали себе отчет, что, работая в таких мастер­
ских, они сумеют лучше организоваться и успешнее бо­
роться.
* * *
В каком состоянии находилась в это время органи­
зации нашей партии в Литве? В Вильно и в Белостоке
существовали местные комитеты. В состав Виленского
комитета входили: Полкѳвич — машинист, Козлов­
ский М. — адвокат и Доманский — сапожник. В состав
белостокского комитета входили: Богданович *, Нитенберг и еще несколько товарищей. Членами организации
в Вильне были главным образом рабочие-кожевники, в
Белостоке—сапожники, рабочие текстильных фабрик и
механического завода Вечорека.
Незадолго до 1 мая к нам в Варшаву приехал т До­
манский, интеллигентный рабочий, принявший активное
участие в подготовительной работе к этому празднику.
В связи с этой подготовкой мы решили перенести на­
шу типографию из квартиры Матушевского в другое
место. При помощи нашей «Матери» (Паулины Генцель, матери Нитенберга) мы временно устроились
ь подвале на Огородной улице под квартирой одного
из товарищей. Мы еще раздобыли шрифта, и я уже
немного научился работать. Начал я работать в полови­
не апреля и в течение 6—8 дней из подвала не выходил,
чтобы не обратить на себя внимания. Пищу передава­
ли мне только ночью и для подкрепления сил приноси­
ли бутылку водки.
Прокламации (в форме большого листа) в количест­
ве 10.000 экземпляров вышли очень хорошо, и мы их
сравнивали (по чистоте печати) с роскошным буржуаз­
ным еженедельным журналом.
* Бывший член партии «Пролетариат», пожилой рабочий,
сапожник.
,

94

Для рассылки отпечатанных прокламаций мы моби­
лизовали все наши денежные ресурсы, и одному из то­
варищей пришлось даже для этой цели заложить зим­
нее пальто.
Мы решили устроить первомайскую манифестацию
не в Уяздовских аллеях, где манифестацию устраивала
ППС, а ближе к рабочим кварталам—на улицах Холод,
ной и Электоральной. Перенесение манифестации
предложил, кажется, Залевский по следующим моти­
вам: по-первых, мы подчеркивали перед широкими ра­
бочими массами наше отличие от ППС, во-вторых, этот
район был близок к рабочим кварталам, что избавляло
нас от большой массы мещанских зевак, которых много
в аллеях, и, наконец, демонстрируя самостоятельно, мы
могли произвести смотр собственных сил. Кроме того
нам важно было присутствие еврейских рабочих, кото­
рые в аллеи почти никогда не ходили. Нам пришлось
положить очень много труда, чтобы оповестить рабо­
чих на фабриках, заводах и сотнях мастерских, где бу­
дет манифестация.
Наши труды увенчались большим успехом. Манифе­
стация, хотя и не была «небывало грандиозной», как об
этом кое-где писалось, все же оказалась внушительным
доказательством того, что наша организация переста­
ла быть группой и становилась партией рабочих масс.
Мы считали, что манифестантов было не менее 3—4 ты­
сяч *. Если принять во внимание, что аллеи в течение
нескольких лет являлись традиционным местом май­
ских «собраний» (как их называли в своих листовках
ППС), что технические и материальные средства ППС
были неизмеримо больше наших ** (напр., их листовки
разбрасывались десятками тысяч, в то время как у нас
* Варшавский корреспондент парижской газеты «Птит Репюблик» писал о 10 тысячах.
** ППС уже в это время располагала большими средствами,
о чем свидетельствовал факт устройства многих лавочек и мастер­
ских (которые были центрами ее организации) и массовое и бес­
платное распространение литературы.

95

почти каждый экземпляр был на счету), наш успех был
несомненно фактом, свидетельствовавшим о том, что
мы нашли истинный путь к пролетарским массам Вар­
шавы.
Этот успех внушил нам уверенность, что мы идем
по правильному пути.
Полиция, не ожидавшая нашей манифестации, глав­
ные свои силы мобилизовала в аллеях, и у нас было
арестовано только несколько человек.
Мы очень жалели, что в этой манифестации не мог
участвовать т. Росол, так как он еще с марта находил­
ся в тюрьме, арестованный после нескольких обысков,
несмотря на полное отсутствие каких бы то ни было
доказательств его революционной деятельности, един­
ственно потому, что жандармы были уверены, что глав­
ным виновником сравнительно широкого развития дея­
тельности нашей партии является именно т. Росол.
Хотя т. Росол еще задолго до своего ареста не мог
принимать непосредственного участия в работе, одна­
ко мы сильно ощущали, его отсутствие особенно со
времени отлучки из Варшавы т. Залевского, потому
что, несмотря на постоянную слежку за каждым ’ша­
гом т. Росола, мы были с ним в постоянной связи и
пользовались его советами и указаниями. Он мог избе­
жать ареста, если бы мы имели возможность дать ему
уехать из Варшавы, но для этого требовалось несколь­
ко десятков рублей, которых у нас не было. Во время
последнего обыска (безрезультатного, как и все преды­
дущие), после которого он был арестован, он высказал
жандармам свое удовлетворение арестом, так как таким
образом будет положен конец глупой канители, кото­
рая ему уже надоела. Он просидел в очень тяжелых
условиях около трех лет и был выслан в Сибирь одно­
временно со всей нашей группой в октябре 1903 года.
На нашей майской демонстрации старое поколение
рабочих-революционеров было представлено т. Троя­
новским, членом партии «Пролетариат», который для
96

этого торжества 'надевал плащ своего друга Варынского *, одного из организаторов и теоретиков этой- пар­
тии. Тов. Трояновский, по профессии сапожник, уцелев­
ший после долголетней тюрьмы и каторги, больной и
физически разбитый, принимал активное участие в пар­
тийной работе вплоть до своей смерти в 1909 году. Пос­
ле майской демонстрации мы взялись за работу с уд­
военной энергией. На одном из ближайших совместных
заседаний был решен вопрос о созыве очередного пар­
тийного съезда, на котором должен был присутствовать
один из заграничных товарищей. Было решено созвать
съезд в июле или августе. Для его подготовки Залевский поехал в Лодзь, Ченстохов и Домбровский бас­
сейн, а Соколовский—в Белосток и Вильно.
Чем быстрее росла наша партия, тем острее; мы чув­
ствовали недостаток в партийной литературе. Мы полу­
чали из-за границы более или менее регулярно «Рабочее
обозрение», издали один номер «Рабочего курьера», до­
вольно часто издавали по разным поводам проклама­
ции, получали немного русской с.-д. литературы (в ко­
торой, кстати, большинство из нас разбиралось плохо)
и несколько разных брошюр. Это было все, если не
считать статей тов. Барского, еженедельно печатаемых
в легальном, близком с.-д. журнале «Голос», которые мы
читали с удовольствием, и статей Дольского о социаль­
ном страховании рабочих в буржуазном журнале «Эко­
номист».
Никакой (или почти никакой) экономической и со­
циальной литературы в это время в Польше не было.
А если и были какие-нибудь книги, из которых мы мог­
ли бы кое-чему научиться, то о их существовании мы
не знали.
,
На наших заседаниях мы поднимали вопрос об изда­
нии популярной брошюры по политической экономии.
По этому вопросу мы несколько раз писали Розе Люк* Людвиг Варынский — основоположник социалистического
движения в Польше, был арестован в 1883 г. в Варшаве, пригово­
рен к 16 годам каторги, умер в 1889 г. в Шлиссельбурге.
7 М. Пдохоцкий

97

сембург и Барскому, чтобы они написали и напечатали
ее за границей, а средства для издания ее мы решили
собрать на местах, ибо знали о стесненных материаль­
ных обстоятельствах Люксембург и Барского., Мы энер­
гично взялись за собирание средств по подписным ли­
стам и даже с этой целью устроили вещевую лотерею.
Если бы не массовые аресты в декабре того же года,
мы по всей вероятности сумели бы собрать сумму, нуж­
ную для издания этой брошюры, тем более, что и в Лит­
ве начали мобилизацию средств.
Связь между Варшавой и Литвой поддерживалась
при посредстве т. Гусарова, о котором я уже упоминал
выше.
Благодаря военной форме, которую он носил как
военный врач, он долгое время был совершенно свобо­
ден от всяких подозрений со стороны жандармов и
легко перевозил литературу, печати и т. п.
С бундовцами мы поддерживали связь еще со вре­
мени заключения в форте Алексея. Они нам помогали
в технических вопросах, как, например, покупка краски
для типографии, выделка печатей и т. п., а мы им в
проведении забастовок, устройстве совместных маевок
и т. д. С ЦК Бунда связь поддерживал Залевский, с вар­
шавским комитетом—я.

* ♦ *

Возвратившись из объезда товарищи Залевский и
Соколовский на ближайшем заседании главного прав­
ления и ЦК отчитались о состоянии нашей организации
в провинции. В Лодзи благодаря усиленной работе
т. Леоневского, его брата, т. Бадиор и Видрешаль ор­
ганизация наша развивалась довольно успешно, но
т. Лесневский в скором времени должен был уехать от­
туда по конспиративным и семейным причинам, и та­
ким образом организация осталась без руководства.
Условия, в которых приходилось работать т. Лесневскому, были очень тяжелые. Он с семьей жил в ма­
ленькой комнатке на чердаке, где помещалась и его са­
пожная мастерская. Мы говорили, что у т. Леснеівского
98

'Имеется «комната в кухне и форточка с верандой».
Зарабатывал он очень мало как вследствие низкой оп­
латы труда, так и благодаря постоянной необходимо,
сти отрываться для партийной работы.
В Ченстохове организация развивалась очень мед­
ленно из-за отсутствия руководства, но все же была ус­
тановлена связь с несколькими фабриками. В Домбров­
ском бассейне организация численно возросла, но не
проявляла почти никакой деятельности также вследствие
отсутствия руководства.
В Белостоке, где находился т. Нитенберг, число
членов организации значительно увеличилось благодаря
его работе, и помощи, какую ему оказывали тт. Пацке­
вич и Богданович. Особенно ценна была помощь т. Бог­
дановича, имевшего широкие знакомства среди местных
рабочих и пользовавшегося среди них большим уваже­
нием. В каком положении находилась наша организация
в Вильне, не могу вспомнить.
В конце мая мы получили извещение, что через гра­
ницу будет нам доставлен транспорт нелегальной лите­
ратуры. Было решено, что за этим транспортом должен
уехать я совместно с т. Пулшевской, фабричной работ­
ницей. Трудность состояла в установлении связи с конт­
рабандистом, который был очень недоверчив и боялся
новых людей. Когда мы к нему явились и сказали па­
роль, он отнесся к нам очень недоверчиво и не дал ни­
какого определенного ответа, но предложил у себя пе­
реночевать. Ночью он.ходил за границу, которая нахо­
дилась на расстоянии менее полукилометра, и, про­
верив пароль, утром выдал нам литературу. Всей лите­
ратуры было два пуда. Она была у него зарыта в земле
пачками по 10—15 фунтов. В пачках находилось более
ста экзепляров «Рабочего обозрения», несколько кни­
жек журнала «Заря» и более пуда «Искры», кажется,
второго и третьего номеров.
Всю эту литературу нам пришлось перенести в город,
расположенный в 4—5 километрах, на себе, привязав
ее бандажами на руках, ногах и всем теле. Мы ежед-

т

99

невио совершали по нескольку 'прогулок. Перенесение
всего транспорта продолжалось несколько дней. При­
несши все в город, мьі упаковали литературу в двойные днища трех больших чемоданов (на с г. Ченстохов производился осмотр багажа отъезжающих пасса­
жиров) и благополучно доставили в Варшаву.
Об этом транспорте и двух или трех последующих с
русскими товарищами договорился, должно быть, Залевский или наша заграничная группа. Из Варшавы рус­
ская литература была взята студентами, приехавшими
из Киева и Петербурга, которые оставил^ нам несколько
номеров «Искры» и один экземпляр «Зари». Мы очень
интересовались русской с.-д. литературой, но, как я уже
писал, мы ее недостаточно понимали, особенно прог­
раммные и политические статьи. В этой литературе нас
больше всего интересовали корреспонденции со всехконцов России, печатаемые в «Искре». В «Заре» нас за­
интересовал сатирический гимн Тупорылова, посвящен­
ный рабочемыслевцам, значение которого объяснил нам
Залевский.
Должен оговориться, что если мы слабо разбирались
в русской партийной литературе главным образом
вследствие недостаточного знания языка, то слабое по­
нимание нами теоретических статей нашего «Рабочего
обозрения» объяснялось не только нашей неразвито­
стью, как мы думали в то время, но в большей степени
оторванностью авторов этих статей от непосредствен­
ного общения с рабочими массами. Только в послед­
ствии я убедился, что даже среднему рабочему не пред­
ставляет особых трудностей понять любую статью или
книжку, но для этого необходимо существование двух
условий: первое, чтобы автор такой книги или сіатьи
вполне владел предметом или темой своего сочинения,
и второе, чтобы он хорошо знал тех, для кого пишет.
* * *
В течение лета 1901 года происходили частичные за­
бастовки у сапожников, пекарей и сыромятников, про100

водимые »их профорганизациями под общим руковод­
ством и при помощи СДПП и Л. Эти забастовки, как я
уже говорил, повторялись ежегодно (у пекарей и са­
пожников) с 1897—1898 гг.
В то время, когда почти во всех больших пекаонях
(количество их не превышало 10—12 во всей Варшаве)
рабочий день и зарплата находились на уровне, уста­
новленном общей забастовкой 1897 г., и количество
учеников, т.-е. бесплатной или по крайней мере деше­
вой рабочей силы, не превышало в общем 10—15% об­
щего количества рабочих, в малых пекарнях благода­
ря работе в одну смену рабочий день превышал 12 ча­
сов, зарплата была на 25—30% ниже и общие условия
трѵда гораздо хуже, а подчас не лучше, чем до общей
забастовки.
Мелкие предприниматели обслуживали преимущест­
венно рабочего и мелкомещанского потребителя. Имея
свои пекарни главным образом в рабочих кварталах,
они часто апеллировали к своим потребителям, когда их
рабочие требовали улучшения условий трѵда. Уступив
требованиям рабочих, они немедленно повышали цены
на хлеб и булки, что вызывало возмущение среди рабо­
чих-потребителей, возмущение, направлявшееся часто
не против владельцев, а против рабочих-пекарей за их
«чрезмерные требования». С этим приходилось считать­
ся, хотя мы боролись против этого. Мы боролись живьтм словом и при помощи воззвания к рабочим массам,
объясняя им суть дела и неосновательность их претен­
зий к рабочим пекарям.
Положение у сапожников было еще сложнее. У них
существовало около шести категорий мастерских с раз­
личными формами эксплуатации. У них действовали по­
средники, бравшие товар у купцов-экспортеров, частью
для выделки из этого товара обуви у себя и частью для
выдачи работы мастерам на дому. Это был самый худ­
ший вид эксплоататоров, которые съедали часть скуд­
ного заработка рабочих. Хуже всего приходилось са­
пожникам-одиночкам, ютящимся в углах. «Самостоя­
101

тельные» владельцы этих мастерских принимали рабо­
ту где и какую попало и обычно жили впроголодь.
Особенно ожесточенную борьбу приходилось вести
с предпринимателями-посредниками. А так как наша
организация никогда не страдала бундовской забот­
ливостью об интересах мелких предпринимателей, то
многие из них обанкротились вследствие продолжи­
тельных забастовок, бойкота и порчи товара, когда
они пытались вербовать штрейкбрехеров и выдавать
им работу тайком по пониженной цене.
Как я об этом упоминал выше, СДПП и Л не только
вообще руководила работой профессиональных органи­
заций, но и помогала им конкретно, действенно. Этому
способствовало то, что в руководстве партии были за
немногими исключениями те же лица, что и в руковод­
стве профорганизаций. Кроме почти оформленных
профорганизаций пекарей, сапожников, лакировщиков
и сыромятников, мы приступили к организации их и на
металлообрабатывающих заводах Рейгана и Вебер Де­
не. Мы организовывали несколько кружков Металли­
стов, которыми руководили металлисты же, члены
группы и впоследствии партии Масюк и Буляк.
Съез^ партии был назначен на 28 ноября. На съезд
должен был приехать т. Барский, чему мы очень ра­
довались, придавая особое значение более тесному кон­
такту с заграничной группой СДПП и Л. Неприятное
впечатление произвело на наш съезд известие, сообщен­
ное т. Залевским, что т. Барский не приедет. Никто из
нас не хотел допустить мысли, что заграничная группа
не желает с нами работать и нам помочь, но все же ни
на первом (после объединения с литовской c.-д.), ни на
втором съезде никто из заграничных товарищей не при­
сутствовал. Съезд состоял из следующих лиц, из Лодзи:
Лесневский Ян—сапожник, Видершаль Галина—доктор
естественных наук, Бадпр Ольга—учительница; из Вар­
шавы; Матушевский Викентий — портной, Цайлер Ми­
хаил—пекарь, Пионтковский Ян—металлист, Магржик
Фома—сапожник, Плохоцкий Мариан—пекарь и Залев102

ский Карл; из Литвы: Козловский * —юрист, Нитен-

берг—сапожник и Гусаров—военный врач. В качестве
гостей присутствовали: Коссовская Стефания, Берг­
ман— фармацевт, Ганцел Паулина — «Мать» и ее два
сына Петр и Станислав Нитенберги. Первое заседание
съезда происходило в квартире т. Вайлера, второе в по­
ле около Радимина, где в 1920 г. происходило извест­
ное сражение, и третье в квартире т. Винкляна.
Порядка дня съезда не помню, но вспоминаю, что во
время обсуждения нашей программы был затронут во­
прос о нацменьшинствах и что докладывавшая на эту
тему т. Бодиор была против бундовской «культурной
автономии» для евреев на том основании, что они не
проживают на определенной территории, а рассеяны.
Залевский доложил съезду о выполнении данного ему
белостокской конференцией поручения в отношении
связи с русской социал-демократией. Подробностей
этого отчета тоже не помню, но вспоминаю, что съезд
целиком подтвердил решения конференции по этому
вопросу. Мы, рабочие, т.-е. большинство съезда, стояли
за немедленное установление постоянной связи с рус­
ской социал-демократией. Хотя мы не были в состоя­
нии разобраться в то время в существовавших раз­
личных течениях в ее среде и не понимали програм­
мных статей в «Искре», мы все же пришли к этой уста­
новке исключительно благодаря нашему пролетарско­
му инстинкту **
.
А наши интеллигенты не помогали
нам'в этом вероятно по той же причине, т.-е. не были
в состоянии сами в них основательно разобраться.
* *
Весной 1901 г. (в апреле или мае) был арестован
т. Масюк, наш лучший пропагандист и агитатор, про­
* Член Общества старых большевиков. Умер в Москве
в 1927 г.
** Общеизвестен исторический факт, что в январе 1905 г.
весь польский пролетариат выступил за забастовку вопреки воле
вожаков из шовинистической ППС.

103

шедший недурную (для того -времени) школу немецких
с.-д. в Познани и Силезии. Потеря эта была очень чув­
ствительным ударом для нашей организации в Варшаве.
Мы его заменили нашими «новыми кадрами» в лице
молодого пекар-я Александра Блока *, Игнатия Ржоінідца ** (о котором я уже говорил выше). Темой их речей
и докладов были статьи из «Рабочего ободрения». Де­
лать конспекты речей и докладов научил нас т. Масюк.
В течение лета мы устроили около десятка маевок за
городом в лесах и на островах Вислы, на которых бы­
вало по 100—200 человек. На этих маевках всегда бы­
вали (музыка, закуска, водка, а часто и танцы. На них
бывали иногда и еврейские рабочие и их агитаторы,
которые говорили речи по-еврейски. Если принять во
внимание, что эти маевки происходили всегда в воскре­
сенье и праздничные дни, т. е. в дни рабочие для еврей­
ских рабочих, то их присутствие являлось несомненным
достижением. Эти маевки или вечеринки зимой органи­
зовывал варшавский комитет или одна из профоргани­
заций.
В каком состоянии находилась наша организация в
Варшаве в декабре 1901 года, накануне массовых аре­
стов? Мы имели следующие профорганизации: сапож­
ников около 500 чел., пекарей—300, сыромятников—60,
лакировщиков—40, профкружки жестянщиков, слесарей
и столяров, в общем в этих кружках было около 30—50
человек, и два кружка женщин-работниц текстильных
фабрик по 10—12 человек. Почти все члены профорга­
низации и профкрѵжков были одновременно более или
менее активными членами партии. Фабричных кружков
и фабричных ячеек формально не существовало, но чле­
* Впоследствии уехал за границу и стал известным скульп­
тором в Париже.
** Сосланный по нашему делу на б лет в Якутскую область,
принимал активное участие в известном «романовском восстании»
в Якутске в апреле 1904 г. и был приговорен к 12 годам каторги
Написал несколько революционных песен, из которых самой по­
пулярной стала «В сибирские тундры, в край далекий».

104

ны нашей партии, работавшие на фабриках, были между
собой в постоянном общении и таким образом факти­
чески составляли ячейки. Правда, эти ячейки были на
фабриках строго законспирированы (они стали работать
открыто только с 1905 г.) и об их существовании и со­
ставе знали только немногие, самые близкие рабочие
данной фабрики, но они все же проводили некоторую
агитационную работу, распространяли нашу литературу
и прокламации. Распространение происходило не путем
простой передачи из рук в руки, а посредством под­
брасывания, вкладывания в ящики, шкафы, карманы и
т. п. Только в некоторых больших пекарнях и сапож­
ных мастерских, где работали исключительно члены на­
шей организации или где они составляли большинство,
наша работа производилась явно.
Полагаю, что в самой Варшаве у нас было более 1000
организованных членов партии. Мы имели через них
связь со следующими заводами и фабриками: Лильон•Рау, Рон-Зелинский, Барман-Швед, Цукервар, Репган и
Вебер-Дене; в ремесленном производстве—в большин­
стве сыромятных и нескольких жестяночных и столяр­
ных мастерских. Постоянная связь между организацией
и фабриками И мастерскими поддерживалась при по­
средстве профсоюзных организаций и кружков.
Центрами местной организации было несколько ма­
стерских и пекарен, где работали исключительно или в
подавляющем большинстве члены нашей партии. Пар­
тийные штабквартиры находились у «Матери» (П. Генцель), Пионтковского и Нитенберга.
В провинции: в Лодзи местный комитет, 34 пропа­
гандистских кружка, в общем около 300—400 органи­
зованных членов партии. Местные комитеты в Вильне и
Белостоке, партийные группы в Ченстохове, Домбров­
ском бассейне и Гродно. В Вильне, Белостоке и Гродно
было в общем около 200 организованных членов пар­
тии. Таким образом в Варшаве и в городах Польши и
Литвы было около полуторы тысячи организованных
членов СДПП и Л, а ее влияние распространялось на го­
105

раздо большее количество рабочих, о чем свидетель­
ствует факт участия около 4 тысяч человек в майской
демонстрации.
.В каком состоянии в это время находилась органи­
зация ППС, я не знаю, но знаю, что она издавала и рас­
пространяла очень большое количество своей литера­
туры, которую наши члены брали и даже покупали у
пепеэсовцев, но мы очень редко сталкивались с их низо­
выми организациями.
Осенью мы решили нашу границу в Гербах передать
бундовцам с условием принятия наших обязательств
по отношению к РСДРП и перевозки наших транспор­
тов. В конце сентября или в начале октября Залевский
вернулся из поездки в Киев и Харьков. Оттуда он при­
вез некоторѵю сумму денег, и было решено приняться
за издание первого номера нашего органа «Рабочее
дело». Передовицу для этого номера мы кажется по­
лучили из-за границы.
Печатание происходило в квартире жены Нитенберга
в предместье Варшавы. Залевский поехал в Лодзь, Ченстохов и Домбровский бассейн, чтобы собрать коррес­
понденцию из этих городов, а я принялся за печатание,
в котором стал уже почти спецом, но работа моя всетаки подвигалась медленно из-за нехватки шрифта. Ра­
ботать по большей части приходилось ночью, так как
работе днем всегда что-либо мешало. В течение несколь­
ких недель я почти не выходил из квартиры, где была
типография, и мы оба с Залевским часто тут же на полу
спали, так как наши хозяева не могли нам предоставить
кроватей. Залевский к этому времени сильно устал. Ему
уже некуда было деваться, потому что за стѵценческими
квартирами, где он имел пристанище, была установлена
сильная слежка, у студентов производились обыски, и
шпики ходили и за ним. Он от них на время освобож­
дался только лишь когда приходил к нам за заставу,
куда шпики не рисковали итти, особенно вечером или
ночью. Стали шпики следить и за нашими штабкваргирами. Около дома, где помещалась квартира «Матери»,
106

шпики установили форменный пост. Когда нам это на­
доело, мы обратились к товарищам с одного механиче­
ского завода, и они ликвидировали этот «почетный ка­
раул»: притворившись пьяными, они избили шпика до
полусмерти. Но это нам мало помогло. Мы чувствовали,
что окружающая нас атмосфера сгущается с каждым
днем и что мы приближаемся все больше и больше к
арестам. Начались провалы. В последних числах ноября
была созвана варшавская партийная конференция, ко­
торую должен был проводить Залевский. Конференция
была целиком арестована, несмотря на принятые меры
предосторожности. Было арестовано 14 делегатов во
главе с Залевским.
Этот провал был для нашей организации сильным
ударом. Мы о нем сообщили Р. Люксембург и просили
прислать заместителя на место Заленского. Местные ин­
теллигенты, которые оказывали нам некоторую помощь,
разъехались. С нами остались Соколовский, проживав­
ший в Пулавах, Коссовская и русские студенты.
Положение организации было очень тяжелое, но, не­
смотря на сильную усталость большинства из нас, мы ре­
шили ни на минуту не покидать работы. Мною уже на­
биралась четвертая страница нашей газеты, и я всеми
силами стремился скорее закончить хоть первый номер.
15 декабря мы созвали совместное заседание глав­
ного правления и ЦК для обсуждения разных вопро­
сов. Войдя во двор, где должно было происходить за­
седание, я заметил полицию, но в виду того, что это
было в 12 часов дня, т.-е. во время когда нашествия
полиции были очень редки, не придал этому факту осо­
бого значения, может быть еще и потому, что я уже
несколько дней не спал и находился в состоянии своего
рода оцепенения. Только когда я вошел в квартиру и
наткнулся на жандармов и нескольких шпиков «в се­
ром», я мгновенно овладел собой и отдал себе ясный
отчет в происшедшем.
Товарищи и хозяйка квартиры «Мать» «ругали»
меня глазами, что я влопался как идиот, но было уже
107

поздно. За столом восседал «сам» полковник Ковалев-,
ский, начальник варшавской охранки, и сладко-любезно
спрашивал мою фамилию и место жительства. Я удов­
летворил его любопытство и назвал первую подвернув­
шуюся фамилию и адрес, и через несколько минут осо­
бы в «сером» были посланы произвести обыск в моей
несуществующей квартире. Когда при личном обыске из
моего кармана жандармы извлекли корректуру почти за­
конченной печатанием газеты, у жандармского полков­
ника от радости засверкали глаза, и он стал еще более
любезен и вежлив. Через некоторое время явились об­
ратно шпики, посланные для обыска в «моей» квартире,
и шопотом сообщили полковнику о результате. Обыск
в однокомнатной квартире продолжался до 12 часов но­
чи, после чего нас начали разводить по тюрьмам:
«Мать», одного из ее трех сыновей и меня посадили в
десятый павильон Варшавской крепости, остальных—на
Павиан.
Мы получили продолжительный отдых и постоянные
квартиры.
Только через несколько месяцев я узнал, что наша
типография уцелела и продолжает работать.

108

ССЫЛКА

Для рабочих масс десятый павильон был окружен
легендарной таинственностью, однако вд тех, кто в нем
сидел, он не производил особого впечатления. Особого
впечатления он не произвел и на меня. Меня поместили
в большую, светлую и чистую камеру с кроватью, чис­
той постелью, столом, табуреткой и кувшином с водой.
Три раза в день меня прилично кормили, чего я не знал
на свободе по целым месяцам за двухлетний период не­
легальной работы. Товарищи, которые месяцами и года­
ми работали впроголодь в нелегальных условиях, не
зная заранее, где и как они будут ночевать, наверно пой­
мут, что тюрьма не произвела на меня удручающего впе­
чатления, а наоборот, явилась местом отдыха, который
мне по праву полагался. Я чувствовал себя хорошо. У
меня была собственная комната, правда, она закрыва­
лась чересчур плотно, йо нельзя же требовать слишком
многого!
На первых порах я много спал и съедал все, что мне
приносили. Однако я спал как обычно спят булочники,
т. е. очень чутко. Я был настороже, ибо помнил рассказ
о том, что жандармы подслушивают ночью, не говорит
ли заключенный во сне, и даже иногда, перебивая сон,
ведут на допрос. Подслушивали ли они меня—не знаю.
Думаю, что нет. Во всяком случае на допрос ночью меня
не водили ни разу. На следующий день я потребовал
книг. Мне принесли Бальзака «Женщина тридцати лет».
Я помню это прекрасно, ибо я впервые читал этого ав­
тора. Я прочел книгу с удовольствием, хотя и не все по­
109

нял и не особенно заинтересовался героиней, ее пережи­
ваниями и страданиями. Затем мне принесли произве­
дения В. Ржевуского—книги, отдающие поповщиной, и
наиоолее глупые из всех, какие я когда-либо встречал
в польской литературе. Я вынужден был читать все, что
давали, так как выбирать книги по каталогу не разре­
шалось. Спустя примерно месяц после моего заклю­
чения, у меня выпало несколько зубов во время еды, на
следующий день повторилось то же самое. Это меня
слегка обеспокоило, и я потребовал врача. Последний,
посмотрев меня, сказал жандарму (очевидно, со мной
ему нельзя было разговаривать), что это цынга. Врач
прописал мне порошки и распорядился, чтобы мне да­
вали лимоны, которых я стал съедать по нескольку
штук в день. Если это была действительно цынга, то
она была следствием не плохих тюремных условий, а
условий, в которых я жил на свободе. Спустя некоторое
время зубы перестали качаться и выпадать, но началось
что-то с ухом. Я оглох на одно ухо, и что всего хуже,
в нем раздавался беспрестанный шум и звон. Несмотря
на двукратный консилиум врачей, ничего мне не помог­
ло. Это осталось у мен? на всю жизнь. Пока я не привык
к этому шуму, мне было весьма не по себе, особенно в
тишине, царившей в десятом павильоне. Если бы мне
рассказали про такой случай, я предположил бы, что
это результат побоев. Меня, однако, не били, и эта
болезнь также была вызвана, повидимоему, условиями
жизни на свободе, а не в тюрьме. Лишь спустя несколь­
ко месяцев я пришел в полное физическое и нравствен­
ное равновесие. Я старался не думать о том, что я оста­
вил: не думать о работе, о товарищах, о том, не прова­
лилась ли типография, и кто остался для работы на
свободе. Я заставил себя думать не о том, что было,
ибо тут я не мог ничего изменить, но о том, что делать
сейчас и как поступать в дальнейшем, как использовать
сравнительно благоприятные условия, в которых я очу­
тился, для самообразования.
110

Спустя некоторое время я получил первую «переда­
чу»—немного белья и две книжки: первый том «Капита­
ла» Маркса и «Очерк первобытной культуры» Зибера—
обе на русском языке. Полагаю, что это был подарок
от Стефании Косовской или от студента Задохлина. Ото
был чересчур тяжелый груз для моих слабых сил. Но
тот факт, что товарищи-интеллигенты нашли возмож­
ность прислать мне «Капитал», доставил большое удо­
вольствие. Я решил читать эти книги медленно и внима­
тельно, не так, как читают беллетристику, и не более чем
в течение двух утренних часов. Остальное время я зачи­
тывался избранными произведениями европейской лите­
ратуры в издании Варшавской библиотеки. Это были
переводы Шекспира, Шиллера, Вольтера и т. п.
После четырехмесячного заключения меня вызвали,
наконец, на первый (и последний) допрос. Он происхо­
дил довольно торжественно в присутствии двух проку­
роров и двух жандармов. Первый вопрос, заданный мне
жандармским полковником Куниским, был как меня зо­
вут. Я назвал свою настоящую фамилию, так как скры­
вать ее дольше не было никакой надобности. Затем
обычный вопрос, признаю ли я, что являюсь активным
членом организации, называемой себя социал-демокра­
тией царства Польского и Литвы. Я ответил отрицатель­
но. Как я объясняю происхождение найденных при мне
при личном обыске предметов (несколько типографских
знаков и корректуры)? Я их где-то нашел. Я знал уже
тогда, что объяснение это было не особенно удачным,
но в оправдание и свое и товарищей по процессу могу
сказать, что тактика полного отказа от всяких показа
ний была нам еще не знакома—мы узнали о ней только
по дороге в Сибирь. На вопрос, знаю ли я Залевского, >»
ответил, что знаю
,
*
так как работал у него в булоч­
ной. Меня спрашивали также, почему я прописался по
паспорту Голомбевского. Я ответил, что у меня не бы­
ло другого выхода, так как по распоряжению властей,
* Такую фамилию носил один владелец булочной, где я вре­
менно работал.

111

мне нельзя было проживать в Варшаве. На этом допрос
был окончен. Впрочем, он продолжался не больше по­
лучаса. Как и когда допрашивали моих товарищей, я
не мог узнать, хотя уже- после двухнедельного заклю­
чения я довольно хорошо «телеграфировал» через сте­
ну. Если бы кто-нибудь из них сидел рядом со мной или
надо мной, мы бы установили связь друг с другом. Мои­
ми соседями были люди, которые не знали алфавита.
В первые месяцы заключения моим соседом был ка­
кой-то военный, затем латыш, которого арестовали с
транспортом сочинений Толстого, изданных в Лондоне.
Одно время моей соседкой была Мария Роговская из
ППС. С нею наши разговоры сводились к «здравствуй­
те, как поживаете, что читаете» и т. п.
После допроса я не думал больше о процессе и о
возможном наказании и мне было безразлично, какой
мне вынесут приговор. Я знал, что в худшем случае бу­
ду сослан в Сибирь, где встречу товарищей и смогу
учиться. Прежде всего я старался учиться. Это звучит
гордо и внушительно, но в действительности это было
значительно скромнее. Это было лишь внимательное
и добросовестное чтение. Я принялся за Маркса. Зибер не особенно помог мне понять «Капитал». Я не ис­
пытывал даже робости, о которой мне говорили това­
рищи интеллигенты, читавшие кое-что по политиче­
ской экономии еще до «Капитала». В этом отношении
я находился в состоянии полной «девственности», я не
имел малейшего понятия о политической экономии и не
знал даже ее терминологии. У меня были кроме того
некоторые затруднения с русским языком. О значении
некоторых слов и определений я мог лишь догады­
ваться, так как спросить было некого. После очень
медленного и тщательного чтения первых глав, я при­
шел к выводу, что решительно ничего не понимаю. Но
однако я продолжал чтение. Немного я стал разбирать­
ся только после прочтения дальнейших глав, где речь
идет о покупке и продаже рабочей силы, так как эти
вопросы я знал из практики. Я вспомнил, как подсчиты­
112

вал свою прибыль мой хозяин-мастер, какие подсчеты
я вел перед первой забастовкой булочников в 1897 го­
ду, и легко понял, что прибылью является неоплачен
ная стоимость нашего труда. Я не в состоянии описать,
как сильно меня обрадовало это простое открытие, что
я, наконец, могу что-нибудь понять. Не меньшую ра­
дость доставил мне приводимый Марксом отчет комис­
сии, исследовавшей условия труда в лондонских булоч­
ных. Сотни раз повторял я с радостью приводимую
Марксом латинскую пословицу: «В этой сказке речь
идет о тебе, лишь твое имя заменено другим». Это на­
полнило меня таким ликованием, что я стал напевать,
впрочем так, как пели русские либералы, «Марсельезу»,
т.-е. чтобы никто не услышал.
Я радовался, как ребенок, что в недоступной мне
вначале книжке оказалось много такого, что я знал и
понимал. Я знал, что это была лишь капля в сравнении
с тем, что надо было еще понять и переварить в соб­
ственном мозгу. Иногда мне недоставало кого-нибудь,
с кем бы я мог поделиться радостью и думами. Но это
были лишь мгновения. Вообще я не сожалел, что я один
и остаюсь один,— не приходилось терять времени на
бесплодные разговоры. В полной тишине я мог проду­
мать и переварить то множество сведений, которые я
черпал из прочитанных книжек. Иногда я шагал в ка­
мере, словно лунатик или пьяный, не отдавая себе от­
чета в том, где я нахожусь. В это время я получил
Шекспира и латинских поэто®. Особенно нравился мне
Лукреций, и я даже заучил некоторые из его стихотво­
рений наизусть. Читая Шекспира, я удивлялся, что та­
кой мудрец занимается столь ничтожными вопросами,
как любовь и самоубийство итальянских дворян или
мошенничества королей. В трагедии «Ромео и Джульет­
та» мне нравился только монах, выращивающий цветы,
Гамлет же не понравился мне совершенно-. Я не был
тогда еще в состоянии понять, что все эти Гамлеты и
Капулетти и их страдания нужны были Шекспиру лишь
в качестве средств для изложения его глубоких мыслей.
8 М. П охоцкий

113

По-нял я это только некоторое время спустя. Я читал
отрывки из произведения Фирдуси и др. и чем больше
читал эти чудесные, прекрасные вещи, тем больше ис­
пытывал я бешенство, что рабочим они почти недссту.ь
ны. Я, правда, знал нескольких рабочих, читавших и
знавших очень много произведений, о которых я не
имел даже понятия, но результатом этого «чтения»
была не революционная активность, а несварение моз­
га, какие-то ребяческие искания боженьки, правды и ни­
кому ненужное стихоплетство. Это был полный отрыв
от жизни. Вместо борьбы они предлагали припарки
на больные места. Я тоже боялся «объесться» и полу­
чить «несварение». Я боялся, что не успею переварить
того, что читаю. Но у меня быію то преимущество, что
я, как и большинство тогдашних рабочих-партийцев, хо­
тя медленно и с большим трудом, но вполне самостоя­
тельно усваивал прочитанное. Я чувствовал твердую
почву под ногами. Я знал, куда иду, и нуждался лишь
в общем обосновании и стремился найти его в книгах,
которые читал.
Время проходило быстро, хотя я не имел понятия,
сколько придется сидеть. Жандармы словно забыли обо
мне. Они оставили меня в покое,'не вызывая на допрос
до сентября 1903 года. Пока я чувствовал себя хорошо,
читая и поглощая книги. Основную массу прочитанных
книг составляла беллетристика. Что она мне давала?
Прежде всего знание польского языка, затем понятие об
идеологии польского мещанства, буржуазии, загнива­
ющего дворянства, а также общее понятие о европей­
ской литературе, о так называемых классиках. Это бы­
ло довольно много. Основным чтением, однако, был
«Капитал». Я его читал медленно и, чтобы лучше его по­
нимать и закрепить в памяти, переводил его целыми
страницами на польский язык. Как мне помнится, эго
чтение продолжалось месяцами.
Ученье Маркер мне давалось с трудом, прежде все­
го потому, что я начал его изучать без всякой подго­
товки. Я полагаю, одаако, что принципиальные основы
114

этого учения я переварил и понял уже тогда. Во-пер.
вых, я понял, что значит «бытие определяет сознание
человека», так как мое классовое самосознание, как и
классовое сознание сотен и тысяч рабочих, возникло в
условиях нечеловечески тяжелого труда, под ударами
розг и дубинок, чего не в состоянии были понять даже
неглупые товарищи-интеллигенты, которые примкну­
ли к движению извне. Я понял далее, что обществен­
ные формации не являются продуктом какой-нибудь
доброй или злой води богов или людей, а лишь исклю­
чительно результатом развития производительных сил
эпохи и классовой борьбы. Я понял также, что пови­
вальной бабкой, которая облегчит роды нового строя,
будет рабочий класс. И хотя у Маркса я слабо понимал
механику буржуазного строя, все же мне казалось, что
именно Маркс открыл «причину причин» здесь на зем­
ле, причину, над которой так долго и так бесплодно
мучились ученые кретины, в бессилии взывавшие к небу.
В книгах тюремной библиотеки между букв еле за­
метными точками были записаны фамилии заключен­
ных десятого павильона, читавшие их. Мне помнится
повторявшиеся имена: Иосиф и Мария Пилсудские,
редактора «Роботника», арестованные в Лодзи, дата и
номер камеры; Антони Росул, арестованный на ули­
це Каликста в Варшаве вместе с Феликсом Дзержин­
ским, Бурхард, Хаим Закон, Мария Роговская и мно­
жество других фамилий. Я не нашел фамилий това­
рищей, связанных с нашим процессом, вероятно, пото­
му, что мне не давали книг, которые они читали. Спу­
стя более полугода Ядвига Пулшевская, работница
Дрезденской мануфактуры, получила разрешение на
свидание со мной под видо'м двоюродной сестры. Не­
много удалось,нам поговорить друг с другом, так как
свидание происходило через двойную проволочную сет­
ку, при чем рядом с т. Пулшевской стоял'жандарм, а
позади меня у окошка в стене подслушивал наш разго­
вор жандармский офицер. Но все же она сумела сооб­
щить мне, что типография уцелела и работает. Такие
8’

115

свидания происходили один раз в месяц, а то и в два
месяца, так как т. Пулшевская не могла чаще уходить
с работы. Через нее я получал также по нескольку руб­
лей на папиросы, тетради, карандаши. В еде я не испы­
тывал недостатка, и не было никакой необходимости ее
прикупать.
Так продолжалось до весны 1903 года, когда
т. Пулшевская заболела и я был лишен всякой помощи
извне. Главным образом дело шло о куреве, к которому
я уже сильно пристрастился и без которого я обходил­
ся с большим трудом. Последние десятки копеек, хра­
нившиеся в канцелярии, были конфискованы начальни­
ком за книгу, которую я якобы растрепал. Это была не­
большая брошюра А. Свантоховского под заглавием
«Размышления пессимиста». Он написал ее вероятно в
молодости, когда был еще только кандидатом в него­
дяи. Брошюра об общественных взаимоотношениях и
различных идеях, над которыми автор ядовито смеял­
ся, была написана, как мне тогда казалось, с большим
талантом и в достаточно радикальном духе. Начальник
потребовал, чтобы я уплатил за эту книгу, как повреж­
денную, рубль, а так как уплатить было нечем, то я был
лишен не только табаку, но и книжек из библиотеки в
течение трех месяцев. Это было, повидимому, особое
жандармское издевательство. Я решил не реагировать,
чтобы не подать виду, что оно меня' действительно за­
дело. Отсутствие книг было для меня очень неприятно,
но отсутствие табака я переносил тяжелее. Я лишился
сна и более 10 дней почти совсем не спал. Я потребо­
вал брому и принимал его такими большими дозами,
что у меня ослабела память, а бром перестал действо­
вать. Дальнейшим следствием были галлюцинации. Мне
казалось, что кто-то находился .в камере, и я громко с
ним разговаривал, между тем я твердо сознавал, что я
один. Тогда я сообразил, что со мной плохо и что нуж­
но искать выхода. Пользуясь табуреткой, я стал зани­
маться гимнастикой, кроме того по нескольку раз в
день обтирался холодной водой. Дело кончилось нас­
116

морком, ио ко мне вернулся сон и понемногу восстано­
вилось равновесие. Я потребовал черного хлеба вместо
белого и сосал его поджаренную корку по целым дням,
что давало мне иллюзию папиросного дыма. В это вре­
мя я перевел на польский язык 6 толстых тетрадей из
«Капитала». Я переводил главы, которые понимал, или
мне казалось, что понимаю. Так, например, главу о ку­
пле и продаже рабочей силы, о первоначальном накоп­
лении.
Особенно внимательно я переводил и старался по­
нять и запомнить те места, в которых Маркс делает вы­
воды. Однако в течение целых недель и месяцев изу­
чать, если можно так выразиться, по 14 и 16 часов в
день «Капитал» было слишком трудно. Вообще эти два
месяца были в достаточной мере тяжелы!
На четвертый месяц книжного и табачного голода
как-то случилось, что меня перевели в большую камеру
номер 10, объявив при этом, что у меня будет товарищ
по камере, так как следствие по моему делу уже закон­
чено. Известие о том, что следствие закончено, меня об­
радовало, хотя у меня не было ни малейшего сомнения,
что на свободу меня не выпустят. Я был доволен, что у
меня по крайней мере будет возможность с кем-нибудь
поговорить, а главное—я смогу курить. Моим товари­
щем по камере или вернее сожителем оказался сапож­
ный хозяйчик Янковский, у которого работал в качестве
подмастерья Чарнецкий * (Станислав Блажей, по кличке
Бялый), один из организаторов «Пролетариата» **
.
* В 1906 году Чарнецкий был сослан в Архангельскую гу­
бернию. Когда он оттуда вернулся, я не знаю. После моего воз­
вращения из Сибири в последних числах 1905 года, я узнал, что
Бялый уже сидит и что ему грозит смертная казнь за убийство
русификатора, школьного инспектора, во время кампании бой­
кота русских школ. Он был освобожден из тюрьмы в числе де­
сяти в мае 1906 г. Я встретился с ним в Закопане в июле того же
года. Затем он уехал в Испанию, где погиб на баррикадах в Бар­
селоне в 1909 году.
** Главным организатором этой маленькой и недолго просу­
ществовавшей рабочей партии был Кульчицкий.

117

Янковского арестовали, потому что у него в мастерской
работал Бялый и там был центр их организации. Его
обвинили в активном участии в этой работе и в -работе
политического Красного креста. Организатором Крас­
ного креста и, пожалуй, единственным его руководите­
лем был Бялый, а казначеем Винклян. Яцковский рево­
люционером не был и в политических вопросах совер­
шенно не разбирался, но помогал по мере возможно­
сти Чарнецкому, как говорил, из личной дружбы и ува­
жения к нему.
Прежде всего я попросил у мастера табаку и прямо
опьянел от первой выкуренной папиросы. Положение
мое сразу улучшилось, так как мастер купил мне табаку
(он немного ворчал, когда я называл его мастером, го­
воря: «ведь я товарищ»). Кроме того я мог опять поль­
зоваться библиотекой. Учиться и писать я, однако, не
мог, так как мастер был очень болтлив и не оставлял ме­
ня в покое ни минуты. Он просидел уже несколько ме­
сяцев в одиночке и жаждал бесед, по которым, впрочем,
истосковался и я, но, не зная его, я не мог с ним гово­
рить о вопросах, которые меня интересовали.
Несколько недель спустя Янковского освободили, но
уже на следующий день ко мне поместили его подма­
стерья, т.-е. Чарнецкого. С ним я чувствовал себя вели­
колепно, ибо я его знал и мо'г ему как революционеру
вполне довериться. Чарнецкий был интеллигентным ра­
бочим, он много учился в разных кружках просвещен­
цев, много читал и, как рабочий, обладал очень большими знаниями. Он был очень активным членом професси­
ональной организации сапожников,
организатором
Красного креста и совместно с Кульчицким организо­
вал 3-й «Пролетариат» (что было, однако, самой незна­
чительной его заслугой). Очень энергичный и преданный
рабочему делу, его большой недостаток состоял ів том,
что он не переваривал того, чему учился. Это проявля­
лось в особом пристрастии к философии, поэзии и риф­
моплетству на философские темы: о борьбе доброго и
злого начал, о страданиях человечества (а не рабочего
118

класса), о борьбе, требующей жертв, и о самопожерт­
вовании личности и т. п. Он утверждал, что полностью
согласен с «Эрфуртской программой», но Маркса считал
односторонним, хотя не читал ничего из его сочинений,
кроме «Коммунистического манифеста». Я полагаю, что
этот сумбур в его голове создали различные интелли­
генты, у которых он заимствовал знания. Это относится
главным образом к просвещенцам, рассматривавшим
общественные вопросы вообще, а в особенности рабо­
чий вопрос, с точки зрения мелкобуржуазного сантиментализма. Я должен признать, что Чарнецкий, хотя и
был интеллигентским воспитанником, но не в малейшей
степени не принадлежал к столь распространенной сре­
ди ППС того времени категории «прирученных» рабо­
чих. Чарнецкий был более или менее самостоятелен в
своих суждениях и относился критически к своим учи­
телям. Когда я во время одной из продолжительных бе­
сед-дискуссий припер его несколько к стене, указав ему,
между прочим, что мнение об односторонности Маркса
он позаимствовал у польских «критиков» Маркса («Фи­
лософское обозрение»), у мелких букашек, которые не
в состоянии понять Маркса, а будучи лишены возмож­
ности получить должность чиновников в полицейских
участках, вынуждены потеть над изучением философии,
он согласился со мной и сознался, что давно уже наме­
ревался перейти к нам, т.-е. к c.-д., но что он не может
примириться с тем, что мы не признаем террора, кото­
рый он считает необходимым средством борьбы. И, дей­
ствительно, хотя от просвещенцев и Танокого кратчай­
ший путь вел к ППС, он к ней не примкнул, говоря, что
любит Польшу, но не хочет польского жандарма. Он
принадлежал к весьма малочисленной категории ра­
бочих революционеров-романтиков. Некоторое время
мы сидели вместе, а в мае—июне «ас перевели одновре­
менно в тюрьму Павиак.
После полуторагодовой разлуки я встретился здесь
со всеми товарищами из нашего процесса, за исключе­
нием Трусевича, оставленного в десятом павильоне, и
119

покойного Михаила Цейлера. Петр Нитенберг и Ян Лесневский были уже на свободе.
Переход от аристократической, панской тюрьмы, ка­
кой был десятый павильон, в демократический, проле­
тарский Павиак был достаточно неприятен. Малень­
кие каморки, мрачные коридоры, «параши» в камерах,
плохое и недостаточное питание — все это явля­
лось резким контрастом с десятым павильоном. Меня
посадили в одну камеру с Ржондцой, хотя я предпочи­
тал сидеть с Карлом Нйтенбергом, ближайшим моим
другом. Что собой представлял Ржондца, об этом я рас­
сказывал в первой части моих воспоминаний. Я хочу
только прибавить, что он вышел из той немногочислен­
ной среды полуинтеллигентов пролетарского происхож­
дения, отцы которых шли на крайние жертвы, чтобы дать
детям образование, и которые редко принимали участие
в рабочем движении. В результате такое просвещенное
рабочее дитя было чуждо, подчас даже решительно
враждебно рабочему классу. С Ржондцем этого не слу­
чилось. Отец Ржондцы был сапожником, а затем рас­
сыльным. Ржондца не отрекся от родителей, любил и
уважал их. В партию он вступил вместе с сыромятника­
ми, которых сам организовал. В то же время он был не­
уравновешенным человеком—человеком настроений и
поэтом. После окончания технико-ремесленной школы
он пошел работать на фабрику в качестве техника, но
недолго там околачивался, как он сам говорил. Его
влекло театральное искусство. Он поступил в извест­
ный тогда театр Воловского и спустя некоторое время
выступал в первых ролях в балаганно-патриотической
драме «Пан Володыевский».
Это его не удовлетворяло. Он мечтал о роли Гамле­
та. Разочаровавшись, он бросил сцену и вернулся об­
ратно на фабрику. Установив связь с сыромятниками,
он примкнул к нам вместе с ними. Ржондца был несом­
ненно очень способным парнем, но его выбили из ко­
леи русская школа, польская поэзия и «искусство». В
тюрьме он сочинял очень много стихов (называя их
120

произведениями). Сочинение стихов давалось ему с
чрезвычайной легкостью. Он изучал также француз­
ский язык, чертил модели аэропланов *. С француз­
ским языком и черчением шло кое-как, но ему опреде­
ленно не везло в поэзии и в любви. Глядя в окно, он
влюбился в дочь помощника начальника тюрьмы. Мне
пришлось слушать не только произведения, которых я
не понимал, но и любовные жалобы. Ему. был необхо­
дим слушатель, а так как я находился на расстоянии
2—3 шагов от него, то мне пришлось его выслушивать,
хотел я того или нет. Когда я принимался иногда слегка
порицать какое-нибудь стихотворение Ржондцы (не мог
же я все хвалить, хотя бы из чувства деликатности), он
давал мне понять, что я толстокожий идиот и циник и
не разбираюсь в тонких чувствах. И он был прав.

Таким образом время проходило у нас довольно
весело, хотя совершенно бесплодно для меня, так как я
не мог учиться. С другими товарищами мы встречались
на общих прогулках и в отвратительной тюремной
уборной. Мы могли также переходить иногда из каме­
ры в камеру. Чарнецкий организовал переплетную ма­
стерскую, и мы переплетали довольно объемистую уже
в то время павиакскую библиотеку. Так как летом в
камере было чрезвычайно душно, мы придумали «бал­
кон». Прикрепив полотенцем табуретку к решетке, мы
садились на нее. Г олова приходилась на уровне окошка
и можно было дышать свежим воздухом. Администра­
ция знала об этих «балконах», но делала вид, что их не
замечает. Это были времена либерализма. Только когда
Ржондца спровоцировал начальника (его звали Ганецкий и он был не плохой человек), крикнув ему через
окно «здравствуйте», нас обоих вызвали в канцелярию
* В апреле 1904 г. он принимал активное участие в так назы­
ваемом романовском восстании, за что был приговорен к 12 го^ам
каторги. Освобожденный от каторги в 1905 г., он веряѵлся в Вар­
шаву и принимал участие в партийной работе до 1908 г. Затем
он ѵехал в Папиж. чтобы реализовать свою мечту об усовершен­
ствовании аэропланов. Там.нашел смерть во время взрыва мотора.

121

и даліи по 5 дней карцера. Нас, однако, туда не посади­
ли, опасаясь бучи, которую мы несомненно подняли
бы. Не подлежит сомнению, что тюремная администра­
ция не только считалась с нами, как с имеющими вес
политическими заключенными (нас было 12 человек),
связанными тесным единством, но она боялась также
нашего влияния на уголовных арестантов. Нашим бе­
зусловным сторонником был «король» воров, некий Красинский, сидевший в нашем отделении. Он был приго­
ворен за убийство двух полицейских к 15 годам катор­
ги и считал себя также политиком.

Случилось так, что осенью привели в Павиак не­
сколько десятков студентов, арестованных за какое-то
выступление на национальной почве. Их разместили в
просторных госпитальных камерах с большими окнами
и вообще предоставили всевозможные привилегии, ка­
кими мы не пользовались. Эти студенты возмѵщали нас
своей самоуверенностью, и поэтому мы старались над
ними подтрунивать. Один из нас спрашивал через окно
во время прогулки: «А за что вы, господа, сидите?» А
другой отвечал: «Как, ты не знаешь: они курили папиро­
сы в присутствии профессоров, показывали шиш пор­
трету Николая и не хотели целовать ручку у околоточ­
ного надзирателя». В нашем отделении сидел некий Заинчковский, врач, национал-демократ или же пепеэсовец. Он, видя, что наша группа (политических заклю­
ченных) живет в достаточной степени скудно, предло­
жил через стражника покупать для нас на свои деньги
некоторое количество топленого сала, хлеба и табака.
Мы через того же стражника послали его к чорту. Во
время прогулок мы встречали пожилого заключенного.
Он был довольно тщательно изолирован, и было очень
трудно завязать с ним сношения, он же со своей сторо­
ны, как мне казалось, не искал сближения. От стражни­
ков мы узнали, что это политический заключенный ЛитЕиненно, сидит он уже четвертый год, и не хочет ска­
зать своей настоящей фамилии.
122

Хотя тала группа >в общем чувствовала себя физи­
чески неплохо, нам, однако, надоело почти двухгодич­
ное заключение. Договорившись, мы решили объявить
голодовку, требуя, чтобы нам сказали, что намерены с
нами предпринять. Это было в конце сентября. Утром
нам принесли завтрак, но мы тут же выставили его об­
ратно в коридор вместе с остатками еды, находившей­
ся в камерах, и потребовали прокурора. Прокурор в
скором времени явился. Для переговоров избрали
Ржондцу и меня, как наиболее сносно владевших рус­
ским языком. От имени голодающих мы заявили про­
курору, что не прекратим голодовки до тех пор, пока
не получим требуемого ответа. Прокурор увиливал или
же не мог дать определенного ответа, и мы продолжа­
ли голодовку. Одмйко уже на третий день с самого ут­
ра приехала целая куча разных «шишек», среди кото­
рых находился сенатор Подгородников и чиновник осо­
бых поручений при генерал-губернаторе. Когда они во­
шли, мы стояли с покрытой голевой. После того, как
Подгородниксів и его свита сняли шапки, и мы сняли
их. Затем наступили обычные разговоры о том, что ре­
шение по нашему делу зависит не от них, а от департа­
мента полиции в Петербурге и т. п. Мы ответили, что
будем голодать и просим этот наш ответ передать вла­
стям. В конце-концов Подгородников дал слово, что в
течение месяца мы узнаем решение по нашему делу.
После обсуждения положения мы решили прекратить
голодовку.
і
Некоторое время спустя меня вторично вызвали на
допрос, и мне было предъявлено обвинение в том, что я
вел партийную работу в Лодзи. Жандарм по фамилии
Фуллон дал мне прочитать показания, подписанные кемто. В этих показаниях указывалось, что лицо, давшее
их, встречалось со мной на собраниях, при чем была
указана только кличка, а не фамилия. Я категорически
отрицал, что был когда-либо в Лодзи. Вообще я смо­
трел на это дело, как на пустяковину, так как оно не
могло повлиять на мою судьбу.
123

Подгородников сдержал, кажется, слово, и спустя
некоторое время после голодовки нам сообщили реше­
ние департамента полиции, что мы будем отправлены
до приговора в Восточную Сибирь. Велико было наше
ликование. Мы радовались словно дети. Мы распевали
«Сибирь—чудесный край, настоящий земной рай» *.
Наши сборы в дорогу были недолги, так как у нас почти
не было вещей. Все мы. получили арестантские шинели
и так называемые коты. Мы долж<ны были выехать 18
или 19 ноября, а приговор вступил в действие, о чем
мы узнали впоследствии, 10 октября 1903 года. Послед­
нее свидание с товарищами и с семьями происходило в
канцелярии одновременно для всех. Меня посетили обе
сестры Пулшевские и Викентий Матѵшевский. На этом
свидании я встретил впервые т. Макса Уншлихта ***
,
старшего брата Иосифа Уншлихта.
Нас вывезли поздно вечером в тюремных каретах
под -усиленным конвоем казаков. Как только кареты
выехали со двора Павиака. мы стали петь во весь го­
лос «Варшавянку» и «В сибирские тундры, в далекий
край» (песня эта была сочинена Ржондцей по случаю на­
шего отъезда). Хотя мы пели очень громко, во весь го­
лос, но мы слышали, как казаки разгоняли людей, со­
бравшихся в довольно большом количестве, несмотря
на позднее время. Мы убедились в этом на вокзале.
Здесь охрана была еще более ѵсилена. От карет вплоть
до вагона солдаты были выстроены в два ряда с шаш­
ками наголо. Мы прошли мимо выстроенных солдат не
как преступники, а как триумфаторы—никто из нас
не шел с опущенной головой. Ссылка никого из нас не
огорчала, и всем очень льстило, что царжая власть до
такой степени нас боится. В этой первой партии (всех
партий было кажется -три) было всего лишь 10 или 12
человек.
♦Переделка песенки «Америка—чудесный край».
** Тов. М. Уншлихт начал работать в СДП и Л сейчас же
после нашего ареста. Сколько времени он проси "ел. не помню.
Во второй раз мы встретились с ним в Красноярске.

124

На следующий день мы приехали в Смоленск, где в
старом замке находилась пересыльная тюрьма, неверо­
ятно грязная, кишевшая вшами и клопами. В Смолен­
ске мы прорыли двое суток и перезнакомились с мест­
ными заключенными, которых было несколько человек,
как мне помнится, все эсеры. Здесь мы наткнулись на
любопытный русский обычай. В нашу камеру впустили
довольно тучного «дядю» с огромной веерообразной
бородой (как я убедился впоследствии тип русского
купца), который тут же стал отбивать земные поклоны
и креститься. Сначала мы думали, что это поп и соби­
рались отправить его ко всем чертям, но когда он заго­
ворил, мы сообразили, что это не то. Он говорил при­
мерно следующее: «Братцы во Христе, сжальтесь надо
мною, рабом божьим, покойная жена которого, раба
божья, предстала перед престолом всевышнего. Не от­
кажите принять от меня пожертвование» и т. п. Дары,
приношения для заключенных он привез будто бы на
нескольких возах. Это были: хлеб, булки, ветчина и
т. п. Мы указали ему, что мы политические заключен­
ные и с господом ботом и его «рабами» ничего общего
не имеем и иметь не желаем.
На третий день нас отправили в Москву. К нашей
группе примкнули три товарища (интеллигенты), также
приговоренные к ссылке в Сибирь. Двое из них—Паль­
чик и Теплицкий, студенты Казанского и Киевского
университетов. Третьим товарищем была женщина, зуб­
ной врач (фамилии не помню). Пальчик впервые по­
дробно объяснил нам сущность расхождения между
двумя принципиальными течениями, существовавшими
тогда (в 1902—1903 гг.) в русской социал-демократии.
Ясно само собой, что мы, эсдеки, стали безоговорочно
на сторону искровцев, так как принцип «поскольку—по­
стольку» был для нас совершенно непонятен и неприемлем. Уже через два дня у нас всех установились
близкие и сердечные отношения. Однако между нами,
группой рабочих, и ими был заметен некоторый конт­
раст. Оба эти товарищи страдали от того, что причини125

та 'Своим родителям огорчение, прервав ученье. Несмот­
ря на большую симпатию к ним, мы не могли им сочув­
ствовать, так как мы -ничего не потеряли и ни о чем не
сожалели. В товарища женщину, бывшую в ‘политиче­
ском отношении «ни то ни се», мы все были влюблены
до самой Москвы, где наступила разлука.
В Москве с вокзала в Бутырки нас вели пешком. Это
было заметное шествие—свыше ста человек, большин­
ство были уголовные, главным образом приговоренные
к каторге и закованные в ножные кандалы, а не­
которые даже в ручные, так что нас действительно со­
путствовала музыка кандалов. Несмотря на эту музы­
ку, а может быть благодаря ей, мы смело шли в «дале­
кие края».
Бутырки — тюрьма-колосс, тюрьма-гостиница—были
сборным пунктом для всех отправляемых в Сибирь на
каторгу на постоянное поселение и на сроки, установ­
ленные в административном порядке. Здесь подчас со­
биралось около десяти—'Пятнадцати тысяч заключен­
ных. Когда мы приехали, Бутырки были переполнены.
Оюо'оеыню много оыло кавказцев — грузин, осетин, ка­
бардинцев и др.—в национальных костюмах. За массо­
вые аграрные бунты, какие имели место на Кавказе в
1902—1903 гг., царское правительство отправляло их
на Север, где они умирали, как мухи, не будучи в со­
стоянии перенести северного климата. Их посылали на
верную смерть. Сговориться с ними было очень трудно,
но они производили впечатление людей веселых и сим­
патичных.
Сначала нас посадили в огромный зал главного кор­
пуса, где (как ів больнице) стояло несколько десятков
кроватей, расставленных в два ряда. Только тогда мы
убедились, что у нас сотни задушевных товарищей-дру­
зей. Они взяли нас под свое покровительство и оказы­
вали на.м всяческую помощь, как только узнали, кто
мы и откуда нас пригнали. Мы стали членами великой
семьи революционеров.
•Русских товарищей удивляло больше всего, что нас
126

было десять рабочих и только один интеллигент —***
Ю. Герцман. Мы сочли своим долгом подчеркнуть, что
у нас с ним нет ничего общего *. Русские товарищи
обращались с ним очень вежливо, но прохладно, как с
человеком чуждым, так как после краткого разговора
они уоедились, что этот человек вылеплен из совершен­
но другого теста. Они называли его «мягкотелым, изне­
женным эгоистом», іо. Герцман, по происхождению ев­
рей, был, по-моему, типичным польским интеллиген­
том. В меру передовой, немножечко революционный,
развитый, но не в такой степени, чтобы отвлеченными
вопросами портить себе пищеварение—«золотая сере­
динка, умеренное, регулярное пищеварение, а остальное
приложится». Вдобавок в бутоньерке был у него золо­
той университетский значок (дававший ему право на
личное гражданство), что выводило из себя русских то­
варищей.
В начале трудно было разобраться, кто к какой партли принадлежит, тем более, что и после того, как мы
заявили, что являемся социал-демократами и причисля­
ем себя к искровцам, все обращались с нами одинаково
тепло. Одно бросилось в глаза сразу же, а именно, что
абсолютное большинство этой массы за исключением
кавказцев, были интеллигенты, собственно говоря, сту­
денты в различных формах. Те же немногие, которые
не носили студенческой формы, были тоже интеллиген­
ты, что легко можно было определить по их наружно­
сти, по очкам и длинным волосам. Рабочих было мало—
всего несколько человек, впрочем тюремная статисти­
ка *% которую я вел в Москве, а затем и в Красноярске,
* По словам Герцмана, доктора естественных наук, он не был
членом никакой революционной партии, но сочувствовал рево­
люционному движению. По его рассказам жандармы обвиняли
его в принадлежности к польской социал-демократии (что не со­
ответствовало действительности). Мы назвали его «жертвой само­
державия».
** Это была статистика, которая велась нелегально полити­
ческими заключенными. Ойа содержала сведения о каждом поли­
тическом заключенном, побывавшем в пересыльной тюрьме.

127

неопровержимо подтвердила это. Как мы объясняли то­
гда этот факт? Не имея никакого понятия о русских
условиях, мы думали, что русская интеллигенция в об­
щественном отношении честнее и революционнее, чем
польская, и что в ссылку шли именно интеллигенты,
главным образом как руководители и организаторы ра­
бочего движения в России.
После непродолжительного пребывания в общих ка­
мерах нашу группу вместе с товарищами Пальчиком и
Теплицким перевели в Северную башню, к нам же при­
соединили московских товарищей Дивнсгорского и
Смирнова—искровцев. Таким образом была укомплекто­
вана партия для отправки в Сибирь. В этой башне, поч­
ти изолированной от общей тюрьмы, были хорошие ус­
ловия. Надсмотрщиком был очень добрый старичок. Он
любил рассказывать о Короленко, от которого получил
в подарок часы. Он разрешил нам колоть дрова, о чем
мы просили не для отопления камер, а для физиче­
ского труда.
В Москве мы просидели, кажется, две недели, после
чего нам приказали собираться в дорогу. Нам выдали
короткие арестантские тулупы, валенки и теплые пер­
чатки. Из тюрьмы на вокзал нас перевозили не в тюрем­
ных повозках, а в настоящих каретах. Я запомнил эту
мелочь, так как первый раз в жизни ехал в карете. Нас
собралось около 30 человек, и мы, политические, заня­
ли почти целый большой вагон. Из русских товарищей,
кроме Пальчика и Теплицкого, я припоминаю двух жен­
щин из западных губерний (так назывались тогда тепе­
решние Литва и Белоруссия): одну эсерку, петербург­
скую курсистку, дочь, генерала, Смирнову и Дивногорского с женой. Особенно хорошо помню этих послед­
них, гак как это были очень симпатичные люди и хо­
рошие революционеры. Я их называю хорошими рево­
люционерами не только потому, что мы у них многое
узнали и многому научились, но и потому, что они не
проявляли даже тени обычного у интеллигентов сни­
сходительного, покровительственного отношения к
128

нам. С их стороны это была «е только обычная мяг­
кость—ее бы мы сразу раскусили, так как образцом ее
был Герцман,—это было глубокое понимание рабочего,
которое может быть выработано только во время про­
должительной работы в среде самих рабочих, в массах.
Тов. Дивногоржий имел уже за собой годы агитацион­
ной работы среди рабочих, он знал рабочих, понимал
и уважал их. Уто был тип русского с.-д. агитатора. Іип
этот, насколько я имел возможность наблюдать по
тюрьмам и в ссылке, никогда не страдал отвратительной
болезнью, принимавшей подчас эпидемический харак­
тер восторга или по меньшшей мере преклонения перед
собственным героизмом.
Дорога из Москвы в Красноярск, продолжавшаяся
10 или 11 дней, была для нас прекрасной и поучитель­
ной поездкой. В форме обыкновенных рассказов
тт. Дивногорский, Смирнов и Пальчик сообщали нам
множество сведений о русском движении, о положении
рабочих и крестьян, о русской литературе, которой мы
совершенно'не знали, о студенческих волнениях и т. п.
Мы искренно их полюбили и вообще тесно сжились со
всей нашей коммуной, так что в Красноярске мы рас­
прощались (почти все русские товарищи отправлялись
в Иркутск), как с близкими, старыми товарищами.
В красноярской тюрьме политические заключенные
сидели в отдельных помещениях, бывших бараках ка­
торжного госпиталя. В общем там было около сотни
ссыльных из различных концов России, членов разных
партий—«разношерстная публика», как говорят русские.
Нас посадили в камеру, прозванную «палатой лордов».
Я помню фамилии следующих товарищей, сидевших в
этой камере: Красиков *, Байкалов, Богданов (псевдо■■ним Бутокуд) из Вятки или Вологды, Лурье, Цедербаум
(брат Мартова). Последний вместе с Лидией Канцель и
еще несколькими товарищами из местной с.-д. краснояр­
ской организации несколько дней спустя выехал в Ир­
* Не Павлович, а кажется сибиряк из местной с.-д. орга­
низации.
/
9 М. Плохоцкий

129

кутск. Камеры были весь День открыты, бараки Тоже
не всегда закрывались снаружи, так что мы могли по­
стоянно общаться друг с другом. В Красноярске мы на­
шли «Отца», Яна Росола, и Шиманского *, выехавших
из ьаршавы позднее нас, но приехавших раньше, так
как их взяли по маршруту Варшава- - Красноярск непо­
средственно. Вместе с ними приехал также ЗалевсклйТрусевич и Ржондца, но мы их не застали уже в Красно­
ярске, потому что они сразу же отправились дальше.
Вскоре прибыла новая партия из Москвы, в которой
находились между прочим т. Теодорович с женой Гла­
фирой Ивановной. Особенно запомнилась мне Глафира
Ивановна. Она сразу выругала нас за то, что не соблю­
даем порядка в камере, и тут же принялась за мытье
полов. Мы, разумеется, все последовали ее примеру, и в
камере была наведена идеальная чистота.
С т. Теодоровичем, прекрасно
понимавшим попольски. нам легче было сговориться. Мы изводили его
разговорами, тем более, что его очень интересовали
польские дела и в особенности рабочее движение. Тов.
Теодорович был уже тогда опытным революционером и
одним, кажется, из весьма немногих, которым довелось
закончить университетское образование, не отрываясь
от партийной раооты. Среди интеллигентской молодежи
он был, несомненйо, наиболее солидным и вполне вы­
кристаллизовавшимся революционером. Он говорил спо­
койно, твердо и убеждал глубокой революционно-мар­
ксистской логикой. Красиков принадлежал также к ка­
тегории твердых и решительных искровцев-революцио­
неров, но еще не обладал, насколько помнится, таким
опытом и теоретическим багажом, как т. Теодоро­
вич. Тов. Красиков, сидя тогда в Красноярской тюрьме,
руководил работой местной с.-д. организации. Он для
нее писал прокламации, давал ей указания и т. п. Тов.
Лурье сильно болел легкими и ослабел от заключения,
однако он обладал такой энергией, пылом и революци* Как выяснилось впоследствии — провокатор.

130

оййой страстью (например, во время дискуссии), что вы­
зывал общий восторг и уважение. Опасаясь за его здо­
ровье, товарищи советовали ему хлопотать о том, чтобы
его оставили в Красноярске. Он, однако, не послушался
этого совета и с первой же партией уехал в Якутск, ме­
сто его назначения. Во время вторичного моего пребы­
вания в Красноярске я узнал, что т. Лурье удалось бе­
жать из Якутска или же в пути.
В общей массе заключенных и ссыльных искровцы
составляли меньшинство, но держались всегда вместе, а
с остальными заключенными—эсерами и раоочедельцами—поддерживали только товарищеские отношения.
Довольно часто происходили дискуссии и споры, но
эсеры и рабочедельцы, за исключением немногих, не­
охотно принимали в них участие, так как им всегда по­
падало. Особой горячностью отличались двое эсеров,
оба интеллигента, мужчина по фамилии Гомелла и жен­
щина—Нагель. Нагель была осуждена за какое-то воо­
руженное сопротивление, кажется в Казани, на вечное
поселение с лишением прав, чем особенно хвастала,
повторяя по всякому поводу: «Я лишенка». Во время ди­
скуссии, когда нехватало аргументов, она ругалась и
обижалась и в конце-концов закатывала истерику. Го­
мелла был спокойнее, но оппонентам повторял: «Вы не
любите народ».. Кроме них было несколько «дашнакцутюнов» с мрачным драматическим видом и один бундо­
вец из мелких. В конце ноября или в начале декабря
1903 г. по этапу двинулись в Енисейск.
330 верст (расстояние от Красноярска до Енисейска)
мы ехали не то 12, не то 14 дней. Большинство ссыльных,
или вернее все уголовные, шли пешком. На подводах
разрешалось ехать только политическим ссыльным или
больным. До первого этапного пункта, т. е. каких-ни­
будь 30 верст, мы ехали степью по три человека «на те­
легах», шагом. Подъехав к тайге, где выпал уже снег,
мы пересели в сани. Нас сопровождал военный конвой,
который шел около саней пешком. Этапные пункты, до­

9*

131

вольно большие деревянные постройки, собственно го­
воря, временные тюрьмы с решетками-окнами и нарами
вдоль стен, способные вместить около сотни заключен­
ных, находились на более цли аіенее одинаковом рассто­
янии друг от друга—от 25 до 35 верст. Расстояние меж­
ду пунктами называлось «волок», согласно тюремному
уставу пройденное за день расстояние не должно было
превышать одного «волока». Каждый пятый или шестой
день полагался кроме того на отдых, на так называемую
дневку.
В нашей партии было больше ста человек, среди них
10—12 политических ссыльных; остальные были уголов­
ные. Кроме нас восьми, были двое русских интеллиген­
тов: студент Турчанинов, анархист, человек уже пожи­
лой, его жена Марцинковская, по происхождению поль­
ка, дочь начальника витебской или могилевской тюрь­
мы, совершенно неопределенных убеждений. Это была в
достаточной степени оригинальная, но не особенно сим­
патичная чета. Он высокий ростом, полный, курчавый,
до того обросший черной щетиной, что глаза были еле
видны. Она же маленькая, худощавая блондинка, нежное
барское дитя. Мы ее называли французским щенком, по­
тому что она с мужем разговаривала почти исключи­
тельно по-французски. В дороге он все время читал
историю французской революции Олара, она же била
вшей на его голове. Наша восьмерка жила коммуной,
имея в,своем распоряжении 90 копеек в день (двое из
нас, будучи якобы дворянского происхождения, получа­
ли по 15 копеек в день), и мы не голодали. Мы курили
махорку. Турчанинов с женой не хотели примкнуть к
коммуне и расходовали за день больше, чем мы все
вместе. Они предлагали нам денежную помощь, но мы
от нее отказались.
Интересные типы попадались среди уголовных.
Большинство из них были так называемые «водворяе­
мые», т.-е. бывшие ссыльные и рецидивисты, которых
десятки раз ловили и присылали на место постоянной
ссылки, а также беглецы с каторги, именовавшие себя
132

ссыльными. Несколько человек было «непомнящих», т.-е.
таких, которые якобы забывали свою фамилию, чтобы
скрыть свое прошлое (фотографирование заключенных
только стало вводиться, а снимки бывали до того пло­
хие, что мы себя на карточках, прикрепленных к доку­
ментам, не узнавали). «Непомнящих» было немного, и
они фигурировали в документах, как «Иваны непомня­
щие». Это была своего рода тюремная «аристократия».
Они верховодили среди уголовных, администрация на­
значала их старостами камер, и таким образом они ста­
новились часто ее помощниками. Остальные уголов­
ные—«шпана», «кобылка», «жиганы». Это были среди
преступников в полном смысле слова парии. Они часто
даже не знали толком; за что приговорены, не умели со­
вершенно приспособиться и подвергались чудовищной
эксплоатации «Иванов» и были во всех отношениях без­
защитны и бесправны. Из их рассказов мы узнали, что
до недавнего времени существовал обычай продажи ка­
торги и телесного наказания. Обычай этот заключался
в том, что приговоренный к долгосрочной каторге «обмѳнивал» ее за некоторую мзду краткосрочнику или осу­
жденному на поселение. Бывало даже так. что, играя в
карты, ставили на карту срок приговора. Обменявшийся
с долгосрочником был обязан надеть кандалы (если он
не был закован), и во время переклички откликаться на
фамилию замещаемого им и отправиться вместо него на'
каторгу. Таким же образом «уступалось» телесное на­
казание—розги. Уступающий был обычно бывалый че­
ловек—рецидивист, а принимавший на себя наказание—
«шпана» или «жиган». В чашей партии были разнооб­
разнейшие преступники, - ’иная с рецидивистов-коно­
крадов и кончая убийцами, фальшивомонетчиками. По­
следние, имея всегда на руках деньги, составляли наи­
высшую «аристократию», пользуясь особым вниманием
ссыльных и администрации. К политическим они отно­
сились не только с уважением, но и с особым располо­
жением и доверием. Когда их спрашивали, они расска­
зывали о своей судьбе и своих похождениях откровен­
133

но, хотя иногда с некоторой утрировкой, как рассказы­
вают людям близким («своему брату», как они нас на­
зывали). Убийцы рассказывали о своих убийствах, как
о совершенных только в силѵ необходимости. «Горба­
чи» * рассказывали о своих скитаниях и каторге, про­
должавшихся десятилетиями. Особым талантом расска­
зывать обладал один старый каторжанин, знавший мно­
гих политических каторжан. Во время рассказа он дер­
жал в рѵке книжку, словно читал по ней, хотя в дей­
ствительности был неграмотен. Столь исключительно
одаренного рассказчика я больше в жизни не встречал.
Мы его кормили и поили и слушали его рассказы по
целым часам. Быть может, он рассказывал свою соб­
ственную жизнь или же составил длинную и чрезвычай­
но грустную историю из жизни сотен и тысяч таких же
обездоленных, как и он. Его рассказы производили не
менее сильное впечатление, чем известные рассказы из
«Мертвого дома» Достоевского, которые я тогда уже
прочел.
10—14 дней такого путешествия прошли для нас не­
заметно, несмотря на очень чувствительный мороз. У
нас у всех были лишь варшавские осенние пальто, а ко­
роткие тѵлѵпы и арестантские шинели не особенно пре­
дохраняли от холода.
В Енисейске нас поместили в старой каторжной тюрь­
ме. где сидело уже больше десятка товарищей, ожидав­
ших пересылки в разные концы. Между ними был сту­
дент мелипины Киевского университета, поляк Гкяржинский, барченок. типа гетмана из «Ласточки» Дани­
ловского. С социализмом не было ѵ него ничего обще­
го. и он этого совершенно не скрывал. Он верховодил
группой студентов таких же, как и он сам. сынков поме­
щиков, которые бесились от чрезмерного полнокро­
вия.
* Горбачами сибирские крестьяне называли уголовных, бе­
жавших с песта ссылки с мешком на плечах, собчпячших в де­
ревнях милостыню. М<чпок на спине издали придавал им вид
горба —отсюда это название.
І

13*

Оки не умели, да и не желали задумываться, почему
они принимали участие в студенческих волнениях, впро­
чем безобидных и для самодержавия совершенно не
опасных. Скаржинский, хотя и не любил говоритъ о при­
чинах своей ссылки, чувствуя, что они лишены серьезно­
го значения, не считал себя однако «жертвой» и по от­
ношению к властям держал себя в достаточной мере
независимо. Он не мог в то же время скрыть того, что
чувствует себя отвратительно в совершенно чуждой ему
среде.
В енисейской тюрьме господствовали патриархаль­
ные отношения. Так, например, когда заболел товарищ
из нашей грѵппы, сразѵ же был созван консилиѵм из
трех врачей-ссыльных. Нам разрешалось в сопровожде­
нии надзирателя ходить в город за покупками: ежеднев­
но разрешали свидания с товарищами, проживавшими
■в городе, разрешалось ходить по камерам, организовы­
вать хоровое пение и т. п. Здесь впервые мы услышали
в исполнении уголовных ссыльных каторжные песни и
известную, песню «Славное море, священный Байкал».
От уголовных мы ѵзнали, что за несколько месяцев
до нашего приезда произошел случай, характерный для
отношений, господствовавших между уголовными и по­
литическими ссыльными. В одну из окрестных деревень
/Расположенных по радиѵсѵ в 150—200 верстах около
Енисейска) был прислан рабочий, ткач, из Москвы. Этот
товарищ был, вероятно, очень хорошо снабжен своей
организацией. На него обратили внимание, как на «бо­
гача» (а может быть были и другие причины), и он был
убит на охоте одним из чалдонов *. Это был случай но
отношению к политическим ссыльным чрезвычайно ред­
кий. единственный за десятки лет. Убийца был немед­
ленно арестован, и раньше, чем были произведены след­
ствие и суд, уголовные заключенные осудили его сами
и приговорили к смерти за убийство «нашего братассыльного». Однако, чтобы не подвергнуться наказанию
* Чалдонами ссыльные прозвали местных крестьян, пересе­
ленных в Сибирь еще во времена Петра I и Екатерины II.

135

sa убийство, a таким наказанием для лишенных прав
была веревка, и чтобы выгадать что-нибудь на этом де­
ле, они привели приговор в исполнение, применив так
называемую «сухую ванну». Она заключалась в следую­
щем: лежащему преступнику завязывают голову одея­
лами, чтобы не слышно было крика, рядом с ним кла­
дут вынутый из печи кирпич, обмотанный коепко тряп­
ками,—присутствующие в камере выстраиваются в оче­
редь и один за другим ударяют этим кирпичом по
обнаженному телу, целясь в печень. Эту операцию про­
делывают раз или два в день. Осужденный получает
от 20 до 30 ударов при сохранении полнейшей тишины
и без каких-либо следов на теле. Ничего удивительно­
го, что после нескольких недель такой операции, че­
ловек прощался с жизнью. Так уголовные мстили не
только за убийство политического ссыльного, но и за
обиды, применяя при этом обычный шантаж, чтобы при­
нудить истязуемого к выкупу деньгами.
Несколько дней спустя нас, политических, повезли
по тракту обратно 80 верст по направлению к Каргиио.
Это была большая деревня, расположенная на так назы­
ваемой «Стрелке», т.-е. при впадении Верхней Тунгузки
(Ангары) в Енисей. Чтобы попасть на Ангару, по которой
нам предстояло ехать в назначенные нам на жительство
места, необходимо было переправиться на правый берег
Енисея, еще не замерзшего, так как он течет с юга. На
Енисее был уже ледоход, и переправа была 'очень труд­
ная и рискованная: льдины были настолько велики, что
могли перевернуть даже большую лодку. Местные вла­
сти в лице деревенского старосты и урядника советова­
ли нам переждать 10—12 дней, пока лед станет, но,
уступая нашим упорным настояниям, они согласились
перевезти нас. Они заявили при этом, что снимают с се­
бя всякую ответственность и т. п. Итак мы отправились.
Переправа продолжалась около двух часов (Енисей в
этом месте с версту шириной) и была действительно
опасна: были моменты, когда нам становилось жарко,
несмотря на пронизывающий холод. Мы пели, скорее
136

орали всю дорогу, особенно «Славное море», чтобы
придать себе бодрости. На другой берег мы выбрались
озябшие и мокрые, однако в прекрасном настроении, с
чувством торжества, хотя активного участия в борьбе
со стихией, какую вели перевозчики, мы не принимали.
Нам еще предстояло осилить 400—600 верст по льду
Ангары на санях. Дорога была тоже трудная. Вследствие
неровности льда мы продвигались очень медленно. На­
ходясь в пути по 10—15 часов в сутки, мы делали
лишь 30—50 верст, т.-е. проезжали расстояние между
двумя ближайшими деревнями. Трудный путь и
все усиливающиеся морозы (более 40°) были очень чув­
ствительны, и мы через день устраивали привалы, что­
бы отдохнуть и погреться.
В Каргине, если не ошибаюсь, к нам присоединился
русский товарищ Газенбуш. Это был интеллигент, со­
циал-демократ, искровец. Все то положительное, что я
мог бы сказать в настоящее время о покойном уже това­
рище Газенбуше, будет чересчур бледно, поэтому я ска­
жу только, что в жизни своей я встречал не много по­
добных людей и революционеров. В истории нашего
движения таким удивительным типом был т. Веселов­
ский (Печальный). Наше знакомство с т. Газенбушем
продолжалось всего лишь несколько недель, однако
воспоминание о нем сохранилось надолго.
Пропутешествовав таким образом приблизительно
две недели, мы подъехали к большой деревне Каменка,
расположенной на высоком скалистом берегу Ангары. В
этой деревне жила первая встреченная нами колония по­
литических ссыльных. В ней были следующие товарищи:
Петерсон, латышский социал-демократ, сотрудник ла­
тышской газеты «Петербургас Авизас»; русская социалдемократка Сахарова, акушерка-фельдшерица; бундо­
вец Рабинович с женой и еше один товарищ—рабочий с
юга ‘России, фамилии которого не припомню.
Здесь мы встречали новый 1904 год. Тов. Рабинович
собирался через несколько дней бежать из Сибири и по
этому случаю устроил вечеринку, продолжавшуюся до
Ш

утра. Затем мы организовали демонстративное шествие
на самую высокую окрестную гору, чтобы с революци­
онными песнями встретить там новый год. Если бы я су­
мел списать, какой очаровательный пейзаж открылся
нашим глазам! Мы увидели огромное, изумрудное, бле­
стящее до боли в глазах море-тайгѵ. Из-за этого «моря»
постепенно выползала огромная красная сковорода —
солнце. Мы пели до хрипоты. Пробыв несколько дней в
гостях у товарищей, мы двинулись из Каменки в даль­
нейший путь до Богучан, административного центра не­
скольких волостей, откуда нам предстояло разбрестись
в разные направления.
Путь из Каргина мы проделали в условиях совершен­
нейшей свободы (так называемым сельским движением),
часто в сопровождении одной лишь чалдонки. Она при­
вешивала на грѵдь бляху своего мужа, сельского старо­
сты, желая придать себе вид официальной особы, и дер­
жала за пазухой наш сверток с документами. Мы ехали
и останавливались в дороге, когда нам заблагорассудит­
ся. Крестьянам, для которых перевозки и присмотр за
нами составляли тяжелую повинность, было безразлич­
но. когда нас везти дальше. Бежать с дороги было очень
легко. Однако для этого нужно было 100—150 руб , что­
бы купить молчание чалдонов-извозчиков и убедить их,
что являешься не политическим ссыльным, а богатым
купцом. Требовалась таким образом такая сумма, о ка­
кой никто из нас и мечтать не мог. По дороге мы мино­
вали две маленькие деревушки с своеобразными наз­
ваниями: Потоскуй и Погорюй. Жители этих деревень
были очень бедны, потому что почва там была камени­
стая. неурожайная. На наш вопрос, почему они не пере­
селяются в другое место, мы получили ответ: «Началь­
ство не велит». Дело в том, что если бы они пересили­
ли сь. то на расстоянии 140 верст не было бы человече­
ского жилья, это очень затруднило бы сообщение, а
зимой и весной сделало бы передвижение совершенно
невозможным.
138

В дороге заболели Газенбуш и Миних. Они вздумали
вдвоем воспользоваться одним тулупом. Газенбуш от­
дал свой тѵлуп Миниху, когда же Миних вернул тулуп
больному Газенбушу, он расхворался до такой степени,
что мы опасались за его жизнь. Пришлось задержаться
на несколько дней, чтобы их лечить единственным сред­
ством. какое нашлось в деревне,— сушеной малиной.
Раз в темноте мы чѵть было не въехали в незамерзаю­
щую полосу реки. Нас спасла лошадь, которая заржала
и остановилась.
В деревне Пинчуга мы устроили привал у т. Пески­
на, бундовца. На следующий день мы добрались до Бо­
гучан, где нашли довольно большую колонию политиче­
ских ссыльных. Я вспоминаю фамилии'только двух из
них: т. Урицкого с большой семьей и Рабиновича
или Рубинштейна, студента, сына банкира из Симферо­
поля. Только здесь нам сообщили, в какую деревню нас
направляют: Нитенбергу предстояло поселиться в дерев­
не Монастырь на Ангаре: Миниху—в Гольтявиной и
т. д.; меня направляли в деревню Савино на реке Чуне,
куда я прибыл, наконец, на третий день.
Савино было большое село, насчитывавшее свыше
40 изб. В нем находилась приличная школа и учитель,
что было в сибирских деревнях большой редкостью в
то время. Жители этой деревни приняли меня очень при­
ветливо. Они были довольны, что им прислали, наконец,
политического ссыльного и спорили между собой, у ко­
го мне поселиться. Так как я подозревал, что спор обо
мне идет из-за перспектив материальных выгод, то я
сказал сотскому, что кормить меня придется в кредит,
так как денег пока у меня нет. Я убедился, однако, что
дело шло о чести поселить у себя «государственного че­
ловека». Это была старая сибирская традиция, гласив­
шая, что «государственные люди», т.-е. враги царя,—
люди умные и добрые, которые «нашего брата» оби­
жать не станут. Первый раз в жизни моя персона прино­
сила кому-то честь. Это обязывало ко многому. Повто­
ряю, отношение жителей было ко мне таким доброжела­
139

тельным, что это меня даже конфузило и стесняло. Еже­

дневно кто-нибудь приглашал меня в гости «откушать
чаю», т.-е. наесться доотказа.
Почва была там очень урожайная, а в тайге много
дичи. Местные крестьяне были богаты, их интересовало,
как живут крестьяне в России и за границей, платят ли
большие налоги, почему мы бунтуем против царя и т. п.
Жители села, в котором я жил, как и вообще сибирских
сел, не были тѵземпами. Это были принудительные пе­
реселенцы XVII и XVIII веков, которых царская власть
угоняла в Сибирь тысячами за крепостные бунты про­
тив помещиков и за сектантство. Они держали себя не­
зависимо, что являлось результатом материального бла­
гополучия и большой отдаленности от «начальства».
Ближайшей властью был становой, который мог объе­
хать свой стан в 2 500 квадратных верст только один раз
в год. Они говорили по-русски не хуже русских кресть­
ян и были провославными, хотя их отношение к богу и
царю было чисто формальное: царю они платили нало­
ги, богу (в лице попа) платили также—натурой (кожа­
ми. зерном), а не наличными, что для них было еще
удобнее. Кроме этого, они мало интересовались и тем и
другим. Даже молиться они, собственно, не умели а от­
бивали поклоны перед иконами у себя дома или в
церкви. Верили в бога и в лешего, почитали тунгусского
шамана, который держал богов за пазухой, а во время
молитвы плясал и пел. В остальном это были очень доб­
рые, дружелюбные, общительные и чрезвычайно гостепреимные люди. Презрительную кличку толстопузый и
желторотый чалдон они получили от уголовных ссыль­
ных поселенцев.
Мне отвели помещение у чалдона, жена которого
славилась на селе, как первоклассная стряпуха. И кор­
мила же она меня как на убой. Я приехал как раз в та­
кую пору, когда сибирский день продолжался 2—3 ча­
са. Остальное время приходилось просиживать в избе.
Я познакомился с учителем, молодым и довольно раз­
140

витым человекам, страдавшим сибирской болезнью—за­
поем. Он «умаривал червяка», как он говорил. Естествен­
но, что мы не могли подружиться, потому что я хотя и
пекарь, но водки не люоил. Так прошло несколько не­
дель. Вдруг из Красноярска прибыл приказ отвезти нас
обратно, так как пришли приговоры.
Обратный путь в Красноярок для нас не был инте­
ресен, мы были уверены, что нам придется долго та­
скаться по тюрьмам и этапам. К концу января мы при­
были в красноярскую тюрьму, где нам вскоре были ооъявлены административные приговоры. Большинство из
нашей группы получило 5 лет ссылки в Якуі'скую об­
ласть; Ян Росул, Игнатий Ржондца и я получили по
6 лет, Станислав Трускевич—10 лет. Все четверо—в
наиболее отдаленные места Якутской области.
В виду того, что как раз накануне нашего приезда в
Красноярск был отправлен этап в Якутск, мы должны
были ждать следующего—10 дней или 2 недели. Тем вре­
менем произошло событие, которого не предвидели тю­
ремные власти, а именно объявление войны Японии.
Вследствие этого одноколейная сибирская дорога цели­
ком была занята перевозкой армии и амуниции и не
хотела дать вагонов для арестантов.
Таким образом мы должны были ждать окончания
войны, которое должно было очень скоро наступить:
ведь газеты писали, что «макаков шапками закидаем»...
По правде сказать, вышло несколько иначе. Однако мы,
сидя в тюрьме, свыше двух месяцев ждали этого окон­
чания, а все еще было только начало воины.
Условия в красноярской тюрьме стали значительно
хуже, чем в ноябре 1903 г. Прежде всего политических
заключенных было всего лишь несколько десятков, по­
тому что новых арестантов из центральной России из за
закрытия железнодорожного сообщения не привозили,
а старых развезли по местам ссылки. Из группы това­
рищей, с которыми мы расстались в ноябре, мы заста­
ли только Красикова, Даника и Байкалова.
141

Тюремная коймѴна, прежде зажиточная, теперь бы­
ла почти совсем лишена средств, так как ее главный ис­
точник—поступления от приезжающих товарищей —
прекратился; а помощь местных организаций, имевших
своим источником интеллигенцию и мелкую буржуазию,
охваченную из-за войны патриотически-шовинистскими
настроениями, сильно уменьшилась.
Наша группа, лишенная средств уже с ноября, вы­
нуждена была прибегнуть к помощи коммуны, по
крайней мере в отношении курева и стирки. Никто из
нас не получал помощи от родных, да и не мог ее полу­
чать, потому что наши семьи в материальном отноше­
нии находились в положении не лучшем, чем наше.
Впрочем никто из нас из конспиративных соображений
не обращался за помощью ни к семьям, ни к нашему
Красному кресту. Приходилось несколько туговато, но
приближавшиеся события не позволили нам об этом
особенно горевать.
В первых числах февраля в Красноярск в виде ис­
ключения, как говорила администрация, привезли пар­
тию ссыльных, состоявшую целиком из студентов Том­
ского университета, подвергнутых массовому аресту на
какой-то студенческой демонстрации, во время которой
кто-то «смазал по морде» губернатора, успокаивавшего
демонстрантов. Большинство этих студентов были сы­
новьями богатых купцов, промышленников и владель­
цев золотых приисков и с революционным рабочим дви­
жением ничего общего не имели. Что они собой в дей­
ствительности представляли, стало очевидным в связи с
войной против Японии. Эту группу, а также большин­
ство эсеров и часть меньшевиков
*
охватило совер­
шенно скитское и для нас, рабочих, абсолютно тогда не­
понятное безумие шовинизма и «истинно» русского пат* Тогда их так не называли. Это были с.-д. с паролем: «Если
можно, но осторожно», т. е. социал-демократы, группировавшиеся
вокруг газеты «Рабочая мысль», так называемые экономисты. На­
зываю их меньшевиками, потому что они были их прототипы.

142

рйотизма. Некоторое объяснение эіого явления дайЯЛО
нам происхождение этих интеллигентов. Однако у нас
было впечатление, что мы находимся не среди полити­
ческих заключенных, а в полицейском участке среди
«ступаек» и «держиморд».
Поскольку небольшая группа искровцев, к кото­
рой принадлежали также и мы, была решительно про­
тив войны и была убеждена, что она должна закон­
читься поражением царизма, постольку составлявшее
большинство политических заключенных студенческоэсеровско-меньшевистская группа, вызывая симпатии
со стороны тюремной администрации, крикливо заявля­
ла, что русская армия проучит японцев, и совершенно
серьезно обсуждала вопрос, должны ли политические
ссыльные стать добровольно в ряды сражавшихся «за
родину».
Вскоре отношения между этими двумя группами
стали определенно враждеоными, и произошел раскол
на две группы (коммуны). Нас разделяли не противоре­
чивые взгляды, так как в отношении защитников царя и
царизма не могло быть и речи о различии во взглядах.
После оглашения царского манифеста, снимающего
все наказания с тех политических заключенных и ссыль­
ных, которые добровольно запишутся в действующую
армию, большая часть этой группы подала прошение о
помиловании. Должен признаться, что и среди нас, две­
надцати поляков-рабочих, нашелся негодяй, тоже по­
давший прошение о помиловании. Это был Люциан Щеховач, сапожник из Варшавы *.
Самую отвратительную позицию, еще в начале ра­
скола, занимали некоторые эсеры"и меньшевики (вспо­
минаю фамилию Бродского, сына промышленника или
банкира), которые старались убедить обе стороны, что
их взгляды хотя бы потому неправильны, что «слишком
крайни».
* На основании материалов охранки в настоящее время уста­
новлено, что Щехович был провокатором.

143

Такое положение вещей продолжалось несколько не- н
дель, вызывая противников на оскорбления и обиды.
Лишь в конце марта нам было заявлено, что нас всех
«временно», т.-е. до момента окончания войны, расселят
по Енисейской губернии. 4 апреля нас повезли этапом '
обратно на Ангару. Часть товарищей поселили в дерев- •
нях, в которых они уже раньше были, часть в -новых
местах. Меня поселили в деревне Бузыкановской на ре­
ке Муре, в 75 верстах от Ангары, т.-е. от главного трак­
та. Мое предыдущее местопребывание представляло
собой сравнительно большую и зажиточную сибир­
скую деревню, новое же было в буквальном смысле сло­
ва «гиблым местом».
Деревня, или вернее деревенька, Бузыкановская, рас­
положенная в болотистой местности, не была местом
добровольного поселения, а поселком, созданным по
распоряжению начальства, как Потоскуй и Погорюй на
Ангаре. Она состояла лишь из 28 дворов, а пахотные
поля находились на расстоянии 40—60 верст от дерев­
ни, что весьма затрудняло землепашество, которое явля­
лось главным средством существования населения. Хо­
тя почва была довольно плодородной, однако в виду то­
го, что посевы в низких местах вследствие близкого
соседства с тундрой были подвержены частым замороз­
кам, нередко урожай был очень плох или вовсе ни­
чего не рождалось. От голодного бедствия населения
спасали «общественные амбары», куда в урожайные го­
ды каждый крестьянин обязан был ссыпать некоторое
количество хлеба в зависимости от засеянной им пло­
щади, как запас на неурожайный год. Кроме того не­
который, а иногда даже довольно значительный зара­
боток приносили так называемые промыслы, т.-е. охо­
та. Однако в общем население жило бедно и находилось
в полной зависимости от купца, который в счет шкур
еще не убитых зверей (перед началом охотничьего
сезона) давал в кредит самые необходимые товары и
охотничье снаряжение. Это была широко обсуждаемая
в русской экономической и публицистической литерату­
144

ре «кабала», Т.-е. полная зависимость и ничем неограни­
ченная эксплоатация темных крестьянских масс со сто­
роны кулаков и купцов на всей огромной территории
бывшей царской России. Купец и кулак не только насчи­
тывали и брали гораздо больше, чем фактически давали,
не только совершенно произвольно назначали цены на
отдаваемые за долги шкуры, а также цены на выда­
ваемые крестьянам в кредит товары, но, что самое глав­
ное, они так маневрировали, что безусловное большин­
ство крестьян было их вечными должниками. Крестьяне
часто мне жаловались, что купец их бессовестно обма­
нывает и, пользуясь их неграмотностью, записывает в
своих книгах то, чего они никогда не брали. Купец же
в свою очередь уверял, что ему следует получить с
крестьян 4 деревень около 12 тысяч рублей. Я несколь­
ко раз был свидетелем резких споров между крестьяна­
ми и купцом из-за суммы задолженности, но когда ку­
пец ссылался на свои записи в книгах, крестьяне сдава­
лись, так как ни один из них не мог прочитать, что там
написано. Вообще на всем протяжении реки Мура в 4
деревнях были только 4 грамотных человека—деревен­
ский писарь, поп, купец и дьякон, который знал лишь
церковно-славянскую грамоту, что практического значе­
ния не имело. Фамилия купца была Цеханский, он так­
же был когда-то сослан в Сибирь, как он говорил, «за
государственное преступление», т.-е. за подделку денег.
Главным и почти единственным предметом торговли
были шкуры белок, соболей, лисиц, медведей, горно­
стаев и т. п. Кроме того жители деревень, расположен­
ных по Ангаре, занимались рыболовством, и наиболее
ценные сорта рыбы,.как лососину и так называемую
«краснорыбицу», продавали купцам по 5-—10 коп. за
фунт. Эту рыбу в мороженом виде (ее ловили поздней
осенью, когда вынутая из воды она моментально ока­
меневала) купцы доставляли к ближайшим железно­
дорожным станциям, расположенным в 450—500 вер­
стах. С такими обозами в 15—20 саней иногда бежали
политические ссыльные, но надо было иметь соответ10 М. Плохоцкий

145

<?гвующую одежду и обладать большой выносливостью,

так как всю дорогу шли пешком и часто при морозе
больше 40° по Реомюру. Путешествие в один конец продолжалось 15—20 дней.
На протяжении 180 верст вдоль реки Муры распо­
ложены были 4 деревни, насчитывавшие вместе свыше
1000 жителей; не было ни одной школы, но зато были
две церкви и два попа; один из них был «непутевый»,
т. е. ненормальный. Вследствие вдовства, т. к. по цер­
ковному уставу ему запрещалось жениться вторично,
а может быть и по другой причине он зверски пил
водку, халатно относился к своим обязанностям, но
довольствовался тем, что ему добровольно давали чал­
доны; второй поп—«хозяйственный»,—собственно го­
воря, ничем не отличался от купцов и кулаков: торго­
вал шкурами, «требами» и «отпеваниями», имел поря­
дочное состояние, давал взаймы деньги под проценты
и т. д., обязанности свои исполнял аккуратно и вел
«нравственный» образ жизни. Первого из них чалдоны
любили, но не считались с ним, второго боялись как
надоедливой пиявки, но уважали его за «хозяйствен­
ность» и зажиточность.
Так жили чалдоны, вернее принудительные пересе­
ленцы-крестьяне, бежавшие от барского кнута или ре­
лигиозных преследований, расселяемые в так называе­
мой «южной» тайге вдоль Ангары и ее притоков с юж­
ной стороны.
Жителями «северной» тайги, расположенной к се­
веру от Ангары, были тунгусы, кочевой народ мон­
гольского происхождения, раньше бывший хозяином
этой страны. В 1903—5 гг. остатки этой народности,
оттесняемые в глубь тайги и тундры сначала медленно,
но систематически русскими поселенцами, а затем
уже быстрым темпом золотоискателями, обворовывае­
мые царскими чиновниками, отравляемые водкой и без­
гранично эксплоатируемые купцами, беззащитные и ли­
шенные всякой помощи, погибали и вырождались.
146

В 90-х годах царское правительство решило обра­
тить их в православие, имея в виду не столько религи­
озные, сколько фискальные цели. По тайге было объяв­
лено, что царь прислал для инородцев подарки и иконы.
Привлеченные обещанными подарками тунгусы вы­
ходили из тайги целыми родами. Им нисколько не нра­
вился и казался смешным обряд крещения, но желание
получить подарки одержало верх, и они позволили
облить себя водой и давать себе православные имена.
После раздачи подарков они, были аккуратно зареги­
стрированы, и их заставили платить регулярный «ясак»,
т.-е. налог шкурами, который до этого времени они
платили лишь в форме единовременных взяток цар­
ским чиновникам.
Однако эти новообращенные были убеждены, что
обманывают попов и чиновников, крестясь по не­
скольку раз, чтобы столько же раз получить подарки
в виде старых винтовок, одежды, икон и небольшой
суммы денег, которые они тотчас же пропивали.
Это была, пожалуй, единственная «цивилизатор­
ская» деятельность царского .правительства среди ко­
ренного сибирского населения, а сверх этого ими ин­
тересовались не больше, чем такими жителями тайги,
к>ак медведи, лоси и т. д.
Я познакомился с тунгусами весной 1904 года, ког­
да один из их родов вышел из глубины тайги, как это
они делали ежегодно, чтобы променять шкуры на не­
обходимые им товары в виде пуль, пороха, соли и ма­
хорки, и расположился в 20 верстах от деревни, не имея
возможности подойти ближе из-за чалдонских собак,
которые не хотели понять, что прирученные олени тун­
гусов не могут быть объектом охоты.
По приглашению князя, т.-е. начальника рода, я по­
ехал в «стоянку». После нескольких часов езды верхом
мы подъехали к месту, где на возвышенности были раз­
биты их юрты, т. е. палатки из оленьих шкур. Издали
видны были лишь кучи снега, так как палатки были
плотно им обложены для сохранения тепла, и только из
10*

147

верхних отверстий выделялся дым. Низкие и узкие
входы были завешаны шкурами. Внутри посредине
пылал огонь, а вдоль стен лежали кучи оленьих, мед­
вежьих и собачьих шкур, которые одновременно заме­
няли мебель и постель. Хозяева юрты были очень ра­
душны и гостеприимны, хотя мы разговаривали боль­
ше жестами, чем словами, так что я мало смог узнать
от них об их жизни. Зато они накормили меня жаре­
ным мясом и супом из оленьего молока, заправленным
лесным луком, отчего он.был острым и вяжущим. Как
я узнал, они питались мясом, дикой капустой и луком.
Занимались исключительно охотой. Одежду носили из
оленьих шкур, из которых сшивали так называемые
«унты», одинаковые для мужчин и женщин, представ­
лявшие собой брюки, соединенные с курткой с рука­
вами и зашнурованные на опине, при чем эту одежду
носили на голом теле, без всякого белья, которого они
совершенно не знали. Такая одежда была сшита из не­
выделанных шкур, мехом наружу и надевалась лишь
днем. Спали совсем нагишом не из предубеждения
к белью, а вследствие его отсутствия. Во время моро­
зов на унты надевали доху, также из невыделанных
оленьих или собачьих шкур, часто двойных, вероятно,
в зависимости от богатства, такие же обувь и головной
убор в форме берета, закрывающего всю голову и лицо,
с отверстиями для глаз. Богатство рода составляли
олени, которые давали молоко, мясо и шкуры и явля­
лись в то же время тягловой силой. На мой вопрос,
чем кормят оленей зимой, мне ответили, что... ничем.
Прирученный олень так же, как и дикий, должен сам
кормиться корой с деревьев, корнями растений и т. и.
Но зимой на оленях возят только вещи, люди ходят
пешком на-лыжах, подклеенных снизу шкурами с воло­
сом, что им давало возможность продвигаться вперед
без помощи палок. На таких лыжах с одинаковым уме­
нием ездят как мужчины, так и женщины и дети.
В течение нескольких месяцев пребывания в ссылке
я переписывался с Байкаловым в Красноярске и с Трусевичем в Якутске. От Байкалова я узнавал, что проис­
148

ходит в России и получил шифрованные адреса в Крас­
ноярск и Томск, так как я намеревался бежать.
От Трусевича я получил сведения об условиях
жизни и отношениях в якутской ссылке и описание так
называемого романовского восстания политических
ссыльных в Якутске в апреле 1904 г.
Однако уже в мае или июне переписка наша была
прервана вследствие конфискации наших писем, выз­
ванной усиленным надзором над политическими ссыль­
ными, введенным новым генерал-губернатором восточ­
ной Сибири Кутайсовым.
В то же время мне удалось завязать переписку
с Ядвигой Пулпіевской, которая связалась с партий­
ной организацией и уведомила о моем намерении бе­
жать. Вскоре я получил известие, что деньги в сум­
ме 25 рублей высланы для меня на железнодорожную
станцию Мохнач, на имя учителя Жарова. Я просил та­
кую небольшую сумму, зная, что в крае ощущается не­
достаток в средствах и надеясь в Красноярске или Том­
ске получить помощь на дальнейшую дорогу. Я не по­
слал своего адреса, потому что получение такой суммы
обратило бы на меня внимание, привлекло бы особый
надзор и затруднило бы или сделало вовсе невозмож­
ным бегство. Однако я этих денег не получил, потому
что адресат—чахоточный—умер до их присылки.
Когда я пришел к убеждению о необходимости от­
бытия полного срока ссылки, я занялся книгами и газе­
тами. Ангарская ссылка .в то время обладала уже до­
вольно значительной библиотекой в Богучанах, так"
что как только растаял лед на Муре и Ангаре я собрал­
ся туда на плоту вместе с несколькими уголовными
ссыльными. Кажется это было в первых числах июня.
1 мая 1904 г. я отпраздновал весьма торжественно и
демонстративно. Я сделал большое красное знамя и во­
друзил его на господствующей над деревней возвы­
шенности и на взятой напрокат лошади демонстри­
ровал по тайге, во все горло распевая все революцион­
ные песни, какие я только знал. Я старался разъяснять
149

чалдонам значение праздника и знамени, но кажется без
особого успеха.
В Богучанах я встретил нового ссыльного из Вар­
шавы—т. Копчинского, сапожника. В библиотеке я
взял несколько книжек и газет и, спустя несколько
дней, вернулся в свою деревню. Из взятых мною книг
я вспоминаю две: «Историю тредъюнионов в Англии»
Вебба и какого-то французского автора «Историю об­
щественных течений», вернее, историю утопического
социализма от Платона и Мора до Прудона. Из этой
книжки я узнал очень многое и добросовестно ее изу­
чил. Кроме того я взял русских классиков: Щедрина,
Гоголя, Успенского и других.
В течение короткого сибирского лета, продолжаю­
щегося шесть-семь недель и отличающегося «белы­
ми ночами», я много читал по ночам, а днем совершал
долгие прогулки по тайге. Однако сильно давалР себя
чувствовать потребность в физической работе, в виду
чего я начал помогать чалдонам при их полевых рабо­
тах, но из этого ничего не вышло, и я принялся за пле­
тение корзин, которые потом раздавал в виде подарков,
так как никто не захотел бы их купить.
Время для меня шло очень быстро, тем более, что
летом я совершенно перестал ориентироваться, когда
был день и когда ночь.
Чалдоны в полном смысле этого слова работали
днем и ночью, так как хлеб поспевал необыкновенно
быстро и надо было спешить с его уборкой, потому
что уже в августе начинались морозы и падал снег.
Эти места знали лишь два времени — зиму и лето.
В одну из таких летних ночей, светлых, как день,
сидя в квартире, я услышал довольно стройное пение
популярной тогда песни Надоона: «Друг мой, брат
мой, усталый, страдающий брат». Хотя я и не был ни
усталым, ни страдающим братом, наоборот, чувствовал
себя прекрасно, как почти никогда, однако мотив пес­
ни, которой чалдоны не знали, распеваемой хором в
тайге, меня заинтриговал. Вскоре я увидел товарищей,
150

которые приехали ко мне в гости на собственноручно
построенном плоту с верховьев реки из деревни Черняів'иной, находящейся в 120 верстах. Это были това­
рищи Березовские, муж и жена, и еще один товарищ,
фамилии которого я не помню. Я очень обрадовался их
приезду, так как это были мои первые гости, и я мог с
кем-нибудь поговорить и что-либо узнать. Тов. Бере­
зовский с женой были эсдеками, он был офицером,
исключенным из армии за неблагонадежность, она —
курсисткой, третий товарищ—бундовец, откуда-то из
западных губерний, по профессии портной. Были ли
Березовские искровцами, я не помню, но, кажется, что
нет.
Так как они регулуярно получали газеты, то от них
я узнал, что ,в связи с войной и промышленным кризи­
сом революционное движение быстро растет и многие
ссыльные бегут, чтобы принять участие в работе. Мы
выяснили, что в организации побега ни они мне, ни я
им помочь не можем. В денежном отношении лучше
всех нас положение было у товарища портного, так как
он зарабатывал сумму, в несколько раз превышающую
получаемую правительственную субсидию—8 рублей в
месяц.
Товарищи Березовские и я жили только на получае­
мую субсидию. За квартиру с содержанием я платил об­
щепринятую на Ангаре норму, т.-е. 4 р. 50 к., осталь­
ные 3 р. 50 к. я тратил на газеты, табак и мыло. Саха­
ра я совершенно не употреблял, так как он стоил 75 коп.
фунт, от лампы мне тоже пришлось отвыкнуть и при­
выкнуть читать при лучине.
Вследствие бюрократической волокиты я получил
причитающуюся мне субсидию лишь спустя 10 месяцев
моего пребывания в ссылке. Если бы это произошло
в какой-нибудь «культурной» стране, я несомненно по­
дох бы с голоду, но чалдоны доверяли политическим
ссыльным и в кредит кормили меня, как на убой. По­
лучив сразу 80 руб., я почувствовал себя богачом, но
лишь на несколько часов, потому что, расплатившись
с долгами, я снова остался без гроша. Через того же

ш

почтальона, который привез мне деньги, я выписал га­
зету «Русские ведомости». Не припоминаю точно, но,
кажется, я вовсе тогда не подумал о том, чтобы выпи­
сать польскую газету, тем более, что на две газеты у
меня нехватило бы средств, а вести о том, что делается
в России, интересовали меня тогда больше, чем вести
из Польши.
В следующем году (1905 г.), когда в России начали
выходить более либеральные газеты, как «Наша газета»
и «Сын отечества», редакции их, по просьбе нашей
библиотеки, присылали свои газеты бесплатно всем
ссыльным, а редакции польских газет вовсе не отве­
тили на просьбу библиотеки. Начиная следовательно с
января или феварля 1905 г., у меня были кое-какие све­
дения о том, что происходит в России, хотя и очень
поверхностные, так как подавались они в форме прави­
тельственных сообщений, которые надо было уметь чи­
тать, а я этого еще тогда не умел. Сведения о размерах
и значении январских событий в Петербурге мы получи­
ли лишь в мае частным путем в письме к Березовским. К
концу лета дошли вести, что забастовочное движение
и аграрные волнения охватили всю Россию, а также
сведения о восстании на «Потемкине». Все эти известия
весьма возбуждающе действовали на политических
ссыльных. Мы не в состоянии были усидеть на месте
и вопреки суровому приказу собирались группами и ез­
дили в собственной лодке по Ангаре от Кежмы до Бо­
гучан, т.-е. на протяжении 400—500 верст, под надзо­
ром 1—2 стражников, с которыми часто происходили
комические сцены. Чтобы следить за ссыльными, им
следовало бы ехать в одной лодке с ними или по край­
ней мере рядом с ними в свое
*
лодке, но так как чал­
доны часто не могли, а иногда и не хотели предоста­
вить им лодку, а ссыльные гнали их от своей лодки
прочь, то бедные царские слуги оставались на берегу.
Имея своих ближайших товарищей на расстоянии
120 верст, я ездил к ним верхом (платя за пользование
лошадьми), что подрывало мой бюджет, и мне приш152

лось от табака перейти к махорке. Чалдоны и местная
деревенская власть в лице вооруженного бляхой на гру­
ди старосты, хотя и не чинили никаких препятствий
моим поездкам, однако не могли быть к ним вполне
равнодушны, так как они часто совершались за их счет.
Дело в том, что согласно распоряжению, генерал-губер­
натора жители деревни, куда самовольно пришел или
приехал ссыльный, обязаны были под стражей отвезти
его обратно на место его постоянного жительства, сле­
довательно, когда я приезжал или приходил в другую
деревню и у меня не было денег, чтобы нанять лошадь
на обратный путь, я должен был пользоваться подво­
дой, которую чалдоны давали поочередно в качестве
бесплатной повинности. Чаще всего, однако, летом я
ходил пешком за 75 верст на тракт за почтой, чтобы
ее скорее получить, а назад возвращался верхом в ка­
честве почтальона. Делалось это тайком как нелегаль­
ное деяние, так как передача почтового пакета в руки
ссыльному категорически запрещалась, ибо они умели
читать даже сквозь толстую обертку.
Все лето вплоть до поздней осени 1905 г. я посте­
пенно совершал поездки, о которых до сегодняшнего
дня у меня сохранились прекрасные воспоминания, мо­
жет быть именно потому, что ездил я совершенно один
и в то время, когда я особенно тосковал по товари­
щам и работе. Я никогда не был равнодушен к красо­
там природы, которую знал преимущественно по опи­
саниям в книгах, но впервые увидел ее в Сибири.
Тайга действовала на меня подавляюще своей грандиоз­
ностью, красотой и тяжелым ароматом в летние меся­
цы. Свой восторг я выражал пением или возгласами
радости от того, что я существую, живу, вижу и люб­
лю. Тайга опьяняла меня. Перефразируя чужие слова,
я сказал бы о ней. что «не полюбил ее тот, кто ее не
видел». Я ее полюбил, однако оставаться с ней я не
мог бы ни за какие блага.
Нормально почта приходила раз в три недели,
а иногда в 6 недель, так что, получив сразу 30 или 60
153

номеров газеты, я зачитывался ими, как говорила моя
хозяйка, до обалдения.
Наступила зима, известия в газетах становились все
более и более ошеломляющими, а мне не с кем было
ими поделиться, так как из-за морозов пришлось от­
казаться от пеших прогулок, а на наем лошади нехватало денег. Даже экскурсии в тайгу пришлось ограни­
чить до прогулок, так как летом я продал свой теплый
тулѵп. чтобы иметь деньги на путешествия. Время от
одной почты до другой казалось мне бесконечно дол­
гим, как 20-часовая бессонная сибирская ночь.
Часть времени у меня отнимали беседы с чалдо­
нами о газетных сообщениях из России. Они собира­
лись у меня все чаще и все многочисленнее. Когда по­
сле такой беседы я засыпал, мне снились забастовки,
демонстрации и борьба на баррикадах, в которой я при­
нимал участие во сне.
Чалдоны к войне с Японией относились довольно без­
различно. Когда их пугали, что японцы могут занять
Сибирь, они равнодушно отвечали, что «нам все едино,
хоть белый царь, хоть японский, только бы подати
брал не большие». Однако живо интересовались вопро­
сами внутренней политики, понимая ее по-своему.
Когда я им рассказывал, что происходит в России, они
внимательно слушали и делали свои выводы. К сооб­
щению о том, что рабочие и крестьяне хотят сбросить
царя и создать республику, они отнеслись даже с неко­
торой похвалой, добавляя, что тогда они выгнали бы
волостного писаря Молчанова, который их бессове­
стно обворовывал, будучи маленьким царьком на тер­
ритории свыше
*двух
тысяч квадратных километров, ко­
торую занимала волость, и построили бы тракт до же­
лезной дороги, против чего выступают купцы при под­
держке того же писаря.
Лишь в последних числах ноября я получил сведе­
ния об амнистии и спустя несколько часов был уже на
пути в Богучаны, где административные политические
ссыльные получали путевки и деньги на дорогу. Там я

застал лишь одного ссыльного т. Никитина, слесаря
железнодорожных мастерских в Красноярске, с кото­
рым мы вместе проделали путь от Богучан до Тайшета
и от Тайшета до Красноярска. Кроме денег на питание
мы получили прогонные, по три копейки за погонную
версту каждый, так что мы ехали на паре лошадей, что
значительно ускоряло путешествие, однако оно продол­
жалось 5 или 7 дней, так как мы ехали тайгой по забро­
шенной дороге, где частенько для того, чтобы проехать,
приходилось перепиливать лежащие поперек дороги де­
ревья. Мы ехали непрерывно день и ночь, вылезая из са­
ней лишь для того, чтобы что-нибудь поесть. От Тайше­
та до Красноярска мы ехали лишь несколько часов.
Я не смог бы описать впечатление, какое произвело
на меня то, что я увидел в Красноярске, бывшем в то
время «республикой». Никаких подробностей существо­
вания этой республики, жителем которой я был в те­
чение 2—3 дней, я не помню. Очевидно, общее впечат­
ление было слишком ошеломляющим для жителя тайги.
Припоминаю лишь митинги в огромном здании железно­
дорожных мастерских, массу красных знамен, огромный
портрет Маркса на высоте второго этажа, окаймленный
красной полоской, на той же высоте трубуну, на кото­
рую надо.было входить по лестнице, огненные слова
ораторов о революции и ее победе и пение многотысяч­
ной толпы, расстроенное, но жгучее как раскаленное же­
лезо—«Отречемся от старого мира, отряхнем его прах
с наших ног...». Когда запели пламенную, боевую «Вар­
шавянку», люди топали ногами и махали руками, не бу­
дучи в силах победить охватившего их боевого на­
строения, а у меня по лицу текли слезы радости и
счастья, какое может почувствовать только революци­
онер.
Из Красноярска я выехал лишь через два или три
дня, в течение которых я ходил на митинги, собрания и
демонстрации. В качестве характеристики отношений в
этой республике вспоминаю такой факт: несмотря на
то, что власть фактически находилась в руках рабочих,
155

кассир на железной дороге отказался выдать мне бес­
платный билет без бумажки с подписью губернатора.
На вокзал меня провожало несколько местных това­
рищей. Все поезда, идущие в Европу, были переполне­
ны солдатами, возвращающимися с японской войны.
Когда я вошел в вагон, то сначала меня встретили дале­
ко не дружелюбно. Лишь когда мои товарищи разъяс­
нили солдатам, что я являюсь политическим ссыльным,
возвращающимся из ссылки, мне разрешили остаться
пока «на травке», т.-е. на полу. Но уже спустя несколько
часов, хотя я никому из них не объяснял своей родо­
словной, оставляя этот вопрос на некоторое время, я по­
лучил не только полное равноправие с солдатами, но и
некоторые привилегии .как «старик», так как я носил
длинную бороду.
Завязать хорошие отношения с солдатами помогли
мне главным образом газеты, целую пачку которых я
захватил в Красноярске. Увидев газеты, они сначала
просили разрешить посмотреть картинки в сатирических'
журналах, которые тогда выходили в большом количе­
стве, а затем попросили почитать им, что «творится в
России» и будут ли давать землю. Большинство из них
не умело вовсе читать, остальные читали слабо. Когда
я им сказал, что, поскольку я знаю, никто не собирается
давать землю крестьянам, некоторые из них рассерди­
лись на меня, давая мне понять, что я дурак и ничего не
понимаю: «Как же крестьянин может быть без земли!»
И только лишь, когда в дальнейшей беседе мы совмест­
но выяснили, что земля является собственностью поме­
щиков, князей и царя и что никто из этих землевла­
дельцев не отдаст ее добровольно крестьянину и я про­
чел им об аграрных беспорядках в разных местах Рос­
сии, они зажглись пламенем того огня, от которого две­
надцать лет спустя вспыхнул великий пожар и сжег до­
тла все владения и их владетелей.
Тогда эта группа разоруженных солдат-крестьян
была еще бессильной и болезненно чувствовала овое
бессилие.
156

Эшелон, с которым я ехал, насчитывал кажется че­
тыреста человек. Невоенные пассажиры могли попасть в
вагон только с согласия солдат.
Уже на следующий день я не только был в прекрас­
ных отношениях с солдатами, но, особо этого не доби­
ваясь. пользовался известным авториіегим в своем ва­
гоне, и меня приглашали даже в соседние вагоны «по­
читать газеты». Я не заставлял погвторять это пригла­
шение и не ограничивался лишь одним чтением. Впро­
чем, если бы я даже хотел этим ограничиться, я не смог
бы этого сделать, ибо мне задавали массу .всевозмож­
ных вопросов. Я был вынужден, однако, соблюдать не­
которую осторожность, так как это были не чалдоны,
на которых слово «царь» и «царизм» производили
меньшее впечатление, чем слово «леший». Для этих
крестьян без земли, которых по приказу царя гнали ку­
да-то на край света воевать неизвестно за что против
каких-то японцев, слово царь имело еще значение. «Это
ты зря, как можно без царя?»—сказал мне пожилой
уже солдат, когда я несколько увлекся. Тогда я начи­
нал с другого конца, таким образом, чтобы ненужность
царя становилась ясной сама по себе.
После нескольких дней совместного путешествия я
перебывал (со своими газетами и журналами) по край­
ней мере в половине вагонов нашего эшелона, и всюду
знакомство и беседа начинались с просмотра иллюстра­
ций в сатирических журналах, довольно остро высмейвающих царизм, затем следовали чтение газет, вопро­
сы и разъяснения. Так протекали дни и вечера, иногда
до поздней ночи.
Эшелон наш, как впрочем и все эшелоны, а их шли с
востока сотни, согласно правилам, вел офицер, который
имел очевидно более важные дела, чем «рпека» над
солдатами, и на крупных станциях, где оставался по не­
скольку дней, обязанности овой, заключающиеся в еже­
дневной выплате солдатам по 15 коп. на довольствие,
поручал фельдфебелю. Фельдфебель же в свою очередь
не надоедал солдатам своим присутствием, выплачивал
им на довольствие на несколько дней вперед, а сам ак157

куражно 'Пьянствовал я опал день и ночь. Кроме того,
каждый вагон имел своего начальника ь лице унтерофицера, но его власть, как и власть офицера и фельд­
фебеля, была лишь теоретической. Насколько я мог су­
дить по тому эшелону, с которым я ехал около 10 дней,
или даже две недели, и по тому, что я видел по дороге
и в Челябинске, над возвращающимися с Дальнего Во­
стока солдатами никто власти не имел, никто не при­
сматривал за ними и совершенно никто о них не забо­
тился. Если во время пути они вели себя сравнительно
скромно, то главным образом потому, что это была не
молодежь, а отцы семейств в возрасте от 27 до 40 с
лишним лет, которые прежде всего спешили к своим
семьями, зная, что их материальное положение в боль­
шинстве случаев весьма тяжелое. В массе своей они не
понимали происходящих в России событий и немного
знали о них, однако даже эти обрывки сведений застав­
ляли работать их отяжелевшую мысль. Рассуждали они
приблизительно так: «В России народ бунтует, пото­
му что жить тяжело, очень тяжело, нет земли и нет за­
работка. Крестьянин должен получить землю, иначе оя
погибнет». Говорили только о земле, о тех, кто им
преграждает путь к земле; о царе и правительстве --ни
слова. Это были в их понятии какие-то сверхестественные силы, с которыми едва ли можно даже бороться.
Другое дело господа, помещики—с этими можно вести
борьбу, но как? Отобрать у них землю оилой? Но что
силой возьмешь, то силой же у тебя отнимут, так как
это не твое. Купить? На что? Царь должен землю дать.
Но почему не дает? Деды помнят, что это было крестья­
нам обещано, но никто еще до их пор не получил. Так
рассуждали мои попутчики, крестьяне из различных
уголкс-в великой России. Они уже были близки к окон­
чательному выводу. А когда я старался подсказать им
этот вывод, у некоторых загорались глаза и крепко ежимались твердые кулаки.
Какой результат дала моя продолжавшаяся несколь­
ко дней агитация по возвращении их в свои деревни, я
не знаю, но два (сами по себе незначительные) собы­
158

тия, свидетелем которых я был, убедили меня, что на­

строение этой массы безусловно, хотя и совершенно несознательно, революционное, конечно, не вследствие
случайной агитации, а благодаря тому, что они пере­
жили, перестрадали и что видели во время войны в
Манчжурии. Прежде всего они вынесли оттуда уже не
только ненависть, а глубокое презрение к своим на­
чальникам-офицерам. Зате,м они осознали, что народ
(т.-е. они—крестьяне) имеет глупых, подлых и трус­
ливых «вояк», которые на поле битвы прятались за
спины презираемой ими серой солдатской массы, чтобы
спасти свою плюгавую жизнь. Эти ненависть и презре­
ние переносились на всех «господ» и «белоручек».
Наш поезд принадлежал к категории товаро-пасса­
жирских и шел со скоростью 12 верст в час, кроме того
его очень часто останавливали на разъездах, которые
на одноколейном сибирском пути встречались каждые
несколько верст. Такое медленное продвижение очень
их раздражало, они спешили домой, ругали всех попа­
давшихся железнодорожников, но это ничуть не поми­
гало. Наконец, на какой-то станции уже недалеко от
Урала наш поезд продержали почти целый день, не счи­
таясь с тем, что 400 человек не только не могут достать
ничего поесть, но даже не могут согреться горячей во­
дой, потому что и ее не было. На неоднократные требо­
вания со стороны фельдфебеля начальник станции отве­
чал, что не может отправить поезда, так как следующая
станция отказывается его принять. Тогда в одном из ва­
гонов собрались унтерэфицеры, чтобы решить, что де­
лать дальше, так как терпение солдат начинает исчерпы­
ваться, и они могут устроить большой скандал. Фельд­
фебель обещал послать телеграмму военному команди­
ру в Челябинск, но это обещание никого не удовлетво­
рило, и солдаты технических войск (железнодорожники
и телеграфисты) предложили ехать самим, выделив из
своего состава машиниста, помощника и телеграфиста.
Предложение, хотя довольно рискованное, и почти рево-’
люционное, было моментально принято и тотчас приве159

депо в исполнение. Не припоминаю, было ли выбра­
но руководство, кажется, само по себе оно перешло
в руки нескольких наших солдат-саперов, как инициато­
ров и исполнителей. Получив от начальника станции
категорический отказ послать телеграмму па следую­
щую станцию, саперы на минуту заколебались. Но
группа солдат, находившихся на станции, узнав об
отказе, хотела побить начальника и уничтожить теле­
граф. Кончилось, однако, только тем, что его выгнали
со станции, а на его место к телеграфу сели солдаты.
Какие ответы получали они на свои телеграммы, я не
помню, но у меня врезалось в память выражение лиц
наших телеграфистов, когда они подавали и прини­
мали телеграммы: они были серьезны, сосредоточены
и упрямы, как вероятно на войне перед лицом врага.
Наконец, возглас: «Готово».
В виду отказа со стороны машиниста ехать без пу­
тевки начальника, на паровоз также пошли солдаты, и
некоторое время спустя мы тронулись в путь. Это было
первое революционное выступление в России, в кото­
ром я принял, правда, только лишь пассивное участие,
если не считать водружения красного знамени на горе
в Бунказиновской.
Ехали мы гораздо быстрее, чем до сих пор, так как
наши машинисты не жалели топлива, а в вагоне, не­
смотря на то, что голод давал себя чувствовать, на­
строение было прекрасное.
Ближайшая станция, к которой мы подъехали, ве­
роятно, чтобы избегнуть участи предыдущей, о чем им
было известно, приготовила для нас пищу и горячую
воду, дала немедленно новый паровоз и выпроводила в
дальнейший путь, как будто бы ничего не произошло.
По приезде в Челябинск, на узловой станции, наш
эшелон был разбит на части в зависимости от тех мест­
ностей, куда ехали солдаты. Я присоединился к группе,
едущей по направлению к Сызрани, Вязьме. На вок­
зале в Челябинске я смог воочию убедиться, что воз­
вращающиеся из Манчжурии солдаты это уже не то
160

пушечное мясо, которое везли туда, а совершенно но­
вые люди. Прежде всего бросалось в глаза полное ис­
чезновение тупого повиновения в виде отдаівания чести
офицерам, титулования, которые, вероятно, не столько
из чувства гражданства и уважения к солдатам, сколько
из уважения к солдатским кулакам, недвусмысленно
протягивавшимся ів их сторону, начали обращаться к
солдатам на «вы», а не на «ты», хотя при этом немило­
сердно заикались. Офицеры не только не требовали отдавания чести, но усиленно старались избегать солдат,
так как тё ругали их вовсе неделикатно и без всякого по­
вода. Помню лишь одного офицера-грузина, которого
солдаты уважали, и он ходил с ними, обнявшись за шею.
Он якобы спас жизнь нескольким солдатам, пригово­
ренным к смерти военно-полевым судом за какой-то
бунт на фронте, дав им возможность бежать.
Солдат перестал просить, он требовал. Исчезло бес­
следно прежнее тупое смирение. Если солдат и не чув­
ствовал себя вполне господином положения, то во вся­
ком случае он видел, что хотя и безоружного, но его
побаиваются и уступают ему.
На станции было вероятно около двух тысяч
солдат, ожидающих поездов. Комендантом
стан­
ции был какой-то старый полковник, на обязан­
ности которого было кормить солдат и поддерживать
порядок. Насколько первую из этих обязанностей он
исполнял хорошо, так как солдаты не жаловались, на­
столько вторую он не в состоянии был исполнить, имея
в своем распоряжении лишь нескольких солдат. Боль­
шой зал I класса, куда раньше вход солдатам был зап­
рещен, теперь был ими целиком занят, и избегали его
именно офицеры. Солдаты занимали все станционные
помещения, где только можно было лечь или хотя бы
сесть на полу. После двух дней ожидания вновь сфор­
мировавшийся эшелон на Самару и Москву начал вол­
новаться от нетерпения, видя как довольно часто через
станцию проходят санитарные поезда, переполненные
офицерами и сестрами милосердия, при чем офицеры
] ) М. Плохоцкнй

161

были совершенно здоровы, а если даже и больны, то
лишь венерическими болезнями. Как-то, 20-го или 22 де­
кабря, комендант пообещал отправить, наш эшелон;
мы собрались все на перроне, но после цел-ого дня ожи­
дания на морозе в 20 с лишним градусов мы узнали,
что не поедем. Солдаты были взбешены. К этому вре­
мени подошел какой-то поезд, состоящий исключитель­
но из вагонов II класса, на котором была надпись
«легко раненые офицеры», кто-то, может быть полу­
шутя, бросил мысль удалить офицеров и занять поезд.
Солдатская масса в одно мгновение бросилась в ваго­
ны, кулаками и пинками устраняя преграды в лице кон­
дукторов и вооруженных солдат из станционной коман­
ды. В вагоне, куда я вошел вместе с солдатами, проис­
ходила такая сцена: на входящего солдата с кулаками
бросается какой-то пожилой офицер, солдат маши­
нально вытягивается в струнку, поднимает руку к шап­
ке и хочет что-то сказать, но не успел он открыть рта,
как в вагон ворвалась группа солдат, проталкивая нас
вперед, с криком «благородие, убирайся» и заполнила
вагон доотказа. Я думал, что произойдет столкновение,
так как офицеры были вооружены саблями, а солдаты
были без оружия, однако, ничего подобного не случи­
лось. Очевидно, при всей своей известной тупости офи­
церы поняли все-таки разницу между отдельными сол­
датами или небольшой группой, над которыми они при­
выкли издеваться и добиваться смирения и послуша­
ния, и массой, хотя и безоружной. Может быть они по­
чувствовали уже на собственной шкуре физические
последствия того глубокого презрения, которое пита­
ла к ним эта масса, так что за исключением отдельных
случаев они почти не оказали сопротивления. Не со­
противлялись также и железнодорожная администрация
и комендант станции, команда которого держала себя
не только пассивно, но и смотрела на эту историю с
большим удовольствием.
Мы очутились в шикарных вагонах, где все диваны
были обиты плюшем. Некоторых это навело на мысль,
что этому великолепию наиболее будут радоваться на­
162

ши ®ши. Вши ходили целыми стадами не только по нас,
но и по полу и скамейкам, так как нам надоедало их
бить. Но это была мелочь, на которую никто не обра­
щал внимания.
Когда мы тронулись в путь, настроение было пре­
красное, благодаря сознанию одержанной победы. .Мы
читали газеты и говорили до хрипоты. Поезд, в котором
я ехал, был, должно быть, умышленно направлен мимо
Москвы.
Мы сердечно простились, как старые товарищи.
Мое путешествие от Красноярска до Варшавы про­
должалось 20 дней, т. е. вдвое дольше нормального, но
я не жалел времени, так как оно не было потеряно.
В Варшаву я прибыл 24 декабря 1905 года.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Годы ученичества..........................................................................
Партработа в подполье •...................................................
Ссылка...................... •...................................................................

9
33
ЮУ