Собрание сочинений в 4 томах. Том 1 - Сурков А.А.

Author: Сурков А.А.

Tags: русская поэзия

Year: 1965

Similar

Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Собрание сочинений в 4 томах. Том 2

Серафимович А. С. Собрание сочинений в 4 томах. Том 1

Антокольский. Собрание сочинений. Том 4

Text

REINHARD LAUER

ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА»

АЛЕКСЕИ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ

Издательство
«Художественная литература»
М о с к в а — 19 6 5

АЛЕКСЕЙ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ
ПЕРВЫЙ
СТИХ СТВОРЕННЯ
1925-1945

Издательство
«Художественная литература»
М о с к в а — 19 G5

P2
C90

Вступительная статья
А. ТУРКОВА

Оформление художника
А.

РЕМЕННИКА

АЛЕКСЕИ СУРКОВ
Бывают поэты до того слитые с самыми трудными и тре
вожными временами, что при их имени последние сразу же
встают перед глазами.
Алексей Сурков... И сразу в моей памяти возникает лицо
вышедшего из боя солдата, который смотрит на свое отраже
ние в ручье, не узнавая самого себя, поседевшего за горькие
дни лета сорок первого года. Возникают горящие деревни, раз
валины городов, горе и ярость народа.
Сурков... Сама эта фамилий звучит для меня, его тогдаш
него читателя, как щелканье винтовочного затвора. В ту пору
муза поэта (как ни странно звучит по отношению к Суркову
этот старомодный образ) надолго поселилась в окопах. Она
была запевалой гневных и суровых маршей, а иногда в ее гла
зах появлялось неожиданно мягкое выражение, и тогда рож
дались песни, облетавшие фронты от моря до моря, как знаме
нитая «Землянка» — о любви, согревающей издалека и не даю
щей сердцу замкнуться и окаменеть- в ожесточении,
5

В том, что талант А. Суркова с особой силой развернулся
именно в годы Великой Отечественной войны, была определен
ная закономерность. Наиболее характерные и сильные свойства
его дарования выявились тем более ярко, что в годы огромной,
решающей битвы с фашизмом надолго замолкли отголоски
шумных и часто бесплодных литературных баталий, поблекли и
потеряли свое мнимое обаяние схемки и рецептики, высижен
ные в свое время теоретиками Пролеткульта и РАППа,— а все
это прежде немало мешало творческому становлению А. Сур
кова.
И напротив, в эту пору особенно плодотворно сказалось все
лучшее, что было в предшествующем жизненном и литератур
ном опыте поэта.
Подлинная страсть бойца, жаркая ненависть к врагу, суро
вая нежность к людям трудовой судьбы — все это имело в твор
честве поэта глубокие корни.

Однажды на дискуссии о поэзии Сурков говорил о некра
совской песне «Голодная». И в том, как он прочел эту песню
о падающем с голоду пахаре, который умоляет рожь дозреть,
чтобы наесться («Хоть мать, хоть сын проси — не дам!»),—
было нечто большее, чем умелая декламация. В интонации Сур
кова слышалось что-то глубоко личное.
Алексей Александрович Сурков родился 1 (14) октября
1899 года в деревне Середнево, Рыбинского уезда, Ярославской
губернии.
В автобиографии поэта воссоздана обстановка, в которой
он рос. На теле и душе крестьянства еще не затянулись раны
от истязаний и оскорблений, нанесенных при крепостном праве,
а их уже растравляли новые пронырливые хозяева деревни —
от кулака до приставленного к мужику урядника. Страшный
гость — голод нередко наведывался в русские села. Отзвуки
6

Этого Времени Яасто воскресают в стихах А. Суркова, воскрёсает и фигура некрасовского пахаря:

Он грозил в бессилье небу
Узловатым кулаком.
Над землей струилось лето
Мутным зноем суховея,
Раскаленным глазом солнца
Страшный год смотрел в лицо.
( «Двадцатилетним» )

Близость и понятность картин народной жизни, нарисован
ных Некрасовым, его сочувствие к крестьянству и разделяемая
им «необузданная, дикая к угнетателям вражда» сделала автора
«Кому на Руси жить хорошо» «самым любимым поэтом» сурковского детства.
Двенадцатилетним очутился в Петербурге А. Сурков «в чу
жих людях», впрягшись в вековечную лямку ярославского
крестьянина-отходника.
По утрам вставай в четыре,
Чашками брякай;
И дровишек наколи,
И скатертки постели,
И с посудницей хромой
Всю посуду перемой.
(«Золотой якорь»)

Много лет спустя А. Сурков взволнованно отозвался на
смерть пролетарского поэта Н. Г. Полетаева, прошедшего ту же
тяжкую школу жизни, что и он сам. «Нужда, тоска, стремле
ние к чему-то лучшему, и больше ничего»,— цитировал он вос
поминания покойного о жизни мастеровых *.
Однако в этот монотонный быт поначалу глухо,— «как от
даленный гул ледохода»,— врывались отголоски событий нового
1 «Николай Гаврилович
тябрь», 1935, № 5, стр. 164.

Полетаев

(1889—1935)».— «Ок

революционного подъема, который переживала Россия в
1912—1914 годах, когда пролетариат все чаще брался за старое
испытанное оружие стачек.
В маленькой столярной мастерской на Караванной улице
ученик Сурков, в числе прочих своих обязанностей «летавший»
за газетами, облюбовал среди них одну — многократно запре
щаемую, но воскресающую под новыми названиями больше
вистскую «Правду».
Единственной книгой, с которой Сурков приехал в далекий
Питер, была книжка стихов Некрасова. Теперь он вместе с прия
телем вырезал из «Правды» и прятал в стружках задорные и
едкие строки Демьяна Бедного.
«По Демьяновым стихам и басням,— писал он впоследст
вии,— я, четырнадцатилетний мальчишка, проходил первые азы
классовой грамоты. Да и один ли я обязан Демьяну тем, что
выстраданное и выплаканное, темное и бесформенное стало
укладываться в простые и ясные слова желания, в первые
взрывы осознанной ненависти?..» 1
Когда наступает Великая Октябрьская социалистическая
революция, Сурков встречает ее уже большевиком. Осенью
1918 года он уходит в Красную Армию политбойцом, в этом
году появляются в печати и его первые стихи.
Кипучей, беспокойной жизнью живет он и после окончания
гражданской войны. Возвратившись после демобилизации в де
ревню, он агитирует за новую жизнь — и словом, участвуя в
яростно кипевших вокруг спорах, и книгами, которые он как
заведующий избой-читальней давал, а то и сам читал крестья
нам, и спектаклями, которые организовывал и для которых
подчас сочинял пьесы, и корреспонденциями в газету.
Советский работник, комсомольский активист, журналист,

1 «Зеркало нашей судьбы».— «Литературная газета», 20 мая
1936 г.
8

А. Сурков прошел немалую школу жизни, прежде чем стать
профессиональным литератором. К тому же впоследствии он
помножил свой личный опыт на упорную учебу, тридцатидвух
летним человеком сев па студенческую скамью Института Крас
ной профессуры.
Хотя стихи Суркова печатались еще со времен гражданской
войны, он считает подлинным началом своего литературного
творчества 1924 год, когда одно из его стихотворений впервые
прозвучало на всю страну со страниц «Правды».
Героем своих стихов А. Сурков выбрал человека, который
«ходил в рядовых при большой революции»,— «безыменного
гвардейца восставшего класса» («Герой»).
Обращаясь в середине 20-х годов к теме гражданской
войны, молодой поэт не прошел мимо опыта уже знаменитого
к тому времени автора многочисленных баллад о ее героях —
Николая Тихонова. В кое-каких стихах Суркова это влияние
носит явственно ощутимый характер («Лунный рейд»).
Однако уже некоторые сравнительно ранние стихи поэта
о гражданской войне отмечены значительной художественной
самостоятельностью и не уступают многим его зрелым со
зданиям («О нежности», «Рассказ фронтовика», «О войне и
детях»).
В этих стихотворениях изображены суровые и даже жесто
кие военные будни: матрос, жалея смертельно раненного това
рища, пристреливает его; гибнет разведчик Егор, стосковав
шийся по мирной крестьянской работе; кровавую дорогу сквозь
вражеские полчища прокладывает себе кавалерийский эскадрон.
До моря кровью метим след
Под злой сполошный звоп.
И красим,
Красим в красный цвет
Седой казацкий Дон.
(«О войне и детях»)

Уже тогда в стихах А. Суркова появляется трагический во
енный пейзаж, временами еще чуть романтизированный, но в
основе своей реалистический:
...рвется шрапнель, и заржавленный штык
Сердито царапает низкое небо.
Из прорванной тучи срывается дождь,
Смывает усталость бессонных походов.
Ложится плашмя перезрелая рожь
Под сапоги атакующих взводов.
(«Война»)

Казалось бы, мир, каким его видит автор, невольно сужается
до того, что попадает в узкую прорезь винтовочного прицела,
ищущего грудь врага, чтобы отомстить за все беды, за гибель
товарищей.
Действительно, непримиримая ненависть к врагу много
кратно и решительно утверждается в стихах поэта:
Нет. Я ненависти своей
Не хочу разменять на жалость.
(«Случай»)

На могилах друзей
Шелестит чернобыльник.
Что ты ненависть бросил,
Как сломанный нож?
(«Встреча»)

Не кончился бой,
Не настала пора состраданья.
И ненависть бродпт в крови,
Молода и упряма.
( «Бизерта» )

Однако стихи А. Суркова стали бы куда более бедными и
однотонными, если бы помимо этой ненависти в пих не ощуща

лась любовь к жизни, к товарищам, к людям. В том, как поэт
в изображении смертельной схватки или стремительного марша
не забывает отметить гибель перезревшей ржи или побитых
копытами цветов, сказывается диаметрально иной подход
к войне, нежели тот, каким щеголяли тогда многие литераторы,
величественно отметавшие подобные «мелочи».
Вместо коммунистов, закованных в кожаную куртку, как
в латы, до такой степени, что не видать было человеческого
лица, в стихах Суркова возникает образ комиссара, у которого
«из глаз уходит блеск стальной» при взгляде па детей враждеб
ной казачьей станицы. И фипал стихотворения «О войне и де
тях» говорит о том, что в этот сабельный поход героев Суркова
ведет не только и даже не столько ненависть к врагу, сколько
любовь к людям, мечта о будущем:
В драгунке ржавой,
На клинке,
Сквозь орудийный гром
Мы детям на Москве-реке
Тепло и жизнь несем.
В этом стихотворении, как говорится, словно дуб в желуде,
заложено многое из дальнейшего творчества Суркова, особенно
в пору Великой Отечественной войны,— и прямой, нескрывае
мый пафос ненависти к врагу, и признание тяжести военной
страды, и горечь потерь и разрушений, и в то же время неожи
данный порыв чистейшей лирики, когда у поэта тоже «из глаз
уходит блеск стальной» (отметим кстати, что эта лирика,
словно солнце, встающее после грозы, подчеркивает всю густоту
красок в соседних, полных горя и гнева, стихах!).
Превращение А. Суркова в профессионального литератора
связано с его деятельностью в Российской Ассоциации Проле
тарских Писателей, одним из руководителей которой он стал на
Первом съезде пролетарских писателей в 1928 году.

Трудно переоценить значение, которое имели для начинаю
щего писателя переезд в Москву, общение с профессиональной
литературной средой, учеба в Институте Красной профессуры.
В первые годы пребывания Суркова в Москве был еще жив
Маяковский. В 30-ѳ годы литературную работу возглавил вер
нувшийся на родину А. М. Горький. Два года А. Сурков был его
помощником в редактировании журнала «Литературная учеба»;
Горький нередко давал поэту советы по поводу его литературно
критических выступлений и докладов
Редактором одной из
книг Суркова («Ровесники») был Эдуард Багрицкий.
После выхода первой книги поэта «Запев» (1930) почти каж
дый год появляются новые сборники Суркова («Стихи» и «На
подступах к песне», 1931, «Наступление», 1932, «Последняя
война», 1933, и т. д.). Сурков старается расширить тематику
своих произведений, пробует себя в разных жанрах — эпиче
ском, песенном, публицистическом.
Его наибольшие удачи по-прежнему относятся к изображе
нию героев гражданской войны. С годами тема эта не станови
лась для Суркова «исторической», не отдавала музейным холод
ком, потому что оп очень чутко ощущал возраставшую — осо
бенно после прихода к власти Гитлера — военную опасность.
А. Сурков активно участвует в работе ЛОКАФа — литера
турного объединения Красной Армии и Флота, ставившего своей
целью привлечь писателей к оборонной теме и воспитать новых
авторов из военной среды. Он является одним из самых горячих
поборников создания военно-патриотических произведений. Так,
в своей речи на Первом съезде советских писателей в 1934 году
он убежденно отстаивает агитационную поэзию, «простую и
энергичную поступь походной песни» и призывает «держать
лирический порох сухим».

1 См., например, М. Г о р ь к и й, Собр. соч. в тридцати томах,
т. 30, М. 1956, стр. 411—413.

«Баллады скорость голая» все больше ощущается им,
как одежда с чужого плеча, равно как и сложные или пост
роенные на неологизмах рифмы, выглядевшие в его стихах
чужеродными (комбат орал — элеватора, вылазкой — выласкай).
Его влечет более задушевная и плавная интонация, осво
божденная от чрезмерного, на его взгляд, лаконизма и отрыви
стости, манера доверительпого, раздумчивого разговора с чита
телем:
Давай на границе семнадцати лет
В глаза своей юности взглянем спокойно.
Не наша ли жизнь обозначила след
В социализм сквозь невзгоды и войны?
( «Читателю»)

Наряду с этим А. Сурков заметно тяготеет к песенному
жанру. Песня то и дело появляется даже в произведениях, за
думанных как эпические: там, где ожидаешь строго сюжетного
повествования, начинает преобладать эмоциональное песенное
начало («Командир Исаев», «Человек на коне»). Отдельные
песенные приемы «вторгаются» даже в «обыкновенные»
стихи1.
Давние учителя Суркова — Некрасов и Демьян Бедный —
оставили и в этой области высокие образцы. Демьян Бедный
стоял у истоков советской массовой песни, складывавшейся в
20-е годы и уже тогда отмеченной несомненными удачами. Но
подлинный расцвет этого жанра наступает в середине 30-х годов,
когда появились получившие широкую популярность песни
В. Лебедева-Кумача, М. Исаковского, М. Голодного, А. Суркова
и др.
«На подступах к песне» — назывался один из первых поэти
ческих сборников Суркова. В книгу «Последняя война» также
включен большой раздел «Песенные опыты». В большинстве
13

□тих и некоторых других стихов А. Сурков еще нащупывает
свой песенный стилі». Стоит сравнить песню 30-х годов «Боевое
наследство» с написанной впоследствии «Песней смелых», чтобы
увидеть, что у поэта еще не «поставлено» широкое песенпое ды
хание.
Однако уже в 1934—1936 годах Сурков добивается таких
несомненных удач, как «Конармейская песня», «Терская поход
ная» и др. Суровые маршевые песни соседствуют у него с мяг
кими, лирическими — «Рапо-рапепько па зорьке в ледоход»,
«Поволжанка».
И все же трудно не согласиться с товарищами по перу и
критиками, которые нередко предъявляли в 30-е годы претензии
к творчеству поэта.
О. Резник справедливо отмечал, что А. Сурков «стал свиде
телем и задорным участником острых столкновений на литера
турном фронте значительно раньше, чем полностью определи
лось своеобразие его творческого лица...» *.
Появившееся в литературе со времен Пролеткульта и
позже — РАППа недоверчивое отношение к проявлению поэти
ческой индивидуальности, к изображению внутренней жизни
человеческой личности, которое в известной мере разделял и
А. Сурков, явственно тормозило развитие его лирики.
Очень верно подмечено это в статье поэта Н. Дементьева,
хотя оп и не увидел истинных причин, в силу которых рядом
со стихами о гражданской войне с «очень личным, очень заин
тересованным, страстным отношением к тому и к тем, о чем и
о ком он пишет», стоят стихи, где Сурков «не находит тех же
характеристик, тех же теплых и точных слов для показа своего
героя, живущего в сегодняшнем дне» 12.

1 О. Резник, Путь поэта, «Советский писатель», М. 1956,
стр. 9.
2 «Красная новь», 1935, № 10, стр. 205, 208.
14

В известной мере эти недостатки порождались влиянием
культа личности и связанным с этим приукрашиванием действи
тельности.
Впрочем, талант и честность Л. Суркова позволяли ему ча
сто вступать в открытую полемику с целым рядом устоявших
ся догм, смело отстаивая свою правоту в спорах, касавшихся
путей социалистического искусства и судеб художников слова.
«...то, о чем не забыть никогда,— вспоминает поэт Антал
Гидаш,— те пять слов Суркова: «Ручаюсь головой и партийным
билетом!», которые он написал обо мне в ту пору, когда за эти
пять слов с легкостью мог бы расстаться и с головой и с партий
ным билетом...» '.
С особенной силой эта самостоятельность гражданского и
художнического мышления проявилась в ряде стихов Суркова,
написанных в годы финской и Великой Отечественной войн.
Прежде Сурков и сам в чем-то недооценивал трудности бу
дущей войны, по уже весь строй его «Декабрьского дневника»
порожден отчетливым сознанием грозности военных испытаний,
в которые вступила Советская страна.
Справедливо писал один из тогдашних критиков, что
«Декабрьский дневник» «с наибольшей силой отразил те тен
денций в военной лирике 1940 года, которые точнее всего обо
значить как реалистические пэ контрасту с той псевдороман
тической и декламационной направленностью, какая была ей...
довольно часто свойственна» 1
2. Однако даже такие трезвые кри
тики с некоторой опаской отмечали в стихах Суркова «обострен
ное ощущение — порою даже до болезненности — трагических
сторон войны» 3.

1 А. Гидаш, «Перед романом». Предисловие к книге:
А. Гидаш, Мартон и его друзья, М. 1963, стр. 18.
2 Д. Данин, О военной лирике сорокового года.— «Крас
ная новь», 1941, № 5, стр. 195.
3 Т а м ж е, стр. 192.
15

Нам, пережившим последующую, куда более грандиозную
войну, пожалуй, уже не понять, в чем именно заключалась
«болезненность» «Декабрьского дневника». Видимо, критика
все-таки коробил тот самый реализм, который он сам и привет
ствовал: горечь уже понесенных потерь и трезвое предчувствие
новых, неизбежных в такой схватке и порой даже остающихся
незамеченными, вечное напряжение, в котором живет па войне
человеческая душа, острая тоска по дому, по близким, по мир
ной жизни и счастью.
Немногочисленны, но точны и выразительны детали воен
ного быта, зарисованные в «Декабрьском дневнике» и как бы
хранящие на себе отпечаток человеческой мысли, человеческого
взгляда.
Вот «мигает... коптилка неяркая, язычок змеиный деля», вот
сапер, наведя мост, разогнулся и взглянул на небо, где «текли
облака,— может быть, от родного колхоза», вот в часы корот
кого фронтового сна над разметанными телами спящих «рядом
с автоматом, на стене, безмолвная, уснула мандолина», и в этом
соседстве снова, по-своему, отразились живущие в душах героев
поэта — да и в нем самом — ненависть к врагу и любовь к
жизпи, к радости.
И все же реализм этих стихов покажется сравнительно по
верхностным и наивным рядом с тем, что написано А. Сурко
вым в дни войны с немецким фашизмом.
Великую Отечественную войну отличали невиданный раз
мах операций, столкновение с вражеской армией, множество
солдат которой под влиянием шовинистической пропаганды и
прежних триумфальных успехов стали послушными слугами
гитлеровской клики, временная потеря огромной территории,
гибель и страдания миллионов людей и в то же время непоко
лебимая стойкость и героизм, проявленные советским народом.
Алексей Сурков оказался в это время одним из самых попу
лярных поэтов. Ненависть к врагу, которой дышали и которую
16

пробуждали в сердцах читателей его стихи, рождалась из мно
гих источников.
Еще в 1935 году Сурков писал о «пенависти к тем, кто не
оставил попыток загпать нас в этот пропащий подвал нищеты,
вымирания и вечного рабства»
Нападение фашистов было самой опасной из этих попы
ток, прервавшей наш мирный труд и уничтожившей многое из
того, что было нами сделано ценой огромных усилий.
Боль при виде человеческих жертв усугублялась в душах
людей тем чувством, которое Сурков метко назвал «отцовским
страданьем мастеров», видевших гибель плодов своего труда,
а порой вынужденных собственноручно уничтожать огромные
ценности, чтобы они не достались врагу.
В стпхах «Декабрьского дневника» поэт как бы еще только
всматривался в «лица походных друзей» — воюющего народа.
Теперь же они ярко вырисовались перед ним в зареве огром
ной битвы. Поэтому чувство горя, ненависти, гнева сочетается
в стихах А. Суркова с ликующим чувством сопричастности ве
ликому народному подвигу.
Сурков испытывает огромное облегчение, освободясь от
догматических литературных канонов и пышного суесловия:

...Ревниво ловит дребезжанье фальши
В литых словах наш обостренный слух.
Когда снега багрились кровью ало,
С души солдатской, что таить греха,
Как мертвый лист по осени, опала
Красивых слов сухая шелуха.
Душа бойца взыскательно сурова,
Не ей витийству пышному внимать.
(«Ключи к сердцу»)

1 «Николай Гаврилович
тябрь», 1935, № 5, стр. 165.

Полетаев

А. Сурков, т. 1

(1889—1935)».—«Ок

Он славит разных реальных героев в их будничном обличье,
а не какого-то выдуманного и мертвенно безликого, который
«в смертный час произносил высокопарные реченья»:

Без нпмба светлого на лбу,
Глотая пыль, топча порошу,
Они несли свою судьбу,
Как кирпичей тяжелых ношу.

Таскали сумки па горбах,
Со смертью в прятки не играли
И с грубым словом на губах,
Когда случалось, умирали.
Их явь и их ночные сны
Цвели цитатами едва ли.
А вот судьбу своей страны
Они в обиду не давали.
( «Жизнь и мечта» )

В пылу смертельной схватки с врагом героям Суркова не
редко приходится быть беспощадными, мстить смертью за
смерть. И сами стихи и песни поэта стремятся укрепить их в
этой суровой решимости, в «науке ненависти».
Его военный пейзаж суров, скуп и горек. Это не словесная
живопись, это скорее словесная графика (а временами — почти
плакат):
Мертвый старик в лопухах под забором.
Трупик ребенка придавлен доской...
С «Войны имеют концы и начала...»)

Воет полночь псами одичалыми.
Шелестят над щебнем сорняки.
Патрули качают пад причалами
Плоские немецкие штыки.
(«Расстрел партизана»)

Его шутка горька и невесела, за ней прячется боль и жажда
расплаты:
Ползем по снегу в крови мы.
Гуляет смерти коса.
Ребята, как херувимы,
Возносятся на небеса.
( «Баллада о пехотной гордости»)

Маяковский «себя советским чувствовал заводом, выраба
тывающим счастье». Суркову пришлось вооружать сограждан
спасительной ненавистью. В дни горчайшего отступления он
мечтает:
Чтоб от песни слезы застывали
Каплями смертельного свинца...
( «Ночь над Осколом» )

И все же А. Суркова, как и его героев, глубоко тяготит
горькая необходимость вести кровавый спор. Поэтому его герой
с особым удовольствием берется за мирные занятия в час корот
кой передышки («Скворцы прилетели»).
...он сквозь время, хищное такое,
Идет, от одичания храним
Мечтой о мире, братстве и покое.
( «На нашу долю выпал трудный век...»)

Он мечтает «для детей из железного крика выплавить свет
лую песню любви».
Даже в самую мрачную пору войны поэзия Суркова не
только закаляла и вооружала солдатские души палящим жаром
ненависти, но и утоляла жившую в них жажду любви и на
дежды на счастье.
В ноябре 1941 года Алексей Сурков приехал в один из пол
ков повой гвардейской дивизии и там на какое-то время ока
19

зался в окружении. Пережитое послужило источником не очерка
или стихов о героизме и стойкости, а лирической песпи:
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в земляпке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
О тебе мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага.
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.

Об этой, может быть, самой лучшей песне Суркова много
писалось *, и все-таки секрет ее лирического воздействия разга
дать нелегко. В этих очень личных и в то же время предельно
обобщенных стихах каждый читатель видел что-то свое, как
разное видят солдаты, задумчиво глядящие на огонь, бьющийся
в «тесной печурке».
Тесно огпю в печурке, тесно и песне в землянке, и она уже
во второй строфе как бы вырывается наружу, где ее подхваты
вают заснеженные кусты.

1 См., например, В. Назаренко «Одно стихотворение».—
«Литературная газета», 4 сентября 1952 г.
20

И человеческая душа, ведающая все опасности, которые ей
грозят, тем не менее поет, как гармоника,— «вьюге назло»:
назло войне, назло смерти!
Внешняя непритязательность этого стихотворения обман
чива. Бытовая картинка солдатской жизни незаметно вырастает
в образ человеческой души, противостоящей войне с ее пре
вратностями.
Кроме «Землянки», у А. Суркова есть немало и других
стихов, где у поэта и его героев, говоря его давними словами,
«из глаз уходит блеск стальной»:

...Потеплела душа,
Подпевая струне на закате.
И грустя, и скорбя, и любя,
И томясь ожиданьем в разлуке,
Сердце воина слышит себя
В мимолетном серебряном звуке.
( «Над умытым росой кирпичом...»)

Сделанное Сурковым в годы Великой Отечественной войны
трудно переоценить. Недаром это время наиболее полного кон
такта его с читателем, не только потому, что поэт разделял все
трудности, выпавшие на солдатскую долю («Фронтовой бро
дяга-газетчик— я в любом блиндаже родня»,— писал он уже
в стихах 1940 года), но главным образом потому, что в эту
пору Сурков вошел не просто в блиндажи, но и в солдатские
сердца.
После окончания войны поэт довольно редко обращался
к темам, с ней связанным.
Конечно, можно видеть причины этого как в обилии новых,
нахлынувших на пего впечатлений от поездок «по белу свету»
(так называется одна из его последних книг), так и в крайней
занятости огромной общественно-политической, редакторской и
прочей работой (участие в борьбе за мир, депутатская деятель

ность, руководство Союзом Писателей СССР, редактирование
«Литературной газеты», а затем журнала «Огонек»).
Однако вряд ли этим ограничиваются причины того, что у
Суркова «вся война внутри перегорела», как сказал он однажды
на обсуждении своего очередного сборника.
В годы войны поэт написал напечатанное лишь несколько
лет назад сатирическое стихотворение «Певец во стане русских
воинов, или Краткий отчет об очередной командировке вашего
собственного корреспондента». В пем он лишь слегка коснулся
некоторых тревоживших его явлении тылового армейского
быта, освещения войны в прессе и т. п. Однако уже тогда он,
видимо, предчувствовал, что подобный угол зрения не всем
придется по вкусу.
Действительно, в годы культа личности тема войны в том
ее освещении, какое давалось в стихотворении Суркова «Жизнь
и мечта» и тем более в «Певце...», не встретила бы поддержки
критики. Сурков видел это на примере некоторых своих со
братьев, и это, вероятно, помешало ему полностью использовать
свой богатый опыт очевидца и участника Великой Отечествен
ной войны.
Можно надеяться, что теперь, после XX и XXII съездов
КПСС, поэт еще вернется к этой теме.
После войны Сурков, по старому выражению, исколесил
весь свет. Правда, в наш век авиации опо звучит несколько
архаично:
Здесь километры высоты
Зияют под ногами.
Пространством схвачены пустым,
Как многопалым спрутом,
Мы третий день подряд летим
Причудливым маршрутом.
(«Попутная песня»)

Так описывает поэт ставший для пего привычным ритуал воз
душного путешествия. Переносясь пз края в край (Италия,

Австралия, Париж, Дели, Стокгольм...), автор с интересом наблю
дает чужую жизнь, иные нравы и обычаи, с удовольствием
переводит стихи своих зарубежных друзей.
Одним из лучших стихотворений Суркова этих лет явилось
«Шапка по кругу!». Поэт рассказал в нем о том, как старая
традиция рабочей взаимовыручки наполнилась новым содер
жанием, как на митинге в защиту мира «по рядам поплыла
виды видавшая серая кепка», как зачастую в нее опускали
«все, что осталось в кармане... стертое пенни, последнее
пенни».
«...Я пишу, чтобы сказать Вам, какие это замечательные
стихи и как полезно будет показать народу нашей страны, как
Вы по-настоящему понимаете наш парод, хотя Вы П были
здесь недолго»,— говорилось в одном из писем, полученных
поэтом из Англии после появления там стихотворения «Шапка
по кругу!».
Особым теплом овеяны стихи А. Суркова о великом шот
ландском поэте Роберте Бернсе — может быть, потому, что неко
торые черты его биографии оказались кровно близкими рус
скому автору:

Здесь когда-то будущий поэт
Пролетал верхом на хворостине.
И отсюда, утерев слезу,
Горя и нужды хватив с излишком,
Старый Бернс, папаша, на возу
К новой жизни увозил мальчишку.
От окрайны этого села,
От калитки этой, от порога
В мир, большой и страшный, увела
Песню эта пыльпая дорога.
( «Дом в Аллоуэе»)

Как близко это описание к воспоминаниям Суркова о соб
ственном детстве!
23

В тревожных снах я вижу до сих пор,
Как детство уплывает за бугор...
Как из моей мальчишеской судьбы
Уходят полосатые столбы,
Уходяг синий ельник и соспа
И все, чем в детстве наша жизнь красна.
(«Нет той березы, нет того крыльца...»)

Очень часто стихи Суркова на «зарубежные» темы вскры
вают то общее, что есть в судьбах разных народов, при всем их
несомненном своеобразии. Когда мы читаем его стихи, посвя
щенные современной империалистической агрессии против
страпы, педавно добившейся независимости, то видим, что поэт
смотрит на врагов «чужого» народа тем же ненавидящим взгля
дом, как на фашистов, вторгшихся когда-то на его собственную
родину:
...там примята танками трава,
Скрежещут траки, знойный прах клубится.
И, засучив по локти рукава,
За танком вслед идет солдат-убийца.
(«В июльский день»)

Черты сходства — на этот раз не горького, а радостного —
с историческим опытом своей страны видит он и в том, как
раскрываются дремавшие дотоле силы великого индийского
парода:
Не так ли было и у нас в тридцатом?
Припомнив котлованы Днепростроя,
Эпоху Комсомольска и Магнитки,
Мы молодость свою припоминаем...
( «В завтрашней Индии» )

Но со свойственпой ему бескомпромиссностью Сурков —
когда резко и прямолинейно, когда печально и горько — отме
чает за рубежом и то, что несовместимо с нашим образом
жизни, с нашими идеалами и надеждами.

На Западе «в теплых министерских кабинетах незаметно
созревают войны», и вот уже в банкирских конторах «стучат
арифмометры, как автоматы». Даже мирные трубы нефтепро
водов [превращаются тут в «щупальца спрута», душащие свою
жертву. И акульи плавники, взрезающие океанскую гладь, не
так страшны для жителей порабощенных колонизаторами стран,
как отражающиеся в прибрежных водах силуэты крейсеров,
похожих на зорких и жестоких надсмотрщиков за невольни
ками.
Злыми штрихами рисует поэт тех, кто чувствует себя
«высшей расой», тех, кто «как броненосцы, над толпой несут
колонизаторскую спесь». Он обличает духовную нищету, убо
гость этих самозванных «хозяев мира»:
Стандартны их ухмылки, и пестра
Наплечная геральдика полков.
(«Янки в Копенгагене»!

Тут у Суркова по-прежнему «ненависть бродит в крови,
молода и упряма», и диктует ему стихи о тех, кто потакает
реваншистам, кто раскланивается перед вчерашними — а может
быть, и завтрашними — убийцами. И поэт сурово напоминает
современникам про тот исторический опыт, который кое-кто па
Западе торопится вытравить из памяти народов:
Тому, что кровью запеклось в тетради,
Мы снова повториться не дадим.
(«Спит девочка»)

Мало найдется людей, которые пе разделяли бы этой тре
воги и не одобрили бы этой решимости!
Словесная палитра А. Суркова по-прежнему скуповата. Но
порой тем красочней выделяются па этом, приглушенном по
25

краскам, фоне внезапные, колючие ИсКрЫ юмора и глубоко
эмоциональные живописные мазки. Так, говоря о своем горьком
деревенском детстве, Сурков обронил грустные и нежные
строки:
...матери тихой несмелая ласка —
Как солнечный зайчик на черной стене.
( «Покров по округе прошел снегосеем...»)

И как много вдруг проглянуло за ними: и немеркнущая бла
годарность, и грусть, и даже сожаление о скудных радостях
детства!
«Па войне строго по своей специальности не навоюешь»,—
говорит один из героев А. Суркова. И поэт мог бы повторить
эти слова уже от своего имени, имея в ви'ду не только Вели
кую Отечественную войну, но и всю ту ожесточенную борьбу,
которой сопровождалось создание нашего социалистического
государства, советской культуры и, в частности, литера
туры.
В этой борьбе Сурков участвовал не только «строго по своей
специальности» поэта, но и как общественный деятель, журна
лист, критик.
В данном издании впервые собрано воедино наиболее зна
чительное из сделанного А. Сурковым в этой области.
На многом из того, что вошло в третий и четвертый тома
Собрания сочинений, лежит специфическая печать конкретных
обстоятельств, когда писались те или иные очерки и статьи,
их газетно-журнальной, публицистической приуроченности к
определенным событиям.
И все же очерки и рассказы Суркова, написаппые в годы
войны, читаются с интересом не просто потому, что они в чем-то
дополняют образ поэта, составляют любопытную параллель

к его стихам, объясняют историю многих из них, рождение того
или иного образа.
Нет, они и поныне волнуют чутко уловленными приметами
времени, прекрасно обрисованными характерами людей, отстояв
ших свою страну. И уже трудно забыть бойца Твердохлебова
в его поединке с немецким танком («Лицом к лицу»), «певу
чего человека» — Капельдудку, решившего в назидание потом
кам записать нотами «звуковой мир войны» («Окопная быль»),
или пожилого солдата, который за три войны «меду поход
ного полной мерой хлебнул» («Молодой коммунист Петр Вату
тин»).
И даже мимолетные зарисовки встреченных поэтом-газет
чиком людей подчас поражают точностью, с какой уловлено в
них настроение воюющего народа. Так, проезжая в декабре
1942 года по тем же дорогам, по каким прошлым летом совер
шался отход наших войск, А. Сурков запи'сал: «Люди, жму
рясь, оборачивались на вспышки фар, на лицах у них было
выражение решимости и силы. Может быть, многие из них шли
здесь тогда в летней пыли» («Возвращение»).
Предстанет перед читателем и разнообразная литературно
критическая деятельность Суркова, почти непременного участ
ника всех важнейших литературных дискуссий, опытного и
умелого полемиста (при всей спорности его отдельных высказы
ваний) и в то же время восхищенного ценителя и пропаганди
ста лучшего, что есть в классическом наследии и современном
мировом искусстве.
Читатель по достоинству оцепит и те страницы, которые
мне лично кажутся завязью еще одной книги Суркова — книги
воспоминаний, мемуаров об интереснейшей эпохе, о пережи
том им — писателем, солдатом, общественным и литературным
деятелем, всегда находившимся в гуще событий.
Однажды, озирая уже пройденный путь, поэт записал в ав
тобиографии:

«Были удачи и неудачи. Неудач, естественно, было больше.
Были песни, которые дошли до сердца народа. Были стихи, ко
торые и без музыки запомнились читателю. И кое-какими стро
ками, кажется, сказал я кое-что из того, что хотел сказать.
А все-таки, перелистывая написанное, вижу воочию: самое
главное, самое значительное еще впереди».
И при всей придирчивости подобной самооценки, при всей
значительности вклада, уже сделанного А. Сурковым в нашу
литературу, нельзя не поддержать и поныне этого страстного
желания поэта создать книгу, в которой с особенной силой ска
жутся и весь драгоценный жизненный опыт автора, и выношен
ные им идеалы, словом — все, чем жил он сам, его страна, его
современники.
А. Турков

СТИХОТВОРЕНИЯ

Запев

ГЕРОЙ

Каюсь. Музу мою невзлюбила экзотика.
Не воспитанный с детства в охотничьих играх,
Мой герой не ходил за Чукотку на котика
И пе целился в глаз полосатого тигра.
И норд-ост не трепал его пышные волосы
Под оранжевым парусом легкой шаланды.
Он не шел открывать неоткрытые полюсы,
Не скрывал по ущельям тюки контрабанды.

Словом — личность по части экзотики куцая,
Для цветистых стихов приспособлена плохо.
Он ходил в рядовых при большой революции,
Подпирая плечом боевую эпоху.
Сыпняками, тревогами, вошью изглоданный,
По дорогам войны, от Читы до Донбасса,
Он ходил — мировой революции подданный,
Безыменный гвардеец восставшего класса.
31

Он учился в огне, под знаменами рваными,
В боевой суматохе походных становий,
Чтобы, строя заводы, орудуя планами,
И винтовку и сердце держать наготове.

И совсем не беда, что густая романтика
Не жила в этом жестком, натруженном теле.
Он мне дорог от сердца до красного бантика,
До помятой звезды на армейской шинели.
7923

О ВОЙНЕ И ДЕТЯХ

Вдали станица сквозь кусты
Глядится в Тихий Дон.
Была верста —
И нет версты.
Копытным ливнем бьет цветы
Московский эскадрон.
В росинках пота — бронза лиц.
Размашист конский ход.
Под звон стрекоз,
Под гомон птиц
Гудит за взводом взвод.

Вокруг развалины и дым —
Воины проклятый след.
Мы ночь не спим
И день не спим,
Мы ночь и день в седле.
3

А. Сурной, т. 1

От крови в ржавчине клинКй,
От пены — удила.
Нас Кремль не зря с Москвы-реки
На Тихий Дон послал.
Не просто с ветром погулять
Пришли в степной простор:
За урожайные поля,
За пядь земли,
За пуд угля
Ведем кровавый спор.

До моря кровью метим след
Под злой сполошный звон.
И красим,
Красим в красный цвет
Седой казацкий Дон.
Пусть весь наш путь — сплошной пожар,
Пусть смерть в лицо глядит.
В крылатом шлеме комиссар —
С мятежпой Пресни кочегар —
Маячит впереди.

Давно стальной изгиб клинка
Шуровку заменил.
Привыкли с ним мы в бой скакать,
В атаках плавить дни.

Привел к воде далекий путь.
— Здорово, Тихий Дон!
34

В жаре с надсадом дышит грудь.
Зашел в станицу отдохнуть
Московский эскадрон.

Седые бороды торчат
За складками плетней,
Ватага бойких казачат
Под гривами коней.
Из глаз уходит блеск стальной,
Загар улыбкой смят,—
Ведь каждый всадник
В край степной
Ушел, оставив за спиной
Семью, жену, ребят.
И комиссарская рука,
Впервой за весь поход,
К кудрям чужого паренька
С отцовской лаской льнет.

Пусть завтра пули их отцов
Окрасят кровью день,—
Сквозь кудри маленьких донцов
Родных он видит сорванцов
Заманчивую тень.

Набата дальнего удар
Согнал тепло с лица.
— По коням!
Марш! —
И комиссар
Опять сменил отца.
35

И снова в марше,
В ад и дым,
Торить проклятый след.
Мы ночь не спим
И день не спим,
Мы ночь и день в седле.

В драгунке ржавой,
На клинке,
Сквозь орудийный гром
Мы детям на Москве-реке
Тепло и жизнь несем.
1925

О НЕЖНОСТИ

Мы лежали на подступах к небольшой деревеньке.
Пули путались в мякоти аржаного омета.
Трехаршинный матрос Петро Гамаиенко
Вынес Леньку, дозорного, из-под пулемета.

Ленька плакал. Глаза его синие, щелками,
Затекали слезами и предсмертным туманом.
На сутулой спине, размозженной осколками,
Кровь застыла пятном, густым и багряным.

Подползла санитарка отрядная рыжая.
Спеленала бинтом, как пеленками, туго,
Прошептала: — Отплавал матросик, не выживет,
Потерял ты, Петрусь, закадычного друга!
Бился «максим» в порыве свирепой прилежности.
Бредил раненый ломким, надорванным голосом.
Неуклюжими жестами наплывающей нежности
Гаманенко разглаживал Ленькины волосы.
37

По сутулому телу расползалась агония,
Из-под корки бинта кровоточила рана.
Сквозь пальбу уловил в замирающем стоне я
Нервный всхлип, торопливый выстрел нагана.

...Мы лежали на подступах к небольшой деревеньке.
Пули грызли разбитый снарядами угол.
Трехаршинный матрос Петро Гаманенко
Пожалел закадычного друга,
1928

ВОИНА

Запущенный садик... Густые кусты.
В таком закоулке лежать тишине бы.
Но рвется шрапнель, и заржавленный штык
Сердито царапает низкое небо.

Смыкается красноармейская цепь.
В глазах у людей боевая забота.
Хрипит за кустами, на шатком крыльце,
Голодный надорванный лай пулемета.
Из прорванной тучи срывается дождь,
Смывает усталость бессонных походов.
Ложится плашмя перезрелая рожь
Под сапоги атакующих взводов.
За хрипом атаки пришла тишина.
Прорезалась в небе полоска заката.
И слышно: в соседней слободке война
Взревела неистовым криком набата.
39

В разрушенном хуторе встал лазарет.
Составлены сводки. Подсчитана убыль.
Я знаю: несытая смерть на заре
Скует не одни посиневшие губы.
Слышны на закате ковыльная дрожь
И жалобы пчел на разбитых колодах.
Войди в этот странный покой — и поймешь
Величье п цену двадцатого года.
1928

НАБЕРЕЖНАЯ

Резьба решеток. Рыжая гора.
Покатый спуск. Пылища.
А внизу —
Отливами павлиньего пера
Переливается мазут.
За штабелями леса и хлопка
Борт дебаркадера горяч и крут.
На шатких, оседающих мостках
Грохочут цепи.
Грузчики поют.

Они проходят, чунями пыля,
Из гулких трюмов не спеша, вразвал.
И нестерпим полуденный накал.
И высоки крутые штабеля.
41

Стекает пот пс желобам грудей,
Кипит в пыли горячей и густой.
И золотой середочный пастой
Мозаикой струится по воде.
Уходит день за Волгу,
И тогда
По трубке Цельсия сбегает ртуть.
Вбирает шумы темная вода,
Лишь склянки бьют,
Да грузчики поют,
1928

ЗНАМЯ

На складе меж будничными вещами
Каптер откопал забытое знамя.

Багровый квадрат тяжелого плюша
Был в долгих походах ветрами иссушен.
И каждая нить на нем порыжела,
И золото надписей плесень объела.
Педант-тыловик боевую находку
Бесстрастно занес в инвентарную сводку.
На свет посмотрел, повертел в руках,
Подумал — и сдал командиру полка.

Суровая гордость
Прошелестела по
Прошелестела и
Напоминаньем о

прославленных армий
мирной казарме,
встала к стене
завтрашнем дне.
43

Когда темнота оседает на крыши,
Безусый дневальный задремлет и слышит:
Зовет под ружье токарей и ткачей
Тревожная медь полковых трубачей.
Походные ветры в предутренней рани
Ласкают лохмотья дряхлеющей ткани.
Заря зажигает огнем молодым
Пятиконечник армейской звезды.

Под шлемами лица становятся строже,
И песня в глуши боевых бездорожий
Кипит над лесами холодных штыков,
Над кованым строем пехотных полков.
1929

ПЕСНЯ

В колонне повзводно качаются роты.
Походная выкладка — грузом на плечи.
Широкая степь распахнула ворота.
И небо, и травы, и ветер навстречу.
Желтеют курганы в полуденном зное.
Высокое солнце — как рыжая птица.
Плечо под винтовкой немеет и ноет,
Белесая пыль запушила ресницы.
Теряется счет боевым переходам,
Горячим свинцом наливаются ноги.
Измаялись взводы,
И хочется взводам
Свернуть на привал с раскаленной дороги,
45

За годы бессонницы выспаться сразу,
От зноя укрыться походной палаткой.
Но люди верны боевому приказу.
Он держит в шеренгах каменной хваткой.
И взводы пылят и пылят без привала
В бессчетные версты, в степные просторы.
На середину идет запевала —
Обугленный зноем штурвальный с «Авроры».

Ударила песня раскатистым эхом
В густую пылищу степных бездорожий,
Напев раскатился задором и смехом
И замер серебряной ласковой дрожью.

Вскипали под ветром цветные метели,
Степная дорога в изгибах терялась,
А взводы шагали,
Шагали и пели,
И сон отлетел,
И пропала усталость.
...Сегодня мы встали на долгую дневку.
Травой поросли боевые дороги.
Но время готово выдать путевку
На переходы, бои и тревоги.
Чтоб песенный жар боевую усталость
В больших переходах расплавил и выжег,
Чтоб песня у наших застав начиналась
И откликалась в далеком Париже.
1929

РАССКАЗ ФРОНТОВИКА

Сползали потемки, безглазы и немы.
За гатыо туманом чадили болота.
Поспешно, на ощупь седлали коней мы.
Приглушенным шагом гудела пехота.

В рядах молчаливые шли запевалы.
Качались орудья в тяжелом накате.
Тупые копыта плясали устало
По узенькой ленте выбитой гати.
Сосед мой поправил сбитую холку,
Дал повод, любуясь размашистым ходом,
Сказал: — Ну дела! Позавидуешь волку.
Лафа бы к страде развязаться с походом!

Без драки с кадетом не сладишь, конечно.
За землю цепляются, в глотку чума нм!..
Жене без работника туго, сердечной,—
Да разве мы бабью печаль понимаем?!
47

Коль я не приду поутру из атаки,
Домой напиши. Похвали меня малость.
Мол, не было лучше во взводе рубаки,
Чтоб этим хотя вдова утешалась...
У хутора вдруг оборвалась беседа.
Потемки навстречу нам залпом хлестнули.
Шарахнулись кони. А утром соседа
За Каменным Бродом стреножила пуля.

Над черным жерлом приготовленной ямы
Лежал на шинели рубака кудрявый.
И солице салют отдавало лучами,
И поднимались высокие травы.

Томились луга ожиданьем уборки,
В пыли умирала цветочная осыпь.
Почудился голос знакомый и горький:
«Лафа бы смотаться домой к сенокосу!»
На дневке писал я Егоровой женке,
Что мужем ее эскадрон наш прославлен,
Что был он разведчик бесстрашный и тонкий
И к ордену главным начальством представлен.

Что ей и ребятам поклон от Егора,
Что помнит о них и целует заочно,
Что ранен слегка, но поправится скоро
И к осени отпуск получит бессрочный.
Шрапнелью и липой цвели бездорожья...
Мы двигались дальше в разливы пожарищ.
В письме согрешил я немножечко ложью,
Но был сенокос... Понимаешь, товарищ?
№

ВСТРЕЧА

На цыганский романс,
Полупьяный и ломкий,
Из-под крышки рояля
Наступают басы.
Завсегдатай глядит
В городские потемки
И в недопитой кружке
Мочит усы.

Надоедливый холод
Из двери сочится.
Точит дождь
Переплеты расшатанных рам.
Снова старая пуля
Завозилась в ключице,
И заныл под буденовкой
Сабельный шрам.
4

А. Сурков, т. 1

Пробегает по жилам
Ячменное пламя.
Пей до дна
И тяжелых усов не суши!
Только гостьей непрошеной
Выползла память,
Отодвинула кружку,
Сердито шуршит:

«Ты валялся в крови
На вонючей соломе,
Ты водил эскадроны
Сквозь вьюги и зной,
А теперь оступился
На трудном подъеме
И отдал якоря
У порога пивной.
Для того ли тебя
Под знаменами зарев
Злые кони-текинцы
Носили в степи?..
Разве память утопишь
В ячменном отваре?
Разве совесть солдата
Вином усыпишь?

На могилах друзей
Шелестит чернобыльник.
Что ты ненависть бросил,
Как сломанный нож?
Г?9

Посмотри через столі
Разве твой собутыльник,
Твой сегодняшний друг,
На врага не похож?»
Он встает
И глядит, не мигая и прямо.
Поднимается ярость,
Густа и грузна.
— Господин капитан!
По зубчатому шраму
Я тебя без ошибки
Сегодня узнал.
Господин капитан,
Что ты выбелил губы?
Я сегодня тебя
Не достану клинком.
Может, вспомнишь,
Как взят в шомпола
И порубан
Недобитый комбриг
И больной военком?

Ты рубака плохой.
В придорожном бурьяне
Я не сдох.
Но в крови поскользнулась ноі а.
В этих чертовых сумерках,
В пьяном тумане
Подкачал партизан,
Не почуял врага.
51

Господин капитан!
У степной деревушки
Отравил меня холод
Предсмертной тоски.
...Опрокинутый столик.
Разбитые кружки.
Свистки...
1929

письмо
В. Брагину

Из города шли прибережной тропой мы.
Осколок лупы забирал высоту,
Вокруг расстилались широкие поймы
В холодной росе и медовом цвету.

Любая канавка, и кустик, и камень
Нам были знакомы на этом пути.
Мы были армейцами-отпускниками
(Опора ячейки — бедняцкий актив).
Дневная усталость сутулила плечи.
Некошеный луг комарами гудел.
Мы шли и мечтали. Сговорчивый вечер
Избавил от цепких обыденных дел.
53

Ё обоих кипела задорная смелость
Зеленых, невыжженных опытом лет.
Нам мир перестроить в неделю хотелось,
Пожар обновленья прогнать по земле.
Закат догорал, обещающ и розов,
Блестела луна, как начищенный бак,
И нас у околицы встретила проза
Похабной частушкой и лаем собак.

Нас ночь отделила от замыслов пылких,
Что наши сердца обжигали не раз.
Ты утром считал хомуты в потребилке,
Я в старом нардоме готовил стенгаз.
Года проносили метели и грозы.
Забыты романтики прежней грехи.
Ты пыпче ворочаешь гору колхоза,
А я вдалеке сочиняю стихи.

Овражисто прожитой юности поле,
Сплошные шипы, и ни чуточки роз.
Простуда военная легкие колет,
В кошмарах бессонниц приходит невроз.
Но уши хранят еще отзвуки бури,
И музыка будней совсем не плоха.
Мне хочется петь, но рука бескультурья
Зажала широкие крылья стиха.
54

Мне хочется петь о простом и великом,
По-честному петь, не кривляться, ие врать,
Но слово ложится напыщенным криком
В глухую, как зимняя полночь, тетрадь.
И гибнут в бесцветной обыденной прозе
Веселые, ранние всходы стиха.
Скажи мне: не лучше ли было в колхозе
Вести культработу и землю пахать?

Ах, друг! Изменяются годы и люди.
Уходит романтика, выслужив срок.
И ты чудака-избача не осудишь
За ересь внезапно прорвавшихся строк.
1929

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Подслепый свет под потолком дрожит,
Забытый ужин на тарелке стынет.
Перед тобой расчеты, чертежи,
Сухая сетка выкладок и линий.
Трамвайный лязг доносится едва
В чердачный мир прокуренной каморки.
И клонит спать, и ноет голова
От мыслей и от выжженной махорки.

С карандашом, на маленьком столе,
В ночном угаре творческой работы,
Ты опыт долгих, выверенных лет
Переплавляешь в точные расчеты.

Еще дрожит на циркуле рука,
И неясны последние детали,
Но ухо слышит ровный гул станка
И шорох стружек в перезвонах стали.
56

Рассвет рассыпал пепел по стене,
Лежат окурки сиротливой кучкой.
Ты задремал, рабочий-инженер,
Настойчивый конструктор-самоучка.

Тебе сейчас приснился новый цех,
Разбег ремней, размеренный и зыбкий,
И бродит радость на твоем лице
Едва заметным лучиком улыбки.
1929

ПОГРАНИЧНИК

Ночь к полям припадает,
Предгрозьем грузна.
Наливаются росы,
Травы цветут.
Не разгонится ветер,
Не проглянет луна.
Напряженному слуху
Звенит тишина.
Я в заставе.
В степи —
На посту.
Тишина на границе
Ожиданьем густа.
Перед утром опасность
Наползает в упор.
Будто шаг осторожный
Шелестит по кустам,
58

Будто крадется кто-то
Вблизи от поста.
Под рукой
Шевельнулся затвор.
Кто там стелется волком
В балке степной?
Кто там
Тенью застыл впереди?
Перебежчик ли тайный?
Офицер ли штабной?
Выходи на дорогу,
Бродяга ночной!
Я нащупал прицел —
Выходи!

Жаркий выблеск зарницы
Опалил облака.
Вздох в груди шевельнулся
И в горле застыл.
Ветер тронул
Сухие листы лозняка.
На горячем затворе
Обмякла рука.
Никого...
Только тень
Да кусты.
Никого.
Только темень
Да приступы сна.
Зрак звезды одинокой
Мигнул и потух.

За спиной,
На равнине
Отдыхает страна.
Нарастает удушье.
Звенит тишина.
Я в заставе.
В степи —
На посту.
1929

В МЕТЕЛЬ

Случается так:
И человеку и волку
В поле да в полночь
Один почет...

...В судорогах пальцев
Дрожит двустволка.
Бесится метелица,
Снегом сечет.
Два ствола занижены
Волчьей картечью.
Выверена мушка,
Порох сух.
Вьюга по проселку
Колкой пылью мечет,
Зверем недостреленным
Бьется в лесу.
61

За густыми тучами
Заплутали звезды
В хаосе распахнутой
Снежной зги.
Коченеют ноги.
Стынут пальцы.
Воздух
Кашлем душит глотку.
Тень.
Шаги.
Хмель самогонный —
Жарынью под кожей.
Злая улыбка
Выщербила рот.
У щеки горячей
Холодное ложе.
Оба курка
Поднялись на взвод.

Встречного — по телу
Липким потом,
Занялось дыханье.
Снег в глаза.
Голосом простуженным:
— Эй, не балуй!
Кто там? —
Ветер не пускает,
Рвет назад.
— Кто там?.. Откликнись! —
Нарастает шорох.
Сердце!
62

Что ты, глупое?
Брось, не стучи!..
Резко, раз за разом,
Раскатился порох.
— За колхоз,
За пустоши,
Н-иа!.. получи!

...Сумерки рассветные
Выпялились тупо
В молодое,
Залитое кровью лицо.
Через перелески
След петлял от трупа
В самое богатое
На селе крыльцо.
1930

МОЛИТВА

Лунный поднимается фонарь.
Ночь поля укрыла сипим пологом.
На погосте заспанный звонарь
Не спеша ударил в древний колокол.
Набегает свежесть от реки
Негустыми летними туманами.
В сеновалах душных мужики
Спят. И снами тешатся румяными.
Будто жить и сладко и легко
Над полями жирными, богатыми;
Будто бабы утром молоко
Прямо в речке черпают ушатами.

Хлебным счастьем бредят мужики
В эти ночи, синие и росные.
Только сны в июле коротки.
Дни долги, страдные, сенокосные.
64

Грач-монашек дремлет на трубе,
В птичьем сне покрякивает сладко.
В самой крайней маленькой избе
Рыжим светом теплится лампадка.

Я покоя ночи не спугну,
Подкрадусь к открытому окну.
В полусвет, где брезжат образа,
Окуну пытливые глаза.
Светляками звездочки горят.
Млечный Путь над крышами — рекою.
— Я не стал бы, господи, за зря
Сон твой тонкий ночью беспокоить.

Вот стою я, слабый и седой,
Одинок, как кустик придорожный.
За какие за грехи бедой
Ты меня преследуешь безбожно?
Злой болезнью высушил жену,
Пулей в поле подвернулся сыну,
За какую тяжкую вину
Радости мои из сердца вынул?

Не велико счастье у ворон,
А бедняк и воронью завидует.
Почему наш лавочник Мирон
Не отмечен божьею обидою:
Он в страду спасается в тени.
Я кошу и клевера и рожь ему.
б

А. Сурков, т. 1

Ты на это, господи, взгляни,
Рассуди по-честному, по-божьему.
Ты себя хоть раз побеспокой,
Поднимись с престола золоченого,
Разнеси карающей рукой
Воровские радости Мироновы.

Или к правде божеской тропа
Затерялась в диком молочае? —
Смолк старик. И к образу припал.
Ждет, а спас ему не отвечает.
За окошком сумрак поредел,
Зашептались с ветерком березы.
На колючей сивой бороде
Затерялись, холодея, слезы.

Сник туман. И солнышко в реку
Запустило огненные крючья.
На рассвете снился старику
Царь небесный с головой бирючьей.
1930

БОЕВОЕ НАСЛЕДСТВО

Пуля поет в очерете.
Конь качает в седле...
Знойный военный ветер
Пылью заносит след.
Что ж, заноси! Не жалко,
Нет нам назад пути.
Смерть притаилась в балке.
Как ее обойти?

Пуля шальная плачет.
Мир и хлеб впереди.
Значит, нельзя иначе,
Значит, вперед иди.
В мире дорог немало.
Наша прямее всех.
Что замолчал, запевала,
Мой боевой сосед?
67

Конь под тобою пляшет,
Бьет в лицо суховей.
Мы у республики нашей
Лучшие из сыновей.

Встань, звеня стременами,
Взводы обдай огнем.
Мир лежит перед нами.
Мы — хозяева в нем.

Ветер в степи атаманит.
Песня обходит ряды:
«Ой, из-за белой Кубани
Стелется черный дым».
Ночь встречали в заставе.
Утром были в бою...
Мне по наследству оставил
Друг мой песню свою.

Вырос на рыжем пригорке
Маленький бугорок.
В сердце под гимнастеркой
Песню я уберег.

Если тревожным стоном
Медь прозвенит войну,
Снова над эскадроном
Песню я разверну.

Глотку клинок перехватит,
Пусть! Запевалы растут.
Весь эскадрон подхватит
Песню мою на лету.
да

Ровесники

ПЕСНЯ КРАСНЫХ
ФРОНТОВИКОВ

Рот Фронт!
В лишеньях и борьбе
Закалены сердца.
Мы динамит несем в себе
И гулкий груз свинца.
Мы пробиваемся вперед,
А в памяти живет
Кровавый год,
Проклятый год,
Четырнадцатый год.
Войной нам ненависть дана.
Да здравствует война!
Нас гнали стадом на убой,
Покорный, серый скот.
И в уши нам ревел трубоц
69

Четырнадцатый год:
— Вперед!
За родину, солдат!
Топи в крови луга.
Пусть черепа дробит приклад
И зубы рвут врага.
Честь нации оскорблена.
Да здравствует война!
Четыре года
(страшный срок!)
Мы пьем окопный яд.
Кровь хлещет по краям дорог,
Дни падалью смердят.
Сплошное кладбище земля.
Смертям утерян счет.
Безумье газа по полям
Нам в легкие течет.
Мы в мясорубке.
Душно нам.
Будь проклята война!

За нами Млава и Стоход,
Вогезы и Верден.
Атаки обреченных рот,
Голодный, вшивый плен.
Мыв мясорубке.
Духота.
В ушах и сердце звон.
Дорога писем залита
Слезами наших жен.
70

Слезами Жен кричит страна:
— Будь проклята война!
В дыму разбитых очагов,
В страданьях и грозе,
В своих узнали мы врагов,
Среди чужих — друзей,
Солдат поднялся прям и тверд,
И брызнул гнев из глаз.
Ни бог,
Ни родина,
Ни черт
Нам больше не указ!

В нас вера выжжена до дна.
Будь проклята, война!
И побратались мы тогда
Под орудийный вой.
Заторопились поезда
Домой!
Домой!!
Домой!!!

От изувеченной земли,
Распластанной в бреду,
В цеха заводов принесли
Мы красную звезду.

Зажглась в семнадцатом она.
Да здравствует война!
71

Нас встретил Носке,
Новый Тьер.
И выхаркнул в лицо
Свинец республики рантье,
Убийц и подлецов.
Нам дали кнут и нищету,
Нас голод сжал в тиски.
Но сроки близятся,
Растут
Рабочие полки.
Растут.

Их ненависть страшна.
Да здравствует война!
Рот Фронт!

Держитесь!
Мы идем
От доменных печей.
Застонут под стальным дождем
Кварталы богачей.
Пусть грянет боевой трубой
Железный крик мортир.
Мы примем бой,
Последний бой,
За настоящий мир.
Штык наготове.
Цель ясна.
Да здравствует война!
1930

ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

После ночи, метавшейся в залповой жути,
Как ни в чем не бывало комбат орал.
Как ни в чем не бывало из утренней мути
Вырастал оцинкованный гроб элеватора.
И, терзая гудком составителю нервы,
Паровоз по-обычному делал маневры.
Шел комбат перед строем серо-зеленым,
Перед первым своим боевым батальоном.
И по строю, до крайнего пулемета,
Пробегала неровная нитка расчета.
Сколько полых рядов...
Эй, ребята, ребята!
Тяжелеет ровная поступь комбата.

Он вгляделся в шеренги наметанным взглядом.
Все знакомы в лицо. Все друзья по заводу.
Тяжело после ночи такой под приказом
Ставить подпись, итог боевому расходу.

Сколько вдов и сирот...
Эх, ребята, ребята!
Злая капля дрожит на реснице комбата.

Но храпят перед штабом горячие кони,
Но приказ батальону — сниматься в погоню.
Злая капля на снег незаметно упала.
Наливается голос звоном металла.
Подминая проверку, проходит по ротам
Электрический ток боевого расчета.
Скорбь и ненависть в поле песней прольются.
Пролетят, прозвенят по равнинам пологим.
Мы, бойцы справедливейшей из революций,
Научились ходить по военным дорогам.

— Мир за нами следит...
Понимаешь, ребята? —
На ветру задыхается голос комбата.

Занимается вьюга над степью безлесной.
Перестрелка за балкой вскипает несмело.
Пулемет подхватил педопетую песню.
Цепь, равняя шаги, приближается к белым.
— Мир за нами следит.
Не сплошаем, ребята?!
Пуля сдунула иней с папахи комбата.
1931

ВЕЧЕР В ГАМБУРГЕ

Над Гамбургом изнемогает день,
Сентябрьский день, бескровный и нежаркий.
Сегодня вновь вечерний бюллетень
Показывает пониженье марки.
Опять в порту простой и недогруз.
Опять на бирже паника и крахи.
Делец устал, осунулся, обрюзг.
Он курсы дня просматривает в страхе.
Под рыхлым сердцем вырастает ком.
Виски дельца в узорах синих жилок.
И багровеет над воротником
Его апоплексический затылок.
Делец сидит за столиком в кафе,
Делец глотает содовую воду.
А тихий клерк в положенной графе
Разводит цифры по статьям расходов.
Баланс подбит. Как падает доход!
Он прячет в шкафчик счетную машину
И достает забытый бутерброд,
75

Испачканный прогорклым маргарином.
Он смотрит вниз. Сереет тротуар.
Маячит шпик. Кассир бренчит деньгами.
Шагает безработный кочегар,
Шурша растоптанными сапогами.
Клерк одинок, бесцветен, бестолков,
Его пугает кровь закатных красок,
Голодный шелест сбитых каблуков
И тусклый отблеск полицейских касок.
За эльбским мостом дотлевает день,
В туман уходят бакены и дамбы.
Гудит метро. И наплывает тень
На порт, на верфи, на вечерний Гамбург.
Когда встает над городом старинным
Бездомная ганзейская луна,
Когда фальшиво светят магазины
И к складам подступает тишина,
Когда густеют человечьи реки
И джазом истекают кабаки,
На митинги в Альтоне и Бармбеке
Выходят красные фронтовики.
Из улочек, где нищета и голод,
Где сотни рук тоскуют по труду,
Подняв на транспаранты серп и молот,
Они рядами стройными идут.
Бьют барабаны грозовым раскатом
Над плачущими жалобами флейт.
И готикой проходит по плакатам
Зовущее и близкое «Sowjet».
Бьет барабан. Гудит угрозой камень.
Вскипает песня гневом молодым.
И полицейскими броневиками
Республика замкнула их ряды.
76

Они прошли.
И где-то далеко
Стихает марш рабочего парада.
Но мрамор чопорных особняков
Накрыла рваной тенью баррикада.
1931

В СТАРОМ ГОРОДЕ

Здесь воздух слежавшийся густо настоян
Дыханьем помоек, терпким и горьким.
Здесь плесень стекает зеленым гноем
В глухие колодцы неприбранных двориков.
И сумрак, гниеньем замешанный круто,
Ревниво хранят черепичные крыши.
И тлеющий день безнадежно запутан
В проделках и плутнях портовых воришек.

Работница кашляет долго и глухо.
Поджарые псы разгребают отбросы.
Подушками жира дрожа, потаскуха
Смеется и пьяного манит матроса.

Здесь, в сточной канаве душных столетий,
На липких ладонях голодного быта,
С паршивыми кошками возятся дети,
Большеголовые жертвы рахита.
78

Им солнечный луч незнаком от рожденья,
Болезнь их измяла злыми руками.
Их бледное детство призрачной тенью
Ложится на серый, исхоженный камень.

Под руганью, бьющей извозчичьей плетью,
На узком дворе, сыром и нечистом,
С утра до заката рабочие дети
Играют в ротфронтовцев и фашистов.

Победа у «красных»,
«Фашисты» разбиты.
Краснеет кумач над колючкой забора.
Вы слышите, дети?
Быстрее растите.
Большая игра начинается скоро!
1931

БИЗЕРТА

Лицо машиниста
В натеках мазутного жира.
Он с вахты пришел
И ведет разговор о двадцатом.
Гудят дизеля,
И плывут облака от Алжира,
И в небе играют
Последние краски заката.

«...Хлестала моряна.
Вода подступала по пояс.
Мы рвали препятствия
Диким, последним напором.
И Врангель ушел.
Под снарядами,
Наскоро строясь,
Эскадра бежала,
И дым зачернел над Босфором».
80

Мы слушаем повесть,
А мысли уводят к Бизерте,
Туда, где над бухтой,
В испарине ржавого пота,
Приговоренные
К медленной смерти,
Тоскуют обломки
Российского белого флота.

Не будит суда
Боевой беспорядок аврала.
Матросская песня
Не входит в покинутый кубрик.
В кофейнях клянут
Безработные адмиралы
Победные вымпелы
Флота Советских республик.
И вахтенный мичман
Мечтает о жизни широкой.
И соль разъедает
Покрытые ржавчиной тросы.
И где-то на западе,
В душных просторах Марокко,
Под знаменем Франции
Белые гибнут матросы.

От пули повстанцев,
От тифа не скрыться нигде им.
Их легкие жжет
Раскаленный отравленный воздух.
6

Д. Сурков, т. 1

И гибнут в песках
Волонтеры российской Вандеи.
И холод отчаянья
Входит в последние гнезда.

Мы помним двадцатый,
Кровавый рубеж расставанья.
Горят под рубахами
Старые, славные шрамы.
Не кончился бой.
Не настала пора состраданья.
И ненависть бродит в крови,
Молода и упряма.

Мы мимо проходим.
Но, если дороги сойдутся,
Завяжется прерванный спор
Штыком и картечью,
Страна,
Закаленная пламенем
Трех революций,
Для вас приготовит
Последнюю
Жаркую встречу.
1931

ДЕЛО БЫЛО ВЕСНОЙ
Пересчитай людей моей земли,
И сколько мертвых станет в перекличке.
Н. Тихонов

Не много и не мало —
Прошло пятнадцать лет.
За питерским вокзалом
Затерян песни след.
Но снеговая замять
По ребрам крыш звенит.
И связывает память
Оборванную нить.

Ведет запев октава
И за сердце берет:
«Эх, Нарвская застава,
Путиловский завод! »
83

По следу старой песни
Сквозь морок снеговой
Иду к тебе, ровесник,
Товарищ боевой.
С рассветом бой заметан.
Поставлен полк в ружье.
Тачают пулеметы
Солдатское белье.
И хлеб слежался в камень.
И вся в росе шинель.
Бугрится облаками
Сердитая шрапнель.

На синей кромке леса,
В окопе, под сосной,
Двадцатилетний слесарь
Беседует со мной.
Он говорит: — Алеша,
Прискучило рукам,
Рушник бы мне хороший,
Да встать бы мне к тискам.
Ну, что мы тут в канаве
Лежим, как байбаки?
А дома, на заставе,
Скликаются гудки.

А в заводских воротах
Протиснешься едва.
84

Выходит на работу
Заставская братва.
И мне бы на рассвете
К своим тискам идти.
Да, на поди, кадеты
Отрезали пути.
Денек встает хороший,
Куда ни глянь — весна.
В такой денек, Алеша,
Поди и смерть красна.

Ау, скажи, кукушка,
Житья мне сколько лет?..—
Тяжелым громом пушка
Ударила в ответ.
Над недопетой песней
Склонился краснотал.
Споткнулся мой ровесник,
Споткнулся и не встал.

Распарусило взрывом
Кудрей густую медь.
Пришлось тебе красиво,
Товарищ, умереть.
Береза распушила
Листочки над тобой,
Весна тебя покрыла
Палаткой голубой.
85

Спокойно спи, кудрявый!
Идет в атаку взвод.

Эх, Нарвская застава,
Путиловский завод!
1932

СМЕРТЬ МИНЕРА СИНИЦЫ
1919 г- Весна. Эстония.
Лагеръ военнопленных Пяскюля.

Проверка прошла, номера пропустив,
Тяжелым засовом пробрякав.
По лестнице тел спукается тиф
В глухой колодец барака.
Мы с ним остаемся с глазу на глаз
В ночном барачном удушье.
Он тучами вшей наползает на нас,
Горячкой немыслимой душит.

Колючая проволока высока,
И так далеко до дому!
За лагерем сонно бормочет река
Под белым навесом черемух.
§7

Весна поднимается в поле травой,
Курчавится каждый кустик.
Но, верный уставу, стоит часовой,—
Он в лагерь весну не пустит.
Двойными запорами дверь заперта.
На окнах двойные решетки,
И нас обступает кругом духота,
Жара обжигает глотки.

И душит кошмар,
От него не уйти.
Лохмотьями не укрыться.
В далеком углу мигалка коптит,
А может быть, это снится?
А может быть, это предутренний бред
В больной голове сгорает?
Шагает дневальный.
И рядом сосед
В беспамятстве умирает.

Гудит над бараком ржавая жесть.
Собаки воют в тревоге.
Холодным потом покрылись уже
Большие солдатские ноги.
Сосед умирает.
Косматый пожар
Ему перед смертью снится.

...На ощупь спускается с верхних пар
Кронштадтский минер Синица.
88

Он гладит рукой
По липким кудрям.
Он шепчет в холодное ухо:
— Черненко, годок!
Отдаешь якоря?
Встаешь на прикол, братуха?
Да что ж это?!

Сонно бормочет река
На старых мельничных плицах.
В последний поход снаряжает братка
Кронштадтский минер Синица.
Синица! Где злое веселье твое?
Скажи мне прямо и честно.
Из серых потемок
Тихо встает
Тюремная песня.
2

Кронштадтский минер Синица
Проклятую песню поет:
«Не спится мне,
Не лежится,
И сон меня не берет...»
Коптилка чадит,
Мигая,
Больным лепестком огня.
«Приди же,
Приди, дорогая,
И успокой меня...»
89

Годок! Перестань. Не надо.
И так тяжело.
Пусти!
Не эта песня.
В отряде мы знали другой мотив.
В нем ветер распахивал знамя.
Хорошая песня, брат!
Мы били кадета, и с нами
Победа шагала в ряд.

Нам в ночь светили пожары,
Куда мы попали, брат?
Голодные сумерки,
Нары...
Не так бы нам умирать!

Не так бы, годок Синица...
Проклятая песня врет!
«Не спится мне,
Не лежится,
И сон меня не берет...»
3

Песня допета.
Последний куплет
Душу мне точит и точит.
Знаешь, браток!
В девятнадцать лет
Кто умирать захочет?
90

А по земле
Проходит весна,
Шумная,
Молодая.
А на земле
Родная страна
Борется,
Побеждает.

Прожектора
Обтекают пути,
Нервничая,
Беспокоясь.
В рыхлую ночь
Без огней летит
Взмыленный бронепоезд.
Ветер степной
В проводах поет.
Рвется весна в бойницы.
У пулемета
Место твое,
Пленный минер Синица!

Версты стремглав
Под откос летят.
Память уйти не хочет.
В черном бушлате
Входит Кронштадт
В сырость октябрьской ночи.
91

От Петропавловки
Смотрит рассвет
В окна царского дома.
Красногвардеец
Читает декрет —
Первый декрет
Совнаркома.

Первым снарядом
Сбит семафор.
Первая цепь ложится...
На бронепоезде
«Красный террор»
Место твое, Синица!

Подлое прошлое
Надо карать
Бешено и упрямо.
Мы не сгинем.
Мы выживем, брат,
В этой постылой яме.

Входит рассвет
Сквозь колючий забор,
Настороженный,
Зыбкий.
Мне улыбается
Мертвый минер
Ясной такой улыбкой.
1932

ШЕСТОЙ

Хорошие были ребята:
Кремневые, на подбор.

Трава на тропе примята,
Зарос лопухами двор.
Синеет в траве колокольчик.
Кузнечик стрижет в тишине.
Переглянулись молча
И молча встали к стене.

Хорошие были ребята:
Кронштадтские. Моряки.

Одетый медью заката,
Конвой подравнял штыки.
Подул ветерок с заречья,
И сразу стало свежо.
В высокой траве кузнечик
Стрижет себе да стрижет.
93

Хорошие были ребята,
Ребята были на «ять».
Замедленно падал пятый.
Шестой остался стоять.
Шестой шатнулся сутуло
(Шаг в сторону, шаг назад)
И рыжему есаулу
Взглянул исподлобья в глаза.
Сказал, улыбаясь косо:
— И тут тебе не везет.
Ужо вот тебя матросы
Почище пустят в расход...

Упал на мягкую мяту
Под выстрелами в упор.

Хорошие были ребята:
Кремневые, на подбор.
1933

А Г ИТАТОР

Штыки подпирали крышу заката
Холодным железным лесом.
О долге, о красной чести Кронштадта
Кричал путиловский слесарь.
Но каждый матрос затравленным волком
Смотрел исподлобья, молча.
Потом пулеметчик вскочил на двуколку
И взвизгнул тонко, по-волчьи:
— Кончай, комиссар!
Наслушались!
Маком!
Мы кровь проморозили в поле,
А ты нас ведешь в ночную атаку,
Да что мы, железные, что ли?
Мы кости не грели на теплом привале
Не вспомним какую неделю.
Мы бутсы сносили,
95

Шипели порвали.
Мы досыта хлеба не ели.
Смотри:
Гимнастерка просолена потом.
А ноги разбухли, как тесто.
Хоть всех дочиста покоси пулеметом,
Ни шагу не двинемся с места.
Ни шагу...—
Осекся.
Застыл на двуколке.
Не переводит дыханья.
И все услыхали: скрипят на проселке
Оттуда, от белых, сани.
И все увидали:
Лежит на соломе
В кровавых шинельных клочьях
Веселый разведчик Егор Истомин,
Пропавший без вести ночью.
И все увидали:
Лежит на рогоже
Егоркино страшное тело.
Под грязным тряпьем свинцовая кожа
Кровавой росой отпотела.

Подвода проехала медленно, близко.
Снежок на шинели падал.
И правофланговый прочел по записке:
— «Встречайте красную падаль».
96

Матросы молчали.
Медленно, скупо
Трусило небо порошу.
От запаха крови,
От близости трупа
Испуганію фыркала лошадь.

И встал пулеметчик в строй по ранжиру.
И вырвался вздох многоротый.
Тогда комиссар шепнул командиру:
«Веди в наступленье роты!»
1933

А. Сурков, т. 1

БАТАРЕЯ МЕНЯЕТ ПОЗИЦИЮ

Рассвета не выдержать нервам,
Не кончиться ночи бедовой.
Тяжел батареи полет.
Но плотно на выносе первом
Сидит полумертвый ездовый
И кровью плюет и поет.
Гони до крутого каленья!
Скорее!
Скорее!
Скорее!
Умри в этой скачке шальной!
По кочкам, по острым каменьям
Летит напролом батарея.
Храпит коренной за спиной.

Сквозь серую стену пехоты,
Сквозь рокот упряжек порожних
Скорее на новый рубеж!
Гони до кровавого пота.
98

Калечь колесом подорожник
И воздух разреженный режь.

Цепям офицерским навстречу
Тяжелые пушки с разгона
В грохочущий фронт разверни.
Добротной московской картечью
Хлестни по широким погонам,
По белым кокардам хлестни.
Светает. Подходят резервы.
Дрожит дальномера треножник.
Комбатр проверяет прицел.
Играют проклятые нервы.
Прилип к рукаву подорожник.
Стой... что это?.. Кровь на лице.
1933

II ОЧНО И РЕИД

Зябкие озими.
Зыбкие травы.
Всадник сорвался
И ринулся прочь.’
Спелой луной
Сторожит переправы
Синяя,
Синяя
Вешняя ночь.
Серые насыпи.
Порванный провод.
Желтым околышем
Ширь камышей.
Враз до отказа
Выбери повод!
Вскинь карабин
Промеж конских ушей.

Крой па карьере,
Красная конница!
100

Броды отрежь,
Перепутай пути!
Месяц ты, месяц,
Солдатское солнце,
Выйди из тучи,
Бойцам посвети.

Не докурив
На скаку папиросу,
Сотник лихой
Потерял стремена.
Синие звезды
Шарахнулись вроссыпь.
В черный провал
Провалилась луиа.
Где ж ты,
Хваленая белая слава,
Желтый погон
Да широкий шеврон?
Белую славу
Взмыленной лавой
Смял, потоптал
Головной эскадрой.

Конь командира
Галопом играет.
Выравпяй рысь!
Повода подбери!
Рвется на запад
С восточного края
Mí яркий кумач
Веселой зари.
1933

КОМАНДИР ИСАЕВ
1

День вставал румяный, ладный,
В тонкой солнечной пыльце.
Федор Тихоныч — бригадный —
Появился на крыльце.

Вышел. Френчик нараспашку,
Глянул вкось из-под бровей.
На ходу поправил шашку
Златоустовских кровей.
Оттолкнул носками землю,
Обернулся на скаку:
— Эй, каптеры, хватит всем ли
Фуража и табаку?
102

Всем ли выдали, каптеры,
Оружейный обзавод?
Труса празднует который,
На два корпуса вперед!

Подтянуть в обрез подпруги!
Подравнять патронташи!
Доведется нынче, други,
Батьку Шкуру ворошить...

Бросил повод полной горстью.
Канул в поднятой пыли.
Под конем забились версты,
Зашумели ковыли.
2

На лету роняет птица,
Птица серая, перо.
Скачет с войском по станице
Батько-вешатель Шкуро.

Он велит своим солдатам
Ставить трубки на картечь.
Он рубакам бородатым
Говорит такую речь:

— Много, братцы, извели мы
Куманьков и мужичья.
Для единой неделимой
Кровь пустили в три ручья.
103

В три ручья пустили слезы
Под Ростовом, под Орлом.
В три ряда скрипят обозы
С богоданным барахлом.

Не встречает нас стозвоипый
Сороков московских звон.
Все тузы смешал Буденный,
Трижды проклятый Семен.

Подвела судьба косая.
Здесь — обход,
Засада — там.
Пятый день комбриг Исаев
Хлещет сотни по пятам.
Гонит ловчий волчьим следом.
Волчьим зубом встреть ловца.
Будем драться до победы!
Будем грабить до конца!
3

Возле брода-переправы
Коршун выронил перо.
На бригаду бросил в лавы
Волчью конницу Шкуро.
По ложбинке по просторной,
За дозорами в угон,
Передом летит отборный
Офицерский эскадрон.
Ю4

В свист разбойный,
В храп тревожный,
В топот кованых подков
С шипом выплеснули ножны
Сразу тысячу клинков.

Чей-то череп хрустнул хрупко,
Кто-то выхрипел: «Ура!..»
Не к добру ввязались в рубку
Господа офицера...
Не сомлел комбриг матерый,
Взмыл гнедого на дыбки,
С волчьей конницей шахтеры
П е р е л у т а л 11 кл и и к и.
Ливнем топота и стали
Захлестнули с трех сторон.
Порубали, потоптали
Офицерский эскадрой.

Возле речки, возле брода
Коршун выронил перо.
Замутила кровью воду
Волчья конница Шкуро.
4

Ой ты, песня, путь пройденный
В строгом шелесте знамен!
На крылечко встань, Буденный,
Свет Михайлович Семен.
Ю5

Встань, товарищ Ворошилов,
На дощатое крыльцо.
Глянь, товарищ Ворошилов,
Землякам своим в лицо.
Вот, в намет коня бросая,
Скачет выученик твой,
Федор Тихоиыч Исаев,
Человек мастеровой.

Вот он сбил свою фуражку
Набекрень поверх бровей.
Вот он бросил в небо шашку
Златоустовских кровей.
Вот он дал гнедому шпоры...
И пошли за рядом ряд
Из Макеевки шахтеры,
Из Луганска слесаря,

Пастухи из Армавира,
Из Херсона рыбаки,
Мастера войны и мира,
Полководцы-батраки.
1933

ЧЕЛОВЕК НА КОНЕ

Запев

В чистом небе ни тучки нет,
Над окопом горит рябина.
— Отойди, господин корнет!
Не отдам тебе карабина.
Я три года его носил
По Мазурам да по Карпатам.
Раструсил я немало сил
По полям за вашего брата.

Я в ночах до костей простыл,
Я оглох в железном ненастье
За погоны твои, за кресты,
За твое румяное счастье.
Затравили меня, бирюка,
На лихой царевой охоте.
Стосковалась моя рука,
Стосковалась душа по работе.
107

Мы железом землю грызем.
И земля замерла в испуге.
Л в родной стени чернозем
Поднимают чужие іигуги.

Я патрон придержу в стволе...
За Самарой, в степном поместье,
Твой отец сидит па земле.
Не отдаст он ее по чести...
Если он поперечит мне,
Я из ворога душу выну.
Отойди, господни корнет!
Не отдам тебе карабина.
Уходил солдат на восток
Встречу яростному рассвету.
Тихо лег пожухлый листок
На холодный зрачок корнета.

Первая песня

В черной копоти пожарищ,
По иезнамой стороне
Я три дня искал, товарищ,
Острый след твоих коней.
Жег меня горячий воздух,
Сторожил в засаде брат.
По ночам вешили звезды
Путь-дорогу в твой отряд.
108

Степь прошел и вкривь п вкось я.
Рожь стояла, как степа.
В пояс кланялись колосья,
Целовали стремена.

Я пришел к тебе от плуга.
Копь да шашка — моіг мандат.
Мы с тобоіі поймем друг друга:
Ты солдат и я солдат.
Нас обоих смертным боем
Бил внахлест железный кнут.
И хотелось нам обоим
Поработать, отдохнуть.

В поле, солнцем обожженном,
По тебе тоскует рожь.
Молодые наши жены
Изведутся ни за грош.

А в степи кровища хлещет,
Лес щетинится штыком,
С бубенцами гад-помещик
Едет вслед за Колчаком.
С Колчаком ухи не сваришь,
У пего царев мундир.
Принимай меня, товарищ,
Партизанский командир !
109

Вторая песня

По-над сизым туманом
Песчаный бугор.
Командир с партизаном
Ведет разговор.

Говорит командир:
— Ты иди и гляди.
Ты направо гляди
И налево гляди.
Справа — белый казак,
Слева — чехословак,
А по самой середке
Гуляет Колчак.
Встанет солнце в полдня,
Заседлай ты коня.
Заподпружь ты коня
Да послушай меня:
Справа — дутовский след,
Слева — чешский пикет,
А в руках у меня
За печатью пакет.
Справа чуба оставь,
Слева чеха обставь,
Колчаковца сруби
И бумагу доставь.
ПО

Посмотрел партизан
Командиру в глаза.
Молодой партизан
Командиру сказал:

— Справа — пуля в лесу,
Слева — штык на весу,
Если конь не продаст,
Доскачу, донесу.

Чехи — пришлый народ,
А Колчак из господ.
А чубатый станишник
И подавно глот.
А за нами земля —
Над селом тополя.
А за нами земля —
Ой, какие поля!

На широком току
Не плясать казаку.
Партизанских хлебов
Не едать Колчаку.
А жене напиши,
Коль не буду назад,
Коммунистами пусть
Поднимает ребят.

Зашумел под буланым
Зеленый ковыль.
По-над сизым туманом
Косматая пыль.
111

Третья песня

В чистом поле за курганами,
За сыпучими барханами
Партизан лежит поруганный,
Партизан лежит порубанный.
О-о-гей...

Он седлал копя, не мешкая,
Обходил заставы чешские,
Обгонял дозоры дерзкие,
Пули злые, офицерские.
О-о-гей...
Ты лети, не оставляй следа.
За курганом сторожит беда.
Не зевай, боец, поглядывай.
За пять верст врага угадывай.
О-о-гей...

Взмыли стрепеты в седой степи.
Под копытами ковыль кипит.
Против ветра скачут всадники —
Бородатые урядники.
О-о-гей...
У казаков кони добрые,
Иноходцы круторебрые,
Бескозырки лихо сбочены,
Шашки звонкие отточены.
О-о-гей...
112

Веет ветер суховеем с гор.
Навалилась казачий в упор.
Не уйти тебе, не двинуться,
С черной смертью не разминуться.
О-о-гей...
Задымил иа запад конский след,
Не достался казаку пакет.
По оврагам, по зажорииам
Скачет копь в родную сторону.
О-о-гей...

Четвертая песня

Что ты мечешься, конь бестолковый?
Что ты бьешь о крылечко подковой?
Кровь течет с твоего потника.
Где ты, конь, потерял седока?
Не твоя ли киргизская сила
Партизана по свету носила?
Не твои ли поджарые ноги
Пропылили степные дороги?
Почему ж ты сегодня, буланый,
Пз-под сабли не спас партизана?
8

А. Сурков, т. 1

113

Время, время, тяжелое бремя!
Не вставать ему в звонкое стремя,
Не топтать его ноженькам луга,
Не держать его рученькам плуга.
На далеком степном перекрестке
Будут тлеть его белые кости.
Червь слепой ему сердце источит,
Воронье проклюет ему очи.
Ты скажи, ты ответь мне, буланый,
Почему не сберег партизана?
Как войду я в сиротскую хату,
Что отвечу я малым ребятам?
Сиротинки мои, горемыки,
Придавило нас горем великим.
У околицы, дети, не ждите,
Не придет из похода родитель,
Не обнимет он вас, не погладит,
На колени к себе не посадит.
Ты скажи, ты ответь мне, буланый,
Почему не сберег партизана?
Ой ты, вдовья проклятая доля,
Прошуми ураганами в поле,
Порази ты громовым раскатом
Колчака, окаянного ката.
Чтобы спал он, злодей, не проснулся,
Чтобы злобой своей захлебнулся,
Чтобы дети его от зачатья
Были прокляты вдовьим проклятьем.
Он поплатится, слышишь, буланый?
Он ответит за кровь партизана!
114

Пятая песня

Белым яблоневым цветом
Частоколы замело.
Синим светом,
Лунным светом
Пала полночь на село.
Небогата наша хата,
Наша хата на краю,
Спите, малые ребята,
Баю-баюшки-баю.

Тяжко сердцу молодому,
Все я места не найду.
Мой покой ушел из дому
В восемнадцатом году.
Мой покой убит в разведке,
Брошен в поле воронью.
Он зарублен...
Спите, детки,
Баю-баюшки-баю.
Шепчет в уши шум весенний:
«Не одна ты на земле,
О сиротской доле Ленин
Ночью думает в Кремле.
Видит Ленин сквозь туманы
Жизнь твою, тоску твою...
Спите, дети партизана,
Баю-баюшки-баю ».
115

Отпылало за Уралом
Злое счастье Колчака.
Покарала адмирала
Партизанская рука.
Не спалит казак чубатый
Вашу хату па краю.
Ляг, заспи.
Пришла расплата.
Баю-баюшки-баю.

Думки-мысли отлетели,
Слезы вытекли рекой.
Подвела заря к постели
Мой потерянный покой.
Бредит голубь на рассвете,
Под шестком сверчки поют.
Брезжит утро.
Спите, дети,
Баю-баюшки-баю.

Шестая песня

Ржет каурый у порога.
Кончен отдых, в путь пора!
Далека наша дорога
V7T паикала до Днепра.
При дороге на рассвете
Гнется топкая лоза.
Ходит степью красный ветер —
Большевик и партизан.
ИО

Ходит ветер выше леса,
Гоиит волны по воде.
Вслед за ним пастух и слесарь
Шпорят потных лошадей.
Копь идет тяжелым скоком
Через горы II ПОЛЯ.
Под копытом вешним СОКОМ
Брызжет теплая земля.
Встречу солнцу,
Встречу маю,
Встречу зорям новых дней
Мы, как знамя, поднимаем
Наших малых сыновей.

Пусть растут они, мужая,
В годы злобы и любви.
Пусть созреют урожаи
На слезах и иа крови.
1933

Родина мужественным

НАД КАРТОЙ СОЮЗА

Подведи меня к карте моей страны,
Дай коснуться чуткой рукой
Этих острых гор снеговой белизны,
Этих мест, на которые нанесены
Сталинград,
Каховка,
Джанкой.

Покажи мне, товарищ, где ост, где вест,
И скажу я тебе тогда,
Как, сынов провожая из отчих мест,
Мать рыдала, и были слезы невест
Солоны, как морская вода.
Покажи мне, товарищ, где север, где юг,
И скажу я тебе тогда,
На какой параллели,
В каком бою
Пролетали гулко в железном строю
Броневые мои поезда.
118

Сталинград и Каховка,
Омск и Джанкой,
Теплый август и хмурый март,
Растеряв по дороге сои и покой,
Ваши судьбы чертили мы жесткой рукой
На квадратах двухверстных карт.
Голоса наших пушек смолкли давно.
Кости смелых тлеют в гробу.
Чтобы жить и цвести вам было дано,
От дроздовцев и черного сброда Махно
Мы отбили вашу судьбу.
Чтобы плод наливался соком в саду
И под гроздью гнулась лоза,
За чертой перешейка в двадцатом году,
На последнем допросе в слащевском аду,
Я оставил свои глаза.

Подведи меня ближе...
Давай постоим
Возле карты моей страны.
Положи мою руку на солнечный Крым,
Чтобы видел я зрячим сердцем своим
Море блеклой голубизны.

Чтобы видел я зрячим сердцем бойца,
Как в звенящий июльский зной
По густому, по злому посеву свинца,
Разливаясь без края и без конца,
Плещет рожь золотой волной.
119

Темнота зажмет человека в тиски,
И готов кричать человек.
Но ребячий смех долетит с реки,
И обмякнет сердце,
И пепел тоски
Облетит с опаленных век.

Возле карты страны постоим вдвоем.
Будем память, как книгу, листать.
О годах, записанных в сердце моем,
О походной дружбе песню споем —
Ту, что нашей жизни под стать.
J934

КЛЯТВА НАД ГРОБОМ

Ветер с рельс разметает порошу.
Чутко дремлет заснеженный лес.
Ранним утром печальную ношу
В скорбном рейсе проносит экспресс.
Промелькнули последние ели.
Город встал из густой синевы.
Разве так тебя встретить хотели
Пролетарии красной Москвы?

Ноша горя движенья связала.
Хочешь крикнуть — и глохнут слова.
Разве в траур Колонного зала
Твой маршрут намечала Москва?
Нет, не так бы встречал тебя, Киров,
Площадей оживающих гул...
Самых славных своих командиров
Отрядили мы в твой караул.
121

Ты не встанешь из смертного плена,
Гневной речью не будешь греметь.
Горьким, траурным маршем Шопена
Разрыдалась холодная медь.

Локоть к локтю, незыблемым строем,
Мы с утра стоим под ружьем.
В час прощанья, как перед боем,
Мы над гробом клятву даем.
Мы клянемся делами твоими,
Через траур и жгучую боль,
В коммунизм нести твое имя
Как победный клич, как пароль.
1934

ДЕНИКИН

Серый страх составы гонит
По маршрутам всех дорог.
Бродит ночь на перегоне
Лозовая — Таганрог.
Поезд мчит, не глядя на ночь,
Мимо будок, мимо сна.
Генерал Антон Иваныч
Стынет тенью у окна.

Вся в пожарах, вся в руинах,
Опрокинута во тьму,
Справа, слева Украина
Задыхается в дыму.

Потом битв настоян воздух,
Зарева слепят глаза.
Вся в штыках и красных звездах
По пятам идет гроза.
123

Шкодит Врангель,
Медлит Польша,
Очень плохо с Колчаком,
Вон удавленный подпольщик
Дразнит черным языком.

Пушек дальние раскаты
Будят шелест камышей.
Бородатые солдаты
Над кострами глушат вшей.
Провода под ветром воют.
Украина вслед гудит:
Уходи, Деиика-воин,
Кат проклятый, уходи!

Скачут всадники по Дону.
У свинца соленый вкус.
Сквозь стекло Семен Буденный
Хитро крутит черный ус.

Мамонтов несется мимо,
Дыбит свечкой скакуна
И кричит:
— У неделимой
Сбита начисто спина!
Над Кремлем картавят галки.
Хор сорок трещит, трещит.
На разбитом катафалке
Провезли Олегов щит.
124

Полумрак в салон-вагоне
Часовоіі вконец продрог.
Бродит почь па перегоне
Лозовая — Таганрог.

Луч скользит по шторе рыжей.
— Чьи там песни?
Чен там крик? —
В славном городе Париже
Просыпается старик.

Луч скользит по старой сабле,
По портретам па стене,
Луч скользит по коже дряблой,
По колючей седине.
Подойди к окну, не мешкай,
Царь Аптон, заштатный царь.
На тебя глядит с усмешкой
Запыленный календарь.
Подойди к окну поближе,
Подбодрись, прими парад!
Нынче улицы Парижа
По-московски говорят!

Как октябрьский ветер крепок,
Просоленный, штормовой,
Он шумит над морем кепок,
Этот говор боевой.
125

Никуда нельзя податься.
Жжет железа горячей
Это русское семнадцать
На французском кумаче.

Луч скользит по сабле старой.
Мутный пот блестит на лбу.
Формуляры. Мемуары.
Пыль и плесень.
Как в гробу...
1934

ИКАР

Пространства ливень проливной,
Чуть розовеют хлопья пара.
И в синеве передо мной
Широкая спина Икара.

Упрям небесный следопыт,
Водитель легкой эскадрильи.
Прямым лучам не растопить
Его распластанные крылья.
Он в небе делает кольцо,
С ветрами смело входит в сшибку,
Спокойное его лицо
Хранит нестертую улыбку.

Беззвучно он кричит: «Тянись!» —
И, луком выгибая спину,
Тугим броском кидает вниз
Свою послушную машину.
127

Яснеет смутный ком земли,
Секунды обвалились в небыль.
Но чутко бодрствуют рули,
Опять навстречу рвется небо.
И снова такт дает мотор —
Стиха напевней, сердца четче.
Опять беззвучный разговор
Ведет со мной безусый летчик.
Он смерть в лицо не раз видал,
Но, шансы сына точно взвеспв,
Следит за ним старик Дедал
Из-под колхозного навеса.

Он машет первенцу рукой
И думает, присев па лавке,
Что солнце, в общем, далеко,
А крылья очень тугоплавки.
1934

О ПЕСНЕ

Мир беседе!
Сядем вместе,
Поболтаем честь по чести
О твоем и о моем,
Вспомним молодость,
Споем
Нашу песню строевую,
Штурмовую,
Штормовую —
Песню знаменитую,—
Пулями прошитую.

С приговоркой,
С прибауткой,
С папироской-самокруткой,
С карабином на ремне,
На тачанке,
На коне
Эту песню пронесли мы
9

А. Сурков, т. 1

129

Вдоль по Гомелю
И мимо
Лозовой и Узловой
Перебежкой боевой.
Песенка видела
Были и небыли.
С песенкой где мы
Были и не были?
С песней кого мы
Били и не били?
В славных боях
За Советскую власть
Молодость наша
С песней сжилась.
По Волге ходили —
Летучки водили,
В Царицыне были —
Деникина били.
В Мурманске были —
Мюллера били.
В Гатчине были —
Юденича били.
В Таврии были —
Врангеля били.

Пологи пыли,
Лошади в мыле.
Пологи пыли.
Пуля навылет.
Пологи пыли.
120

Шелест КОБЫЛИЙ.
Беркут степной
На матросской могиле.

Душен покой
Земляного привала.
С пулей в груди
Спит запевала.
Спи, мой товарищ!
Живы слова.
Слава жива,
И песня жива.
1934

ТАВРИЧАНКА

Никто ей на свете не был
Дороже тебя и родней.
Впервые южное небо
Так низко склонилось к ней.

Ее ты при лунном свете
Поцеловал впервой,
Когда встрепенулся ветер
И выстрелил часовой.
Ушел ты в ночное дело
И не вернулся вновь.
Как порох в костре, сгорела
іторогксія ваша любовь.

Уйти бы в степные дали,
С отрядом твоим уйти.
Но старые родичи встали
Стеной поперек пути.

132

И некуда было податься,
И некому пожалеть.
Ей было всего семнадцать
Несмелых, девичьих лет.
Вся красная от заката,
По галькам шуршит волна,
Над старой рыбачьей хатой
Опять поднялась луна.

Луна проплывает низко,
Сдвйгая в море закат.
И девушка слышит близко
Трескучий распев цикад.
Все кажется тавричанке,
Что, сбросив бушлат с плеча,
Летишь ты на легкой тачанке,
Четверку гнедых горяча.

А ветер все крепче, крепче,
А пули все ловят жизнь.
И губы девушки шепчут:
— Держись, мой красный, держись!

Рассвет идет к изголовью.
Кустарник росой набряк...
Что стало с твоей любовью,
С девчонкой твоей, моряк?
Перебродило ли горе,
Как молодое вино?

133

Пускай погадает море...
А, впрочем, не все ль равно?

Давно ты сошел с тачанки.
Уніє поседел слегка.
Глаза своей тавричанки
Забыл ты наверняка.
С другой ты встречал закаты.
Воспоминанья прочь!
Во всем, во всем виноваты
Весна да крымская ночь.
1934

ПРИМОРСКИЙ БУЛЬВАР

Короткой ночи навстречу
Торопится крымский вечер
В тяжелом якорном рокоте,
В сердитом шипенье пара,
Под боцманские свистки.
Шеренгами, локоть к локтю,
По Фрунзенской и по бульвару
Походкой твердой и точной
Прогуливаются моряки.

Походкой твердой и точной
Идет электрик сверхсрочный,
И девушка в белой блузке,
Шагая почти вприпрыжку,
Едва поспевает за ним.
Парторг считает нагрузки,
Курортник листает книжку.
От Северной до Корабельной
Перебегают огни.
135

Над Северной и над Корабельной,
Гремя чечеткой раздельной,
Крутя соленые всплески,
Уходят в ночь гидропланы
Над бухтами наискосок.
В бульварном синем киоске
Несвязно звенят стаканы.
Задорный девичий локон
Щекочет бритый висок.
Задорный девичий локон,
Забытый сборничек Блока.
Рабфаковка в белой блузке
Дружку с «Парижской коммуны»
На память шепчет стихи.
Парторг подсчитал нагрузки,
Перебирает струны
И песню о солнечных реях
Бормочет баском глухим.

И песня о солнечных реях
Гремит у пристани,
рея
Над белым строгим квадратом
Подводников-краснофлотцев,
Идущих в тесном строю.
Прощаясь на спуске покатом,
Рабфаковка звонко смеется,
О девушках п о чайках,
На базе эсминцев поют.

О девушках и о чайках,
О синих, как небо, майках,

136

О гордом флаге Советов
Шагающий локоть к локтю
Поет пограничный взвод.
Но песенка ночи спета,
Клубится туман рассвета.
В басистом якорном рокоте
Эскадра, строясь в кильватер,
Уходит в дальний поход.
1934

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Льется в уши неуловимо
Шепелявый лепет воды.
В молчаливых долинах Крыма
Зацветают в полночь сады.
Как ночной костер, догорая,
Гаснут в гавани голоса.
От Яйлы до Бахчисарая,
Не шелохнув, стоят леса.
Звезды правят ночную вахту,
Под рукой холодит штурвал.
Чуть баюкает нашу яхту
Черноморский ленивый вал.
Сновидений смутных чудесней,
Эта ночь живет наяву
В краснофлотской ласковой песне,
Опрокинутой в синеву.

138

Окрыленный парусом отдых
Гонит серые мысли прочь,
О больших делах и походах
Люди бредят в такую ночь.

Как ночной костер, догорая,
Песня падает в пепел сна.
От Яйлы до Бахчисарая
Бродят молодость и весна.
1934

ЧИТАТЕЛЮ

Что ж? Прожитых лет не воротишь вспять.
Мы взрослыми стали. А вспомнить по чести,
В семнадцатом, осенью, тридцать пять
Едва набегало обоим вместе.
Давай на границе семнадцати лет
В глаза своей юности взглянем спокойно.
Не наша ли жизнь обозначила след
В социализм сквозь невзгоды и войны?

Встань, молодость, песни походной сестра!
Под низким навесом пустой солеварни,
Обняв карабины, всю ночь у костра
Сидят восемнадцатилетние панни.
Разлапые сосны построились в ряд.
Окрашены заревом темные дали.
Безусые парни сквозь сон говорят
О жизни, какой никогда не видали.
140

Бушует набата полночного зык,
Горят на снегу кровяные пятна.
У юности нашей был строгий язык,
И мне и тебе с полслова понятный.

Пусть говор орудий сегодня стих,
Любить свою родину мы не устали.
Нет-нет — и блеснет непокорный стих
Четырехгранным упорством стали.
Ровесник!
Ты любишь отчизну свою,
Российских полей бесконечную снежность.
Тебе, мой товарищ, я отдаю
Стиха своего угловатую нежность.
То песней веселой волнующий строй,
То в дыме костра склоненный над сводкой,
Идет по стихам мой армейский герой
Знакомой тебе молодою походкой.

Идет он,
И поступь его легка.
Идет он в шипели своей дырявой,
Но резкие грани его штыка
Овеяны нашей бессмертной славой.
И крепость присяги,
И тяжесть ружья
Познал он, измерив шагами войны,
И если его приметят друзья,
141

И если ты скажешь:
«Да это же я!» —
Исполнена будет задача моя,
Сердце мое спокойно.
1935

РАЗРЫВ-ТРАВА

Посмотри: стоит на пороге
Узкогрудый седой бобыль.
Ветер крутится по дороге,
Завивает жгутами пыль.
Посмотри: у околицы нищей
При дороге, в глубоком рву,
Белобрысый мальчишка ищет
Колдовскую разрыв-траву.
Говорят, от нее железо
Распадается, и она
Не для детских дел до зарезу
Пареньку-подпаску нужна.
За рекой, на конце дороги,
Вдалеке от здешних трясин,
От чахотки сохнет в остроге
Бобылев беспокойный сын.

143

Хорошо бы пробраться вором
Мимо будок сторожевых,
Поднести к острожным затворам
Острый листик разрыв-травы.

Хорошо бы пройти трясины,
Потайные волчьи пути;
Из царева острога сына
Бобылю-вдовцу привести.
При дороге растет ромашка,
Лопухи, колокольчик-цвет,
И полынь, и красная кашка,
А травы заповедной нет.

И сказал белобрысому нищий,
Неприкаянная голова:
— Понапрасну ты, малый, ищешь,
Не найдется разрыв-трава.

Той травы земля не носила
Ни весной, ни к летней поре.
Наших слез разрывная сила
Заколдована в топоре.

Ты в своем ремесле подпаска
За топор покрепче держись...

Так погибла древняя сказка,
Так вошла в мое детство жизнь.
1935

* * *

Черные косы склонив к пруду,
Неясную песню бормочет мать.
Ребенок у берега ловит звезду
И не может ее поймать.
Ребенок ладонью прикрыл звезду,
Колыхнулась рябью вода.
Круги разошлись, и снова в пруду
Неподвижно стоит звезда.
В глубине водоема синеет ил.
Сиротливо стынут следы.
Так вот и я когда-то ловил
Отраженье дальней звезды.
Зрелость пришла и сказала мне:
«Не туда глядишь, не туда!»
Я выпрямился и увидал: в вышшіе
Горит большая звезда.

а.

Сурков, т. 1

145

По ней равняли бег поезда,
Шли народы сквозь дым ночей.
И остался в сердце моем навсегда
Жаркий отблеск пяти лучей.
1935

♦ * *
В жизни бывает много утрат.
Горе приходит без спросу, вдруг
Кровного брата теряет брат,
Лучшего друга теряет друг.

Лыжи скользнут с обрыва не в лад,—
Ляжет по насту кровавый след.
В жизни бывает много утрат,
Неисходимого горя нет.
К радости сердце свое готовь:
Дружба придет как желанный гость,
Опытный врач остановит кровь,
Время пройдет — и срастется кость.

Но жизни, потерянной на войне,
Сраженный боец не воротит вновь.
И если мы жизнь отдаем стране,
Значит, безмерна наша любовь.
1935

147

* * *
Светлый солнечный день прошел стороной.
Облака распахнулись. Стали видны
Окаймленные горной стеной и волной
Неоглядные дали моей страны.

Города вырастают — мои города.
И плоды созревают — мои плоды.
Поезда пробегают — мои поезда.
И следы на Эльбрусе — мои следы.
Для меня атмосферы гудят в котле.
Ледоколы сдвигают рубеж зимы.
Ни в каком столетье здесь, на земле,
<Ш>ТТПТТТ
J XIXI OXID

ТТ
XX

ГТГ>1Т"ГГ
X
Д

ТУП
ІЮ

ТТТГ> ^ТТТТТТ
ЛАѴиШІПу

ТІ»Г*Т*
XYCl£\

ТГТП^ТТІГ
«lAlVUllAU

1ГТТ
MDI.

Этот гул проводов, этот шорох пил,
Эту скорость метро в глубине земной
Я, искатель и труженик, все купил
Дорогой, не сравнимой ни с чем ценой.
148

Я отчизну с винтовкой прошел поперек;
Я названья давал ее городам;
Как невесту лелеял, как сына берег,
Разве я эту радость кому отдам!

Если в строй позовет военная медь,
Если гнойной росой вспотеют луга,
Я пойду не затем, чтобы умереть,
А затем, чтобы жить, поражая врага.
1935

В ЗАСАДЕ

Посреди воронья грая,
Посреди степного дня,
Всадник плавает, играя
Легкой поступью коня.

Очень стройный, очень четкий,
Раздвигая синеву,
Мелким дождиком чечетки
Полукровок бьет траву.

На дыбки встает игриво,
Легким стременем звеня.
В знойном ветре пышет грива
Жяпом
- X * чрпногл
- - А------ лгпгт
----- ’
День в цветенье повилики
В высоту берет разгон,
Сыплет солнечные блики
На серебряный погон.

150

Подожди, поручик-душка,
Эта встреча неспроста.
Хладнокровно ищет мушка
Белую эмаль креста.
Я под крест рукой умелой
Росчерк пули подведу,
Под твоей сорочкой белой
Сердце черное найду.

Нынче твой, поручик, нечет,
Нынче мой, поручик, чет.
Во полыпь-траве кузнечик
Тараторит длинный счет.
За поруганные села,
За удавленных в ночи,
На-ка, вешатель веселый,
Эту пулю получи.

Стой прямее, ваша милость,
Не ударит пуля вкось.
Ваше солнце закатилось,
Наше солнце поднялось.

Над курганом прямо к солнцу
Сокол правит лёт крутой.
Послужи краснознаменцу,
Полукровок золотой!
1935

* * *
У других получается просто,
Без раздумий и без помех.
Что ни строчка — радости роста,
Что ни рифма — беспечный смех.
Не мудря особенно, дабы
Безмятежней плавать в земном,
Славят девушку и прораба,
Хлебосольный трест «Гастроном».

При посредстве оттенка грусти
Вводят компатность и уют.
Пишут гимны цветной капусте,
Вдохновенно «румбу» поют.

Или, слушая охи-вздохи
Водовозных эстетских кляч,
Переводят громы эпохи
На язык подмосковных дач.
152

И иной молодой индивидуум,
Гладко выбрит и чисто одет,
Цедит мне со скучающим видом,
Что в стихах моих живости пот,
Что невзрачны у них наряды,
Что от них, говоря по душам,
Нет зарядки и нет отрады
Понимающим толк ушам.
Перед въедливым прокурором
(Он и критик, он и судья)
Ты стоишь с потупленным взором,
Ненарядная песня моя.

В гимнастерке простого покроя
Ты в рядах пролетариев шла.
Ты себе поэффектней героя
Не искала и не нашла.
Ты с героем сдружилась сразу
И, законы дружбы храня,
Плоской фальши и громкой фразы
Опасалась пуще огня.

Нет нам, песня, пути другого.
Будем мужественны до конца.
Мы откроем простое слово,
Обжигающее сердца.
1935

К ВОПРОСУ О БЕЗОПАСНОСТИ

Экспресс пролетает быстро.
Салон. Уют. Теплота.
Спешат господа министры
В Женеву на гранд-спектакль.

За окнами ночь и стужа.
Бьет снег паровозу в лоб.
Гарсон сервирует ужин
На шесть высоких особ.
Скользят, меняются кадры.
Тускнеет вагонный рай.
Кильватерным строем эскадры
Срезают волны в Шанхай.
В салоне взлетают пробки.
Спокойствие. Тишина.
По голым Маньчжурским сопкам
Свинцом хлестнула война.

154

Трепещет монокль над бровью,—
Здоровье Келлога пей!
Захлебывается кровью
Расстреливаемый Чапей.

Бьет полночь. Веки слабеют.
Бокал скользит из руки.
В глухих переулках Бомбея
Грохочут броневики.
Пропеллеры режут воздух,
Рвет танк очерствелый снег.
Чудовищные бомбовозы
От старта берут разбег.
Под окнами Лиги Наций,
Затянут в тесный мундир,
По международному плацу
Шагает внештатный мир.
Лицо его детски ясно.
Он шепчет розовым ртом:
— На первый план — безопасность.
Разоруженье — потом!

Столбы.
Города.

Вокзалы.
Блестит на границе штык.
С трибуны в Андреевском зале
Стране говорит большевик:

155

— Не зря, обгоняя годы,
Мы строили и дрались.
Железным строем заводы
Вступают в социализм.

Победы наши огромны.
Кто их уступит врагу?
В Магнитной из первой домны
Рванулся первый чугун.
Деревня по старым трактам
Не хочет больше шагать.
Рекордный советский трактор
С конвейера снял Сталинград.

Мы строим, силы утроив,
В глуши растут города.
Для доменщиков Кузнецкстроя
Торопится в срок руда.
На карте, по градусной сетке,
Цветут, разбегаясь, флажки.
Маршруты второй пятилетки
Обдумывают большевики.

От северных тундр до Крыма,
От Кушки до Новой Земли —
Земной, нерушимый, зримый
Мы строим социализм.

Проверена боем бригада.
Программа мира крепка.

156

Чужой земли нам ne надо.
Своей не уступим вершка.
Февральский вечер.

Из зала
Выходят большевики.

Столбы.
Города.
Вокзалы.

Граница.
Блестят штыки.

В салоне пробило девять.
Отрывистый резкий свист.
Жандармский мундир.
Женева!
— Вставайте, мсье министр!

Лицо сановника плоско.
В затылке тупая боль.
— Статисты ждут на подмостках,
Вступайте скорее в роль!
Пропойте, в хоре согласном,
Огромным пушечным ртом:
— На первый план — безопасность.
Разоруженье — потом.

Мясник с победой уедет,—
Все козыри у него.
Ура! — мастерам комедий.
Но... вы не учли одного.
157

Над ложью речей и пактов,
Локарно ваших, Жеиев,
Встает непредвиденным фактом
Растущий рабочий гнев.
Войной, провокацией, травлей
Вы начали новый год.
Но в банк эпохи предъявлен
Для честной расплаты счет.

В нем долгие годы муки,
В нем синих трупов стена.
И, ненависть наша порукой,
Он будет покрыт сполна!

Пусть речи министров льются
И вторит речам свинец.
В огне больших революций
Очистится мир наконец.

Все станет понятно и ясно
Без ратификаций и виз.
По Ленину — безопасность —
Октябрь
И социализм.
1935

БОЛЬШАЯ ВОИНА
Хроника

НАЧАЛО

Память!
На двадцать лет отступи.
Месяц июль
Предгрозовый, жгучий.
Колос в наливе.
Душно в степи.
С запада
Стадом тучи.
Первый порыв ветерка
Песню доносит издалека:

«Рекрута вы, рекрута,
Бритые головушки,
Не видать вам, рекрута,
Своей родной сторонушки...»
159

Колос желтеет
Ранним наливом.
Нищенка смотрит из-под руки.
Слушая песню,
Идут молчаливо
Мобилизованные мужики.
В потной ладони —
Крупные зерна.
«Эх, урожай,
Пропадешь ни за грош!»

Встречу хозяевам
Клонит покорно
Колос тяжелый
Спелая рожь.
Шепчет жене
Распаренный парень:
— Тяжко и так,
Замолчи ты... Не вой.—
По большаку
На взмыленной паре
Потный и злой
Летит становой.
— Жил не тужил,
А беда у порога...
-----___

rrz4
L7 1 О, J3C Vi/XVITIXI Л •

Навалится та...
«Сормовска болыпа дороіа
Вся слезами залита.
160

Вся слезами залита,
По ней гуляли рекрута.
Стукала,
Брякала,
Провожала — плакала...»

Возле старого парома
Сходеиьки покатые,
Возле старого парома
Флаги полосатые.
Возле старого парома
Шумно, как у праздника,
Белый китель агронома,
Борода лабазника.
А по сходепькам покатым
Запасные прут солдаты
Разных сроков и мастей,
Разных сел и волостей.
Шатовы, Горбатовы,
Ельниковы, Хвоины,
Скатовы, Ухватовы —
Сермяжные воины.

Сермяжные воины,
Серая убоина.
11

А. С у piton, Т

161

з
Воинский начальник
Покрякивает.
Шпорами, подборами
Позвякивает.
Воинский начальник
В обход идет:
— Стройся! Ррравняйся!
Грудь вперед! —
Строятся, равняются
Таковские —
Спасские, Загряжские,
Пеньковские.

Строятся, равняются
Щербатые,
Немытые, небритые,
Патлатые.
Воипский начальник
Румян и сыт,
Воинский начальник
Речь говорит:
— Этого... как его...
Воины, братцы!
Немец с Россией
Замыслил драться.
Этого... как его...
Люд земляной
За самодержца
Встанет стеной.

162

Бейте, крушите
Немецкую шельму!
Марш на Берлин —
В гости к Вильгельму!
Русь — наша мать!
Император — отец!
Пуля — дура!
Штык — молодец!
Этого...
Знай русаков, немчура!
Как его...
Кто там сопит?
Ура!..
Подняли жиденький крик унтера,
А от присутствия до ворот
Каменный, хмурый
Стоит народ.
Слез ли, воды ли
Набрали в рот?
Кто их поймет?
Пойди рассмотри-ка.
Смутен мужик.
Мужику не до крика.
В сердце у каждого
Дум короба.
Спелым зерном
Истекают хлеба.
А за рекой,
В полях обожженных,
Воют на пожнях
Солдатские жены.
Где уж там вера!
Какая там родина!

Ягода ты, ягода,
Черная смородина,
Спелая да зрелая
Ягода моя.
Увезут солдатика
В дальние края.
Увезут солдатика
До чужих Карпат.
Сгинет,
Не воротится,
Не придет назад.
Сгинет,
Не воротится,
Пропадет солдат...
— Выпьем, что ли, брат?
— Выпьем, брат!
Пряма дорога
От казенки до острога.
Выпил чарку —
Все забыл!..
А казенку царь закрыл!
— Ой ли?! —
Слезами пьяна и слепа,
Двери казенки
Рушит толпа.
Звякают зябко
Битые стекла.
Крутится пристав
Кругом и около.
Душно в казенке,
Темно, как в гробу.
164

— Братцы... солдаты...
— Уйди... зашибу!
— Воины, что вы?..—
Долго, неистово
Бьют запасные
Толстого пристава.
— Бей аж до смерти!
Дорога одна...
— Н-на тебе...
Н-на...
Так
Началась война.

ЭШЕЛОНЫ
ЛЕТЯТ НА ЗАПАД

Разлапые липы,
Зеленые клены.
На запад,
На запад
Летят эшелоны.
Густые овсы,
Аржаные суслоны.
На запад,
На запад
Летят эшелоны.

Под руганъ,
Под песни,
Под бабьи стоны
166

На запад,
Ha запад
Летят эшелоны.

Летят эшелоны —
Телячьи вагоны,
Сорок людей,
Восемь лошадей.

Топки открыты,
Бригады удвоены,
В вагоны набиты
Российские воины:
Куряне-крестьяне,
Тверяки-мужики,
Ярославцы-красавцы,
Туляки-голяки,
Псковские,
Орловские,
Тамбовские,
Московские,
Сибирские,
Симбирские,
Закамские,
Свирские,
Тихие,
Задорные,
Русые
И черные,
Под машинку стрижены,
Под ранжир унижены.
167

Скатки.
Лопатки.
Погоны.
Патроны.
На запад,
На запад
Летят эшелоны...
У перрона
Клен зеленый.
Суматоха.
Духота.
Молчаливые вагоны.
Знаки Красного Креста.
Сестры.
Черные наколки.
Тихий всхлип.
Протяжный вой.
У окна на верхней полке
Пехотинец рядовой.
Рядового укачало.
Он лежит, суров и строг.
Прикрывает одеяло
Пустоту на месте ног.
Кепи пленного венгерца.
Остановка. Тормоза.
Заглянули прямо в сердце
Воспаленные глаза.
— Как же, сынок,
Pa6oTáTb без ног?
Эка тебя обкарнали, сынок!
— Сыпь на посадку!
Третий звонок!

168

Крутые подъемы,
Покатые склоны.
На запад,
На запад
Летят эшелоны.

Летят эшелоны.
Подстреленный вечер
С Мазурских озер
Выползает навстречу.
Гудит канонада
То ближе, то глуше.
Гудит канонада
В солдатские уши.
В телячьем вагоне
Мигает свеча.
Снимает олоиец
Тальянку с плеча.
Лихим трепаком
Или стоном сорвется
Заливчатый голос
Петрозаводца?
Куражится взводный,
Сверхсрочная шкура:
— Чего там манежишь?
Рвани веселей!
«От павших твердынь
Порт-Артура
С кровавых маньчжурских
полей...»
169

Мелькают перроны.
Пылят перегоны.
На запад,
На запад
Летят эшелоны.
Летят эшелоны,
Телячьи вагоны,
Сорок людей,
Восемь лошадей.

АТАКА

Серые сумерки моросили свинцом,
Ухали пушки глухо и тяжко.
Прапорщик с позеленевшим лицом
Вырвал из ножен ржавую шашку.
Прапорщик хрипло крикнул:
— За мной!..
И, спотыкаясь, вполоборота,
Над загражденьями зыбкой стеной
Выросла, воя, первая рота.
Чтобы заткнуть этот воющий рот,
С неба упали ливни шрапнели.
Смертная оторопь мчала вперед
Мокрые комья серых шинелей.
Черные пропасти волчьих ям
Жадно глотали парное мясо.
Спереди, сзади и по краям
Землю фонтанили взрывы фугасов.
И у последнего рубежа,
Наперерез цепям поределым,
171

В нервной истерике дробно дрожа,
Сто пулеметов вступили в дело.
Взрывом по пояс в землю врыт,
Посереди несвязного гама,
Прапорщик тонко кричал навзрыд:
— Мама!..
Меня убивают, мама...
Мамочка-а-а...—
И не успел досказать,
И утонул в пулеметном визге.
Огненный смерч относил назад
Клочья расстрелянных в лоб дивизий.
Бой затихал, подходя к концу.
В свежей воронке, на кромке леса,
Встретились близко, лицом к лицу,
Русский мужик и немецкий слесарь.
Току тепла человечьего рад,
Болью своей раздавленной груди
Всхлипнул мужик: — Помираем, брат? —
Слесарь ответил: — Wir sterben, Bruder...—
Злобы слепой обрывая нить,
Умерли два солдата, как братья.
Смерть не посмела разъединить
Их ледяного рукопожатья.

исход
В смятой фуражке,
Кряжист,
Бородат,
Вылез на бруствер
Русский солдат.
С казенной махрой
В жестяном котелке,
С «Окопной правдой»
В холщовом мешке.
Винтовка в руке
И флаг на штыке.
Скрипнул солдат
Сухим сапогом.
В рост поднялся.
Огляделся кругом,
Видит —
На мушку никто не берет.
Дух перевел
И шагнул вперед.

173

Время
Теченье минут убыстрило.
Сердце работает
Как часы.
В небе — ни облака,
В поле — ни выстрела.
Будто и пет
Фронтовой полосы.
Шагает солдат,
Упрям
И прям,
Мимо черных воронок,
Мимо волчьих ям,
Мимо хат обгорелых,
Мимо косточек белых,
Мимо смятых трав
И цветов несмелых.

Тяжелая кровь
Стучит в виски.
В сердце —
Полынь фронтовой тоски.
Во взгляде — огонь,
Сухой и злой,
В гортани —
Злое слово: «Долой!»
У разбитой околицы
Встал солдат.
До немецких окопов
Рукой подать.
174

А в немецких окопах
Трубит горнист.
А навстречу солдату
Идет ландштурмист.
Идет налегке —
Винтовка в руке
И флаг на штыке.
Двое солдат стоят на юру.
Двое солдат
Курят махру.
Красный флажок
Шумит на ветру.

Месяц июль.
Семнадцатый год.
Рига.
Двина.
Полесье.
Стоход...

Так начался
Великий исход.
1934-1935

Путем песни

ТАК БУДЕТ

Грозовым предвестьем близкой борьбы
Походная песня обходит дороги.
В серебряном горле военной трубы
Созрели высокие поты тревоги.

Так будет: копытами конниц пыля,
Нагрянет нахрапом военная проза.
Готовые к радостной жатве поля
Накроет зловещая тень бомбовоза.

Но раньше чем в небо взлетит воронье,
Затворы винтовок пристынут к ладопям.
Подаст Ворошилов команду: «В ружье!»
Буденный ответит командой: «По копям!»
Мы — люди работы... Любому из пас
Дорога труда дорога и знакома.
Готовы ли мы в назначенный час
Подняться в поход по приказу наркома?

176

За тех, кто в семнадцатом встречу войне
Бестрепетно бросил весну человечью,
Отчизне своей, родимой стране
Я песней-присягой сегодня отвечу.
Ровесники века, мы вместе, друзья,
Отчислены были в запас после боя.
Но сердце мое и песня моя
Не вышли из красноармейского строя.

Мы дружбе походной поныне верны.
Опа не сгорит до последнего часа
В сердцах боевых командармов страны,
В сердцах незаметных армейцев запаса.

Военной угрозы удушливый дым
Не скроет от взгляда походное знамя.
Мы в грозное завтра спокойно глядим:
И время за нас, и победа за нами.
1936

12 А. Сурков, т. 1

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Что смерть есть смерть — понимает каждый,
И все перед ней равны...
Так вот, довелось мне в жизни однажды
Изведать холод стены.

Шагал я по жизни довольно просто,
А смерть считала следы.
В ночном бою у Черного моста
Скрутили меня «дрозды».
Ласкали меня в четыре приклада
На смерть, не на живот.
Потом повели за ограду сада
И стали пускать в расход.
Шел август. Все в звездах синело небо.
Шуршали в листьях плоды.
У края жизни подумал: «Мпе бы
Хоть каплю одну воды».

178

И вспомнил ручей, студеный, чистый,
Все в галечнике берега.
И вспомнил: вступая в смерть, коммунисты
Не смеют просить врага.
И, сдвинув буденовку до затылка,
О мелочах ли тужить?
Стою во фронт, а каждая жилка
Дрожит и просится жить.

Ночная птица с дуба слетела,
Заржал за оградой конь.
В мое большое, жадное тело
В шесть вспышек вошел огонь.
Сдавило грудь. Опалило брови.
Ударило по плечу.
Глотаю соленую горечь крови
И чувствую, что лечу.

Лечу в облаках, в беспокойных звездах,
Теряя над телом власть.
Лечу, разрывая пальцами воздух,
И все не могу упасть.
Несет меня страшная эта сила
Сквозь синий дым полуспа
Куда-то вверх, где мир обступила
Нетронутая тишина.

В такой тишине не шелохнет волос.
Не смеют дохнуть ветра.

179

Лечу и слышу ласковый голос:
«Проснись, мой сынок, пора!»
Пора... И почувствовал под руками
Густую, в росе, траву,
Дыханье ветра, холодный камень
И понял, что я живу.

С рассветом меня нашли часовые
В овраге у шалаша.
Я в эту смертную полночь впервые
Узнал, как жизнь хороша.
1935

ПЕСЕНКА

Нас не баловала смолоду
Пресловутая судьба.
Рано мы садились, с голоду,
На хозяйские хлеба.
В той юдоли, в той погибели,
У чужого верстака,
Из души пинками выбили
Все, чем молодость легка.
Злобный век рубил колени нам,
Спины гнул в бараний рог.
И сошлись мы в жизни с Лениным
На кресте больших дорог.

В нашу молодость постылую
Он вошел, как в тесный дом.
Нашу ненависть бескрылую
Окрылил своим умом.

181

Прозвенит в веках балладами
Время мужества,
Когда,
Не сгибаясь под снарядами,
Мы вступали в города.

Прозвенит в веках былинами
Время зрелости,
Когда
Над бесплодными равнинами
Мы воздвигли города.
Без числа дорог исхожено,
Солнце встало на крови.
Злое сердце растревожено
Первой радостью любви.
1935

ПЕСНЯ БДИТЕЛЬНОСТИ

Покой и мир ие навек нам
Историей даны.
Еще касаться стременам
Ковыльной седины.

Еще удушит гиблый газ
Высокие хлеба.
Еще в ночи разбудит нас
Военная труба.
Еще на грунте пустырей,
Что солнцем обожжен,
Сольются слезы матерей
И вдовьи слезы жен.

И будет смерть, как тень, идти
За мной и за тобой,
Заполоняя все пути
Вороньей голытьбой.

183

Почуяв боевую дрожь,
Под огненным дождем
Мы по дорогам молодежь
За песней поведем.

А если пуля свалит с ног
Среди глухих трясин,—
Отцовский кованый клинок
Возьмет по праву сын.

Рой смело, время, умный крот!
Что пули, танки, газ?
История не первый год
Работает на нас.
На пулю будет залп в ответ,
На штык — леса штыков.
Еще на свете силы пет,
Чтоб смять большевиков.
Причалив к мирным временам,
Мы помним день войны.
Покой и мир не навек нам
Историей даны.
1935

КОМАНДИРЫ

Вот молодость наша встает воочью:
Московский Кремль в кольце баррикад,
Дворцовая площадь октябрьской ночью,
Лефортово в громе, в огне Арбат.
От этих названий идут начала.
Из этих событий растут дела.
Советская власть нас сняла с причала,
Путями бессмертия повела.
Нас Ленин учил на себя надеяться,
Любое препятствие брать в штыки.
Мы шли, не задумываясь, в красногвардейцы,
Мы шли, не оглядываясь, в большевики.
В железном кольце войны и блокады,
Взглянув, не мигая, в глаза грозы,
В Сибири, в Царицыне, у Петрограда
Прошли мы военных наук азы.
Ломая кости беде-разрухе,
Клинком и штыком добывая мир,
Росли Ворошилов, Буденный, Блюхер,
Пархоменко, Фрунзе, Щорс и Якир.

185

Л с ними, обстрелянные ребята,
Мы шли против белых господских свор.
Ивановский ткач вырастал в комбата,
Дивизию вел донецкий шахтер.
Вела нас столетней ярости сила.
Слова Ильича окрыляли нас.
Штабные прославленные светила
В игре этой смертной давали пас.
Мы дали Республике мир и отдых.
Штыками прорвали огненный круг.
Нас ждали станки на родных заводах.
Просился на пахоту ржавый плуг.
Бойцы разошлись по своим округам,
Стальным обушком заменив клинок.
Мы тоже хотели ходить за плугом,
Врубаться в породу, пускать станок.
О мирном труде по ночам мечтая,
Мы знали, что гром таит тишина,
Что в мире мы только одна шестая,
Что время придет и взревет война.
Тогда мы поставили крест на отдых.
До блеска протерли наганный ствол,
Нашли свое место в полках и взводах,
Засели за парты военных школ.
Вздымая ввысь косяки эскадрилий,
Равняя стальной частокол штыков,
Мы сердце страны от врага прикрыли
Широкой грудью надежных полков.
Ведь каждый из нас — молодой и старший —
От класса и партии неотделим,
И в бой поведет нас железный маршал
Шахтерский земляк луганчанин Клим.
1936

ОТЧИЗНА

Посреди проклятий и воя
Уходящей в ночь юнкернй,
На расплавленном гребне боя
Мы вошли в октябрьские дни.
В городах, в заповедных пущах,
На границе знойных песков,
Ты скликала нас, неимущих,
Пролетариев и бедняков.
В Прионежье и в Семиречье,
У прозрачных байкальских вод
На восьмидесяти наречьях
Присягал тебе наш народ.
Под огнем, в боевом азарте,
Мы, в двадцатом славном году,
На своем полковом штандарте
Проносили твою звезду.

187

Возле Чаплинки и Чопгара
Полыхала кровь Сиваша
Кровью русского и мадьяра,
Украинца и латыша.
Не страшась никаких препятствий,
Мы во имя твое дрались.
В большевистском суровом братстве
Все наречья наши слились.

Мы с врагами штыком и пулей
Развязали столетний спор.
Мы бессмертную жизнь вдохнули
В твой целинный дикий простор.
Мы давали русла каналам,
Аммоналом скалы деля.
Мы одели тебя металлом,
Распахали твои поля.

Мы несем Советы и школы
К рубежам высоких широт.
Знаменитые ледоколы
Разбивают тяжелый лед.
Летуны твоих эскадрилий,
Хладнокровно включая газ,
Над пустынями тундр открыли
Перегоны небесных трасс.
188

Нет отваге бесстрашных меры.
Мысли наших людей дерзки.
В ледяной покой стратосферы
Путь открыли большевики.
В Прионежье и в Семиречье,
У прозрачных байкальских вод
На восьмидесяти наречьях
Мать-Отчизну славит народ.
1936

ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ

Памяти товарищей моих, убитых
неволей, тифом и голодом в Пяскюльском лагере военнопленных в Эстонии
в 1919 году.

«Пепел Клааса стучит в мое сердце!»
Шарль де Костер

Ночь проплывает по звездному плесу.
Сердце сегодня бьется сильней.
Снова ко мне явилась без спросу
± ема затерянных в пропілом дней.
Спутник бессонниц моих бессменных,
Воспоминаниями мозг полоня,
Пяскюльский лагерь военнопленных
Из темноты пошел на меня.
190

Злыми слезами солдатского горя
Стынет на ржавых решетках poca.
Ветер доносит с Балтийского моря
Разбушевавшихся волн голоса.
Пламя коптилки тщедушно и косо,
Нет мне покоя, куда ни пойду.
Артиллеристы, стрелки и матросы
Корчатся всюду в тифозном бреду.

Душит нас мозглая сырость колодца.
Смерть не устанет нас сторожить.
Как с этой гостьей безносой бороться,
Как не остыть, до рассвета дожить?

Мы молодые... Мы чувствуем рядом
Теплую близость весенней земли.
Родина! Красноармейским прикладом
В щепы тяжелую дверь расколи.

Глухо безмолвствует темень сырая.
Кто нам подаст команду: «В ружье!»
Родина! В зное тифозном сгорая,
Мы произносим имя твое.

2
Бараки. Проволока в три ряда.
Бетонный мусор крепостных развалил.
Идут дожди. Проходят поезда
Три раза в день из Гапсаля на Таллин.

191

Все наизусть изучено давно:
Конвойного ленивая походка,
Двойные нары, узкое окно,
Отёки стекол, ржавая решетка.

День пленного однообразно прост.
Живи и умирай по трафарету.
Покойник, отправляясь на погост,
Сдает живым страданья эстафету.

Живи h жди, пока в чужом краю
Перед тобой раскроется могила...
Здесь смерть пытала молодость мою
И не осилила — и отступила.

Ночь ведет по закоулкам бреда.
Душно мне в барачной конуре.
Долгая агония соседа
Медленно погасла на заре.

Все теснее злая петля круга.
День, другой... и очередь моя.
Смерть явилась и столкнула друга
В земляную сырость небытья.
Смерть свела последние итоги.
Ни вперед дороги, пи назад.
Он лежит задумчивый и строгий,
Недвижим его спокойный взгляд.

192

Что ему глухая клетка плена,
Серых дней тупая суета!
Ждет его могила, по нетленна
Молодая дерзкая мечта.

Наша жизнь сгорает, как солома,
Но, мечте и юности верны,
Перекаты пушечного грома
Слышим мы с восточной стороны.

Пусть, не затуманена слезами,
Встанет скорбь в почетный караул.
Этот парень серыми глазами
В будущее смело заглянул.
4

Все ночь и ночь, а сердце скоро
Отчаянье наполнит всклянь.
Шипы колючего забора
Вгрызаются в живую ткань.

В ночном азарте смерть все чаще
Снимает ставки со стола.
И мы приносим уходящим
Запас последнего тепла.
И все, чью юность на рассвете
Срезает ржавая коса,
Передают по эстафете
Родных и близких адреса.

А. Сурков, т. 1

193

И все, кто гибнет на рассвете,
Как по цепи приказ в бою,
Передают по эстафете
Любовь и ненависть свою.

Я нынче слышал в час восхода
Друзей ушедших голоса.
Теряет память год от года
Их имена и адреса.

Но в сердце, обогретом песней,
Я, уцелевший, берегу
Их нежность к родине чудесной,
Их злую ненависть к врагу.
5

Раностайки зяблика свист
Раскололся, ударясь оземь.
Прогоняя ночь, тракторист
Боронует пашню под озимь.

За его стальной бороной
Залегают тумана клочья.
А родился он той весной,
Что меня посетила ночью.
Он веселый и молодой,
И ему по ночам не снится
Пулеметчик Федор Седой,
И не спится мипер Синица.

194

Счастлив я, что не знает он,
Что такое тоска и голод,
Что глубок его крепкий сон,
Что полет его песни молод.

Повстречав меня на стану,
Догадается он едва ли,
Что ребята наши в плену
О таких сыновьях мечтали.

Невдомек ему, что тогда
Мы видали в смертном томленье
Эти радостные города,
Этот край в весеннем цветенье.

Юный друг! В атаках, в плену,
В душных клубах походной пыли
Мы родную свою страну
Беззаветно, как ты, любили.
Кровь бойцов хранит рубежи
И просторы отчизны милой.
Встань и голову обнажи
Перед их безвестной могилой,
1936

НА РОДИНЕ

В лопухах и крапиве дворик.
За крыльцом трещит стрекоза.
Терпкий корень полыни горек,
Как невыплаканная слеза.
Тополя и березы те же,
Та же пыль на кресте дорог,
В повечерье, как гость заезжий,
Я ступил на родпой порог.

В этот тихий канун субботы,
Так знакомы и так близки,
Руки, жесткие от работы,
Не коснутся моей щеки.

Робкой радостью и тревогой
Не затеплится блеклый взгляд.
Над последней твоей дорогой
Отпылал последний закат.
196

Жизнью ласковой не пригрета,
Ты не верила, не ждала.
И у самой грани рассвета
Приняла тебя злая мгла.
Все, о чем ты мечтать не смела,
Все, что грезилось нам во мгле,
Вешним паводком, без предела,
Разлилось по родной земле.
Встань, изведавшая с избытком
Доли мучениц-матерей,
Выйди в сени, открой калитку,
Тихим словом сердце согрей.

...Не порадует небо синью,
Если дым залепил глаза.
Песня встала в горле полынью,
Как невыплаканная слеза.
193Ç

ДЕВУШКА НА ЗАРЕ

Радостным предчувствием томима,
Ты стоишь под липами в тени.
Ночь проходит и проносит мимо
Тракторные белые огни.
Мимо сонной речки, по наклону,
От цветенья и от ветра пьян,
Он ведет железную колонну
За овраги, на заречный стан.

Вот поднялся он вполоборота,
Задыхаясь на большом ходу.
Крикнул: — Жди меня у поворота.
Только кончу пахоту, приду!..

Гром машинный прокатился мимо.
Гаснет в небе бледная звезда.
Молодости зовами томима,
Ты идешь, счастлива и горда.
198

Ты идешь уверенно и скоро
В шорохах берез и тополей.
Май открыл весенние просторы
Перед первой радостью твоей.
1936

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

ЗА СНЕЖНЫМ БАРЬЕРОМ ЯЙЛЫ

Снега по оврагам серы и рыхлы.
В пару приазовская даль.
У моря, за снежным барьером Яйлы,
Цветут абрикос и миндаль.
У моря, за снежным барьером Яйлы,
Когда багрянеет восток,
На жесткой лозе винограда шаслы
Проглянул несмело листок.

Сквозь прель выгоняют ростки семена.
Смолой истекают стволы.
В спокойное море глядится весна
За снежным барьером Яйлы.
1936

200

ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР

Летний вечер. Середина года.
Хороши в июле вечера!
Синее свеченье небосвода,
Отблески заречного костра.

Голоса срываются с причала,
И уносят слово по реке.
Песня без конца и без начала
Теплится и гаснет вдалеке.
Этой песни светлые осколки
Бережно баюкает трава.
В чуткий сон заречной комсомолки
Лентами вплетаются слова.

И на миг, над снами молодыми,
Как звезда, проглянет с высоты
Сердцем облюбованное имя
Сплавщика, ведущего плоты.
201

Много в сердце радости. И много
Будет спето песен у костра.
Далека у сплавщика дорога.
Хороши в июле вечера!
1936

В ПОЛЕ

Это детство вернулось, что ли?
Небо, марево. День хорош.
За широким прогоном в поле
Расплеснулась, как море, рожь.

Ветерок пробегает робко.
И нигде не найдет межи.
Незаметно уводит тропка
В беспокойную кипень ржи.
Где мы, в море или на суше?
Всплески, всплески со всех сторон.
Затаи дыханье и слушай
Металлический тихий звон.

Спелый колос взглядом лаская,
Сам с собой говорит полевод:
— Видишь, силища-то какая
Расшумелась иа полный ход!
203

Да! Такой красоты, бывало,
Не видало наше село.
Только б ливнем не подломало,
Только б вёдро во подвело.
1936

ГРИБнои ДОЖДЬ

Не торопись, не спеши, подождем.
Забудем на миг неотложное дело.
Смотри: ожила трава под дождем
И старое дерево помолодело.
Шуршит под ногами влажный песок.
Чиста синева над взорванной тучей.
Горбатая радуга наискосок
Перепоясала дождик летучий.

Сдвигаются огненные столбы,
Горят облака... В такие мгновенья
Из прели лесной прорастают грибы
И песенный дар обретают растенья.
И камни и травы поют под дождем,
Блестят серебром озерные воды.
Не торопись, не беги, подождем,
Послушаем ласковый голос природы.
1935

205

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

По опушке ельник част,
Улеглась метелица.
Вдоль по полю синий паст
Обледеныо стелется.
Мы выходим от реки
С ветром наперегонки.

Рассверкался снежный лог
Под лучами рыжими.
Поле вдоль и поперек
Разузорим лыжами.
Быстрой лыжной вылазкой
Снег шершавый выласкай!
Ветерку наперерез,
Через поле, через лес,
Через речку и овраг,
Через белый буерак,

206

В перебежке жаркой
Лыжа к лыже шаркай!

Перебежкой, лыжа к лыже,—
С каждым шагом финиш ближе.
Сверху — небо синее.
Снизу — поле в инее.
Дорожедька скользкая,
Песня комсомольская.
1936

НА ГРАНИЦЕ

Тишина обступила могилу, и слышно,
Как листки расправляет весенняя вишня,
Как ползет муравей по синей тычинке цветка,
Как пульсирует кровь в напряженных жилах виска,
Как на шее дивчины дрогнули крупные бусы.
Тут выходит с правого фланга безусый,
Самый статный,
В солнце от шпор до накатистых плеч,
Мнет фуражку в руках, начинает тихую речь:
— Вот, Сергей, по-весеннему чисто небо,
И цветы, как юность твоя, распустились едва.
Не тебе бы лежать на лафете. Не мпе бы
У могилы твоей говорить неживые слова.
Т7„. „ „
- -----JJUJÜ u пришлую хіичь lYiJDJL ьіилди V luuuH 15 ічараулс,

Сторожили рубеж. Замышляли большие дела,
Но кусты расступились внезапно,
и пуля
Сквозь твое комсомольское сердце прошла.
Как тяжелая кладь, гнетет твоя домовина,

208

Сердце сушит и жжет неживая улыбка твоя.
Вот... Сергей... головой нерожденного сына
Я клянусь, мы клянемся, ровесники и друзья...
Этим полем, несущим весенние всходы,
Этой вишней, склонившей над гробом цветы,
Мы клянемся хранить города и заводы —
Радость жизни твоей и твоей бессмертной мечты.
Трубы глухо запели
«Вы жертвою пали».
Троекратный салют
колыхнул при дороге кусты.
Трактор шел через лог.
В селе ребята кричали.
Как всегда,
на границе,
в полдень,
сменялись посты.
1937

А. Сурков, т. Í

Так мы росли

ДВАДЦАТИЛЕТНИМ

После дня на сенокосе,
После вечера в запевках
Крепок сон двадцатилетних
В синем пологе ночей.

Спы являются без спросу
И уходят без причины...

Русака гоня, на лыжах
Ты влетел в июльский день.
В поле выжженном, безлюдном
Ты во сне увидел деда.
Как надломленный подсолнух,
Он стоял на полосе г
Оп стоял па раздорожье,
Одинокий, бездорожный.
Он грозил в бессилье небу
Узловатым кулаком.

210

Над землей струилось лето
Мутным зноем суховея.
Раскаленным глазом солнца
Страшный год смотрел в лицо.

Рвал посконину рубахи
Черный куст чертополоха,
Травы в ужасе шептали:
«Смерть над нами... уходи!»

Как надломленный подсолнух,
Дед стоял на раздорожье.
На обугленных ресницах
Стыли злые капли слез.
Ты пошел навстречу деду...
Но на площади колхозной
Гулко колокол ударил,
Разгоняя морок сна...

...Молодой, двадцатилетний,
Ты встречаешь песней утро.
С неба солнце, как родное,
Улыбается тебе.

На лугу, росой расшитом,
Травы под ноги ложатся.
Золотым дремучим лесом
Расступаются хлеба.

По опушке разметались
Кроны сосеп желтостволых,
Возле выгона в овраге
Бьют холодные ключи.
211

Над поемными лугами
Серый жаворонок вьется,
Над цветущею гречихой
Пчелы медные жужжат.
«Твой покос»,— стучит кузнечик.
«Твой посев»,— шуршит пшеница,
«Твой налив»,— лепечут листья.
«Все твое»,— жужжит пчела.
В тихом шелесте колосьев
Ты ведешь свою бригаду,
Гордость нашего колхоза,—
Комсомолец, бригадир.
Это ты послушной плугу
Сделал злую землю деда,
Наготу полей убогих
Золотым ковром покрыл.

Внук голодпых, одиноких,
Ты идешь хозяйским шагом
По расчищенной отцами
Нашей радостной земле.
1938

ОКТЯБРЬ

Вот — конец предыстории,
Завязка начал:
Тьма и сырость на взморье,
Гранитный причал,
Флотских лент полосатые радуги.
Пар шипел,
Трап скрипел,
Ветер шлюпки качал,
Непокорный,
Холодный,
С Ладоги.

Жгли махорку.
Затворы трогали.
Примыкали штыки.
Говорили:
— На улице Гоголя —
Броневики.—
Говорили:
— В Зимнем засели
213

Юнкера.
— Ладно... Справим там новоселье
До утра.

Шли к мостам
Без шутки, без песни.
Раз-два... раз...
Раз-два... раз...
Старый Лесснер,
Новый Лесснер,
Парвиайнен,
Айваз...

Шли с Путиловского завода,
С «Вестингауза»,
От «Скорохода»,
Шли из колпипской дали,
Шли от Торнтона,
Шли от Паля,
Шли в рядах боевых
Из Обухова,
С пороховых.

Нет конца боевому порядку,
Каждый ряд из гранита высечен.
Человек к человеку,
Десяток к десятку,
Сотня к сотне
Тысяча к тысяче.
— Подровняйте ряды,
Затворы проверьте!
Настежь двери в завтра откроем!

214

Это Красная гвардия
Входит в бессмертье
Большевистским
Железным строем.

С моря дыханье ночи сырое,
Сдвинулся влево времени руль.
Мерно и твердо шагают трое —
Красногвардейский патруль.
Трое с винтовками.
Этой тройке
Время вручило на власть мандат.
Шаг отмеряя от Невского к Мойке,
Тихо рассказывает солдат:
— Был на побывке... Вышел в поля —
Как на ладони лежит округа.
Вся в сорняке, тоскует земля,
Ждет не дождется нашего плуга.
Барин в именье злой, как волк,
Ждет и грозит бедноте окольной.
Все я обдумал и вывел полк
Большевикам на подмогу — в Смольный.

Снова мерность шагов.
И снова
Ветер, черная рябь канала.
И в беседу вставляет слово
Старый слесарь из Арсенала:
— Если вслушаться в ночь, как будто
Только наши звенят шаги.
Будто время нынче обуто
В семиверстные сапоги.

215

Подошли к последней черте.
Каждый миг ожиданья долог.

Ночь.
Шаги.
Молодой мечте
Отвечает студент-технолог:
— Как мы к Смольному шли с утра,
Камни пели и сердце пело.
Если Ленин сказал:
— Пора...—
Значит, время наше приспело...
Дрогнули в окнах
Железные шторы.
В страхе попадали в ночь фопари.
Шестидюймовая глотка «Авроры»
Взревела:
— Исполнился срок!
Бери!..

Над жизнью нашей,
Темной и бедной,
Над нашей
Втоптанной в грязь судьбой,
Гневной грозой,
Песней победной,
Зовущей к бессмертной славе трубой
Эхо гремит:
— Это есть
наш последний
и решительный бой...

ПУЛЕМЕТ

Он здесь стоял покинутый, ничей,
Уставив в тучи остренькое рыло.
Его роса бесчисленных ночей
Кроваво-красной ржавчиной покрыла.

Над ним три дня седой кузнец Ермил
Возился в кузне, обливаясь потом.
Наладил части, ржавчину отмыл
И в партизаны двинул с пулеметом.
И пулемет работал, сколько мог,
Служа в боях республике и флагу,
Пока снаряд не искрошил замок,
Не сбил прицел и спусковую тягу.
Он здесь стоял... С далеким небом слит
Пшеничный плес полей колхоза Броды.
И пулемет среди могильных плит
Хранит покой дружинников свободы.
1937

217

РЕЙД НА СКВИРУ

В первых числах июня 1920 года
Первая Конная, пройдя походным
порядком с Кавказского фронта на
Польский, прорывает фронт у гор.
Сквиры и выходит в глубокий тыл
противника.
Историческая справка

По отлогим перелогам,
По израненным дорогам,
Через реки прямо вброд,
К переходу переход —
Села, рощи, водопой...

Эх, где наша не бывала,
Где беду не бедовала?
Звякни бубном, запевала,
Конармейскую запой.
«Из-за леса
И суровых темных гор
Наша конница несется на простор.

218

Гей, гей, говорят,
Наша конница несется на простор».
Эту песенку любили.
С этой песней в бой ходили.
От Касторкой до Ростова,
От Батайска до Торговой.
В знаменитые дела
Песня конников вела.
Доведется литься ей
По полям Галиции.
На двухверстке командира
Неизвестный город Сквира.
Командир поставил знаки.
— Приготовиться к атаке!
Все ль в строю по списку?
Неприятель близко.
Проверяй затворы,
Высылай дозоры.
Видишь, во все стороны
Разлетелись вороны.
Быть бою скоро!

Кони польские буланы —
До чего ж красивы!
Белопольские уланы
До чего ж спесивы!
— Сдавайтесь! — кричат.—
Перебьем, как зайчат,
Раздавим, как муху,
Пся юха!..
219

— Ой, пан, не пугай,
Нас не напугаешь!
Нас пугал Улагай,
Били Улагая ж.
Нам грозил со зла
Генерал Шкуро.
Пощипали орла,
Растерял перо.
Шел Шкуро напролом,
Да успел мало.
Как бы с польским орлом
То ж не стало?
Пан на хваст горазд,
На слова грубый...
Как запели враз
По полкам трубы,
Как пошла от реки
Пыль густой тучей,
Как сверкнули клинки
Сталью блескучей...
Боевой эскадрон,
Разомкнись в лаву.
Вылетай, эскадрон,
Добывать славу.

— Ну-ка, пап ясновельможный
Покажи удар хваленый!
Опростай скорее ножны,
Вырви свой клинок каленый.
Не крутись петушком
Поперек пути.

220

С конармейским клинком
Свой клинок скрести...
Сшиблись раз.
Сшиблись два.
— Постой, не спеши ты!
У тебя голова
Некрепко пришита.
Хвастал:
«Стопчем дотла...»
Ну и врун же!
Вылетай из седла,
Пан хорунжий.
Бьет железо по железу
Вперехват, хлестко...
Побежали...
— О пан Езус,
Матка боска!..
...Долго гореть
Зарубцованным шрамами ранам.
Кто остановит
Наш соколиный порыв?

Польские цепи
Смяты железным тараном.
Первая Конная
Входит в глубокий прорыв.
Вдоль по дорогам,
По кронам деревьев,
По крышам
221

Песня взлетает
Все круче,
стремительней,

выше:
«Постоим
За наше дело головой.
Слава коннице буденновской лихой.
Гей, гей, говорят,
Слава коннице буденновской лихой».
1938

* * ♦
Все тяжелее день ото дня
Возраста ноша.
Реже друзья называют меня
Ласковым словом — «Алеша».
Я на судьбу не жалуюсь. Что ж,
Так бывает со всеми.
Не переспоришь, не обойдешь
Неумолимое время.
Все на его перекличке равны.
Все сосчитаны чохом.
Встретим же первый намек седины
Первым тяжелым вздохом.
Впрочем, не рано ли?.. Погоди,
Грусть пи к лицу, ни к дому.
Сердце-то, сердце в твоей груди
Бьется по-молодому.

223

Снова весна завила плющи.
Дворик тополю тесен.
Песни в броженье... Не расплещи
Молодость этих песен.
1939

НАЕДИНЕ С СОБОЙ

Сам с собой останешься, проснется
В памяти былое иногда.
В нашем прошлом, как на дне колодца,
Черная стоячая вода.

Был порядок жизни неизменен,
Как дневной круговорот земли.
Но вошел в него Владимир Ленин
И позвал, и мы за ним пошли.

Стали силой мы и стали властью
В этот памятный и светлый час.
Хочешь знать, как зарождалось счастье,—
Мы расскажем. Спрашивай у нас.
1939

А. Сурков, т. 1

225

ПРО БОГА

Разве я забуду этот голос?
Школа, осень. Мелкий дождь идет.
— С головы твоей единый волос
Без господней воли не падет.
Прокартавит галка на рябине.
Поп погладит бороду рукой.
— Дух господень в виде голубине
Сшед со облак над Ердань-рекой...

Подойдет к окну. Пройдет к порогу,
Помусолит толстый карандаш.
— Богово,— гласит Писанье,— богу,
Кесарево — кесарю отдашь...

Скажет про Петра и про Иуду,
Про ковчег, который строил Ной.
И уйдет обедать... Но повсюду
Цепкий голос стелется за мной.
226

Спишь в избе, голодный, неумытый,
Сны мелькают пестрой чередой.
Бог придет косматый и сердитый,
Защекочет сивой бородой.

Руки божьи сухи и землисты.
Глаз господень зеленей травы.
Тронет пальцем — как сухие листья,
Волосы спадают с головы.

Бог запустит руку под подушку
(Щеки жжет холодная рука)
И в церковную пустую кружку
Бросит два заветных пятака.

Всю рябину высыплет из шапки,
Разбросает пыльное тряпье,
Заберет мои битки и бабки.
— Я есть бог, и это все мое.
Никого не кликнешь на подмогу.
Убежать бы? Да куда бежать?
Хорошо неласковому богу
Маленьких и бедных обижать,
1939

ДОРОГА

Дым над кадилом пахучий и едкий.
(Ладан для горя целебен!)
В складчину в церкви три бабы-соседки
Служат дорожный молебен.
Падают слезы в свяченую воду.
— Что ты ревешь, бестолковый? —
Три безлошадные бабы подводу
Наняли за целковый.

— Кланяйтесь в пояс родному ночлегу.
Здесь вы родились и жили.—
Три сундучка положили в телегу,
Трех сыновей посадили.
Выгон. Булыжный большак. Переправа.
Барки. Буксир у прикола.
— Это, ребята, гимназия справа,
Это — торговая школа.

328

Вахтер в медалях стоит у порога.
Возятся сытые дети.
Боком обходит наша дорога
Зданья высокие эти.

Где они были, ключи нашей доли,
В омуте, что ли, глубоком?
Влаги просило сожженное поле,
Дождь обошел его боком.
1939

НА ВОКЗАЛЕ

Ha площади у вокзального зданья
Армейцы месили слякоть.
В глаза целовала в час расставанья,
Давала слово не плакать.

Шел снег. Поезда проходили мимо.
Гудками сердце кололи.
Зачем ты не плакала? Нестерпимо
Немое горенье боли.

Чуть северным ветром дохнет погода,
И боль оживет, упряма...
Кричу тебе в даль сурового года:
— Расплачься... Расплачься, мама!

230

В СЕКРЕТЕ

Из-за Нарвы, навстречу войне
Машинисты ведут поезда.
Я в секрете лежу. В вышине
Из-за тучи пробилась звезда.
Захолонуло сердце в груди.
Ни огня, ни дыханья кругом.
Каждый маленький куст впереди
В этой темени смотрит врагом.
Бродят тени по кромке лесной.
Волчьи свечи в чаще горят.
А в приморском селе, за спиной,
Разметался во сие отряд.
Море гулко, размеренно бьет
О песок ледяную струю.
Ветер, вечный бродяга, поет
Про бездомную юность мою.

231

Как часы этой ночи долги!
Как глуха одиночества речь!
Жизнь! Хоть ты в этот год помоги
Нежность юности в сердце сберечь.
1939

НА МЕРТВОМ ПОЛЕ

Трехдюймовки кричат за гатью,
Отзываясь гулом в яру.
Невеселое это занятье —
Под огнем лежать на юру.

Просочилась вода в опорки,
Промочила грунт на аршин.
Скучно слушать скороговорки
Высекающих смерть машин.
Дни и ночи в железном гаме,
Мы идем и идем сквозь ад.
Но заря за рекой, как знамя,—
Не дано нам пути назад.
1939

233

ОТРЯД ИДЕТ В АТАКУ

Всех пулеметов кривотолки
В свинцовый жгут атака вьет.
Матрос-балтиец на двуколке
Над смертью «Яблочко» поет.

На белый снег по кромке клеша
Густая кровь стекает вниз.
А ну-ка, мальчик мой Алеша!
Вперед, в штыки, за коммунизм!
Про молодость в чаду сраженья
Не вспомни и не пожалей.
Закон земного притяженья
Под пулями преодолей.
И в рост поднялся под шрапнелью.
И робость в сердце замерла.
Легко... Как будто над шинелью
Метнулись в небо два крыла.
1939

234

ТАК МЫ РОСЛИ

Стояли молча сумрачны, упрямы.
Бинты сочились кровью свежих ран.
— Мы вас опять загоним в клетку, хамы! —
Орал на нас лихой штабс-капитан.
За двадцать лет иссякла горечь плена.
Ты, может статься, нынче генерал.
Так слушай: мы из хамова колена.
Наш предок потом землю удобрял.

Ни русский бог, ни твой эстонский юмал
Загнать нас в клетку снова не могли.
Жди очереди...
Я сказал, что думал.
Так мы росли.
1939

235

ДЕТСТВО ГЕРОИ
Главы из поэмы

«ЗОЛОТОЙ ЯКОРЬ»

Тяжело служить в трактире
«Золотой якорь».
По утрам вставай в четыре,
Чашками брякай;
И дровишек наколи,
И скатертки постели,
И с посудницей хромой
Всю посуду перемой.
И хлопот полон рот —
Поспевай только.
А хозяин орет:
— Шевелись, Колька!
Шевелись,
Не вались,
Перед гостем стелись.
Навостри ухо,
Сонная муха...
И молчи... Ни гугу.
Не мечтай: «Убегу».
Слякоть.

236

Реденький дождь.
Но куда ты уйдешь?
Хоть скули не скули —
Не на что надеяться.

Раз в трактир забрели
Два красногвардейца.
Возле двери сели с краю,
Заказали пару чаю,
По сушеной вобле
Из карманов добыли.
Пьют чаек,
Жуют паек,
Рассуждают про свое.
Говорит дружку усатый,
Что в матроске полосатой:
— Нынче в ночь с броневика
Попугали казака.
Мы в Царицыне Краснову —
Под ребро шило.
Потрепал Краснова снова
Клим Ворошилов.
И
И
И
И
И

довольны,
смеются,
со смаком тянут с блюдцев.
жуют себе паек,
гутарят про свое.

Говорит худой и русый:
— Покопать бы с головы!
Этот строгий, черноусый,
237

Что приехал из Москвы,
Военспецам не по вкусу.
Генералы, капитаны—
Расплодилось, как мышей.
Он приметит все изъяны
В их иудиной душе.
Все учтет наперечет
И головку отсечет.
Вот и будет снова
Горе у Краснова.
Соглашается усатый,
Что в матроске полосатой:
— Это верно.
Это — да.
Всполошились господа.
Все пошло обратным кругом.
Хватит хороводиться.
Говорят, что этот другом
Ленину приходится.
До него в штабах была
Слякоть и распутица...

А Николка у стола
Крутится да крутится.
Может, вобла горло сушит?
Может, щей откушают?
увивается, а уши
Слушают да слушают.
У Николки глазки-щелки
И льняная голова.
Очень нравятся Николке
Непонятные слова.
238

У Николки космы челки
Нетерпеньем вспенены.
Очень хочется Николке
Расспросить про Ленина.
А матрос, видать, баской.
С этим кашу сваришь.
— Ленин — будет кто такой,
Господин товарищ?..—
Улыбается усатый,
Что в матроске полосатой:
— Ленин, хлопчик, ты да я —
Он отец, а мы семья.
Ленин — друг большим и малым.
Он в Москве и за Уралом
Выручает бедняков
От хозяйчиков-волков,
Вроде вашего... Попятно? —
На лице хозяйском пятна.
Распушилась борода.
— Эй, Николка! Подь сюда!
Ты чего, собачье мясо,
На работе точишь лясы?
Подь сюда, паршивый хорь! —
И Николку за вихор.
Поднимается усатый,
Что в матроске полосатой:
— Что за шум?
К чему аврал?
Объяснитесь, адмирал!..
«Сам», лицом краснее меди,
На матроса прет медведем.
— Стоп, машина!
239

Задний ход!
Вспомни, контра, прошлый год.
Даже в глотке закипело —
Так и брызнет пеной:
— А тебе какое дело,
Гражданин почтенный?
Я кормлю, я плачу,
Я и разуму учу.
Перед стойкой не крутись.
Видывали клеши!..
Расплатись
И катись,
Гражданин хороший!..
На буфет кладет усатый
Кулачище волосатый.
— Не бери на бога, свет.
Здесь глухих и пьяных нет.
Говори — не ори —
Ласково и скромно.
Ты сюда посмотри.
Посмотри
И замри,
И запомни:

Черноморские матросы
Смотрят очень даже косо
На такие ваши ласки...
Замолчал,
И в паузе
Густо крякнул для острастки
И погладил маузер...

ЛИКВИДАЦИЯ

В струнку,
Руку к козырьку,
Белобрысый прапор
Капитану-вожаку
Отчеканил рапорт:
— Всех по списку —
Двадцать пять,
Одного не ждали,
Интендантские опять
Трое опоздали.
Пост наружный —
Как всегда,
Двери на засове.
Все в порядке...

— Господа,
Полковник Носович
Прислал инструкции...—
И вдруг
16

А. Сурков, т. 1

241

Условный
Троекратный стук
И кашель.
На наган рука,
Глаза на дверь.
Тревожный шепот вожака:
— Пароль проверь!
Скрип лестницы.
Хозяйский бас:
— Кто в поздний час? —
А из-за двери тенорок:
— Пусти, продрог,
Мы дальние...—
Гремит засов.
Шаги из тьмы.
И рокот из-под усов:
— А вот и мы!
Федул сулился, да надул.
Я — брат Игнат...

Из-за спины —
Двенадцать дул
И семь гранат.
— Лампасов ждали?..
Не бепа!
Явился клеш.
Повыше руки, господа!
При чем тут дрожь?
Спокойнее.
К чему аврал?
212

Мы всей душой.
Прошу прощенья, адмирал:
Кто здесь старшой?
Вот втюрились, как кур во щи —
На полный ход.
А ну-ка, Коля,
Обыщи
Господ...
Быстренько —
И по домам поскорей.
Славные нынче лова!

Выросла в черном проеме дверей
Колькина голова.
— Вот кто навел!
Так на же, босяк!
Выстрел.
В расщеп доска.
Пуля вошла
В серый косяк
На волосок от виска.
Только и видел:
Взмыла рука,
Блики на потолке,
С маху матрос хватил вожака
Маузером по руке.

— Бил наугад
И промазал гад.
Нечет.
А Колькин чет.
Номер не вышел.
Деньги назад!

243

Выстрел твои не в зачет.
Стукнул бы,
Не собрал бы костей...
— Всех обыскали?
-Да!
— Что ж неприветно встречаешь гостей,
Почтеннейшая борода?
Тут, примечаю, друзей вагон —
Прыткий народ, с огнем.
Если все звезды стряхнуть с погон,
Будет светло, как днем.
Мы беспогонные. Не обессудь.
В прошлом году содрал.
К черту их! Не в погонах суть.
Правильно, адмирал?
Что ты глядишь, как вареный лещ?
Трогай. Нам по пути.
Клеш, борода, великая вещь.
С ним, борода, не шути!

...Вывеска над невысоким крыльцом.
Вдоль деревянной панели
Вкруг заговорщиков серым кольцом
Латаные шинели.
Бесятся псы в подворотнях окрест.
Ночь. Проводов гуденье.
_ Баста хозяин!
Ставим крест
Мы па твое заведенье.—
Доску перекрестил доской.
Глянул на дверь.
— Миляги!
244

Крестйк-то вьііпеЛ совсем такой,
Как на андреевском флаге.
Подняли флаг — пора и в путь.
На небе — вон — позолотца.
Крепко прибил, борода.
Отомкнуть
Снова тебе не придется...
Хмурый хозяин по-волчьи косо
Снизу глядит на бойца.
Тихий, потерянный, простоволосый,
Колька стоит у крыльца.
Путает волосы легкий ветер.
Не веселят дела.

Жил, как волчонок, один на свете,
Хоть конура была.
В темной каморке возились мыши;
Ластился пес Валет.
Лаялся повар...
Теперь и крыши
Над головой нет.
Песня хозяйская вроде спета.
К стенке сведут по суду.
Добрые люди возьмут Валета.
Я-то куда пойду?
Нынче работу найти легко ли?
А он тут как тут, матрос:
— Что зажурился?
Негоже, Коля,
Вешать на квинту нос.
Жил, как репей, у чужого порога.
Драл тебя рыжий бугай.

245

Нам, Николаша, одна дорога —
Рядом вставай и шагай.
Ты ведь теперь армеец со стажем —
Видел свой смертный час.
Мы тебе годик-другой примажем —
В строй подойдешь как раз.
Кольт этот самый тебе на счастье,
На вот, держи, дарю.
Славно послужим Советской власти!
Верно я говорю?

Смирно! Тронулись!
В оба гляди!
Побегут — расстреливать просто...
Богатырь матрос впереди,
За матросом рысцой подросток.
Звезды робко из туч сквозят.
Тянет мятой и гарью с поля.

Обернись!
Посмотри назад!
Вот п кончилось детство, Коля!
1939

РЯДОВОÍI ЛИНЕЙНОГО
БАТАЛЬОНА

ДОРОГА

Да будет по монаршей воле!
Шлагбаум поднят, путь открыт.
И колокольчик в чистом поле
Звенит заливчато, навзрыд.
На этой чертовой телеге
Доскачешь в ад наверняка!
Эфесом палаша фельдъегерь
Молотит спину ямщика.
Герр Виддер водку пьет с надсадом,
Что ни ночевка, то дебош.
Он на помазанника взглядом
И бакенбардами похож.

247

— Пошоль, каналья!.. Доннер-веттер! —
Поля, шлагбаумы, леса.
Который день сквозь пыль и ветер
Гремят четыре колеса.

Мужнії, заслышав колокольчик,
Свернет с дороги наугад
И вслед телеге бросит молча
Угрюмый пугачевский взгляд.
Простор,— а тесно, как в остроге.
Куда ни глянешь — вдаль и вширь,
Гремя цепями, по дороге
Плетется «каторга» в Сибирь.

— Земляк, здорово! Далеко ли?
— Туда, за гору Благодать.
— Никак попутчики?..
Доколе
Терпеть, покорствовать, страдать?

Не век в пыли трястись в телеге
И гнить в казарменном гробу.
Ты не обгонишь, герр фельдъегерь,
Мою крылатую судьбу.
Попомни, спутник мой случайный,—
Дождется песня той поры,
Когда над Русью и Украйной
Поднимет ярость топоры.

сон
Разбитый зноем, спит солдат
В тени казенного сарая.
Вокруг, куда ни кинешь взгляд,
Пустыня без конца и края.
Кресты за крепостной стеной,
Шлагбаум, мертвая равнина
И беркуты... В полдневный зной
Солдату снится Украина.
Солдату снится: глохнет гром,
Трава в степи дождем примята;
Белеют хаты за Днепром;
Горит заря; поют дивчата;
Скрипят чумацкие возы;
Над старым шляхом дым привала,
Улегся ветер, и грозы
И ливня будто не бывало.
От рубежа до рубежа —
Веков минувших великаны,
Преданья славы сторожа,
Стоят казацкие курганы.

249

И все кругом, как в дальний год,
Незабываемо и просто.
Слепого лирника ведет
Худой, в посконине, подросток.
И все кругом, как наяву,
Знакомо взгляду, сердцу мило.
Садится лирник на траву
Передохнуть возле могилы.
Как Днепр широк! Как даль ясна!
Как шелестят колосья в поле!
Чуть слышно дрогнула струна,
И песня стелется на воле.
У песни крылья широки.
Над морем чайка промелькнула.
Вразрез волне сечевики
Ведут байдаки до Стамбула.
Но болью ранена душа.
Укрыл байдаки сумрак серый.
Расшитый золотом паша
На Трапезунд ведет галеры.
Куда вас, хлопцы, занесло?
Что разлучило с Украиной?..
Скрипит тяжелое весло
Протяжной песней журавлиной.
А ветер поет,
А сердце зовет
От белого камня,
От синего моря
На тихие воды,
На ясные зори.

За взмахом взмах, за валом вал.
Тащись, судьба, худая кляча!..

250

Ну, что ж ты, старый, оборвал
Тоску невольничьего плача?
А в песню входит шляхтич лях,
Твой враг заклятый и старинный.
Пылят постолы битый шлях
До Умани, до Чигирина.
Молись, шляхетчина! Дрожи!
Повстали наймиты, байстрята.
Блестят свяченые ножи...
И дым костров, и кровь заката...
Сегодня ты, а завтра он,
И с ним, под нож, его жандармы...
Рожок горниста гонит сон.
Вставай, солдат! Пора в казармы.
Опять на пытку и на горе.
Держись, Тарас! Лиха беда!
«Грай, море, добре море,
Добре буде, Галайда».

ОТЧАЯНИЕ

Так день за днем из года в год...
Как жжет в груди. Как в глотке сухо.
Опять тоска. Опять сивуха.
И снова черная старуха
Кривит усмешкой впалый рот.
Какая мертвая усталость...
Ужели силы не осталось?
Что позади? Что впереди?
Темно, как в яме. Душно. Глухо.
Густеет кровь, и слышит ухо,
Как в паутине воет муха.
Постой, проклятый, погоди!
Еще душа не вовсе смята
Свинцовой участью солдата.
Я жить хочу! Уйди, старуха!
Я петь хочу! Пусти, уйди!..
Разбит стакан. Течет сивуха.
И песня ширится в груди.
К тебе, родная Украина,
Сквозь версты рвется песня сына,

252

KOC-АРАЛ

Сгибает плечи груз неволи.
Седеет ус. Идут года.
И не доверишь другу боли,
И не подашься никуда.
Лишь смерть сильна принять отставку,
Крепись, терпи, солдат-штрафник,
Сам царь на шею, как удавку,
Накинул красный воротник.
Во имя новых поколений
Мы ношу тяжкую берем.
Тарас не встанет на колени
Перед фельдфебелем-царем.
Недаром мать меня носила
На барщину, панов кляня.
Пусть у царя и власть и сила,
А правда, правда — у меня.
В сугробах кос-аральской глуши
Кипит ключом живой родник,

253

И песню-правду не задушит
Солдатский красный воротник.
И, не подвластная острогу,
Она всплывет со дна морей
И через головы царей
К простым сердцам найдет дорогу.

ПЕСНЯ ТАРАСУ

Повита рассветным туманом
Седого Днепра ширина.
Над каневским старым курганом
Шумит молодая весна.

По зову весны над могилой
Крылом соколиным взмахни.
В просторы Украины милой
Открыто и гордо взгляни.
Сравняли рабочие руки
Глухих лихолетий следы.
Выходят Тарасовы внуки
В цветущие счастьем сады.

Одели весенние всходы
YKpáñny в зеленый наряд,
И красные флаги свободы
Над киевской кручей горят.

255

Бессмертно Тарасово имя
В кругу нашей дружной семьи.
Гремят над полями твоими
Бессмертные песни твои.
1939

Это было на севере

ДЕКА БРЬСКИЙ ЛНЕВНИК

* * *

С. А. Кревс

Шелестит за окном молодая листва,
Только стих мой сегодня на стуже продрог.
И, ровняясь, встают на бумаге слова,
Что полгода я в сердце ревниво берег.
Голос долга настойчив и неотвратим.
Расскажу, как под ветром шумела тайга,
Как зимой, по гранитным увалам крутым,
Шли полки по горячему следу врага.
Есть и радость, и боль, и усталость в бою —
Горек дым беспокойных походных огней.
Друг поймет откровенную песню мою
И людей этой книги полюбит сильней.

А. Сурков, т. 1

257

* *. *
Время, что ли, у нас такое?
Мне по метрике сорок лет,
А охоты к теплу, к покою,
Хоть убей, и в помине нет.

Если буря шумит на свете —
Как в тепле усидеть могу?
Подхватил меня резкий ветер,
Закружил, забросил в тайгу.

По армейской старой привычке
Трехлинейка опять в руке.
И тащусь к чертям на кулички
На попутном грузовике.
Пусть от стужи в суставах скрежет.
Пусть от голода зуд тупой.
Если пуля в пути ие срежет,
Значит — жив, значит — песню пой.

258

Только будет крепче и метче
Слово, добытое из огня.
Фронтовой бродяга-газетчик —
Я в любом блиндаже родня.

Чем тропинка труднее, уже,
Тем задорней идешь вперед.
И тебя на ветру, на стуже
Никакая хворь не берет.
Будто броня на мне литая.
Будто возрасту власти нет.
Этак сто проживешь, считая,
Что тебе восемнадцать лет.

* * *
Домик наш мал. Продырявлен пулями. Около
Бьют батареи, за озеро, круглые сутки.
G жалобным звоном сыплются битые стекла.
Жесткое шарканье валенок. Иней. Дым самокрутки.
Мы здесь как дома. Оружие на руки выдано.
Время замкнулось в порядок размеренно-строгий.
Все, что казалось романтикой, стало обыденно.
Боем кончается день, начатый криком тревоги.

Стелется дым от костров над крутыми обрывами.
Падают бомбы. От взрывов снега почернели.
Глаз наметался по вспышкам следить за разрывами.
Ухо привыкло к звенящему лёту шрапнели.

Кто нам подскажет — какими путями-дорогами
Выйдем к победе в лесном бездорожье и стуже?
Враг норовит измотать, обессилить налетами.
Что же! Посмотрим, чьи нервы покрепче, чья хватка
потуже.
260

* * *
Лица в ожогах мороза, бессонницей долгой измяты.
Радости, скорби, печали замкнуты в тесном кругу.
Снова, железными дятлами, в чаще стучат автоматы,
Снова, сжимая винтовки, лежим на шершавом снегу.
И нарастает волненье до нервного тика, до боли,
Посвисты пуль над окопом. Тусклые вспышки в лесу.
Встали бы в рост на поляне! Вышли в атаку бы, что ли.
Мы бы рванулись навстречу, штык вынося на весу.
Сдвинута набок литая каска на ближнем соседе.
Невозмутимо спокойна эта большая спина.
Он не торопится. Знает — враз не прорваться
к победе —
Вытерпеть, выдюжить надо. Тяжко? На то и война.

261

* * *
Друг мой! В таежной ночной тишине
Вспышки ракет осветили окно.
Ты па минуту нагнись ко мне,
Я тебе слово скажу одно.
Если порвет пулеметный дождь
Жизни моей непрочную нить,—
Вынь мое сердце! Ты в нем найдешь
Песню, которая будет жить.

262

* + *

Сердце бьется тревожно. Ко мне
Снова мать приходила во сне.
Будто в детстве, тиха и светла,
Целовала, куда-то звала.

Слыша взрывы сквозь сон, за стеной,
Я ответил печальной, родной:
— Не зови меня,— погоди.
У меня еще жизнь впереди.

263

* * *
Дорогая, хорошая, сердце мое!
Как медлителен времени бег!
Третий раз эта ночь поднимает в ружье
И бросает на черный снег.
Успокоилось. Лег. Задремал слегка.
Вижу в дымке поволжский плес.
Слышу шелест шагов. И твоя рука
Чуть коснулась моих волос.

Мы над волжским простором вдвоем стоим.
В складках туч проступил рассвет.
И молчаньем твоим, и дыханьем твоим
ÇT
JL

ТТЛ
IIU

ппгиг’пѵг

лотгит

рпгпот

Журавли улетают на юг, трубя,
Тянет холодом зимних дней.
Никого я не знаю лучше тебя:
Ближе, ласковее, родней.
264

Журавли улетают на юг в вышине.
Разве мы их вернем назад?..
Вновь команда: «В ружье!» Опять по стене
Хлещет крупный свинцовый град.
Если финский стрелок облюбует меня,
Гряну навзничь, руки вразброс,—
Вспомни крик журавлиный, рождение дня,
Ветер, молодость, волжский плес.

* * *
Он не стонал. Он только хмурил брови
И жадно пил. Смотрели из воды
Два впалых глаза. Капли теплой крови
В железный ковш стекали с бороды.
С врагом и смертью не играя в прятки,
Он шел сквозь эти хмурые леса.
Такие молча входят в пекло схватки
И молча совершают чудеса.

266

* * *
Жизнь в этом доме больше не жилица.
Здесь смерть проходит, костылем стуча.
Из фонаря оплывшая свеча
Чуть освещает пасмурные лица.
Сюда приносят тех, кому не встать.
В пазах белеет снеговая проседь.
И дверь скрипит сухой сосне под стать.
За эту дверь покойников выносят.

Войдя однажды в эту тишину,
Увидя смерть в обыденном обличье,
Ты, задрожав, почувствуешь войну
Во всем ее трагическом величье.

267

* *. *
Звенит под лыжами стеклянный наст,
По перелеску выстрелы блеснули.
Мы под огнем. И кто-нибудь из нас
Не обойдет летящей финской пули.

И навзничь рухнет в редком сосняке,
И потускнеет взгляд под бровью строгой.
И только чье-то сердце вдалеке
На эту смерть откликнется тревогой.
Есть высшее из всех гражданских прав:
Во имя жизни встретить ветер боя,
И если надо, смертью смерть поправ,
Найти в огне бессмертие героя.

208

* * *
Пусть железо сечет с высоты.
Кто нас может со смертью сдружить?
В час атаки, у смертной черты,
Лишь неистовей хочется жить.

2G9

* * *
Было холодно, было невесело,
Злился ротный, кусая усы.
По дорогам пурга куролесила;
Тонко выли за озером псы.
И стучали часы, как кузнечики,
И костер дотлевал в шалаше.
Но ввалились с мороза разведчики,—
Сразу стало теплей на душе.

От беседы, от жидкого чая ли
Растопилась ночная тоска.
Мы их видеть живыми не чаяли,
А они привели «языка».

270

* * *
tí три часа пополуночи подняли взвод.
Он ушел в неизвестность, в беззвездную тьму.
На рокадной дороге чужой пулемет
Броспл синие трассы навстречу ему.

Полевой телефон не смолкал до утра.
А к рассвету, как снежный обвал, как волна,
Из тайги долетели раскаты «ура!»
И по следу атаки прошла тишина.
Мы там были в начале неясного дня.
Было пусто и тихо. Лишь кровь на снегу,
Да сумятица многих шагов, да лыжня,
Торопливо бегущая в чащу, в тайгу.

271

* * *
Осторожно пощупал — кисет ne промок,
Вынул бережно щепоть махорки,
Завернул, закурил. И поднялся дымок,
По-домашнему теплый и горький.
Черным дегтем внизу клокотала река.
В белом инее стыла береза.
По холодному небу текли облака,—
Может быть, от родного колхоза.
Он устало присел па подрубленный ствол
Возле самого края обрыва.
А по мосту, который он за ночь навел,
Горный полк проходил торопливо.

Грохотали орудия разных систем,
Шелестели по наледи шины.
Он сидел, и курил, и завидовал тем,
Кто ведет боевые машины.

272

Завивался и таял табачный дымок,
Как тепло задушевной беседы.
Он был плотник. И было ему невдомек,
Что за ним половина победы.

А. Сурков, т. 1

* * *
Еловая ветка, в костре догорая,
Подернулась пеплом. Не видно ни зги,
И кажется, нет ни копца и ни края
У полночи этой, у этой тайги.

Не спится сегодня комбригу седому.
On слышит, как снег шелестит на сосне,
Как юноша-летчик, тоскуя по дому,
«Марусенька... Маша...» — шепчет во сне.
Мы знали комбрига. Суров и спокоен
Он был на привалах, в походе, в бою.
Но вспомнил сегодня испытанный воин
Далекую, буйную юность свою.

Припомнил таежное мшистое ложе,
Друзей у костра, партизанский привал.
Припомнил, как бредил он девушкой тоже.
По имени тоже ее называл.

274

Дозор по тропинке прошел осторожно.
Взметнулась ракета, потемки дробя.
Комбриг приподнялся и вздрогнул тревожно
За юношу-летчика, не за себя.

* * *

Кружилась метель возле тощих берез.
Свивала в жгуты серебристую пыль.
И ветер нежданно из лесу принес
Знакомую песню, поволжскую быль:

Как Волга-река по весне, в тишине,
В крутых берегах, извиваясь, текла;
Как, плавно качаясь на зыбкой волпе,
Разбойничья легкая лодка плыла;
Как в пене и брызгах играло весло;
Как в терем вернулся разгневанный муж...
Какими судьбами тебя занесло
С Поволжья в таежную финскую глушь?

Был голос поющего звонок и чист.
То птицей взлетал, то в метели тонул.
Шагал целиной ярославец-связист
И с песней меж елками провод тянул.
276

* * *

Мандолина выводит тоненько, тоненько
С переборами гопака.
Не смущает веселого, ладного конника
Перевязанная рука.
Пусть чужие дозорные шляются около,
Пусть над озером ветра вой,
Он летает но кругу соколом, соколом
С гордо поднятой головой.
И мигает в такт коптилка неяркая,
Язычок змеиный деля.
И по черному полу, шаркая, шаркая,
Пишут валенки вензеля.
А за стенкой гремят, как удары молота,
Залпы спрятанных батарей...

Хорошо мне сегодня, просторно, молодо
В этом братстве богатырей.

277

* * *

Тела друзей разметаны во сне,
На валенках сапера сохнет глина.
И рядом с автоматом, на стене,
Безмолвная, уснула мандолина.

Л я не сплю. Под шум тайги седой
Я слышу шелест мерного дыханья.
Передо мной бескрайной чередой
Далекие встают воспоминанья.
От песенки, пропетой невзначай,
От пляски, своевольной и задорной,
Вином прошел по жилам жидкий чай,
Каморка наша сделалась просторной.
Нас в этот братский, тесный круг свела
Одной любви и ненависти сила.
И полночь у разбитого стола
Беседой тихой дружбу закрепила.

278

Иссякло сало в тусклом ночнике.
Не спится мне... Все кажется, что рядом
Скуластый лыжник ходит налегке,
Сбивая снег с кустарника прикладом.
Умолкли пушки. Тьма и тишина.
За дверью лес настороженный, строгий.
Спят юноши... Пусть крик ночной тревоги
Нс прозвучит и не нарушит сна.

Цс

Поднимаясь за облако круто,
Истребитель гудит в вышине.
Эшелоны по южным маршрутам
Пробегают в ночной тишине.
На теплушках узоры из хвои —
Близкий сердцу армейский уют.
Это с севера едут герои,
Наши песни в дороге поют.
За платформой, у самого края
Бесконечный ромашковый плес.
Грустно слушаю, как, замирая,
Удаляется дробот колес.

Ветер. Ночь. Путевые огни.
Водокачка. Тень семафора.
Песня! Тіы их в пути догони
И скажи, что встретимся скоро.
Сев. Финляндия. Суомуссалъми.
Москва.
XII. 1939 — Ѵ.1940.

280

ПОЛК ВСТУПАЕТ В ВОИНУ

Вот здесь начинались
Истории нашей страницы.
День короток, сер,
А ночь бесконечно долга.
Пылают костры
От Карельских озер до границы.
Потоки шумят,
И ропщет под ветром тайга.

Поджарые лоси
Косятся на звездные шлемы.
Подальше от шума
Уходит в трущобы зверье.
Устав от работы,
Лежим на промерзлой земле мы,
Готовые к бою
По первой команде «в ружье!».

Звезда не блеснет.
Не прорежется месяц двурогий.
281

И скучно и зябко
Меж елок березке нагой.
Мы ночью и днем
Пробиваем сквозь чащу дороги.
Киркой, топором и лопатой
Воюем с упрямой тайгой.

Тайга валуны громоздит,
Под напором полка отступая,
Бросает нам под ноги
Топи зыбучих болот.
И ноги в ознобе,
И боль в пояснице тупая.
А взвод наступает.
А взвод, наступая, поет.
Стрелкам и саперам
Любая работа по росту.
Дружнее наляжешь —
И выдюжишь бремя, не сдашь.
Так прадеды паши
Карабкались к Чертову мосту.
Так наши отцы
Штурмовали соленый Сиваш.
Грохочут по гатям
Тяжелых машин вереницы
В краю, где конем не проехать,
Пешбй не пройти.
Сквозь топи болот,
По угрюмой тайге, до границы,
Легли километры
Пробитого нами пути.

282

Чужая застава
За просекой — вот она, рядом,
Обманчива ночь,
И лжива в тайге тишина.
Рассыпалась в небе ракета,
И первым снарядом
Над горным полком
Протрубила в потемках война.
1939

в новогоднюю ночь
Иней белыми хлопьями лег на стальные штыки.
Жжет дыханье метели. Полярная стужа остра.
Москвичи, поволжане, калининцы, туляки,
Богатырской семьей мы сошлись у лесного костра.
Как прекрасны в суровой своей простоте
Освещенные пламенем лица походных друзей.
Осторожно проходит дозор в темноте.
Шелест ветра и снега глохнет в железной грозе.

Пламя пляшет по хворосту. Чай в котелках закипел.
Сдвинем кружки теснее! Консервные банки откроем.
Встал наводчик-туляк п вполголоса песню запел
О ТсІЇЇГЄ И

ПурГС, О ПрОСТОрПХ, ПОКОрПЫХ ГСрОЯМ.

Встань с наводчиком рядом! Запев на лету подхвати!
Теплый ветер отчизны коснулся заснеженной ели.
С этой песней мы шли, пробивая в трущобах пути.
Эту песню мы вместе под финскими пулями пели.
284

Встань к востоку лицом! Там, в густой пелене непогод,
Наши села, заводы, забои, подземные лавы.
Здравствуй, новый, зовущий па подвиги год!
Мы тебя начинаем под знаменем славы.
ІО нт у с Ранта-У хта.
ХІІ.І939

ТОВАРИЩИ

В далеком восемнадцатом над нами
Железным шквалом пронеслись бои.
Сквозь ветер боя, поднимая знамя,
Шли побеждать товарищи мои.

Земля от залпов яростных дрожала,
Росла большая, дружная семья;
Под пулями окрепла, возмужала
Разбуженная молодость моя.
И вот — февраль сорокового года.
Штыки бойцов по-прежнему остры.
В тайге финляндской воет непогода,
И на лесных привалах жгут костры.

Звезда пятиконечная над нами.
Как в том году, опять гремят бои.
Октябрьское прославленное знамя
Несут вперед товарищи мои.

286

Нас бой ведет по огненному следу.
С отцами делят подвиги сыны.
Отец и сый перед лицом победы
И возрастом и мужеством равны.
1940

БАЛЛАДА О ПОЛИТРУКЕ
Светлой памяти Героя Советского Союза
Кесаря Федоровича Андреева

Тайга, и снега, и озерный лед,
И в хмурых лесах вражьё.
В тот памятный день внезапный налет
Разведчиков поднял в ружье.

Дрожал в орудийном грохоте лес,
Орал офицер: — Скорей! —
На батарею неистово лез
Отборный отряд егерей.

Скользили стрелки по шершавой коре,
Скрываясь за каждый ствол.
Сквозь лес по сугробам па гром батарей
Нас Кесарь Андреев вел.
Чужой пулемет поливал свинцом.
Редел наш неровный строй.

288

У самого хутора в снег лицом
Упал политрук-герой.

И, зная, что близок последний час,
Что смерть стоит начеку,
Сказал он отважнейшему из нас
Разведчику-смельчаку :

— Товарищ Васильев. На фланг батарей
Идут егеря в обход.
Наган мой, гранаты возьми скорей
И взвод выдвигай вперед.
А мне не дождаться победного дня.
Глаза застилает муть.
Повыше, друзья, поднимите меня,
Подальше дайте взглянуть.

Мы подняли друга. Лицом к врагу
Привстал наш товарищ, брат.
Увидел озера, снега, тайгу,
Холодный финский закат...

Товарищ на наших руках угас,
О родине говоря.
Мы яростно бились в тот день. От нас
Бежали вразброд егеря.

Есть маленький хутор в краю лесном,
Тайга и снега вокруг.
Там спит непробудным, последним сном
Товарищ наш политрук.
Муртавара.
26.1.1940

А. Сурков, т. 1

СМЕРТЬ КРОХМАЛЕВА

Снова бой на рокаде. Снова
Кровь и взрывы в снежной пыли.
Вот на этот раз Крохмалева
Батарейцы в штаб принесли.

Каска смята. В крови солома.
Жизнь огнем дотла сожжена.
А его возле Тулы, дома,
Поджидали мать и жена.
В полный рост перед вражьим строем,
Встав у пропасти на краю,
Лейтенант Крохмалев героем
Принял смерть в лобовом бою.
Мы зарыли его па опушке.
Запушила его пурга.
Грохотали салютом пушки,
Без пощады разя врага.

290

Вылетала шрапнель со свистом
Из нагретых стальных стволов.
Был отважным артиллеристом
Батарейный наш Крохмалев.

Чуть в затишье остынут пушки
И взойдет луна в синеве,
Мы напишем его старушке
И его молодой вдове.
Мы напишем, что в ратном споре
Пал их сокол смертью бойца,
Что жены и матери горе
Опалило наши сердца.

Где найти нам такое слово,
Что осушит вдовью слезу?
Выстрел. Выблеск ракеты. Снова
Встав у пушек, несем грозу.
1940

НИКОЛАИ МАИБОРОДАі

Это было в тридцать девятом,
В снежном месяце декабре.
В перелеске, от пуль щербатом,
Возле озера, на горе.
На шрапнель, по далекой цели,
Батарея била с утра.
А к полудню вдруг налетели
Улеаборгские юнкера.
Тут мы встали у края смерти.
Ветер снег метет помелом.
Бьем в упор, а они как черти
Лезут, пьяные, напролом.
1 Николай Майборода — начальник орудия пятой
батареи Н-ского артполка. Награжден орденом Красного Зна
мени.

292

Та ла лакают «Эла! Эла!»
Прут с прогалины, прут с горба.
Как ни кинь, а выходит дело —
Батарее нашей труба.
Полк ославить кому охота?
Нас прикончат — другим беда.
И встает впереди расчета
Наш товарищ Майборода.

Поднимается, коренастый,
Будто тесно ему в лесу.
Продирается в ельник частый,
Пулемет несет на весу.

Продирается в реве, в гуле,
У врагов своих на виду.
И не смеют финские пули
Тронуть нашего Майбороду.
Он врывается в цепь с разбегу,
А за ним, как ветер, легки,
В белой пене рыхлого снега
Батарейцы идут в штыки.
Только мы подошли поближе,
Только стали кричать «ура!»,
Наутек навострили лыжи
Улеаборгские юнкера.

Растеряли свой гонор шалый
На лесной тропе господа.
Вот какой он бедовый малый,
Комсомолец Майборода!
1940

ночники
Темно. Как будто в целом свете
Ни очага, ни огонька.
С размаху бьет навстречу ветер,
Проходят низко облака.

А там, внизу, пылят метели.
И на озерном берегу
На стуже коченеют ели,

ІЙЛ ö UVJlßiA. сасаиал, и vilvx j .
А там, внизу, по перелескам,
Где голый лед, где вой пурги,
Стоят друзья под ветром резким
И в норы прячутся враги.
Чуть не касаясь снежных елей,
Сквозь облака и злую муть,
В полночный час к далекой цели
Звено прокладывает путь.

294

Напевом петым, перепетым
Гудят моторы. В темноте
Зеленым фосфористым светом
Мерцают цифры на щите.

Как под слепящим снегопадом
Пробить потемки и пургу?
Как заприметить зорким взглядом
Три домика па берегу?
Но долг есть долг. Ему подвластны
Сердца, приборы и глаза.
Над озером, в ночи ненастной,
Гремит железная гроза.
Навстречу бьют в упор зенитки,
Дырявят плоскости и руль.
По небу огненные нитки —
Следы трассирующих пуль.

Бьют пулеметы слитным шквалом
По тусклым вспышкам батарей.
На озере багряно-алом
Чернеют трупы егерей.
В обратный путь, над хуторами,
Звено уходит в ночь, в пургу.
Горят багряными кострами
Три домика на берегу.
1940

Декабрь под Москвой

КЛЯТВА ВОИНА

Я — русский человек, Иванов Петр, боец Красной
Армии.
Родина дала мне в руки винтовку и послала меня
сражаться с черными ордами Гитлера, что вторглись на
нашу землю.
Я знаю: борьба будет кровавая, трудная, но победа
будет за мной.
Ведь я — это сто девяносто три миллиона свободных
советских людей. И каждому иго Гитлера горше смерти.
На полях великих сражений за родину познал я
всю подлость врага, всю мерзость его разбойничьих
дел.^
і л аз а мои вИдёли тысячп трупов женщин и детей в
придорожных канавах и на железнодорожных путях.
Они были исковерканы свинцом и рваным же
лезом.
Их убили бомбы гитлеровских коршунов.
Кровь матерей, жен и сестер, опозоренных и убитых,
296

кровь загубленных малых детей запеклась в моем
сердце ненавистью, которой нет моры.
Стоны и жалобы беззащитных стоят в моих ушах,
вырастая в песню ненависти и мщения.
Я прошел по городам, местечкам и селам западного
края моей родины. Глаза мои видели черные пепелища
жилищ, обугленные остовы заводов, исковерканные
фермы мостов, поднявших к небу обрубки балок.
Сердце сказало мне: здесь летали железные коршуньг
Гитлера — запомни это.
Я шел по полям моей родины. Выше головы подни
мались колосья ржи и пшеницы. Колосья наклонялись
ко мне близко-близко. Они шептали мне в уши:
«Ты наш хозяин! Ты своими руками взметал пары,
взрыхлил землю для сева. Ты своими руками разбросал
во влажную и мягкую, как пух, землю чистое и сильное
зерно. Ты дал нам жизнь. И мы несем тебе жатву, бога
тую и обильную.
Голодный разбойник, который не пахал, не сеял, идет
сюда. Он хочет согнать на нивы покоренных рабов —
для жатвы. Зерном, тобой выращенным, тобой взлелеян
ным, он хочет набить свою ненасытную утробу.
Встань, мститель и защитник! Всей силой своей не
нависти и ярости опрокинь чужеземца!»
Я иду по городам моей родины. Каждый кирпич в
домах и корпусах, мной возведенных, говорит мне:
«Для своего счастья и радости ты мял и обжигал
глину, чтобы были кирпичи. Для своего будущего ты
молол цемент и на века возводил стены дворцов и
заводов.
Гудят в небе воющие моторы гитлеровских коршу
нов. Тысячами бомб они грозят тому, что ты построил,
что ты полил своим трудовым потом.

297

Встань, мститель и защитник! Прикрой богатырской
грудью свои города, свои заводы, свои плотины, свои
дворцы!»
Я слушаю голоса полей и городов. Они западают в
мое сердце, и ненависть моя растет и крепнет.
Пока сердце мое бьется в груди, пока в жилах моих
останется хоть капля горячей крови, я понесу мою нена
висть, как знамя, я испепелю своей ненавистью черные
орды фашистов.
Слезы женщин и детей кипят в моем сердце. За
эти слезы своей волчьей кровью ответят мне убийца
Гитлер и его орды, ибо ненависть мстителя беспо
щадна.
Черный разбойник Гитлер вломился в мой дом, как
ночной громила. Он занял мои города и ходит по моей
земле.
Но рано разбойник торжествует победу.
Сто девяносто три миллиона ненавидящих людей —
вот сила моей родины. Ее не развеют по ветру взрывы
немецких бомб. Ее не подавят гусеницами немецкие
танки. Ее не разобьют залпы всех немецких батарей. Ее
не отравит паникой и провокацией подлая банда шпио
нов и диверсантов.
За каждую пядь земли будет бой кровавый и истре
бительный. На фронте я обессилю врага яростью атак.
В тылу, на заводах, я буду ковать оружие победы. Я из
мотаю черные немецкие орды пространствами русских
лесов, степей и болот. Они утонут в этих пространст
вах, как утонули солдаты Наполеона Бонапарта.
Всеистребляющее время я возьму в свои помощники,
и время убьет врага.
Я буду встречать врага выстрелами партизан из-за
каждого куста и камня, из каждого оврага п пади. Я не
298

Дам ему покоя днем и ночью. И убью его непрерывной
тревогой и страхом за его подлую жизнь.
Пламя ночных пожаров охватит дома и хаты, где но
чуют насильники, и тот, кто лег спать вечером, не про
снется утром.
Я крепко держу винтовку в руках. Я знаю врага и
ненавижу его. Удар за ударом будет расти сила моего
сопротивления. И сопротивление станет уничтожением.
Я погоню врага вспять. И не будет ему пощады.
Правое мое дело — моя победа.
Ненависть — моя сила.
Ненавистью своей присягаю родине я, русский чело
век, красноармеец Иванов Петр.
И присяга моя крепче стали.
3 июля 1941

ПРИСЯГАЕМ ПОБЕДОЙ

В нашу дверь постучался прикладом непрошеный гость.
Над Отчизной дыханье грозы пронеслось.
Слушай, Родина!
В грозное время войны
Присягают победой твои боевые сыны.
Каждым колосом наших колхозных полей,
Трубным гулом моторов и шелестом тополей,
Жизнью наших детей мы клянемся сегодня тебе —
Смять фашистскую гадину в грозной, суровой борьбе.
Наше сердце — каленая сталь клинка.
Наше сердце — стремительный взмах клинка.
Крепко держит винтовку рука.
Слышишь, Родина! Гулом наполнились степи и горы —
Это соколы наши для боя заводят моторы.
Слышишь, Родина! Гром загудел по оврагам —
Это танки выходят на бой сокрушительным шагом.
Слышишь, Родина! Залпы вскипают — грозны —
Это пушки запели победную песню войны.
Видишь, Родина! Пыль над полями легла —

300

Это наша пехота в штыки на фашистов пошла.
Видишь—пыль поднялась, на карьере звенят стремена—
Это конница наша несется, как шторм океанский грозна.
Слышишь голос сирен — это вышли в морские просторы
Крейсера и эсминцы, подводные лодки, линкоры.
Слышишь — сталь, созревая в мартенах, поет,
Слышишь — трактор по полю, на юге, комбайны ведет —
Это встал для победного боя советский народ.
Грозным взглядом окинул безмерную ширь
Закаленный в сраженьях советский народ-богатырь.
Мы проучим налетчиков наглых в жестоком бою.
Мы раздавим коричневую змею.
Бить фашистов, не зная пощады в борьбе,
В первый день испытанья
Клянемся, Отчизна, тебе!
Москва. 22 июня 1941 г.

ЗА НАШЕЙ СПИНОИ МОСКВА

Огня горячее и тверже стали
Отважных бойцов сердца.
По зову Отчизны под знамя встали
Разить ураганом свинца.
Мы дали Родине пашей присягу.
Огнем подкрепим слова.
Вперед! В наступленье! Назад ни шагу?
За нашей спиной Москва.
Над морем хлебов в рассветном тумане,
Как свечи, горят штыки.
Идут москвичи, уральцы, волжане,
Смоленцы, сибиряки.
В солдатских сердцах мы несем отвагу.
Грозна штыков синева.
Вперед! В наступленье! Назад ни шагу!
За нашей спиной Москва.

302

В полях, на лугах, по лесам зеленым
В суровый и грозный год,
Могуч и бесстрашен, стальным заслоном
Встает богатырь-народ.
Верны мы Отчизне и красному флагу.
В нас гордость отцов жива.
Вперед! В наступленье! Назад ни шагу!
За нашей спиной Москва.
За кровь и пожары, за слезы и горе,
Что в сердце несет страна,
Отплатим кровавой фашистской своре
Огнем и мечом сполна.
Гони их в болотную топь, к оврагу,
Стреляй из каждого рва!
Вперед! В наступленье! Назад ни шагу!
За нашей спиной Москва.
Западный фронт. 1941

* * *
Детей не ждет тепло родного крова.
В наплывах крови мертвая трава.
И вот в мои стихи приходят снова
Прямые и жестокие слова.
Нет твари бессердечней и бесчестней,
Чем злобный Гитлер, враг моей земли.
О, если бы поэты гневной песней
Врага, как сталью, поражать могли!

Всю ненависть, что в сердце накипела,
Прямым ударом, яростно, сплеча,
Как сталь кинжала, я вонзил бы в тело
Пресыщенного кровью палача.
Но песне быть кинжалом не дано...
Шагай же, песня, с воинами вместе!
Пусть ненависти горькое зерно
В сердцах бойцов взойдет ростками мести.
304

Лишь в день победы мы вздохнем свободней,
В цветах увидим родину свою.
Во имя этой радости сегодня
Я месть, и гнев, и ненависть пою.
Западный фронт. 1941

А. Сурков, т. 1

Лес притаился, безмолвен и строг.
Звезды погасли, и месяц не светит.
На перекрестках разбитых дорог
Распяты взрывами малые дети.
Глохнут проклятья истерзанных жен.
Угли пожарища теплятся скупо.
Воздух разбитых траншей заражен
Приторным тленьем забытого трупа.
Замкнут страданья народного круг.
Ржавчину горя не смоешь слезами.
В ужас сожженных домов и лачуг
Смотрит убийца пустыми глазами.

Руки убийцы в крови и грязи.
Ржет он, клыки пожелтевшие щеря.
Мститель, над пламенем встапь! Порази
В черпое сердце пьяного зверя.
Западный фронт. 1941

306

* * *
Толпы людей без конца и числа
Шли нам навстречу в предутренней рани.
Помню: старуха козленка вела,
Девочка в тонких ручонках несла
Маленький чахлый кустик герани.
Гнал их из города ужас ночпой,
Пламя ревело за их спиной.
Западный фронт. 1941

307

* * *
Дороги дальние пыльны...
Устали. Скоро ли вода?
Где глохнут голоса войны,
Где в поле взмахи жней дружны,
От фронта, в глубину страны,
Народ ведет свои стада.
Сидят доярки на возах,
Идут понуро старики.
И скорбь и нежность в их глазах,
Как темный омут, глубоки.
Слеза не скатится с ресниц
На придорожный краснотал.
С кольцом в ноздре шагает швпц,
Идет за возом симмептал,
И БСЛЄД За ТѵдаТКаМИ ПЫЛЯТ

Ватаги дымчатых телят.
Июльский день идет к концу.
Стрекочет триер на току.
Пастух пугливую овцу
308

Выносит вброд через реку.
Он долго смотрит па закат,
В туман, в бескрайние поля,—
Там теплый мир отцовских хат,
Его сады, его земля.
Пылят усталые стада.
Блеснула первая звезда.
Пастух на берегу реки
Стоит, сжимая кулаки.
Западный фронт. 1941

* * *
Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьем он дал обет:
Беспощадно, яростно казнить
Тех убийц, что рвутся на восток.
Кто его посмеет обвинить,
Если будет он в бою жесток?
Западный фронт. 1941

aio

* * *
Опять этот долгий, прерывистый вой
Возник в облаках над моей головой.
Впиваются пальцы в сухую траву:
Летят самолеты врага иа Москву.
Товарищ мой, стиснув виски, говорит:
— Алеша, в груди моей сердце горит!
Зачем ты, природа, мне не дала
Широкие, дерзкие крылья орла,
Чтоб прянул я в звездную высь, как гроза,
Чтоб вырвал я асам пустые глаза,
Чтоб сильным крылом, как могучей стеной,
Прикрыл в эту полночь город родной! —
Товарищ другой приподнялся слегка,
Потрогал холодные грани штыка,
И мы услыхали глухие слова:
— Клянусь тебе жизнью, родная Москва,
За кровь иа асфальте, за женщин в слезах,
За ужас в бессонных ребячьих глазах,

311

За взорванный бомбами детский уют,
За каждый кирпич, что они разобьют,
За каждый квартал, укутанный в дым,
Мы страшной расплатой врагу воздадим!
Западный фронт. 1941

* * *
Браг вошел в мой дом и разбил
И развеял в пыли дорог
Все, что я растил и любил,
Как зеницу ока берег.
За тяжелый топор отца
Я во имя любви берусь.
Быть безжалостным до конца
Я клянусь тебе, Беларусь!

Невидимкою ночь и день
По горячим следам врага
Неотступно ползу, как тень,
Сквозь трущобы, через луга.
Я пойду по его следам,
Пулей встречу из-за плетня,
Я покоя ему не дам,
Сердце ужасом леденя.

313

И воздаст ему кровь за кровь
Мой не знающий меры гнев
За разрушенный отчий кров,
За потоптанный мой посев,
За взращенные мной сады,
За короткий сыновний век
И за каждый глоток воды
Из моих белорусских рек.
Гомель. 1941

* + *

Грузовики, рыча, неслись куда-то,
Валялись трупы беженцев в пыли.
Два пехотинца пленного солдата
С передовых в армейский штаб вели.
У самого шоссе, воронку вырыв,
Убила бомба четверых ребят,
И, побледнев, один из конвоиров
Занес над немцем кованый приклад.
Другой взглянул в глаза и понял сразу,
И на плечо легла его рука:
— Уйми себя... Не надо... По приказу
Мы в штаб живым доставим «языка».

Был день. Был зной. Горела ярко хата,
Вой «мессершмиттов» замирал вдали.
Два пехотинца пленного солдата,
Скрипя зубами, по шоссе вели.
Западный фронт. 1941

315

В ИЮЛЕ

Танк прошел, железными лапами звякая.
Опустело шоссе. Мы снова одни.
Мы с тобой постарели. Мы видели всякое
На военных дорогах в июльские дни.

Были плотно забиты арийскими ордами
Большаки и проселки. И зной неживой
Плыл над беженским горем, над конскими мордами,
Над взбесившейся пылью и мертвой травой.

Радость легкой победы, заране угаданной,
В эти черные дни утонула в крови.
Стыд по сердцу прошел обжигающей ссадиной.
Что нам делать?
— Замолкни ты, душу не рви!
1941

316

РАЗВЕДЧИК ПАШКОВ

Видно, был я в тот вечер в разведке плох,
Видно, хитростью был я слаб.
Заманили в засаду, взяли врасплох,
Притащили к начальству, в штаб.
Парабеллум приставили мне к виску:
— Говори, подлец, не крути!
Сколько русских в лесу?
— Как в море песку!
— Сколько пушек?
— Пойди сочти! —
Тут начальник в сердцах раскроил мне бровь,
Приказал щекотать штыком:
— Отвечай на вопросы, собачья кровь,
Не прикидывайся дураком!
В трех соснах,— говорит,— подлец, не кружись,
Отвечай, подлец, не грубя.
Скажешь правду — в награду получишь жизнь,
Утаишь — пеняй на себя...—
Если бьют тебя гшотмашь, боль сильна.
317

Это надо, браток, понять.
Я прикинул в уме — дорога цена,
И решил па себя не пенять.
Рвали руки мне раз, и другой, и пять...
Били в спину и по плечу.
Мне о том, понимаешь, жуть вспоминать.
Я о том вспоминать не хочу.
Видит главный — пытка меня не берет;
Разорвал протокол со зла.
Дали в руки лопату:
— Топай вперед! —
Повели меня из села.
Сам себе я взбивал земляную постель,
И меня торопил приклад.
Для неважных стрелков хорошая цель —
Безоружный русский солдат.
Разомкнули они над могилой кольцо.
Бить в упор — не большая честь!
Сколько вспышек ударило мне в лицо,
Я не мог, понимаешь, счесть.
Я в готовую яму упал ничком.
Под рубахой жжет горячо.
Офицер подошел, ударил носком,
Сверху пулей обжег плечо.
Я лежу, не дышу, мертвяк мертвяком.
Порешили, что амба мне.
Застучали лопаты. Глиняный ком
Холодком прошел по спине.
Закопали в могилу, ушли в село.
Тяжким грузом сдавило грудь.
Шевельну ногами, а ноги свело;
Глиной рот забит, не вздохнуть.
Задохнуться в могиле какая сласть?

318

Стал пытать я судьбу-каргу.
И откуда вдруг сила во мне взялась,
До сих пор понять не могу.
Повернулся. Землю руками разгреб,
Сам себя ощупал — живой!
Под ногами холодный глиняный гроб,
Небо в звездах над головой.
Целовал я сырые комья земли,
Уползая к ребятам в лес.
В десять тридцать меня враги погребли,
А в одиннадцать я воскрес.
Отлежался я после тех похорон
И про раны свои забыл.
И опять досылал в патронник патрон,
И своих могильщиков бил.
Западный фронт. 1941

ДВОЕ

Их было двое. Враг их окружал.
Один, крича и плача, побежал.
Четыре вспышки выстрелом блеснули,
И в спину беглеца впились четыре пули.
Другой боец не отступил ни шагу.
Он встретил в лоб орущую ватагу.
Поднялся в рост над рыжим бугорком,
Спружинил мышцы сильные упруго,
Разил гранатами, колол штыком
И вырвался из замкнутого круга,
Десятерых на месте уложив.
Он жизнь любил. И он остался жив.
Западный фронт. 1941

320

ДЕД ТАЛАШ

Посвящается
белорусским партизанам

Над Полесьем ночи мглисты,
Ходит жуть, травой шурша.
Спят немецкие фашисты
В новой хате Талаша.
Сруб сосновый сух, как порох,
Злой огонь сильней свинца.
Часовым не слышен шорох
За плетнем и у крыльца.
Пламя сбило сумрак серый,
Чья-то тень метнулась прочь.
Не расскажут офицеры,
Что им снилось в эту ночь.

Тлеют звезды над полями,
Синей дымкой лес одет.
21

А. Сурков, т. 1

321

С партизанами-сынами
Лег в засаду старый дед.
Ночью выстрелы гремели,
Вражьих конников круша.
На шляху слыхали ели
Гневный голос Талаша.
На шляху, где лес и пажить,
Трупы выложены в ряд.
Что тут было? Кто расскажет?
Мертвецы не говорят.
Где шумит лесок зеленый,
Где желтеет житный плес,
Темной ночью эшелоны
Полетели под откос.
На пустынном полустанке
Часовой лежит в пыли.
Партизаны вражьи танки
На стоянке подожгли.
Мимо просек, мимо пасек
Ходит мститель — сивый дед,
Легкой тенью внук Михасик
Покрывает дедов след.

По болотам, по оврагам,
То в землянку, то в шалаш
Молодым бойцовским шагом
Ходит старый дед Талаш.
Из-за Припяти и Сожа,
Непреклонна и грозна,
Старикам и молодежи
Поступь мстителя слышна.
322

Дед Талаш не горбит спину,
Пламя бьет из-под бровей,
В бой за родную краину
Дед скликает сыновей.
Западный фронт. 1941

Мой сын синеглазый!
В тревожные, грозные ДНП
Прочти эти строки
И в памяти их сохрани.
Я жить, побеждая, хочу,
Но война есть война.
И если фашистская пуля
Мой путь оборвет,
Заменит отца тебе
Наша большая страна,
И сердце мое
В твоей груди оживет.
Я в трудное время
Исполню свой долг до конца.
Тебе не придется краснеть,
Вспоминая отца.
Западный фронт. 1941

324

Стали в августе ночи длинны, темны,
Осень в стекла стучит дождем.
Дочка шепчет: — Мама, дойдем до войны
И его домой приведем.
— Что ты, ласточка! Слышишь, как плачет
дождь!
Заплутала в дожде луна.
Разве ты его в дальних лесах найдешь?
Ночь сегодня темным-темна.
Спи, забудься, касатка! Дыши легко.
Перепутала ночь пути.
Ты совсем еще крошка. Война далеко.
И тебе до нее не дойти.
Мы в письме нарисуем ручку твою,
А письмо отдадим стрижу.

325

Хочешь, доченька, песню тебе спою?
Хочешь, сказочку расскажу?

Глухо капли дождя по стеклу стучат.
Притаился ребенок, смолк...
— На добычу поджарых своих волчат
Вывел тощий немецкий волк.
Волк ползет по просторам твоей земли,
Хочет крови твоей добыть.
Чтобы воины наши домой пришли,
Надо злого волка убить.

Твой отец с победой вернется домой,
Приласкает дочку свою.
Ты уснула, пушистый зайчонок мой,
Баю-баюшки, баю-баю!..
Западный фронт. 1941

Устали... Отчаянный выпал денек!
Шесть танков спалили у склона.
На корточках сидя, заснул паренек
В землянке разведбатальона.

Снаряды кромсают чернильную тьму,
И поле снегами одето.
А парень разнежился. Снится ему
Весна, уходящая в лето.
Такая вокруг тишина и покой,
Что слышно сердец перестуки.
Идет он над Волгой, сжимая рукой
Горячие девичьи руки.

Поет соловей на медной сосне.
Туманы колышутся зыбко.
И улыбается парень во сне
Совсем не военной улыбкой.
Западный фронт. 1941

327

Обходя караулы, к снегам припадая,
Целиной, без дорог, под немецким свинцом,
В полк пришла по пороше прямая, седая,
С потемневшим от горя суровым лицом.
Рассказала, как сына послали на муку,
Рассказала, как дом до рассвета горел...
Ей полковник пожал узловатую руку,
Вспомнил детство, и обнял, и лаской согрел.
Он провел партизанскую мать перед строем,
Мимо танков и пушек, укрытых в кусты.
Он сказал ей: — Мы новую хату построим,
В палисаднике новом посадим цветы.
Не дадим мы слезе материнской пролиться.
Не продрогнет на холоде старость твоя,
Глянь в глаза нам, запомни солдатские лица.
Все мы — русские, все мы — твои сыновья.
Западный фронт. 1941

328

М. Слободскому
О. Верейскому

В полях ревет, по-волчьи зла,
Седой пурги труба.
Под кровлю братства нас свела
Солдатская судьба.

Морщины не сотрешь с лица,
И не солгут глаза.
Сгибала волю, жгла сердца
Железная гроза.
Но на войне как на войне:
В жестоком, злом году
Плечо к плечу, спина к спине
Встречали мы беду.

329

Мы все делили на троих —
Сомненья, горечь, труд,
Едва созревший в сердце стих,
Блиндажный наш уют.
Мы ночью верили в рассвет,
Встающий на крови,
Мы знали, что без гнева нет
Ни счастья, ни любви.

И в редкий час, когда вина
Добыть нам довелось,
Мы пили залпом и до дна
За ненависть, за злость.

Тяжелый путь нам веком дан,
Но песню впрок готовь.
Придет пора поднять стакан
За братство и любовь.
Под Москвой. 1941

Над выжженной землею пыль клубится.
На пепелищах пляшет воронье.
Народам мира ты, народ-убийца,
Что скажешь в оправдание свое?
Где ты прошел — там кровь и трупов горы
И явь страшней, чем бредовые сны.
Кто звал тебя в цветущие просторы
Свободной, мирной, солнечной страны?
Иссякла сила духа, что взрастила
Плеяду светлых гениев земли.
На смену им пришел дикарь Аттила,
И внуки волчьей шерстью обросли.
Где ты прошел, там слезы, кровь и злоба.
И проклят миром твой разбойный род.
Когда б великий Гете встал из гроба,
Он не узнал бы свой родной парод.
Подслушав сердцем жалобы и стоны
В кромешной тьме коричневых ночей,
Он проклял бы родительское лоно,
Извергшее убийц и палачей.
Под Москвой. 1941

331

В смертном ознобе под ветром трепещет осина.
Окна распахнуты настежь. Темная хата пуста.
Мать причитает над трупом убитого сына.
Вдаль без пути, без дороги тихо бредет сирота.

Ворон-могильщик, от пепла горячего серый,
Падает в черную ночь с обгорелых ворот...
Пламенем, сталью, местью, не знающей меры,
Будет платить по кровавому счету народ.
Ненависть в сердце, как порох сухой, пронесли мы.
Скоро окрепнут морозы. В поле завоет пурга.
Воины-мстители встанут, яростны, неумолимы,
Грозной, разящей лавиной хлынут по следу врага.
Будет земля под ногами врага расступаться.
Мстящее пламя пройдет от стрехи до стрехи.
Горе вам, девушки Шлезвига, Шварцвальда, Граца!
Не возвратятся с востока в свадебный день женихи.

332

Смерть их настигнет в каждом лесу и долине,
Каждое дерево встретит смертным ожогом ружья.
Горе вам, жены в Мюнхене, Кёльне, Берлине!
Не возвратятся с востока к вашему крову мужья.
Смерть их настигнет, в какую ни прятались щель бы.
Ярость сожжет их, как жжет сорняки суховей.
Горе вам, матери с Одера, Рейна и Эльбы!
Вам не дождаться с востока, вам не встречать сыновей...
Не возвратится ваш выводок волчий с востока.
Орды пришельцев утонут в черной разбойной крови.
Именем жизни клянемся — гнать, истребляя жестоко,
И ненавидеть клянемся — именем нашей любви.
Под Москвой. 1941

связист
Памяти
комсомольца Новикова

Он линию едва срастить успел,
Когда, вплетаясь в посвист ветровой,
Чужой свинец пронзительно запел
Над низко наклоненной головой.

Осенний день был облачен и хмур.
Дрожал от взрывов подмосковный лог.
Связист зажал зубами тонкий шнур
И за сугроб, отстреливаясь, лег.

Лишь через час его в снегу нашли.
В больших глазах застыла синева.
Меж мертвых губ по проводу текли
Живой команды твердые слова.

334

Связист и в смерти не покинул пост,
Венчая подвигом свой бранный труд.
Он был из тех, кто, поднимаясь в рост,
Бессмертие, как города, берут.
Под Москвой. 1941

Подошла война к Подмосковью.
Ночь в накале зарев долга.
Будто русской жертвенной кровью
До земли намокли снега.
По дорогам гремят тачанки,
Эскадроны проходят вскачь,
Приготовились к бою танки
Возле стен подмосковных дач.
Стук подков на морозе четче.
В пар укутан блиндажный лаз.
У околицы пулеметчик
С темной рощи не сводит глаз.

Будто руки окаменели,
Птттттп пт^лгг птт г-»тт т» ітгчттттт Т>Г> ТЛТЭТТ
шхиііаи VAX U ip/jlll, AJW puj...

Этот парень в серой шинели
Не пропустит врага в Москву...
Под Москвой. 1941

336

Как долга эта зимняя ночь!
Ждать урочного часа невмочь.
Тает в облаке трепетный свет
Осторожных немецких ракет.

Грянет залп — и опять тишина.
А стрелкам в эту ночь не до сна.
Примыкая к винтовкам штыки,
Ждут сигнала атаки стрелки.

Хрустнул снег. Покачнулся плетень,
Промелькнула разведчика тень.
Над седой от мороза травой,
Стиснув зубы, стоит часовой.
Под Москвой. 1941

А. Сурков, т. 1

337

В дыму пожаров тонет даль седая.
Широк великой битвы разворот.
Колонны танков, с флангов наседая,
Неудержимо движутся вперед.
Саперы ищут под хрустящим снегом
Чужих сапер коварные следы.
Из белой рощи конница набегом
Врубается в орущие ряды.

И пехотинцы в грохоте орудий
Идут, не наклоняя головы.
Запомни их, товарищ! Эти люди
Фашистов отогнали от Москвы.
77- û
1J.UU

-Л
-7П//7
MUL/lOUtt, 1U11

338

Вот бомбами разметанная гать,
Подбитых танков черная стена.
От этой гати покатилась вспять
Немецкая железная волна.

Здесь втоптаны в сугробы, в целину
Стальные каски, плоские штыки.
Отсюда, в первый раз за всю войну,
Вперед, на запад, хлынули полки.
Мы в песнях для потомства сбережем
Названья тех сгоревших деревень,
Где за последним горьким рубежом
Кончалась ночь и начинался день.
Под Москвой. 1941

339

Декабрь по дорогам гонит пургу.
Немецкий мертвец лежит па снегу.
Русская мать с потемневшим лицом
Склонилась над мертвецом.
Глухо сказала, платок теребя:
— Нечем мне, парень, оплакать тебя:
Высохла слез моих горьких река —
Ты заколол моего старика.
Сый у меня единственный был —
Ты его, волчье отродье, убил...
Под Москвой. 1941

340

Курганами славы покрыта родная равнина.
И Днепр, и Морава, и Висла, и Волга-река.
Ты лжешь, чужеземец, что медленна кровь
славянина,
Что в грозные годы душа славянина кротка.
От нас убегали монгольские орды Мамая.
Солдат Бонапарта мы в наших снегах погребли.
На полчища Гитлера кованый меч поднимая,
Мы грудью прикрыли просторы славянской земли.

От Волги и Дона до Савы, Моравы и Дравы
Коврами цветов мы над пеплом покроем луга.
Могилы славян вознесутся курганами славы,
И пахаря плуг разровняет могилы врага.
Под Москвой. 1941

341

Пороги ведут на запад

В громе яростных битв пролетают над нами
Беспокойные, грозные, трудные дни.
Встань, поэт, перед строем, под красное знамя
И в глаза современникам прямо взгляни.
Ты сопутствовал каждому нашему шагу.
Все мы вместе встречали тревожный рассвет.
Как отчизне на верность приносят присягу,
Присягни нам на песню, окопный поэт.
Все движенья солдатской души карауля,
Кровью сердца пиши нам про наши дела,
Чтобы песня заклятьем от боли и пули
На солдатское верное сердце легла.

Чтобы после великого часа победы
Гъ

1\ /-» тт
ТГ Т Т Г» ТТП ПТГППТТТТТ^ТГ ТТПТТТЛї'г nnifTTTT
ЛТЛ иЛиДШС llClUiHV^liniUL ХХІЛХХХѴХХ OVirX«JXX£

Песнь о том, как сражались и верили деды,
Красным знаменем славы в века унесли.
Западный фронт. 1942

342

Детей убил и дом поджег,
К своим, на запад, убегая,
Но вилы подсекли прыжок,
И шею жмет петля тугая.
Хрипящего, подняв с земли,
Набив за пазуху солому,
Шесть русских женщин повели
Его к пылающему дому.
Он слезы труса не утер,
Моля и воя оголтело.
Шесть женщин бросили в костер
Его увертливое тело.
Глушил далекий пулемет
Его предсмертные рыданья...
Лишь тот жестокость их поймет,
Кто знает меру их страданья.
Под Москвой. 1942

343

МОСКОВСКАЯ КАРТИНКА

На город, зловеще окрашенный заревом,
Срывается ярость грохочущих глыб.
А небо над ним как гигантский аквариум,
Где плавают стаи диковинных рыб.
Сирена, несчастий и бедствий пророчица,
Рычаньем к земле прибивает траву.
И бедному разуму верить не хочется,
Что это Москва — не во сне — наяву.
1942

344

ДОРОГИ ВЕДУТ НА ЗАПАД

Даже ельник на стуже насквозь продрог,
Даже звезды жмутся к луне.
А они идут вперед без дорог,
По сугробам, по целине.

А они идут по пояс в снегу,
В темных чащах торят пути.
От стремительной скорости их врагу
Не укрыться и не уйти.
Ни огонь, пи сталь не страшат молодых.
Ведь в селе, у реки, внизу,
Поседевшие матери встретят их,
Утирая платком слезу.
Ведь навстречу им выйдет из леса дед
С автоматом чужим в руке.
— Дорогие...— шепнет им солдатка вслед
На родном, родном языке.

345

Кто прошел здесь с мечом, от меча умрет,
Как легла Бонапарта рать.
Каждый куст опаленный зовет вперед,
Каждый мертвый велит карать.
Пусть метель по полям не устанет месть.
Не собьются полки с пути:
Их на запад ведут любовь и месть,
И врагу от них не уйти.
Западный фронт. 1942

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В громовую песню карающей стали
Вплетен пулеметный крутой говорок...
Я знал вас в июле. Вы в памяти встали,
Покрытые пылью военных дорог.
Прошли, отступая, сквозь огненный дождь вы,
Обиду и горечь скрывая в груди.
Казалось, земля прожигала подошвы
И камни кричали: «Не уходи!»
Воронки зияли дымящейся бездной.
Прохладой не звал пересохший поток.
Вы честно сражались. Но ветер железный,
Крепчая, теснил и теснил на восток.
Вы приняли горечь смертельной отравы.
То жженье в сердцах и поныне свежо.
Я помню — минер, подорвав переправы,
Кричал, обернувшись на запад:
«Ужо!
Ужо мы за все расквитаемся с вами!

347

Ужо мы вернемся...»
Бессилен и мал,
Он пал на колени в обугленной яме
И жаркую землю в слезах обнимал.
Бессчетны походные ваши становья,
Обид и могил на дорогах не счесть,
Победный декабрь на полях Подмосковья
Прославил оружия русского честь.
На запад уходят военные грозы,
Забрезжили близко Днепра берега.
За ваши мужские, июньские слезы
Сугробы окрашены кровью врага.
Вас эти дороги знакомые ждали,
И ждали деревни, одетые в чад.
«Мы ждем вас!»—кричат оскверненные дали.
И камни: «Убей!» — из-под снега кричат,
Западный фронт. 1942

ВСТРЕЧА

Хрустит снежок морозный, жесткий,
Взбегают сосны на бугор.
Сквозь лес, минуя перекрестки,
На запад держит путь дозор.
Таятся лисы в снежных норах.
За тучей «юнкере» воет зло.
Дозорный ловит каждый шорох,
Входя в отцовское село.
Здесь с детства все ему знакомо,
Здесь тропка каждая мила.
Был дом родной. Не стало дома;
И детства нет. И нет села.
По пепелищу вьюга рыщет.
Под серым пеплом черный сруб.
На тополе, над пепелищем,
Качается тяжелый труп.
Качается понурый, синий,
Опоры нет ему нигде.
Сжат черный рот, и белый иней

349

Застыл в дремучей бороде.
Как над открытою могилой,
Дозорный сгорбился, скорбя.
Он глухо шепчет: — Батя... милый...
Хороший... как они тебя...—
И, пересиливая муку,
Он гладит зипуна обшлаг,
Целуя ледяную руку,
Упрямо сжатую в кулак.
А русский снег кругом — как море.
А даль зовет: пора идти!
И он идет вперед. И горе
Тому, кто встанет на пути.
Западный фронт. 1942

ТАНКИ ИДУТ В АТАКУ

Суглинок, примятый текучими траками,
Чернильные тени на желтой траве.
Ступая по пеплу плоскими лапами
С исходной срываются танки КВ.
Проходят вдоль поймы, вдоль древнего волока,
Сквозь блесткие нити весеннего дня.
От вражьих снарядов, как бронзовый колокол,
Гудит раскаленная боем броня.

В лощине, изрезанной рвами и дзотами,
Танкисты играют со смертью слепой,
И гибнут орудия вместе с расчетами,
Расплющены насмерть тяжелой стопой.

Земля от разрывов взлетает фонтанами
Под купол сверкающей голубизны.
Покрытые копотью, рваными ранами,
Трубят, наседая, стальные слоны.

351

За танками вслед, над окопами смятыми,
Над речкой, расплесканной жидким стеклом,
Стреляя, крича, поражая гранатами,
Пехота стремительно входит в пролом.

Лучами, до ряби в глазах накаленными,
Разбужены травы от зимнего сна.
Шумя на ветру полковыми знаменами,
На запад пошла в наступленье весна.
Западный фронт. 1942

СОВРЕМЕННИКИ

Мы — современники трудового века.
Путь наш начертан полетом свинца.
Мы защищаем честь человека
И беспощадны в бою до конца.
Слушайте, дальние наши потомки,
Слово вступающих с гибелью в спор.
Ночью, в порывах февральской поземки,
К мосту сползает ваш предок-сапер.

Боль обожгла его сердце простое.
Платит он времени страшной ценой.
Руки, сложившие эти устои,
В бездну свергают пролет кружевной.
Слушайте, дальние наши потомки,
Слово того, кому гибель грозит.
Наст прогибается тонкий и ломкий.
Предок-разведчик на лыжах скользит.
23

А. Сурков, т. 1

353

Миг неожиданной схватки недолог.
С ходу гранату поставив па взвод,
Он, жизнетворен;, ученый-биолог,
Ткани живые осколками рвет.
Войны вести не легко и не просто.
Горько шагать по кровавой росе.
Люди обычного, среднего роста,
Мы — жизнетворцы, строители все.

Выбора нам нс давала эпоха,
Силой и сталью решается спор.
Вот почему до последнего вздоха
Будет сражаться ваш предок-сапер.
Слушайте, дальние наши потомки,
Песню, которую предок поет.
К свету лицом, раздвигая потемки,
Мой современник с винтовкой встает.
В этом простом її напористом малом
Скрыт неизмеренной силы запас.
Он, окрещенный огнем и металлом,
Мир отстоит для себя п для вас.
Западный фронт. 1942

СЛОВО БУДУЩЕМУ

Сталь кромсает ночную тьму,
Человечью жизнь карауля,
И никто не скажет, кому
Завтра в поле встретится пуля.
Беспокойный мы все народ.
С нами всякое может статься,
И желаем мы наперед
Перед будущим отчитаться.
И свою судьбу и мечту
Огрубелыми голосами
Мы потомкам начистоту,
Без утайки, расскажем сами.

Нам сулили в спины ножи
Проклинающие кликуши,
Не жалели яда ханжи,
Чтобы ранить больнее души,—

355

Все за то, что в годину бед
Мы уверовали в человека
И пошли за Лениным вслед
Против ветра старого века;
Что дорогу в кромешной мгле
Мы нащупать сами сумели;
Что о рае здесь, на земле,
Мы всерьез помыслить посмели;
Что от всех обуз и помех
Мы сердца свои расковали;
Что для общего счастья всех
Личной радостью рисковали.

Коммунизм — наша жизнь и честь.
Нам не жить при иных режимах.
Принимай нас таких, как есть,
Неуживчивых, одержимых.

Мы в бою познали себя,
Продираясь сквозь холод смерти.
Эту жизнь земную любя,
За нее деремся как черти.

С гордо поднятой головой
Мы любой ураган встречаем
И за каждый поступок свой
На земном суде отвечаем.

356

Тот не прячет стыдливо глаз,
Кто для жизни презрел химеры.
Ведь такой, какая у нас,
Нет прочнее и чище веры.
Западный фронт. 1942

ИСПОВЕДЬ ВОИНА

Ты так себе в книжку и запиши —
Иван Тимофеевич, энская часть.
Был русский по крови и складу души,
Считая отчизной Советскую власть;
Что в жизни бывало и дело и чушь
(Однажды стихи написал, например!),
Что был он в свободное время не чужд
Томлений души и возвышенных сфер;
Что с немцем сражается с первого дня,
Что в роту, как дуб, корневищами врос.
И хватит...
А нынче волнует меня
Один отвлеченный и личный вопрос.
Здесь вечно волчком возле смерти кружись,
И шансов на верную гибель не счесть.

358

У старого — вера в загробную жизнь
Для сердца, как в комнате форточка, есть.

А мне и не снится райская твердь,
Где жизнь бесконечной рекой потечет,
А мне если смерть, так действительно смерть,—
Со всем и со всеми последний расчет.
Когда пролетают снаряды, трубя,
Не тешит мне душу красивый обман,
Но я не кляну ни судьбу, ни себя
За то, что продрался сквозь этот туман.

Едва я глаза, как спросонок, протер,
Поверил в себя и поверил в людей,
Такой перед сердцем открылся простор,
Что стой, очарованный, и холодей.
Все старые чувства вдруг стали новы.
В волненьях хозяйских трудов и забот
Познал я, что волос с моей головы
Без воли моей никогда не падет.

В трудах и боях, на подъемах крутых,
Учился терпенью и дерзости я.
А судьями были в поступках моих
Лишь благо народа да совесть моя.
Я строил упрямо свой рай на земле,
Я счастье искал, пробиваясь сквозь тьму.
И этот вот штык и пуля в стволе
Его подпирают и служат ему.

359

В бою, не жалея ни крови, ни сил,
Плачу я по счету обиды сполна.
С тех пор как единожды жизнь полюбил,
Мне стала холодная смерть не страшна.
Поэтому взгляд мой и ясен и чист,
И тверд у плеча трехлинейки приклад.
Аз есмь Тимофеев Иван, коммунист,
Воспитанник партии, русский солдат.
Москва. 1942

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Вся ночь пролетела как страшный бред.
Расстрел назначили рано.
А было ему шестнадцать лет,
Разведчику-партизану.
В сенях умирал заколотый дед
Сестренке ломали руки.
А он все твердил упрямое «нет!»
И стоном не выдал муки.

Вдоль сонной деревни его вели
В пустое, мертвое поле.
Морозные комья стылой земли
Босую ступню кололи.
Мать вскрикнула тонко, бела как мел,
И в поле вдруг стало тесно.
А он подобрался весь и запел
Свою комсомольскую песню.

361

На залп он качнулся лицом вперед
И рухнул в холодный пепел.
Ты понимаешь? Твой народ
Нельзя заковать в цепи.
1942

ТАНЯ

Расстались они у лесного костра.
— Прощайте, подружки! В дорогу пора.
По отблескам зарев, по вспышкам огня
В ночной темноте узнавайте меня.—
Ноябрьская полночь поземкою бьет,
А девушка Таня идет и поет:
«Уж враг отступает пред пашим полком.
Какое блаженство быть храбрым бойцом!..»

Багровыми бликами рдеют снега.
Пылают в округе берлоги врага.
Здесь Таня на крыльях метели прошла,
И след ее легкий пурга замела.
У края деревни в ненастной ночи
Схватили, скрутили ее палачи.
Огнем прожигают, прикладами бьют,
По черствому снегу нагую ведут.
363

Молчанья враги победить не могли,
И девушку Таню на казнь повели.
Вкруг шеи тугая петля обвилась,
Змеиными жалами в горло впилась.
Над смертью, сквозь вьюгу седую и дым,
Она прокричала друзьям молодым:
— Не страшно мне гибнуть за русский народ!
Боритесь, родные! Победа придет!

Над свежей могилой поземка вьюжит.
В могиле отважная Таня лежит.
Как солнце весны, молода и светла,
За родину юность она отдала.
На запад с боями проходят полки,
И девичья песня ровняет штыки:
«Уж враг отступает пред нашим полком.
Какое блаженство быть храбрым бойцом!..»
1942

КЛЯТВА НАД КРОВЬЮ

До полей Подмосковья от Березины
Я прошел по дорогам войны.
Много горечи жгучей на сердце легло,—
Как поднять эту тяжесть сердце могло?
Я видал, как пылали в ночи города;
Как тянулись гуртами к востоку стада;
Как смолкали над нивами птиц голоса;
Как зверье покидало родные леса;
Как в расплавленном мареве, в едкой пыли
Толпы беженцев, горем прибитых, брели;
Как в полях, осененных июльским теплом,
Смерть витала над ними холодным крылом.
Не забуду, пока я живу на земле,
Крючья черных крестов на железном крыле.
Слышал я по ночам леденящие кровь
Плач и стоны малюток у дымных костров.
Слышал я, как вплетались в гром батарей
Причитанья сраженных тоской матерей.
Детской кровью дымились пути на восток.

365

Как свидетелей сердца на суд позови —
Молодечно и Брест, Волковыск, Белосток,
Слоним, плававший в детской невинной крови.
Те, кто выжгли из сердца и совесть и честь,
Лили кровь из ребячьих разорванных жил.
На дорогах народного горя не счесть —
Безыменных, затерянных детских могил.
Помню — лес белорусский в полдневной красе,
Чуть трепещет под ветром кленовый листок,
На клубящемся пылью оршанском шоссе
Человечьего горя бескрайный поток,
И над плачем детей, над мычаньем коров,
Над примятой ногами пожухлой травой
Возникает моторов пугающий рев,
Посвист пуль и пронзительный бомбовый вой.
«Мессершмитты» ушли за сосновый лесок
С воем, волчьего воя лютей.
Разрывая ногтями горячий песок,
Хоронили живые убитых детей.
Подойди к матерям!
Загляни в их глаза!
Им в сверкающий солнечный полдень темію,
Не смягчит материнского горя слеза,
Если горькие слезы иссякли давно.
На дорогах войны, под немецким свинцом,
Продираясь сквозь бомбовый чад,
Поднимаются тени, па запад лицом,
Криком сердца о мщенье кричат.
Если был ты на крестном народном пути,
Слышал зверя железного рык,
Никогда не забудь, никогда не прости
Этот сердцем исторгнутый крик.
Можно снова из пепла поднять города,

366

Песней радость строительства взвить,
Но убитых детей не вернуть никогда^
Раны сердца не заживить.
Слышу девочки раненой жалобный стон,
Сироты бесприютного плач.
Наша месть бесконечна, как смена времен.
Не уйдешь ты от мести, палач!
Ярость в сердце народном клокочет ключом.
Слушай воинов, Родииа-мать.
Мы клянемся над кровью —
Огнем и мечом
Наше будущее отстоять!
1942

ПРЕДЧУВСТВИЕ ВЕСНЫ

Видно, уж нам дорога такая —
Жить на земле от войны к войне.
Плещет речушка, у ног протекая,
Ласточки гнезда вьют на стене.

В золоте полдня сосен верхушки,
Солнца звенящего — край непочат,
А из-за леса тяжелые пушки,
Не уставая, кричат и кричат.

Кто запретит в этот полдень кричать им?
Что им до радостной боли зерна?
Им ведь не слышно, что вешним зачатьем
Каждая травка напряжена.
Пусть с тишиной наши судьбы в разладе,—
Мы не хотим под ярмом одичать.
Ради цветенья и радости ради
Мы заставляем железо кричать.
368

Пусть наше время жестоко и дико,—
Вытерпи! Землю ногтями не рви.
Мы для детей из железного крика
Выплавим светлую песню любви.
Западный фронт. 1942

А. Сурнор, т. t

СКВОРЦЫ ПРИЛЕТЕЛИ

Чужих указателей белые стрелы
С высоких столбов срывают бойцы.
Над пеплом сырым, по ветвям обгорелым
Тревожно снуют погорельцы-скворцы.
К знакомым местам из-за теплого моря
Они прилетели сегодня чуть свет,
А здесь — пепелища в крови и разоре,
Ни хат, пи ребят, ни скворечников нет.
Ну как это птичье бездомное горе
Отзывчивой русской душе не постичь?
Сощурясь от солнца, па вешнем просторе
Волнуется плотник — сапер-костромич.

— И людям мученье, и птицам не сладко
На этих пропащих дорогах войны.
Я так полагаю, что новую хатку
Саперы срубить погорельцам должны...
370

Звенят топоры. Зашуршали рубанки
Над прелью пропитанной кровью земли.
Горелые доски, и старые планки,
И ржавые гвозди в работу пошли.
Червонного золота желтые пятна
Весна разбросала по плоским штыкам.
Сегодня мы плотники. Любо, приятно
Стругать эти доски рабочим рукам.

И кровля и стенки отструганы гладко.
Соленые капли набухли на лбу.
Над пеплом пожарища новая хатка
Уютно белеет на черном дубу.
Мы снова появимся в местности здешней
И дружно под теплым весенним дождем
Посадим дубы и под новый скворечник
Вепцы человечьей судьбы подведем.
Западный фронт. 1942

ЗАСТОЛЬНАЯ ПЕСНЯ

На совесть отрыта землянка,
Сосновый накат в три ряда.
И хлеб, и консервная банка,
И русская злая вода.
Не скоро мы выйдем из драки
И встретимся в доме своем.
Давайте, за час до атаки,
Паек фронтовой разопьем.

По-братски в железные кружки
Сердитую воду разлей.
Со смертью в стальные игрушки
Н
рРМ
ПМРГ.ТР ИГПЛТЬ
РРСР.ТТРЙ.
---— ------------±----- -----------В неистовом лязге и вое
Мы кружки осушим до дна
За сердце солдата живое,
За будущие времена,

372

За мужество — наше богатство,
За пушечный грозный набат,
За наше окопное братство
Прямых и упрямых ребят,
За наши рабочие руки,
За радость, за творческий труд,
За время, которому внуки
Сравнений не подберут.
Западный фронт. 1942

КЛЮЧИ К СЕРДЦУ

Привычной меркой без толку не мерьте
Все, что грозой войны потрясено.
Тому, кто ходит близко возле смерти,
На свете видеть многое дано.
Мы стали все придирчивей и резче,
Изведав треволнения войны.
Для нас теперь поступки, люди, вещи
Дрожащим светом битв освещены.

Мы видим все отчетливей и дальше
В годину потрясений и разрух.
Ревниво ловит дребезжанье фальши
В литых словах наш обостренный слух.
Когда снега багрились кровью ало,
С души солдатской^ что таить греха,
Как мертвый лист по осени, опала
Красивых слов сухая шелуха.

374

Душа бойца взыскательно сурова,
Не ей витийству пышному внимать.
Мы стали молчаливей. С полуслова
Привыкли мы друг друга понимать.
На сквозняке больших событий стоя,
В звезду свою поверив до конца,
Лишь слово правды, честное, простое,
Готовы мы принять в свои сердца.

И если ты встаешь под наше знамя,
В дверь блиндажа уверенно стучи.
Тот, кто печаль и радость делит с нами,
К душе солдатской подберет ключи.
Западный фронт. 1942

ДРУЖБА

Ник. Тихонову

Такой уж у нас беспокойный характер —
Веселый, крутой, закаленный в грозе.
Нам любо искать на каком-нибудь тракте
Пометки опознанных сердцем друзей.

Нам любо, упрямым в исканьях и споре,
Людей узнавать по широким делам.
Нам любо солдатскую радость и горе
С героем из песни делить пополам.
Немало травы мы примяли ногами,
Большого, плечистого века сыны,
Желая скорее измерить ногами
Размах географии каждой войны.

376

Забыли мы мирного быта причуды,
Привыкли к огню и привыкли к свинцу.
И тихая смерть от случайной простуды
Едва ли солдатам придется к лицу.

И если найдет мепя пуля у флага,
Ты выбери время — друзьям напиши,
Что прожил как надо веселый бродяга,
Доверенный честной солдатской души.
Западный фронт. 1942

ПЕСНЯ О СЛЕПОМ БАЯНИСТЕ

Посвящается Ми'ше Попову,
слепому баянисту воздушнодесантной бригады
имени Кирова

Запев

Немного в жизни надо нам.
Мы мертвым полем шли,
И в поле том негаданно
На песню набрели.
Солдатских дум избранница,
Она и здесь жива,
И здесь к ней сердце тянется,
Как к солнышку трава.

Над песней ветер крутится —
Задира и буян,
Сквозь снежную распутицу
Ее ведет баян.
378

Старинная, не новая,
Она цветет в груди,—
Ведь зарево багровое
За Нарой, впереди,
Ведь снег чернеет пятнами,
А за спиной Москва...
И стали вновь понятными
Старинные слова.

Огонь метнулся и погас
В кустах между ветвей.
«Настал, настал тяжелый час
Для родины моей».
«Настал, настал тяжелый час
Для родины моей.
Молитесь, женщины, за нас,
За ваших сыновей».

Сечет струя упрямая
По снежной целине —
«Трансваль, Трансваль, страна моя,
Ты вся горишь в огне».
Осколки падают к йогам,
А с песней ночь тепла.
Откуда ты в железный гам
К нам в гости забрела?

379

Песня первая

Шуршит свинец в несжатой ржи,
В некошеной траве.
Мы защищаем рубежи
На подступах к Москве.
Над речкой Нарой черный дым,
Сечет железный град.
А мы по грудь в земле сидим
И ни на шаг назад.
Невзрачен день, а ночь длинна,
А непогода зла.
В такую непогодь война
К нам гостя привела.
Пришел парнишечка чудной
В наш неуютный стан.
Тяжелый ящик за спиной,
В том ящике баян.

Сосновой палкой впереди
Нащупывает путь.
Зовет и просит: — Проводи
К бойцам куда-нибудь!
Я на дожде насквозь промок,
Шагая налегке.
Мой подмосковный городок
Отсель невдалеке.

380

Мне не держать в руках ружье —
Глаза мои темны,
Но сердце зрячее мое
Не терпит тишины.

Быть может, песенка моя
Придется ко двору!
А если надо будет,— я
Со зрячими умру.
Рабочей, золотой души
Был комиссар у нас.
Сказал он писарю: — Впиши
Товарища в приказ.
В полях, освистанных свинцом
Военных непогод,
Баян зачислен был бойцом
В стрелковый первый взвод.

С дороги тропка завилась
В блиндажную нору.
И вправду — песенка пришлась
Бригаде ко двору.
Песня вторая

Поднявшись спозаранку,
Товарищ наш слепой
Все ходит по землянкам
Натоптанной тропой.
381

На черный ящик сядет:
— Концертик, что ли, дам? —
Ремень к плечу приладит,
Ударит по ладам.

День гулко рвется миной,
Снарядом воет зло,
А с песенкой старинной
Не страшно и тепло.
Средь боевого шума
Напев высок и чист...
— О чем на сердце дума,
Товарищ баянист?
— Подсядь ко мне поближе.
Про молодость свою,
Про все, что сердцем вижу,
Я песенку спою.
За прибережной кручей
Угрюмые леса.
Баян ты мой певучий,
Стальные голоса.

За прибережной кручей
Сожженные сады.
Баян ты мой певучий,
Послушные лады.

Над прибережной кручей
На ветлах воронье.

382

Баян ты мой певучий
Оружие мое.

У края жизни смело
Лады баяна тронь,
И кажется — запела
Далекая гармонь.

Мила она, как вести
О дальней стороне,
Как вести о невесте,
О друге, о жене.
И кажется — в небесной
Холодной вышине
Душа летит за песней
К потерянной весне.

Та песенка простая
Понятна и близка,
И тает, отлетая,
Окопная тоска.

Тоска, как льдинка, тает,
И не страшна пурга.
Подснежник прорастает
Сквозь черные снега.

Поля росой умылись,
Ручьи светлей слюды,
И зеленью покрылись
Сожженные сады.
383

Играй, баян мой старый,
О солнце и весне
Над русской речкой Нарой
В железной тишине.

ПіЄ сня третья
Не долго до рассвета
Над лесом стыть луне.
Зеленая ракета
Сгорает в вышине.
Морозные иголки
Летят с большой сосны,
Как ломкие осколки
Разбитой тишины.

Взлетели из метели
Железные стрижи.
Землянки опустели,
Притихли блиндажи.
Огня струей багровой
Кустарник опален.
В ружье, на смерть готовый,
Поднялся батальон.

Все ближе рев и топот,
Все резче ветра свист.
На ощупь из окопа
Выходит баянист.
384

Сечет свинец горячий,
Над полем сталь гудет,
А он вперед, как зрячий,
Уверенно идет.
Над полем небо в звездах,
От залпов ночь глуха.
Баян глотает воздух
В просторные меха.
В снегах лощины тесной,
Где берег Нары крут,
Сквозь смертный вихрь за песней
Товарищи идут.

Провыла мина волком,
Рассвет качнулся, мглист,
И, раненный осколком,
Споткнулся баянист.
Но в грохоте и вое
Та песня не умрет.
К слепцу подходят двое,
Ведут его вперед.

Как ураган на воле,
Как снежных глыб обвал,
Бушует в мертвом поле
«Интернационал».
25

А. Сурков, т. 1

385

Звенит над болью жгучей
И гонит забытье...
Баян ты мой певучий,
Оружие мое!
Западный фронт. 1942

Солдатское сердце

ЗАПОВЕДЬ МСТИТЕЛЕЙ

Могилам близких мы теряем счет.
Печаль стоит у каждого порога.
Разбит очаг. Под пеплом кровь течет.
Приводит к мести каждая дорога.
Мы знаем ужас черных пустырей
На месте сел, поселков и предместий.
Нет! Слезы всех фашистских матерей
Не тронут сердце, жаждущее мести.

Наш воздух трупным тленьем заражен,
Нам дым пожаров заслонил зарницы.
Нет! Скорбным стоном всех фашистских жен
Не удержать карающей десницы.
Мы стали беспощадней и грубей,
Полынной горечи черпнув без меры.
Во имя жизни заповедь: «Убей!»
Мы приняли как первый символ веры.

387

Пускай же злая сталь сечет дождем,
Летят снаряды, не минуя цели.
Лишь отомстив, мы дух переведем,
Кровь со штыка сотрем полой шинели.
На Дону. 1942

НОЧЬ НАД ОСКОЛОМ

Над колючим, ржавым частоколом
Трассами изрезанный зенит.
Меловые скалы за Осколом
Зарево пожара кровянит.

Бригадир седобородый, древний
Говорил той душной ночью мне:
— Видишь, наши русские деревни,
Умирая, корчатся в огне.
Ты скажи мне, по какому праву —
Ради дьявола или Христа,
Мой посев, мои степные травы
Топчет чужеземная пята?

Говорят, ты в песнях наторелый.
Припади к моей высокой ржи,
Про тоску деревни погорелой
Песню для сынов моих сложи.
389

Чтоб коса чужая не косила
Русских трав и нашей русской ржи,
Душу, сердце, песенную силу
Ты в слова железные вложи,—
Чтоб слова той честной песни звали
За отчизну биться до конца,
Чтоб от песни слезы застывали
Каплями смертельного свинца,
Чтоб
Чтоб
Чтоб
Шли

от песни сердцу было тесно,
гремела песня та трубой,
за край родной под эту песню
сыны мои на смертный бой.

На Осколе. 1942

ГОРОД о.
В синеву, в безоблачный простор
Город руки мертвые простер.
У подножья обгорелых труб
В прах лицом зарылся женский труп.

Город был живой еще вчера,
Слушал шелест струй и плеск весла.
На дворах играла детвора,
Липа в парке над рекой цвела.
Женщина, что вниз лицом лежит,
Просыпаясь, слышала в ночи,
Как фугаска, падая, визжит,
Как кирпич расколотый кричит.
Бросилась бежать — ив этот миг
Смерч железный женщину настиг,
И она, перед родным крыльцом,
Мертвая, упала вниз лицом.

391

В дымном зареве вставал рассвет.
Город был. Сегодня нет его.
Лишь на картах он оставил след —
Маленький кружок и надпись: «О.»
Этот черный маленький кружок
В сердце пламя ярости зажег.
Зреньем сердца мы могли прочесть
Под кружком на карте слово — «месть».
На Осколе. 1942

НА МЕЖЕ

У межи сожженной ночью ржи
Человек застреленный лежит.
Обгорелый синий василек
На лицо морщинистое лег.
Под волнистым облаком, в выси,
Жаворонок плачущий висит.

Человек всю жизнь не отдыхал,
Все косил, и сеял, и пахдл.
Приходил сюда, в густую рожь,
Слушать ветер и колосьев дрожь.
Эту рожь он дать врагу не мог.
Он ее своей рукой поджег.

Немец у межи его настиг.
Выстрел. Стон. Короткий тихий вскрик.
Человек, подкошенный свинцом,
На траву свалился вверх лицом.
На земле, которую любил,
393

На которой скоротал свой век,
Спит убитый пахарь.
Это был
Работящий русский человек.
На Осколе. 1942

ИЮЛЬСКИЙ ДЕНЬ

Жарища жаждой глотки обожгла,
Скоробила рубахи солью пота.
По улицам притихшего села
Проходит запыленная пехота.
Вплетенные в неровный стук подков,
Шаги пехоты тяжелы и глухи.
Зажав губами кончики платков,
Стоят у тына скорбные старухи.

Стоят, скрестив на высохшей груди
Морщинистые, старческие руки.
Взгляни в глаза им. Ближе подойди.
Прислушайся к немому крику муки.
Неотвратимый материнский взгляд
Стыдом и болью сердце ранит снова.
Он требует: — Солдат, вернись назад,
Прикрой отвагой сень родного крова!
395

— Остановись, солдат! — кричит земля
И каждый колос, ждущий обмолота...
Тяжелыми ботинками пыля,
Уходит в поле, на восток, пехота.
На Дону. 1942

ДЕВОЧКА И СОЛДАТ

В небе, от зноя полдневного звонком,
Мечется рыжего пламени клок.
Рядом с дрожащим от страха ребенком
К дубу припал запыленный стрелок.

Снизу в глаза ему жалобно глядя,
Бледные ручки сцепив на груди,
Девочка шепчет: — Дяденька! Дядя!
Миленький, родный, не уходи.
Рокот катился по пыльной дороге,
Грозно рычал раскаленный металл.
Встал пехотинец, суровый и строгий,
Неторопливо бутылки достал.

В самую прорву растущего рева
Кинул бутылки широким броском,
Дух перевел. Огляделся. И снова
Выбросил спящего пламени ком.
397

Пламя вставало из облака пыли,
Плавило сталь, обжигало кусты.
Перед глазами двоились и плыли
В дымной завесе чужие кресты.
Пуля залетная взвизгнула тонко,
Ткань разрывая и кости дробя.
Раненый тихо склонился к ребенку:
— Доченька, я не уйду от тебя.
На Дону. 1942

гвардейцы идут в атаку

Топча густую рожь и васильки,
Вдоль Дона, по некошеной траве,
Под пулями гвардейские стрелки
Идут в прорыв за танками КВ.

Идут в разрывах мин и дымной мгле,
Плечисты, коренасты и крепки,
Над пылью вынося, игла к игле,
Свои четырехгранные штыки.

В пустых станицах, выжженных дотла,
Где мертвый лист роняют тополя,
Сердца гвардейцев зноем обдала
Обугленная, горькая земля.
Им снилось ночью дымное село,
Разбитый город и горелый лес.
Подумай: как им было тяжело,
Когда они взрывали Днепрогэс!

399

Им было б легче встретить сто смертей,
Чем смять посевы и разрушить кров.
Среди людских страданий всех лютей
Отцовское страданье мастеров.
И потому, хотя в крови по грудь,
Хоть вплавь в стремнинах огненной реки,
К победе и бессмертной славе путь
Пробьют штыком гвардейские стрелки.
На Дону. 1942

ПОЛЕ БОЯ
За селом трава по колено.
Дон течет, берегами сжат.
В сладком смраде смертного тлена
Вражьи трупы лежат.

Где — в Варшаве или в Париже —
Первый раз обагрил тесак
Этот, нами убитый, рыжий,
Конопатый пруссак?
Будет гнить он вот здесь, в долине,
Или раков кормить в Дону?
Пусть рыдает жена в Берлине!
Мне не жалко жену.

Стало сердце как твердый камень,
Счет обиды моей не мал.
Я ведь этими вот руками
Трупы маленьких поднимал.

А. Сурков, т.

401

Гнев мне сердце сжигает яро.
Дай, судьба, мне веку и сил!
Я из дымной прорвы пожара
Братьев раненых выносил.
Смерть! Гони их по мертвому кругу.
Жаль их тысячью острых жал!
Я ведь этими пальцами другу
В миг кончины веки смежал.
Ненавижу я их глубоко
За часы полночной тоски
И за то, что в огне до срока
Побелели мои виски.
Ненавижу за пустошь пашен,
Где войной урожай сожжен,
За тоску и тревогу наших
Одиноких солдатских жен.
На Дону. 1942

ПОРА 1

Сгущаются ночные тени.
Не сесть и не разжечь костра.
В душе обида поражений
Еще свежа, еще остра.

Мы слишком долго отступали
Сквозь этот черный, страшный год.
И кровь друзей, что в битвах пали,
Сердца стыдом и болью жжет.

Путем от Прута и от Буга
Нас на восток гнала гроза.
Ну как мы взглянем друг на друга?
Как глянем родине в глаза?
На всем пути дымятся хаты,
На всех полях войны печать.
Что ж мы молчим? Ведь мы солдаты.
Нам надо кровью отвечать.

403

Пора! Уже в донских станицах
Враги пытают нашу честь.
Ведь порох есть в пороховницах,
И ярость есть, и сила есть.

За то, что нам всего дороже,
За боль и горечь всех скорбей,
Рукой, не ведающей дрожи,
Ты малодушного убей.

Пора! Бестрепетно и смело
Пойдем вперед сквозь кровь и дым,
И Ленина святое дело
На поруганье не дадим.
На Дону. 1942

РОССИЯ

Все как прежде, как в древние войны:
Поселенцы уходят в леса,
И звучат в деревнях беспокойных
Причитающих баб голоса.
В тайники зарывают пшеницу,
На восток угоняют стада,
Пьет, и грабит, и жжет, и глумится
Захлестнувшая землю орда.
Ночью зарев кровавых свеченье,
Днем по селам расправа и суд.
Упокойников вниз по теченью
Тихо русские реки несут.

Трупы стынут в молчании строгом
На пути проходящих колоші;
Россиян по разбитым дорогам
Крестоносцы уводят в полон.

405

Но из русского ратного стана
Стежки к стану врага не видать:
К сапогам чужеземного хана
Не приходят послы припадать.
Пусть зашли чужеземцы далече
В шири русских лесов и полей,—
Жив народ наш! От сечи до сечи
Мы становимся крепче и злей.

От обиды, утраты и боли
Не ступилось ни сердце, ни меч.
С Куликова старинного поля
Веет ветер невиданных сеч.
На Дону. 1942

ПОСЛЕ АТАКИ

Был этот летний день на редкость светел,
А командира уносила ночь.
Спросил он строго: — Отогнали прочь?
— Да, отогнали,— глухо полк ответил.
1942

407

РАСПЛАТА

Его мы ночью вывели за гать
И залпом оборвали жизни нить.
Он яростно хотел существовать,
А мы хотели жить, и будем жить.
1942

408

ПРИВАЛ ПЕХОТЫ

Густого леса черная стена
Белесой дымкой осени одета.
Ночная тишина напряжена
Тревожным ожиданием рассвета.

Перед атакой беспокойным сном
Спят пехотинцы на ночном привале.
Не так ли деды под Бородином
В канун своей бессмертной славы спали?
1942

400

Софье Кревс

Положи мне на плечи руки
И в глаза прямее взгляни.
Если б знала ты, сколько муки
Сердце приняло в эти дни!

Не легко ходить без оглядки,
Не мигая, в огонь смотреть.
Возле губ наших горькие складки
Будет трудно стереть.

Даже если к полкам и ротам
Мир придет в окопную глушь,
Мы не скоро назад воротим
Равновесие наших душ.

Сменит вспышки ракет зарница,
Зарастут окопы травой,
А солдату все будет сниться
Рев мотора и бомбы вой.
410

Все же верю — пройдет война.
И над выжженными полями
Оживет убитая нами
В этот страшный год тишина.
Западный фронт. 1942

Дорога — и трепет ракет над ней.
Под утро в лесу разгорается бой.
Сегодня минуло четыреста дней,
С тех пор как война разлучила с тобой.

Я вновь испытаю судьбу поутру,
Согретый прощальным приветом твоим.
Четыреста дней на железном ветру
Мы в рост, не сгибаясь, в окопах стоим.
Стоим, несмотря на мороз и дождь,
Где нам указала место война.
Убьют — и могилу мою не найдешь:
У нас ведь такая большая страна.
Западный фронт. 1942

412

$ * *

Полукружьем пологим выгнут
Каждой пули быстрый полет.
Если пуля меня настигнет,
Друг открытку тебе пришлет.

Под полночный грохот зенитки,
Сотрясающий ветхий вокзал,
Друг расскажет в этой открытке
Все, что я бы тебе сказал:
Что в дыму и вязком тумане
Я лишился последних сил;
Что до самой смерти в кармане
Твой портрет над сердцем носил;
Что в бою на твоем портрете
Смертный след оставил металл;
Что в глухую ночь в лазарете
Друг мне письма твои читал;
413

Что, согретый словами твоими,
Я затих у всех на виду;
Что твое короткое имя
Называл в предсмертном бреду.

Нео смерти думают люди,
Проходя сквозь ветер атак.
Ну а если такое будет,—
Будет так.
Западный фронт. 1942

От пушки на лугу косая тень.
Над лугом ласточки скользят легко.
Сегодня — твоего рожденья день,
А ты за Камой где-то, далеко.

Иван-да-марья, и ромашки цвет,
И васильки в пшенице на пути.
Нарвать бы здесь болыпой-болыпой букет
И к изголовью тихо принести.

Поцеловать бы руку и уйти
Опять сюда, к истоптанным лугам.
Да нам пока заказаны пути
С полей войны к родимым очагам.
Жар-птица чертит не для нас круги,
И серый волк не ждет меня в тайге.
Солдату скороходы-сапоги
С царевичевых ног — не по ноге.

415

Проснись и платье светлое надень,
А в косу — колокольчик голубой.
Сегодня твоего рожденья день.
Ты не одна — душа моя с тобой.
Западный фронт. 1942

Знаю — ты тоскуешь, дорогая,
На крыльцо выходишь, ждешь меня,
Только письма греют, помогая
Жить надеждой завтрашнего дня.

Этих «завтра» накопилось много,
Как дождинок в облаке седом.
А на картах — вечная дорога,
И разлука, и казенный дом.
Без намеков каждому понятно,
Чем в такие дни душа жива,
Почему все чаще в письмах пятна
Размывают бодрые слова.
Чтоб не застили ночные тени
1 [уть солдатский пуле и штыку,
Сами приравняли мы к измене
Усталь и окопную тоску.

А. Сурков, т. 1

417

Уставать нельзя в такую пору,
Вешать голову нельзя вдвойне.
Да, война окончится не скоро,
Но придет ведь и конец войне.
Вот тогда поверь счастливой карте,
Встрече, ожидаемой давно.
Будет это в мае или в марте,
Разве важно? Будет все равно!
Западный фронт. 1942

Трупы в черных канавах. Разбитая гать.
Не об этом мечталось когда-то.
А пришлось мне, как видишь, всю жизнь
воспевать
Неуютные будни солдата.

Луг в ромашках серебряных сказочно бел,
И высокое облако бело.
Здесь мой голос на резком ветру огрубел,
Да и сердце мое огрубело.
Ничего не поделать! Такая судьба
Привалила для нашего брата.
Оттого и робка и немного груба
Неуклюжая нежность солдата.

Но и мы ведь заявимся в отческий дом
Из землянки, холодной и тесной.
Может, сердцем тогда в тишине отойдем
И напишем веселые песни.
Западный фронт. 1942

419

Над умытым росой кирпичом
Клонит горькие грозди калина.
Неизвестно, о ком и о чем
На закате грустит мандолина:
То ли просто в ней звон камыша,
То ли скорбь по недавней утрате.
Все равно. Потеплела душа,
Подпевая струне на закате.

И грустя, и скорбя, и любя,
И томясь ожиданьем в разлуке,
Сердце воина слышит себя
В мимолетном серебряном звуке.
Под Ржевом, 1942

420

У КОСТРА

День к вечеру клонился. Чуть дрожа,
Зной обтекал сухого пепла горы.
Поодаль от пустого блиндажа
Привал разбили под стеной саперы.

Пшено варилось в черных котелках,
На дно мучнистым слоем оседая.
С трехлетним мальчуганом на руках
К ним подошла крестьянка молодая.
Огонь лизал промасленную жесть,
Косматился, играл меж котелками.
Ребенок плакал: — Мама... хлебца... есть...—
И пар ловил опухшими руками.

Мне очень трудно продолжать рассказ.
Мне сердце жгут слова ребячьи эти.
Мы все отцы. У каждого из нас
Остались дома маленькие дети.
421

Что б ты ни делал, где бы ты ни жил,
Их образы встают, как из тумана...
Сапер миноискатель отложил,
Сухарь и сахар вынул из кармана.

Я видел, как сапер от слез ослеп,
Когда ребенок, и смеясь и плача,
Схватив ручонками солдатский хлеб,
Его жевать, захлебываясь, начал.
Ты не забудешь никогда, солдат,
Опухшие, бессильные ручонки,
Блуждающий, совсем не детский взгляд
И синий ротик этого мальчонки.
Твой горький труд его от смерти спас,
Вернул для жизни щупленькое тело.
Тебе, и мне, и каждому из нас
Страна прощать обиды не велела.

Когда фашиста встретишь за рекой,
В такой же вот блиндажной черной яме,
И ничего не будет под рукой,—
Ты в глотку вражью вцепишься зубами.

Ты будешь грызть, терзая и душа,
Пока не станет он белее мела,
Пока его разбойная душа,
Душа гадюки, не покинет тело.
Западный фронт. 1942

Завывают по-волчьи осколки снаряда
В неуютном просторе несжатых полей,
Но, когда на минуту замрет канонада,
В небе слышен печальный крик журавлей.

Вот опять — не успели мы с летом проститься,
Как студеная осень нагрянула вдруг.
Побурели луга, и пролетная птица
Над окопами нашими тянет на юг.
На поляне белеют конские кости.
В клубах черного дыма руины видны.
Не найдете вы нынче, залетные гости,
На просторной земле островка тишины.
Под Ржевом. 1942

423

За окопами — серая лента реки,
Дальше — черный, выжженный город.
Желтой жижей по каскам бегут ручейки
И ознобом стекают за ворот.

В пору волком завыть от погоды такой
И палить в облака из нагана.
Только то и отрадно, что им за рекой
Так же сыро и так же погано.
Под Ржевом. 1942

424

НОЧЬВ СЕНТЯБРЕ

Леса пожаром осени горят,
От северного ветра порыжев.
За косогором сорок дней подряд
Пылает старый русский город Ржев.
Навстречу отлетающим грачам
Штурмовики летят из-за леска.
Над городом, над Волгой по ночам
В полнеба багровеют облака.

Вот ты стоишь в окопе над рекой,
Глядишь туда, где кровенится тьма.
Ты здесь родился. Ты своей рукой
Садил деревья, возводил дома.
И там, где ты в спокойный, теплый быт
Едва впервой порог переступил,
Сейчас огонь прожорливый бежит
По крыше и по дереву стропил.

425

Там, в городском предместье, над рекой,
Отец твой распят па кресте дорог.
Свое жилище ты своей рукой,
Как хворост па ночном костре, поджег.
Огонь бежит по черным ребрам крыш.
Дрожат ракеты в лунном серебре.
Ты злому чужеземцу не простишь
Бессонной этой ночи в сентябре.
Под Ржевом. 1942

МАТЬ

Дым костра. Сырых шинелей груда.
Неуютный наш солдатский быт.
Женщина, пришедшая «оттуда»,
По убитой дочери скорбит.

Голос — шороха лесного глуше —
Шелестит, как жухлая трава.
Болью обжигают наши души
Тихие и скорбные слова.
Будто вдруг на нас упали горы.
Будто вымер шумный наш привал.
Только кто-то скрежетом затвора
Тишину ночную разорвал.
1942

427

* * *
Трассой пулеметной и ракетой
Облака рассечены в ночи.
Спи ты, не ворочайся, не сетуй
И по-стариковски не ворчи.
С юности мечтали мы о мире,
О спокойном часе тишины.
А судьба подбросила четыре
Долгих, изнурительных войны.
Стало бытом и вошло в привычку —
По полету различать снаряд,
После боя, встав на перекличку,
Заполнять за друга полый ряд.

Скорбь утрат, усталость, боль разлуки,
Сердце обжигающую злость —
Все мы испытали. Только скуки
В жизни испытать не довелось.
Под Ржевом. 1942

428

Сторожко приникая к черным зданьям,
Проходит по руинам тишина.
Глухая к человеческим страданьям,
Плывет меж звезд холодная луна.

В воронках на ночь залегли секреты,
Саперы мост наводят на реке,
Зеленые немецкие ракеты,
Качаясь, догорают вдалеке.
Потрясены величием вселенной
И слушая беззвучный звездный хор,
Мы шепотом заводим сокровенный,
Взволнованный, сердечный разговор.

Не сетуя, не злясь на жребий лютый,
Припомнив близких, теплое жилье,
Мы верим в эти краткие минуты
И в счастье и в бессмертие свое.
Под Ржевом. 1942

429

На нашу долю выпал трудный век.
Железом выжжены рождений наших даты.
С пеленок привыкает человек
К своей грядущей участи солдата.

Горячий ветер войн шумит над ним.
И он сквозь время, хищное такое,
Идет, от одичания храним
Мечтой о мире, братстве и покое.

Таков удел. С железом подружись.
Созреет утро в черной прорве дыма.
Ведь мы, и умирая, славим жизнь,
А жизнь бессмертна и непобедима.
Под Ржевом. 1942

43U

Видно, выписал писарь мие дальний билет,
Отправляя впервой на войну.
На четвертой войне, с восемнадцати лет,
Я солдатскую лямку тяну.
Череда лихолетий текла надо мной,
От полночных пожаров красна.
Не видал я, как юность прошла стороной,
Как легла на виски седина.
И от пуль невредим, и жарой не палим,
Прохожу я по кромке огня.
Видно, мать непомерным страданьем своим
Откупила у смерти меня.
Испытало нас время свинцом и огнем.
Стали нервы железу под стать.
Победим. И вернемся. И радость вернем.
И сумеем за все наверстать.
Неспроста к нам приходят неясные сны
Про счастливый и солнечный край.
После долгих ненастий недружной весны
Ждет и нас ослепительный май.
Под Ржевом. 1942

431

И опять на заре померещилось мне:
В нимбах зарев ночных города,
Трупы танков и пушек... Даже во спе
От войны не уйти никуда.
Даже к самым глухим, заповедным местам,
Где незыблем покой голубой,
Эта страшная гостья, как тень, по пятам
Неотступно идет за тобой.
Помню — лег мой товарищ под старую ель,
Сенью веток от зноя храним,
И уснул, утомленный дорогой. И шмель
Зажужжал, пролетая над пим.
То ли гул самолета почудился вдруг,
То ли звонко свистящий снаряд.
Затаив в запыленных ресницах испуг,
Резко с места сорвался солдат.
Посвист бомбы, сирены пронзительный крик
Рвет наш слух наяву и во сне.
После мира не сразу солдат-фронтовик
Безмятежно уснет в тишпие.
Под Ржевом. 1942

432

Константину Симонову

Луна висит над опаленным садом.
В ночном тумане тает синий дым,
Рассвет не скоро. Сядь на бурку рядом.
Поговорим. На звезды поглядим.
Здесь, у костра, ие скрыть ночному мраку
Всей разницы повадок, вкусов, лет.
Когда я первый раз ходил в атаку,
Ты первый раз взглянул на белый свет.
Своей дорогой шел сквозь годы каждый,
Мечтая счастье общее найти,
Но буря к нам нагрянула однажды,
Слила в одну дорогу все пути.

Тем знойным летом, слыша танков топот,
Мы побратались возрастом в бою,
Помножив мой сорока летний опыт
На твой порыв и молодость твою.
28

А. Сурков, т. 1

433

Когда пробьет урочный час расплаты,
На запад схлынет черпая беда,—
В высоком званье старого солдата
Сольются наши жизни навсегда.
Испытанные пулей и снарядом,
Виски свои украсив серебром,
Мы на пиру победы сядем рядом,
Как в эту ночь сидели над костром.
Под Ржевом. 1942

Сегодня пушки замолчали рано.
В палатке шелесты листвы слышны.
А нам не спится, как это ни странно,
От этой необычной тишины.
Жизнь наша вывернута наизнанку,
Все невпопад и все наоборот.
Разбитому, заржавленному танку
Зеленый плющ заглядывает в рот.
Наш быт морским узлом завязан туго.
Страданий нам отпущено втройне.
И счастлив тот, кто чует локоть друга
В бою и в этой грозной тишине.
Придет и к нам победа, как награда
За тернии жестокого пути,
И нам с тобой к такому часу надо
Тепло в солдатском сердце пронести.
Под Ржевом. 1942

435

РУССКАЯ ПЛЯСКА

Вечер был необычный, спокойный такой.
Степь лежала в молочном тумане.
Припадая к мехам загорелой щекой,
Пулеметчик играл на баяне.

Мы доверили думы стальным голосам,
И холодная сталь, как живая,
Тихо вторила гулким, ворчливым басам,
Теплой грустью сердца обдавая.

Люди вспомнили села свои, города,
Дорогих и любимых походку.
Даже птицы примолкли в лесу. И тогда
Пулеметчик рассыпал чечетку.
И как будто бы солнце проглянуло вдруг
Меж насупленными облаками.
Молодой заряжающий вылетел в круг,
Приминая траву каблуками.
43G

Пой, баяи, чтоб ходила земля ходуном,
Чтобы эхо вторило с поля!
Сыпь лихую чечетку! Вейся вьюном,
Наша юность — солдатская доля.
Юго-Западный фронт. 1942

ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Он спал сегодня беспокойно.
В палате госпитальной знойной
Всю ночь мерещились ему
Летящие в карьер тачанки,
В упор стреляющие танки,
Земля в пороховом дыму.
Украдкой, тихо, на рассвете
Он вышел в парк. Высок и светел
Был утреннего неба свод.
Трубил пастух в деревне дальней,
Лягушки пели, и дневальный
Курил украдкой у ворот.

Весной расцвеченные ярко,
Вокруг теснились липы парка
В гортанном говоре грачей.
Пульс был прерывистый и странный,
438

Как будто после третьей раны
Кровь стала злей и горячей.
Сорвал, поднявшись со скамейки,
Лист клена, молодой и клейкий,
Почуял, как тепла земля,
Как бродят соки в ней живые,
И за два месяца впервые —
Шагнул вперед без костыля.

Счастливый, радостный и гордый,
Он зашагал походкой твердой,
Костыль ненужный волоча.
Он бросился вперед впритруску,
Приметив иа тропинке узкой
Халат дежурного врача.
— Товарищ врач! Такое дело —
Мне здесь валяться надоело,
Я в полк, к товарищам хочу,
Мне место там, с друзьями рядом...—
И заглянул просящим взглядом
В глаза дежурному врачу.
Москва. 1942

ФАНТАЗИЯ

Стена артогня придавила окопы.
Для пороха рельс не прочнее соломы.
А что, если в этот вот миг телескопы
Направили с Марса на нас астрономы?
Глядят они сверху па пушки, на танки,
На рыжий огонь истребительно-жгучий,
На наши траншеи, на наши землянки
Под низкой, пронизанной вспышками тучей.

Быть может, их губы дрожат от испуга.
Им странно — зачем в городах, на дорогах
Стреляют, и жгут, и калечат друг друга
Огромные стаи разумных двуногих?
Как им рассказать, чтобы поняли разом?
Наш голос еще не окреп для ответа.
Немотствует ясный, немеркнущий разум,
Когда утонула в страданьях планета.

440

Мы меньше бактерий на вашем экране.
Наш стон не доходит до вас из эфира.
И вы ие поймете, друзья марсиане,
Всю горечь трагедии нашего мира.
1942

ПЕРЕВЕРТНИ

Скрежеща, разрывая ткани, круша,
Вломились ночного громилы грубей.
И тогда у иных задрожала душа,
Как испуганный воробей.
Когда берлинский убийца крал
Города и пространства нашей Руси,
Они, переваливая за Урал,
Шептали: — Господи, пронеси!
Позабыв довоенные клятвы и лесть,
Эта шваль уползала с дрожью в ногах,
Предоставив солдатам высокую честь
«у мирать в подмосковных снегах.

Под уютным солнцем теплых широт,
На свободе считая ослов,
Эта шваль набивала слюнявый рот
Мешаниной английских слов.
442

Променяв без грусти наш северный край
На манящий рай абрикосов и слив,
Эта шваль лебезила авансом: — Гуд бай!
Хау ду ю ду? Лонг лив!
Но солдаты берлинскому пошляку
Поломали череп, спесь и ребро.
Шваль, возринув, потребовала, чтоб к штыку
Приравняли ее перо.
По штабным тылам порхнув петушком,
Выше тучи взмыл беззаветный нахал,
На афиши выполз «фронтовиком»
И кричит:
— Я пахал!
Я пахал!!
Я пахал!!!
1942

ПОСТОРОННИМ

Да, мы, солдатня, кандидаты в покойники,
Стоящие в очереди за судьбой.
Но мы не завидуем счастью спокойненьких,
Живущих в сторонке, довольных собой.
Что им до того — промок ли, продрог ли ты?
Тепло им, и с крыши иа них не течет.
Кто выживет, всем им — будь они прокляты! —
Предъявит за мертвых солдатский счет.

Он
Он
Он
По

даст им свой ранг и свою категорию,
встанет, как дот, поперек пути.
этим «героям» не даст в историю
следу друзей убитых пройти.

Дома возводя над пеплом пожарища
ri празднуя трудной победы час,
Он, все переживший, примет в товарищи
Лишь тех, кто оружье ковали для нас.
1942

444

КОГДА ДОЛГО ИДЕТ ДОЖДЬ

Болотная мутная ночь белобрыса.
На влажных гнилушках зеленая цвель.
Тоска, как облезлая, старая крыса,
Опять в темноте заползла за шинель.
Опять ей помучить меня захотелось.
Луну утащила с подзвездных высот,
Под влажной шинелью на теле пригрелась.
Безжалостно, медленно сердце сосет.

Крысиные зубы прогрызли аорту,
По капле из жил утекает тепло...
Да сгинь ты, проклятая, ну тебя к черту!
И без тебя на войне тяжело.
1942

445

Нас тупление

Все надо пережить, все вынести
Во имя торжества родной земли.
Певец всеобщей воинской повинности,
Ты труд войны с солдатом раздели.
В степи, в лесах, в горах, в болоте гибленьком
Вкуси от будней ратного труда
И не жалей, что с Редиардом Киплингом
Тебя ие поравняют никогда.
Не на один покрой шинели скроены:
Вы люди разных статей и пород.
Твои герои — ратники и воины,
За свой очаг воюющий парод.
В своей стране, пожаром битв охваченной,
Они вершат суровый, грозный суд.
Свой труд, монетой звонкой не оплаченный,
Как знамя наши воины несут.
Их путь чернеет селами сожженными
И трупами на снежной целине.
446

Они в ночах бомбежных бредят женами
И детям улыбаются во сне.
Пусть пахнут руки их родной избой еще,
Но их стопой тропа проторена
К Полтаве от Мамаева побоища
И к Сталинграду от Бородина.
Мы все вернем — и города и области,
Железный град пришельцев посечет.
Но удали, и подвигам, и доблести
У нас, у русских, свой, особый счет.
Москва. 1942

СИБИРЯКИ

Денек нынче выдался громкий, горячий.
До самых потемок не вышли из драки.
Как заняли к полночи хутор Гремячий,
Так немец пошел и пошел в контратаки.

Пять раз наши щели утюжили танки,
Пять раз у ребят от холодного пота
Влажнели рубахи и мокли портянки,
Но все ж не ушла из окопов пехота.
Пять раз мы атаки встречали по-свойски,
Огнем и свинцом из метельной завесы.
Пять раз обожглось о сибирское войско
Хваленое ихнее войско — эсэсы.
В Сибири не любят горячку и спешку.
Мы дело ведем не спеша, аккуратно,
Но если стрелки поднялись вперебежку,
Сам черт не загонит их в щели обратно.

448

Мы свыклись с бомбежкой и пушечным громом
Под минами мы не считаем минуты.
Горелым железом и танковым ломом
Дивизия наша вешила маршруты.

Сибирское сердце карает сурово.
В нем боль Украины и горе Донбасса.
И тот, кто уйдет подобру-поздорову,
О нас не забудет до смертного часа.
В ходу у таежников крепкая водка,
Да меткая пуля, да мертвая хватка.
Такая сибирская наша походка,
Такая сибирская наша повадка.
1942

а.

Сурков, т. 1

НОЧЬ ПЕРЕД БОЕМ

И поля на Дону, и луга па Дону
У декабрьского первого снега в плену.
Сквозь стеклянные льдины рыба видна,
И вода в полыньях, как деготь, черна.
А по ямам, в сонливых потемках зимы,
Залегли штабелями, как бревна, сомы.
Берег западный крут, неприступен, высок.
На восточном — верба, камыши и песок.
Подо льдом неустанные воды бегут.
По-над Доном друг друга стрелки стерегут.
Стерегут и за полночь, и утром, и днем
Осторожной разведкой, настильным огнем.
А когда пулеметная дробь зазвенит,
Начинают орудия ухать в зенит.
И на грохот разрывов, из омутной тьмы,
Белым брюхом ко льду приникают сомы.
Здесь ночные разведки дерзки и смелы,

450

Кровь на свежем снегу и видней и алей.
Чуя падаль, парят степные орлы
Над зловещим безмолвием минных полей.
Здесь кончаются нити троп и дорог.
Фронт вдоль плесов донских по угорьям залег.
Здесь не верь тишине. Подведет тишина.
Чуть оступишься — лапой придавит война.
Черной рябью на мелях вскипает вода.
На стремнине ржавеет чужой котелок.
«Засиделись мы что-то. Пора нам туда»,—
Размышляет в секрете иззябший стрелок.
И, журча подо льдом, повторяет вода:
— Засиделись, ребята! Пора вам туда!
2
Ходит северный ветер в задонской степи.
Белоснежная пена бурана кипит.
Нет-нет вспыхнет в метели мгновенный пожар
Осторожных, от немца зашторенных, фар.
В частых вешках дороги извилистый шнур.
Продирает мороз от шапки до пят.
Слышишь — танки урчат: гур-гур-гур, гур-гур-гур.
Слышишь — лошади в рыхлых сугробах храпят.
Ветер сносит и говор, и хрип, и слова.
Лихорадит дороги железная дрожь.
Может, корпус идет, а может быть, два,
Не окинешь их глазом в ночи, не сочтешь.
В белых вспышках снежинки мелки и легки.
Пушка прорвой бездонной выщерит рот.
В перекатах метели вязнут штыки
Торопливо, упрямо шагающих рот.

451

Продирает мороз от шапки до пят,
В серой мути бурана не видно ни зги.
Глухо воют моторы. Полозья скрипят.
Шелестят, шелестят человечьи шаги.
Силуэты людей различимы едва.
Иней выбелил дуги солдатских бровей.
И Иркутск, и Челяба, и Омск, и Москва
Разглядели бы здесь своих сыновей.
Собрала их война на донском берегу.
Обгоняя поземку, шагают стрелки.
Белым лесом текут сквозь ночь и пургу
Их одетые в иней стальные штыки.
А в степных хуторах, над безмолвьем реки,
От забот и тревог не заснув до утра,
Чутко слушая ночь, ворчат старики:
— Быть большой заварухе... Давно бы пора...
3
По-над Доном в ночи разметалось село.
Белым снегом сады и плетни замело.
Слепы черные окна заснеженных хат.
Только в хатах и за полночь люди не спят.
Неумолчно воркующий в клуне движок
Искры ламп над разостланной картой зажег.
И, к столу припадая, чтоб было видней,
Генерал и штабные склонились над ней.
План сраженья намечен. Лист запестрел
Разноцветным полетом стремительных стрел.
Генерал закурил и потрогал усы,
И взглянул на штабных, и взглянул на часы.

452

И сказал: — В добрый час! Начинаем с утра.
Приготовьте машины. Ехать пора.
...По селу петухи прокричали уже.
Командиры полков собрались в блиндаже.
В острых запахах дыма и прелой земли
На шуршащие карты приказ нанесли.
Застегнув полушубок, защелкнув планшет,
Встал полковник: — Вопросов, неясностей нет?
А теперь, как положено, сверьте часы.
Ровно в семь начинаем облаву лисы.
Вся страна этой ночью смотрит на нас.
Чтобы все как по нотам пошло. В добрый час!
...Желтый шарик ракеты мигнул и погас.
Лейтенант прочитал перед ротой приказ.
Пулеметчик, во тьме различимый едва,
За себя и за роту, в простые слова
Все вложил, что в холодном степном шалаше
Отложилось, созрело в солдатской душе.
— Хватит гаду под нашими крышами спать,
Жрать наш хлеб, досаждать отцу моему.
Если вышел приказ — пора наступать,—
Значит — слово закон. Значит — быть посему.
То-то утром покажем им русскую стать!
Щедрой горстью насыплем за ворот огня.
С этой ночи прошу я партийных считать
В большевистской семье кандидатом меня.
Вот и все... А когда подойдем к рубежу,
Я делами верность свою докажу.
На Среднем Дону. 1942

БАЛЛАДА
О ДВУХ СОЛДАТАХ

1
Облака от пыли серы.
Воздух сух, и зной жесток.
Скорым шагом берсальеры,
Солдатня и офицеры,
Маршируют на восток.
Опоясан синим Доном,
Проливаясь через край,
По лощинам и по склонам,
Летним солнцем опаленным,
Манит вдаль пшеничный рай.

Есть где песне разлететься
Взмахом легкого крыла:
«Джовиньеца, джовииьеца,
Примавера ди беллеца...
1 Из марша чернорубашечников: «Молодость, молодость,
весна красоты».

454

2
Над постелью синим тентом
Ночь простерла крылья сна.
Джиованни из Сорренто
Спится орденская лента,
Снится слава и жена.
Где Везувий в дымной вате
Над заливом встал стеной,
В Рим, на собственном «фиате»,
Джиованни, на закате,
В гости к дуче мчит с женой.

Сновиденьями богата
Ночь под кровом звездных сфер.
Славой, скоростью «фиата»
В хате русского солдата
Грезит пьяный берсальер.
3

В каждой балке, в каждой яме
Сторожит немецкий волк.
Смерть как тень идет за нами.
На восток, за Дон, с боями
Отступил стрелковый полк.
Над полком стальные птицы
Вереницами кружат.
Наши села и станицы,
Наше жито и пшеница
Нам кричат: — Вернись назад!

455

На виски ложится проседь.
Очи нам слепит беда.
У солдат никто не спросит,
Сколько каждый в сердце носит
Едкой горечи стыда?
4

По дремучему бурьяну
Спят товарищи вразброс.
Сон нейдет к бойцу Ивану,
Видит он жену Марьяну,
Видит Дона синий плес.

Хоть бы сон пришел как милость!
Думы — черпая вода.
Может, к ней сейчас ввалилась,
Надругалась, наглумилась
Чужеземная орда?
Из-за Дона доброй вести
Не дождешься — жди не жди.
Будет сердце не на месте,
Будет злое пламя мести
Зреть в простреленной груди.
5

Разогнала осень уток.
С верб слетел листвы наряд.
В синем дыме самокруток,
Звонкий санный первопуток
На Дону бойцы торят.
456

День и ночь земля гудела
У стальных коней в плену.
Первым снегом степь седела.
Славный бой, большое дело
Затевалось па Дону.

Вслед за танками пехота
Шла, укрытая в буран.
И в строю, у пулемета,
Впереди всего расчета,
Скорым шагом шел Иван.
6

Смерть — за смерть! За рану —рану!
Вейся, ветер, снег крути!
Я от ветра не отстану.
Пулеметчику Ивану
Нынче с ветром по пути.

Если с ветром взвиться к тучам —
Даль задонская видна.
Там, в степном селе Гремучьем,
Самом милом, самом лучшем,—
Хатка, садик, мать, жена...

Кровью смоем горечь боли,
Злой огонь сердечных ран.
В декабре, в степном раздолье,
Встретились па мертвом поле
Джиованпи и Иван.
457

Три ракеты ввысь взлетели.
По селу свинец вьюжит.
Со смертельной дрожью в теле
Из тепла чужой постели
Берсальер в буран бежит.
А в степи прочнее, круче
Нити смерти вьет пурга.
— Ты зачем нас бросил, дуче,
В эту степь, в село Гремучье,
В эти черствые снега?
У костра не обогреться,
Не шагнуть в тепло жилья.
«Джовиньеца, джовиньеца,
Примавера ди беллеца»...
Гибнет молодость моя.

Ветер бесится на воле.
Бой ночной идет к концу.
Где пурге гулять раздолье,
Двух солдат на мертвом поле
Смерть свела лицом к лицу.

458

Бьет «максим». Струится лента.
Шелест пуль. Буранный вой.
Стынет кровь на позументах.
Джиованни из Сорренто
Пал с пробитой головой.
Где ты, слава? Где ты, вера?
Теплых волн голубизна?
В белом домике, у сквера,
Не дождется берсальера
Джильда — верная жена.
9

Утро. Реже сумрак серый.
Дерзкий луч пробил пургу.
Вдоль дороги берсальеры,
Солдатня и офицеры,
Разметались на снегу.
Вьет поземка снег летучий.
К югу катится гроза.
Спят в снегу солдаты дуче.
Сквозь морозный иней в тучи
Смотрят мертвые глаза.

Мечет вихрь до небосвода
Снеговое серебро.
За селом, у огорода,
Заметает непогода
Петушиное перо.
На Среднем Дону. 1942

ЗАЩИТНИК СТАЛИНГРАДА

В зное заводы, дома, вокзал.
Пыль на крутом берегу.
Голос Отчизны ему сказал:
— Город не сдай врагу.—
Верный присяге русский солдат,
Он защищал Сталинград.

Гулко катился в кровавой мгле
Сотой атаки вал.
Злой и упрямый, по грудь в земле,
Насмерть солдат стоял.
Знал он, что нет дороги назад —
Он защищал Сталинград.
Сто пикировщиков выли над ним
В небе, как огненный змей,
Он не покинул окопа, храним
Верностью русской своей.
Меж обгорелых черных громад
Он защищал Сталинград.

460

Танк на него надвигался, рыча,
Мукой и смертью грозил.
Он, затаившись в канаве, сплеча
Танки гранатой разил.
Пулю — за пулю. Снаряд — за снаряд.
Он защищал Сталинград.
Смерть подступала к нему в упор.
Сталью хлестала тьма.
Артиллерист, пехотинец, сапер —
Он не сошел с ума.
Что ему пламя геенны, ад?..
Он защищал Сталинград.

Просто солдат, лейтенант, генерал —
Рос он в страде боевой.
Там, где в огне умирает металл,
Он проходил живой.
Сто изнурительных дней подряд
Он защищал Сталинград.
Время придет — рассеется дым,
Смолкнет военный гром.
Шапку снимая при встрече с ним,
Скажет народ о нем:
— Это железный русский солдат,
Он защищал Сталинград.
Москва. 1942

НОЧНОЙ СОБЕСЕДНИК

Бывают же такие в жизни встречи!
Перегорала полночь. Чуть дрожа,
Неверным светом освещали свечи
Нестругаиые стены блиндажа.
Дверь хлопала и открывалась снова.
Входили люди, и врывался пар.
В семь сорок пять стрелковый полк Орлова
По флангу немцев наносил удар.
В углу, над телефонным аппаратом,
Хрипел связист: — Ока... Ока... Ока...—
Последнее напутствие комбатам
Давал над картой командир полка:
— От хуторов ведет атаку Бочин,
ТТлттт* тт Тіппггттлп лтттпппФ Гїт ППТ'ТГ ____
XL 1І4І1Ѵ і 11VL)
ЧЛ X рюхкхх.

Был каждый слог негромкой речи точен.
Был скуп и точен каждый жест руки.
— Врываемся в окопы ровно в восемь.
Идем вперед, его тылам грозя.
Учесть — удар мы первые наносим.

462

Ни сдрейфить, ни замешкаться нельзя.
Раз вышел срок с фашистом поквитаться,
Так бей с расчетом, силы не дробя.
А кто душой обмякнет, может статься,
Так пусть такой пеняет на себя.
Немало ворог лютовал, ребята,
Пора его как следует тряхнуть...—
И встал. И обнял каждого комбата.
И всем сказал:
— По ротам! В добрый путь! —
Вот он стоит над картой и над планом.
Стан перехвачен поясом тугпм.
Три золотых полоски над карманом.
Три ордена солдатских над другим.
Он говорит мне:
— От последней встречи
Воды и крови много утекло.
А мы себе, как в тот июльский вечер,
Живем, безносой спутнице назло.
А мы себе, такие, как вначале,
Хоть повидали много страшных дней,
Хоть огрубели, да не одичали,
Душой и телом сделались сильней.
А хлопотно, скажу тебе по чести:
Война ведь все же не отцовский дом.
Давай вздремнем полчасика и вместе
Перед атакой роты обойдем.—
И лег он, улыбаясь виновато,
На полушубок возле камелька.
В углу связист хрипел у аппарата:
— Ока... Ока... Ты слушаешь, Ока?..—
И полутьма. И желтых свеч мерцанье...
И запахи оттаявшей земли.
463

Я не уснул... Меня воспоминанья
К далекой нашей встрече увели.

Глухой проселок, и пустые хатки.
Ночная тень соснового леска.
Здесь, па ночевке, я нашел остатки
Раздавленного танками полка.
В ночи бездонной, как в глубокой яме,
Дремали пехотинцы до утра.
Тяжелый, перепаханный боями,
Им снился путь от Буга до Днепра.
Им снились рощи в грохоте орудий,
Багрянец зарев в предрассветной мгле,
Им снились изувеченные люди
На черной, изувечеппой земле.
И снилось им, что на окопы роты,
Как смерть неотвратима и грозна,
Вминая в грунт орудья и расчеты,
Литая надвигается степа.
Незабываем первый трепет страха
И первый трепет радости, когда
Горит, крутясь, стальная черепаха
У самой кромки твоего гнезда.
Как выбросить из памяти мгновенья,
Когда, после атаки, под горой,
Ты, как стальной осколок отделенья,
Один встаешь на перекличке в строй...
И, вкус свинца и запах рваной стали
Изведав полной мерой на войне,
Стрелки во сне зубами скрежетали,
И плакали, и мучились во сне...

Проверив документы для порядка,
464

Посомневавшись — свой или не свой,
В штабную командирскую палатку
Меня провел по стежке часовой.
При двух неярких, трепетных коптилках,
Сняв снаряженье, отцепив наган,
Лежал в пустой палатке на носилках
Седой тридцатилетний капитан.
Нетронутым валялся скудный ужин:
Консервы, сало, хлеба два куска.
От неотступных дум своих разбужен,
Встал мне навстречу командир полка.
Я вскрикнул, отступая удивленно:
— Сергей Орлов!.. Да что с тобой, родной? —
Веселым командиром батальона
Я капитана знал перед войной.
Он всем по сердцу приходился сразу —
Красавец, балагур и острослов.
Черноволосый, статный, кареглазый,
Крестьянский парень, капитан Орлов.
Как изменился он за три недели!
Какой бедой прошла над ним гроза!
Из темных впадин на меня глядели
Усталые, глубокие глаза.
Узнал меня. И твердо и упруго
Шагнул навстречу дружеской руке.
— Вот это встреча! Левая для друга,
А правая... четвертый день в лубке.—
Он улыбнулся весело и горько:
— Шарахнуло железным кирпичом...—
Обрызганная кровью гимнастерка
Топорщилась над раненым плечом.
Концом окурка снял нагар с коптилки.
— Устал с дороги? Выпьешь? Хочешь есть? —

А. Сурков, т. 1

465

Сел полуоборотом на носилки
И жестом пригласил на ящик сесть.
— Уж если ты сюда направил лыжи,
Здесь тишь и гладь. Ну, чем тебе не Крым?
Сверни цигарку да присядь поближе.
Про жизнь и про войну поговорим.—
За лесом ночь от выстрелов кололась.
В селе вихрилось пламя над стрехой,
А я сидел, курил и слушал голос
Взволнованный, то звонкий, то глухой.
— Чудно и странно! Только три недели
Идет за нами по пятам беда.
А многие изрядно поседели,
Со многими расстались навсегда.
Нет комполка. Нет Васина, комбата.
Майор разорван бомбой на куски.
Какие были славные ребята,
Геройские, лихие мужики!
Душа горит... Хоть разуму понятно,
Что без утрат и крови нет войны,
Что просто так мы не вернем обратно
Ни равновесья душ, ни тишины,
Но мы привыкли жить, не отступая,
Мы не хотим ни шагу отступать!
Но силища железная, тупая
Нахлынула и потеснила вспять.
Земля нам больно обжигает ноги,
итыд застывает холодом в груди.
Ведь каждый куст и камень у дороги
Кричит нам вслед: «Солдат, не уходи!»
Поля полны беззвучным криком этим.
Роса течет, как слезы, по штыкам.
Что мы России, Родине ответим?..

466

Что мы ответим нашим старикам?..
Когда пожар сливается с закатом
И враг ведет на виселицу мать,
Не подвиг — честно умереть солдатом.
Не подвиг — боль без крика принимать.
Вот ранило. А я плюю на рану.
Другая рана, в сердце, глубока.
Мутился разум. И не раз к нагану
Сама тянулась в эти дни рука.
Когда с утра кругом снаряды рвутся,
А бомбы прошивают вышину,
Так тянет все забыть и окунуться
В бездонную, как омут, тишину.
И все ж в боях и на ночевках душных,
Когда у самых ног чернел провал,
Я пулю — утешенье малодушных —
Рубить узлы своей судьбы не звал.
Мы от границы отошли за Припять,
А нынче ширь днепровская видна.
Растаял полк. Как трудно было выпить
Всю эту горечь залпом и до дна.
Сушила сердце каждая утрата —
Ведь я не из железа, не стальной.
Я командир. За каждого солдата
Мне отвечать перед моей страной.
Мы на реке не удержали брода.
От города с боями отошли.
Я командир. Перед судом народа
Мне отвечать за каждый клок земли.
Вот и не сплю под этим шатким кровом,
Жду не дождусь, когда придет рассвет.
Кто прояснит мой разум мудрым словом?
Кто выслушает, спросит, даст совет?

467

Что взять себе для разума опорой,
Когда кругом сумятица везде?
Кто даст совет решительный и скорый?
Как голову не потерять в беде?
Но враг не ждет. Он тут вот, рядом, близко.
Запомни это. Камень сбрось с души.
Прими на совесть всю опасность риска,
Как поступить — за всех один реши.
Мы ночью с комиссаром бой обсудим,
А утром, снова сильный и живой,
Я из палатки твердо выйду к людям,
К семье своей солдатской, боевой.
Я загляну в глаза им ясным взглядом.
Я им скажу, как отрублю клинком,
Что немец здесь, за переправой, рядом;
Что вражьи танки рыщут за леском;
Что вражья сила прет железным строем,
А от полка уже осталась треть;
Что лучше в схватке умереть героем,
Чем холуем немецким умереть;
Что словом ласки Родина готова
Нас поддержать в тяжелый этот час...
И все бойцы поймут меня с полслова
И, стиснув зубы, выполнят приказ.
Вот так живем...
Раздумчиво-спокоен
И к тридцати годам белоголов,
Навстречу дню поднялся русский воин,
Простой пехотный капитан Орлов.
Рассвет ударил по дубам картечью.
Танк протаранил утренний туман.
Сложив планшет, судьбе своей навстречу
Пошел широким шагом капитан.
1941—1943

РОДИНА

Осинник зябкий, да речушка узкая,
Да синий бор, да желтые поля.
Ты всех милее, всех дороже, русская,
Суглинистая, жесткая земля.
Деревни за березами и елками.
В асфальте и бетоне города.
И глушь, где стародавними проселками
В веках прошла монгольская орда.
Не оранная дедовскими сохами,
В чертополохе диких пустырей
Лежала ты, овеянная вздохами,
Омытая слезами матерей.
Пылало небо дымными закатами,
Горели села русские в ночи:
Псы-рыцари, сверкающие латами,
В крови купали копья и мечи.

469

Холодный пепел стыл над крутоярами,
И оглушал наемных сабель звон.
Тебя пытали кровью и пожарами
И швед, и шляхтич, и Наполеон.
За данью, за поборами богатыми
На Русь дружины жадные вели,
Увенчанные шлемами пернатыми,
Магистры, полководцы, короли.

Где слава их? Где гордость их надменная,
Орел на шлеме, сокол на щите?
А ты жива, бессмертная, нетленная,
Загадочная в мудрой простоте.
А ты лежишь, бескрайная пределами,
Ковры своих просторных нив стеля,
Сынами возвеличенная смелыми,
Родная сердцу, русская земля.
Над славными курганами старинными
Мы взвили к небу красный флаг труда.
Теченье рек умерили плотинами,
В лесной глуши воздвигли города.

И вот опять струится дым по пажитям,
Свинцом освистан мирных нив простор.
Добром твоим, в трудах безмерных нажитым,
Утробу жадно набивает вор.
470

Потоптан лог железными копытами.
Лес притаился. Птичий гомон смолк.
И над твоими ранами открытыми
Склонился Гитлер, как голодный волк.

И заросли поля чертополохами.
И дик простор горелых пустырей.
И ты лежишь, овеянная вздохами
Солдатских жен и скорбных матерей.

Над головнями влажными и черными,
Как наша кровь, краснеют кирпичи.
Но кузнецы, склоненные над горнами,
Уже куют победные мечи.
Уж по земле, во власть пожара отданной,
Заветам славы дедовской верны,
На ратный подвиг посланные Родиной,
Твоих врагов теснят твои сыны.

Их ждут осинник, и речушка узкая,
И синий бор, и желтые поля.
Ты им дороже жизни, радость русская,
Суглинистая, жесткая земля.
Пока сверкает звездами вселенная
И солнце не померкнет в высоте,
Ты будешь жить, бессмертная, нетленная,
Загадочная в мудрой простоте.
Москва. 1943

БАЛЛАДА
О ПЕХОТНОЙ ГОРДОСТИ

1
Иной раз трунят над нами
Домашние остряки
И «пешкой» и «топтунами»
Зовут от легкой башки.

Мол, тихо ходит, старушка,
А бог на войне — мотор.
Вот танк, самолет и пушка —
Совсем другой коленкор.

Мол, ваша должность кротовья —
Топчи себе дно норы...
Болтай, дружок, на здоровье!
А мы молчим до поры.
472

Молчим себе и кусаем
Невзрачный пехотный ус.
Уж мы-то немножко знаем,
Что — редька, а что — арбуз.

Поставить бы вот, ребята,
Такого говоруна
На место нашего брата,
Пехотного топтуна.
Да всыпать ему погуще
Артиллерийских щей,—
Остряк отощал бы пуще,
Чем тот бессмертный Кощей.
Узнал бы болтун, как сладко
Лежать, траву теребя,
Когда из-за туч девятка
Пикирует на тебя,

Когда б его в полной силе
Наш мед пробрал до души,
Уж мы бы тогда попросили:
— А ну, еще побреши!

Лихое войско — танкисты!
Как с поля, на полный ход,
Навалится танков триста,—
Бросает в холодный пот.

473

Гуляют танки в лощине
И топчут все на пути.
Попробуй в такой махине
Для пули щелку найти!

Деревья танку — солома.
Ползет, как жук, по буграм.
От лязга, рева и грома
Кругом стоит тарарам.

А вот пехотинец бойкий
Плюет на железный гром,
Работает бронебойкой
В окопчике за бугром.

Случается, танки скопом
Собьют заслоны в яру.
И ну гулять по окопам,
Утюжить нас, пехтуру.
Тут пешая бражка наша
Становится как гранит.
Землица, наша мамаша,
От гусениц нас хранит.
Мы бьем в смотровые щели,
Гранаты мечем со зла.
Глядишь — и пересидели,
И наша опять взяла.
474

Хорошая штука — танки!
Да хороши до поры:
Ведь ворога из землянки
Не выбьешь без пехтуры!
З

Лихое оружье — пушки!
Как примутся бить с утра,
Пехоте нашей, старушке,
От них и в мороз жара.

Ползем по снегу в крови мы.
Гуляет смерти коса.
Ребята, как херувимы,
Возносятся на небеса.
Снаряды нашего брата,
Как пыль, сметают с пути.
Бывает, что от солдата
И пуговицы не найти.

Но от снаряда пехоте
Земля — заслон и оплот.
В воронке, в окопе, в дзоте
Не враз достанет налет.

Ползет пехота-старушка —
Иван, Степан, Тимофей...
Жила-была утром пушка,
А в полдень она — трофей.
475

Как пушки там ни орали,
Мы шли сквозь железный гром..
Мы тысячи пушек брали
И тысячи заберем.
Хоть все стальные гостинцы
Рассыпь на нашем пути,
На каждого пехотинца
Металла не напасти.

Лихое оружье — пушки!
Невесело в их дыму,
Но без пехоты-старушки
Все громы их ни к чему.

Крылатый народ — пилоты!
Гуляют меж облаков.
Из узких щелей пехоту
Выкуривают, как сурков.

Мрет сердце нашего брата,
Когда гудит вдалеке.
Глядеть с земли страшновато,
Как «птички» идут в пике.
Воронки и слева и справа —
Работа первейший сорт.
А если подумать здраво,
Не так уж страшен черт.
476

Пусть «мессер» вертучий злится,
Расходует пуль запас,—
Мамаша наша, землица,
От пули спасает нас.

Бомбежки входят в привычку,
Обтерпимся день за днем
Да пулей наглую «птичку»
Под крылышко ковырнем.

Как «юнкерсы» б ни гудели,
Мы пулями знай сечем.
Когда человек при деле,
Ему и страх нипочем.

Стреляем — и горя мало!
Летайте хоть дотемна.
А если и нам влетало,
Так что же? На то война.
Крылатый народ — пилоты!
Глядим на них из низин,
А все же — не будь пехоты,
Кто дал бы им жечь бензин?

Дороги российской славы
Торил пехотный солдат
К Бородину от Полтавы,
Из-под Москвы в Сталинград.

477

Под ливнями рваной стали
Мы видели смерть не раз.
Нас танки в степи топтали,
И бомбы кромсали нас.

В лесах и в лощине узкой,
Сквозь воды, огни и ад
Прошел страстотерпец русский —
Пехотный топтун-солдат.
Да! Мы не герои в латах,
Не рвем успех на лету.
Шинели наши в заплатах,
Рубахи наши в поту.
Мы вдоволь глотали пыли,
Мы ели и снег и лед,
Мы черную воду пили
Из самых гиблых болот.

В глаза опасности глядя,
Стоял пехотный солдат,
Когда хлестал в Сталинграде
Немецкий каленый град.
Делились мы горьким паем
С друзьями на трудном году,
А нынче мы наступаем
В одном боевом ряду.

478

Громят батарейцы доты,
Танкисты прут по тылам,
Но трудный бросок пехоты —
Венец боевым делам.

Идет лихая охота.
Удары сильны, точны.
И гонит врага пехота —
Дорожные топтуны.
Возьмите хоть нашу роту —
Где есть народ веселей?
Не зря старушку-пехоту
Зовут царицей полей.
Москва. 1943

ДВОЕ НОЧЬЮ

Мертвый поселок в ночи, в грязи.
Шорох и шепот из-под плетня:
— Гриша... братишка... один ползи...
Отвоевался... Оставь меня...—
Липнет к шинели жидкая грязь.
Ой, тяжела ты, живая кладь!
Кровью намокла грубая бязь.
Шорох опять, и шепот опять:
— Вот привязался... упрямый бык...
Глупо, браток, пропадать вдвоем...—
Звякает глухо штык о штык,
Кровь запекается под тряпьем.
Руки в грязи, и лицо в грязи.
Ноет простреленное плечо.
Сердце торопит: «Ползи! Ползи!»
Кровь приливает к вискам горячо.
Взмыла ракета. Светло как днем.
Вот они! Бей! На мушку лови!
Тело па теле под бурым плетнем.

480

Оба в грязи. Оба в крови.
Мертвый поселок и мертвый свет.
Яблони. Хата. Горшок на трубе.
— Кончено... Смерть.—
И со зла в ответ:
— Не шевелись, говорю тебе...—
Тело на теле в тени куста.
Ой, тяжела ты, живая кладь!
Как избавленье, пришла темнота.
Шорох опять, и шепот опять:
— Брось ты меня... Заколи... убей...
Оба за зря пропадем в ночи...—
Выблеск. Плетень. Горшок на трубе.
Сдавленный, яростный хрип: — Молчи! —
Верхний сомлел, замолчал, обмяк.
Ноги — как палки, рука — как плеть.
— Угомонился. Давно бы так.
Только б обоим нам не сомлеть...
В солнечных бликах овражный склон.
Тело на теле возле ручья.
«Что это было? Бред или сон?..
Чья ты, земля? Своя? Ничья?
Где это было?.. Постой... Погоди...
Федя... Неужто ты не живой?»
Ухом припал к разбитой груди
Над прошлогодней ржавой травой.
Щупает мертвые кисти рук.
Усталь и боль забывает он.
Будто бы слабый, неясный стук,
Будто бы тихий, протяжный стон.
Гомоном птичьим звенит овраг.
Радостна струй весенняя прыть.

А. Сурков, т. 1

481

— Федя, лежи, отдыхай, дурак...
Нам еще, Федя, жить да жить!
Кто разочтется за кровь без нас?
Слышишь?..
Рыданье стеснило грудь.
Хлынули слезы ручьем из глаз,
С сердца смывая ночную жуть.
Москва. 1943

СТАРИК

Старик как старик — не крепыш, не кряж.
Осанки особой нет.
Вглядишься в морщины его и дашь
Семь полных десятков лет.
Вихры в седине. Борода в седине.
На лбу — от пули провал.
На прошлой, на той германской войне
Три года он воевал.
Три года в окопах сидел подряд.
На карточку погляди —
Два крестика белых с медалями в ряд
Висят у него на груди.
Но дело, в общем, совсем не в крестах.
Без них бы пахал и жил.
России за совесть, а не за страх
Пехотный солдат служил.
Хоть стати особой в старом и нет,
Хоть прожил век без затей,
А выводком крепким пустил на свет
483

Своих восьмерых детей.
Он отдал всю силу детям своим,
Своей молодой родне,
И землю им, и свободу им
Отбил на гражданской войне.
Поджарые сосны валил в мороз.
В ненастье за плугом шел.
Ругался с начальством, но свой колхоз
Тянул, как упрямый вол.
Был труд любой ему по руке.
Не ждал он к старости льгот.
И орден на праздничном пиджаке
Он носит четвертый год.
Большие народ замышлял дела.
Колхоз обрастал добром.
Да вором, не в пору война пришла,
Как в ясное утро гром.
Как встарь, у околицы замирал
Солдаток причетный крик.
Сынов, и зятьев, и внуков собрал
В просторной избе старик.
От сердца отцовского первый раз
Он племя свое отрывал.
И каждому дал отдельный наказ,
И в губы поцеловал.
Был короток этот наказ простой:
— Врага в бою переспорь.
öa русскую аёМлЮ НаСМСрТЬ СТОЙ.

Седин моих не позорь!
Вот горстка земли. В ней — сила Руси.
Я взял ее ратным трудом.
Ты вместе с победой ее принеси
Обратно в отцовский дом.—

484

Ушли сыновья, и зятья ушли,
И внуки ушли в поход.
Как серое облако, пыль вдали
За спинами их встает.
Проходит и месяц, и два, и год,
И месяц, и два опять.
Невестка от мужа весточки ждет.
Тоскует по сыну мать.
А старый ворчит:
— Не диви людей!
У всех на дворе беда...—
И стала приметно сивей, седей
У старого борода.
Он в день превращает вечер и ночь,
Работая за троих.
Заботами он прогоняет прочь
Сумятицу дум своих.
Уже не вернутся двое домой,
И ранен большак Кондрат.
— Сынок мой желанный! Сокол ты мой!..
Сорвется с губ невпопад.
И словно как дым застелет глаза,
И веко вдруг задрожит,
И сердцем не сдержанная слеза
По бороде побежит.
Мужская слеза горячей, солоней.
В ней сильного сердца боль.
Спохватится. Заторопит коней:
— Да ну, вы! Уснули, что ль! —
Слезу кулаком смахнет на ходу.
(К чему слеза на войне?)
Прямую, как струнку, ведет борозду
По желтой, колкой стерне.

485

Солдатская песня звенит с большака
И замирает вдали.
Сквозь беды и годы ведет старика
Бессмертная сила земли.
Он прямо глядит в кровавую тьму,
Он вести победной ждет.
Его не осилишь.
Имя ему —
Великий русский народ.
Москва. 1943

ДУМА СОЛДАТКИ

От стужи, от ветра дышать тяжело.
Бьет снежный крученый жгут.
По белым сугробам в тепло, в село
Воловьи упряжки плывут.
Буран собирает в донском краю
Снежинок несметный улов.
Вслух думая женскую думу свою,
Солдатка торопит волов.
— В осеннюю слякоть, и в летний зной,
И в стыни январских стуж
Летит моя дума к тебе, родной,
Мой сизый орел, мой муж.
Летит моя дума на фронт, к тебе.
Хоть дома застать письмецо б...
А ну, вы, ленивые! Цоб! Цобе!
До дому, до дому. Цоб!
Январские ночи вьюжны, длинны,
Шуршат за окном кусты.
В ночах к изголовью приходят сны,

487

И с ними приходишь ты.
Неслышной походкой войдешь в покой,
На ощупь, не вздув огня,
Обнимешь меня хозяйской рукой
Целуешь в губы меня.
Ветряка в трубе завывает зло,
Как тощий волк в лозняках.
И сладко, и жутко мне, и тепло
В твоих хозяйских руках.
И бродит по жилам настой хмельной.
И крик удержать невмочь.
Петух пропоет. Меж тобой и мной
Метель, пустота и ночь.
Стрекочет сверчок на челе печном,
И нет его песне конца.
Меньшая дочка спит под рядном
И кличет во сне отца.
Ну что с нее спросишь? Глупа. Мала.
Зовет себе и зовет.
А мне недосуг. У меня дела.
В степи сейчас обмолот.
Война подгоняет, торопит нас.
И спрос и ответ втройне.
Мы, бабы, в ответе за все сейчас —
Мужья-то все на войне.
Весь день на току прокручусь волчком.
Забот, хлопот полон рот.
А вечер придет — как снежный ком,
Тревога моя растет.
Солдаткина ночь, как годы, долга.
Мой любимый! Желанный мой!
Побейте скорей фашиста-врага
Да приходите домой!

488

Несладко, чай, вам бедовать в бою,
Да нет другого пути.
За боль свою, за тоску мою,
За все ты им отплати.
Как вымели б вы с российской земли
Фашистскую сволоту,
Уж мы бы вам пирогов напекли,
Что сами тают во рту.
Такое бы пиво сварили и квас,
Каких и на свете нет.
В колхозной бане смыли бы с вас
Грязищу окопных лет.
А вечером все на колхозный бал
Пошли бы веселой гурьбой,
Чтоб нам баянист за столом играл
Про ваш богатырский бой;
За мир, за Россию, за наш колхоз
Мы пили бы все вино.
И падали б капли счастливых слез
В стакан, на влажное дно.
Постель бы, как в свадьбу, тебя ждала
В хозяйской твоей избе.
Про деток, про бабьи свои дела
Я все б рассказала тебе.
Сверчок бы примолк на печном челе,
И кот бы дремал в тени.
Казалось бы нам, что на всей земле
Мы только с тобой одни.
Как пологом, нас укрыла бы ночь
Полотнами тишины.
Ты спал бы, а я отгоняла прочь
Дурные окопные сны.
Никто б нам с тобою в ту ночь не мешал.

489

Заря бы зарделась в окне.
А ты бы спокойно, ровно дышал,
Во сне улыбался мне,
Была б наша жизнь светла, долга...
Мой любимый! Желанный мой!
Побейте скорей фашиста-врага
Да приходите домой...
Летит моя дума на фронт, к тебе.
Хоть дома застать письмецо б...
Волы мои, волики! Цоб! Цобе!
До дому, до дому. Цоб!
1943

НА ПРИВАЛЕ

Росная вечерняя прохлада.
Молодые сосны при пути.
Как немного человеку надо —
Сбросить скатку, дух перевести,
Снять ботинки, размотать портянки,
Развязать засаленный кисет...
Кажется, что на земле полянки
Краше и уютней этой нет.
Кажется, что полной горстью милость
Людям щедро раздает весна;
Что тебе попритчилась, приснилась,
Злая, пустоглазая война;
Что земля и травы пахнут домом
И соленой свежестью морей.
Добродушным, уходящим громом
Кажутся раскаты батарей.
Ветровые синие просторы
Все бы ты душой своей впитал.
...Не вини товарища, который

491

При пути портянки размотал.
Помнит он, что этих зорь алее
Кровь на узких листьях камыша.
Не размякнет, только станет злее
Верная солдатская душа.
1943

U А РОССИЙСКОЙ ЗЕМЛЕ

На российской земле, у слияния рек,
Где отец поднимался в атаку в двадцатом,
Сжав гранату, в траншее стоит человек.
Человека того называют солдатом.
Над солдатом беснуется рваная сталь.
Третий год оглушает его канонада.
А солдатское сердце, как хрупкий хрусталь,—
Чтоб разбить его, много металла не надо.

Лаской, Родина, душу его охрани,
Чтоб тоска негасимый огонь не украла.
У солдатской души нет уральской брони,
Ни кольчуги, ни рыцарских лат, ни забрала.
1943

493

18 МАРТА

Хлопает крылом железный кочет.
Бомбами насквозь пробита тьма.
Слышишь? Девочка, сойдя с ума,
Над убитой матерью хохочет.
Как несносен этот долгий грохот.
Как навязчив этот звон в ушах.
За Красивой Мечыо, в камышах,
Эхо подхватило страшный хохот.

Небо в нптках огненных над нами,
И в кольце разрывов видим мы
Верткий «юнкере», вырванный из тьмы
Синими, слепящими лучами.
В черный мрак врезаются снаряды
Бьющих в исступленье батарей.
— Перережь дорогу! Сбей скорей!
Он убийца. Нет ему пощады.
Елец. 1943

494

Снег в накрапе кровавой росы,
Пулеметной метелью иссеченный.
Бродят сонные, толстые псы,
Обожравшиеся человечиной.
Вверх прикладом маячит ружье.
По пригорку окопы уступами.
Черной тучей висит воронье
Над промерзлыми, желтыми трупами.
У подножий степных ветряков,
На курганах, насыпанных дедами,
Гренадеры немецких полков
Полегли вперемежку с гонведами.

Мимо них, торопя лошадей,
Вслед за теми, за самыми первыми,
Мы идем с равнодушьем людей,
Притерпевшихся сердцем и нервами.

495

В приоскольской степи ветровой
Мы идем, о домашнем калякая.
Эка невидаль! Нам не впервой.
Мы солдаты. Мы видели всякое.
На Осколе. 1943

Сверля туннели по сугробам талым,
Ручьи, звеня, стремятся в лоно рек.
А при пути, измученный металлом,
Как свечка, догорает человек.

Его убийц тесня и настигая,
За горизонт товарищи ушли.
Слепит глаза голубизна нагая,
Тревожит запах тающей земли.
Кровь застывает, по виску стекая,
Взгляд застилает дымка полусна.
И зреет бред... Так вот она какая,
Последняя, двадцатая весна.

До тех, кто скрылись за горбом пригорка,
Не докричишься, сколько ни кричи.
Баюкает ручьев скороговорка,
Картавят рядом черные грачи.
32

А. Сурков, т. 1

497

И весь в свеченье небосвод высокий.
И степь под снегом празднично светла.
Ты слышишь? — В травах оживают соки
От каждой капли твоего тепла.
Под Белгородом. 1943

ВЗГЛЯД ВПЕРЕД

Савве Голованивскому

Под старость, на закате темном,
Когда сгустится будней тень,
Мы с нежностью особой вспомним
Наш нынешний солдатский день.
И все, что кажется унылым,
Перевалив через года,
Родным и невозвратно милым
Нам вдруг представится тогда.
Странички желтые листая,
Мы с грустью вспомним о былом.
Забытых чувств и мыслей стая
Нас осенит своим крылом.
Перележав на полках сроки
И свежесть потеряв давно,
Нас опьянят простые строки,
Как многолетнее вино,
Белгород. 1943

499

И БУДЕТ ТАК

Когда умолкнут пулеметы,
Наступит мир в миру честном.
Артиллерийские налеты
Покажутся далеким спом.

И, слушая рассказ солдата,
Раскрыв от удивленья рот,
Тайком подумают ребята:
«Вот старичина!
Лихо врет!»
Белгород. 1943

500

При орудийной перебранке,
В неверных отблесках костра,
Солдат ложится спать в землянке
С мечтой: «Дожить бы до утра!»
А поутру, в четыре тридцать,
Порвав ночных видений нить,
Мечтает: как бы ухитриться
С утра до вечера прожить.
Скрипит ноябрьский первопуток.
Весна шумит во всей красе.
А люди по ступеням суток
Бегут, как белки в колесе.

Так сутки к суткам. Понемногу
Они привыкли ко всему.
Но им не позабыть дорогу
К родному дому своему.
501

Не все ль равно — село, станица,
Хлеба, сугробов целина?
Уснет солдат — ему приснится
Дом над прудом, в дому жена.
И знает он, что сны такие
Ему не раз видать в пути.
Ведь через Минск, Смоленск и Киев
Придется нам домой идти.
Харьков. 1943

Незрячие глаза остекленели.
И, как густое терпкое вино,
На старенькой заношенной шинели
Расплеснуто багряное пятно.
Теперь штыку о котелок не брякать,—
Штык и винтовка старшине сданы.
Предсмертной мукой руки вмяты в мякоть
Земли, набухшей соками весны.

Земля родная легкой сеныо клена
Накрыла тело бренное твое.
Своей солдатской кровью из полона
Ты в это утро выкупил ее.
7943

503

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

*
Все тайны души не постигнешь иовек —
Она, как колодец, темна, глубока.
Стрелок, уничтоживший сто человек,
Жалеет раздавленного жука.

*
Ефрейтор толкует сержанту: — Беда!
Все снится мне мир, и жена, и станица.—
А хитрый сержант улыбнулся: — Всегда
Пшеничная булка голодному снится.
1943

504

письмо
с. к.

Пишу тебе издалека,
Из маленького городка,
Где подо льдом течет Донец,
Где в камышах шуршит свинец,
Где зло ревут на берегу
Орудий длинные стволы,
Где пятна крови на снегу,
Когда коснешься их, теплы.
Гул канонады, как прибой,
Дымок разрыва, как цветок.
И между мною и тобой
Не километры на восток,
А эта кровь и этот бой.
На мертвом дереве листок
Пробит неистовством свинца.
Как быть нам со своей судьбой?
Как через огненный поток
Живыми пронести сердца?
194!)

505

Россия караюгцая

Мост. Подъем. И с крутого взгорья
Вид на выжженное село.
Зачерпнули мы злого горя,
Сколько сердце вместить могло.
Мы в походе не спим недели,
Извелись от гнилой воды;
Наши волосы поседели
От своей и чужой беды.

Мы идем, врагов настигая
На развалинах городов.
Ширь отбитых полей нагая
Нам дороже райских садов.

Будет нами прожит и выжит
Этот третий, жестокий год,
Нашу нежность злоба пе выжжет,
Если в сердце любовь живет.
Брянское направление. 1943

506

В косом дожде, по косогорам
Сквозит полей осенних грусть.
В грозе и буре шагом скорым
Идет карающая Русь.

Идет, гневна и непреклонна.
Тяжелый меч ее остер.
Ярмо немецкого полона
Она собьет с родных сестер.

Уже раскована равнина
На юг и запад от Кремля.
Жди и надейся, Украина!
Жди, белорусская земля!

Не век врагам глумиться люто.
Дни чужеземцев сочтены.
С Днепра вам виден берег Прута,
И плесы Немана видны.
Брянское направление. 1943

507

* ♦ ♦
Под вечер в гестапо ее привели.
Прикладами били сначала.
Стояла она чернее земли,
Как каменная, молчала.
Когда ей руки стали ломать
На исходе бессонной ночи,
Плюнула партизанская мать
Немцу в бесстыжие очи.
Сказала
(были остры, как нож,
Глухие ее слова) :
— Труд твой напрасный. Меня убьешь —
Россия будет жива.
Россия тысячу лет жила,
Множила племя свое.
Сила твоя, ледащий, мала,
Чтобы убить ее...
Москва. 1943

508

БЕЛОРУССИЯ

Это в память зарублено на века:
Днепр-река,
Сож-река,
Припять-река
И лесная Березина.
А вода, как злая полынь, горька,
Как людская слеза солона.
На дорожных присадах трупы висят.
Пепел — мертвых рук холодней.
День за днем,
День за днем,
Восемьсот пятьдесят
Нестерпимых, жестоких дней.
День за днем,
День за днем —
Без конца.
Каждый день — тяжелей свинца.

509

Из суглинка бьют кровяные ключи.
Красный дым застлал небосклон.
А бездомный ветер поет в ночи
Про немецкий полон.
Восемьсот пятьдесят ночей и дней
Кровь отцов и слезы сирот.
Есть ли мера великой муке твоей,
Белорусский народ?

2
Перед ними знамена склонят века.
Днепр-река,
Сож-река,
Припять-река
И лесная Березина.
А вода, как мстящее пламя, жарка,
Как разящая сталь холодна.
Скат высокой желтой насыпи гол.
Глаз прожектора. Стук колес.
Но кричит разрывающий рельсы тол,
Под откос летит паровоз.
Над лесным большаком в ночной синеве
Запоздалой ракеты свет.
И лежат в траве,
Голова к голове.
Те, которым прощенья нет.
По дремучим пущам, по диким местам,
Где туман и трава дурман,
За немецким волком, как тень, по пятам
Невидимкой идет партизан.

510

Восемьсот пятьдесят ночей и дней.
Реки — вплавь, а болота — вброд.
Есть ли мера ярости правой твоей,
Белорусский народ?

Эта осень легендой уйдет в века.
Днепр-река,
Сож-река,
Припять-река
И лесная Березина.
А вода, как резкие грани штыка,
От немецкой крови красна.
По-над Сожем-рекой и рекой Днепром,
По-над Припятью и Березиной —
Артиллерии нашей железный гром,
Наших танков галоп стальной.
Эта ярость идет с пехотинцем в ряд
И зовет и торопит вперед —
За разбитый дом, за убитый сад
Покарать ненавистный сброд.
Через Днепр, через Припять летит снаряд,
Настигает, разит врага.
На лесистых угорьях костры горят,
Под ногами гудят луга.
Дождалось Полесье добрых вестей.
Звонок первый декабрьский лед.
С первопутком встречай дорогих гостей,
Белорусский народ!
Западный фронт. 1943

НА ЗАКАТЕ

Вот навстречу позднему закату
Выплыл бледный, тонкий серп луны.
Что только не вспомнится солдату
В этот час вечерней тишины?

Душегубка, пляшущая зыбко
На сердитых волнах Иртыша,
Ласковая женская улыбка,
Звонкий смех и лепет малыша;
Кромка синих кедров по заполью;
Песенка рыбачья в камыше...
Робкими надеждами и болью
Шевельнется прошлое в душе.
Вспомнятся бессчетные могилы,
Ржев под пеплом, дымный Сталинград.
Ярость знойной кровью хлынет в жилы.
Сам собой к щеке прильнет приклад.

512

За окопом речка, а за нею
Враг, переступивший наш порог.
И солдат прицелится точнее,
И нажмет плавнее на курок.
Тот, за речкой, не придет к невесте
Из большой, загадочной страны.
Резкий крик в ответ на выстрел мести
Долетит из влажной тишины.
Москва. 1943

А. Сурков, т. 1

Войны имеют концы и начала...
Снова мы здесь, на великой реке.
Села в разоре. Земля одичала.
Серые мыши шуршат в сорняке.
Мертвый старик в лопухах под забором.
Трупик ребенка придавлен доской...
Всем нас пытали — и гладом и мором,
Жгучим стыдом и холодной тоской.
В битвах пропитаны наши шинели
Запахом крови и дымом костра.
В зной наши души не раз леденели,
В стужу сердца обжигала жара.

Шли мы в атаку по острым каменьям,
Зарева нас вырывали из тьмы.
Впору поднять десяти поколеньям
Тяжесть, которую подняли мы.

514

Ветер гуляет по киевским кручам,
И по дорогам, размытым дождем,
Наперекор нависающим тучам
Мы за весной и за солнцем идем.
Только бы буря возмездья крепчала,
Гневом сильней обжигала сердца...
В красном дыму затерялись начала.
Трубам победы греметь у конца.
Москва. 1943

ВЕСНА НА ФРОНТЕ

Стыдливый подснежник
Над прелью весенних проталин.
Набухшие почки
Готовы пробрызнуть листвой.
Идет батальон
Вдоль дымящихся, черных развалин.
Звенит синевой
Заднепровский простор ветровой.
Развалины Ржева
И мертвые улицы Вязьмы
Под солнцем апреля
Стократно страшней и черней.
И горло сжимают
Страданья и ярости спазмы,
И гневное сердце
Стучит под рубахой сильней,
516

Хоть тысячу верст
Мы по грязи пройдем без привала,
Гремящую смерть
Пронося в молчаливом стволе,—
Лишь только б весна
Нам на запад пути открывала
И жизнь воскресала
На выжженной этой земле.
Мы знаем —
Домой возвратится из боя не каждый.
Но русские дали
В глазницах развалин сквозят.
И те, кто стране
Присягнули на верность однажды,
Не могут,
Не смеют
В пути оглянуться назад.
Пока не свершим мы
Обета завещанной мести,
Пока не отплатим
За кровь и за слезы втройне,
Жених молодой
Не придет на рассвете к невесте,
Сын мать не обнимет,
И муж не вернется к жене.

Нет в мире вернее
Солдатского русского слова.
Окрепли мы,
Радость и горе по-братски деля,

517

Душа возмужала
И к подвигам новым готова.
Благослови нас на подвиг,
Родная земля!
Москва. 1943

РОЖДЕНИЕ СОЛДАТА

Пали сумерки. Бой утих.
Ты пришел отдохнуть в блиндаж.
Я читаю в глазах твоих
То, что в песне не передашь.

Что слова? Пустоцвет и тлен.
Тесно в песне судьбе живой.
Ты сегодня у пункта Эн
Был огнем окрещен впервой.
Лог дрожал от разрывов бомб.
Нарастал орудийный шквал.
Будто кто-то железным лбом
Толщину земли пробивал.

Сто снарядов ложились в ряд,
Перекрытья в щепы дробя.
И казалось — каждый снаряд
Непременно ищет тебя.
519

И когда ты в жару продрог,
Стер холодных капель накрап,
Бой наполнил широкий лог
Лязгом ржавых танковых лап.

На тебя, по пеплу лачуг,
По развалинам блиндажа,
Как огромный навозный жук,
Черный танк наползал, жужжа.

Будет помниться до седин,
Как в разбитом гнезде своем
Ты стоял перед ним один,
С неуклюжим, длинным ружьем.
Как с кинжалом врага кинжал,
Ты со смертью скрестил свой взгляд.
Пальцем твердо на спуск нажал,
Такт отдачи отбил приклад.

В синей дымке увидел ты,
Как металл умирал в огне,
Как белели в чаду кресты
На горячей черной броне.
Ты стрелял и стрелял опять,
Из окопа, из-за бугров.
И они повернули вспять
И, слепые, сползали в ров.

520

И тогда ты поднялся в рост.
Вслед за ними бежал, крича.
Подожженный снарядом мост
Над ручьем пылал, как свеча.

От разрывов воздух стонал.
Шквал свинца шумел над тобой,
Ты про все позабыл. Ты знал,
Что сегодня выиграл бой.

Вечер солнце свалил в кусты,
По ярам туман разметал.
В этот миг почувствовал ты,
Что оглох и страшно устал.
Обессилен, голоден, тих,
Ты, шатаясь, вошел в блиндаж.
И прочел я в глазах твоих
То, что в песне не передашь.
1943

СОЛДАТ

Стирая рукавом
Со лба густую кровь,
Перед бойницей вражеского дота,
Укрыт глубоким рвом,
Он целится и вновь
Сечет разящей строчкой пулемета.
Взрывается снаряд,
Земля летит вразброс,
Осколки рвут бугры промерзлых кочек,
А пули всё летят,
Как будто в землю врос
Ожесточенный боем пулеметчик.

Смешался с кровью пот
Солдатского труда.
Несутся с лязгом танки по полянке.
Метелица метет,
И красная звезда
Мерцает на заснеженной ушанке.

522

И динамит, и тол,
И воющий металл,
И злая лихорадка автомата...
Он в этот ад вошел,
Он в пламени познал
Свой трудный долг пехотного солдата.

Ведя за годом год
Жестокую борьбу,
Он, в громе исполинских наступлений,
На сотни лет вперед
Устраивал судьбу
Рожденных и грядущих поколений.

Для радости труда
Отвагою храним,
Он родине несет победы дар чудесный.
Душа моя горда,
Что жил я рядом с ним,
Что помогал ему своей солдатской песней.
1943

СЛАВА!
1

Знойный ли полдень, ночь ли сырая,
Льется ли кровь или плещет вода,
С боем идет он вперед, отбирая
Села свои и свои города.
Светит в глазах его радость живая —
Сильный такой, загорелый такой,
Ходко шагает солдат, забывая
Усталь и раны, сон и покой.
Пуля, граната, штык и лопата,
Смелость и верность — сила солдата.
С гордостью предки на внуков глядят,
Слава тебе, пехотный солдат!
2

Дали оглохли от грома и свиста.
Рваный металл настигает, сечет.
В каждом движенье артиллериста
Дерзкая смелость, точный расчет.

524

Яростным, сеющим смерть ураганом,
Туча звенящих снарядов, лети!
Стобатарейным тяжелым тараном
Для пехотинцев расчисти пути.
Бьет исполинский безжалостный молот,
Вспахана почва и камень расколот,
Вырваны рельсы, мосты сметены.
Слава гремящему «богу войны»!
3

Стынут руины в молчании строгом.
Дым поднимается черной стеной.
По изувеченным пыльным дорогам
Танки несутся лавиной стальной.
Сто километров, и двести, и триста,
К городу город, село за селом.
Гневное сердце торопит танкиста,
В огненном море ведет напролом.
Тут не игра, не чет или нечет.
Ненависть молнии выстрелов мечет.
Русская удаль в работу берет.
Слава танкистам, идущим вперед!
4

Пашут поля огневые налеты.
Взрывы фугасок тяжки и гулки.
Над головами гвардейской пехоты
К цели проносятся штурмовики.
В реве и громе воздушного боя
Гонит врага атакующий ас.
525

В небо бескрайное, голубое
Врезаны блесткие полосы трасс.
Падая грудой железного лома,
«Юнкере» горит, как сухая солома.
Дерзок и смел соколиный полет.
Слава тебе, краснозвездный пилот!
5

Ночью ракеты горят, не сгорая,
И пулемет поливает в упор.
Возле переднего вражьего края
Ползает, смерть побеждая, сапер.
Роет упрямо лопата минера,
Рушится толом подорванный дот.
Утром в атаку, по следу сапера,
Тапки пройдут и пехота пойдет.
Рвутся снаряды слева и справа.
— Ставь переправу! — Есть переправа! —
Звонко поет хлопотливый топор.
Слава тебе, работяга-сапер!
1943

СТАРУХА

Когда мы в комнату вошли
В лачуге, около вокзала,
Из мрака, как из-под земли,
Навстречу нам старуха встала.
Среди разбросанных вещей,
Давясь последними слезами,
Горшок пустых бедняцких щей
Поставила под образами.
Достала черствые куски,
Сухую, серую капусту.
— Хоть щей отведайте, сынки!
Все утащили, будь им пусто...
Все, до последнего рядпа.
Повешен дед, убиты дети.
Больная, сирая, одна
Осталась я на белом свете.
Ввалились пьяные вчера —
Терзали, мучили, топтали...
— Спасибо, мать... Нам в бой пора.
527

И сыты мы и не устали...
Плотнее зубы стисни, друг,
И все запомни, негодуя,—
Усталых, тусклых глаз испуг,
Под полушалком прядь седую,
Пустую детскую кровать,
Кровоподтеки от приклада...
Теперь не время горевать —
Нам догонять убийцу надо!
Белгород. 1943

СЕЛО ОТРАДНОЕ

Отступили. Всем приказали выселиться.
Все пожитки и хаты сожгли дотла.
Как надгробье, маячит черная виселица
Над холодным трупом села.
А давно ли стояло оно нарядное,
Хата к хате, к плетню плетень.
И стекались крестьяне в село Отрадное
По делам из всех деревень.
Хатки в зелени вишен белели зайчатами.
Шелестел ветерок-буян.
До зари миловались парни с девчатами.
Хороводы водил баян...

Будет время — расскажет мудрая книга нам
Правду горя, всех правд святей.
Суд идет! По степным большакам, по выгонам
Гоним мы незваных гостей.

А. Сурков, т. 1

529

Мы ускорим течение времени быстрое.
Победим, и мирским трудом
Горы бревен нарубим и, с песней, выстроим
Для бездомного новый дом.

Над прудом, чужими
Ляжет сень зеленых
Кров и ласку дадим
Приютим неутешных

фугасами вырытым,
садов.
калекам и сиротам,
вдов.

Совершится наша мечта сокровенная...
А сегодня, маршем на запад пыля,
Мы целуем тебя, живая, нетленная,
Наша дедовская земля.
Брянское направление. 1943

ДОЧЕРИ

Над безмолвьем полянки —
Галочьи толки.
На траве — партизанки,
Две комсомолки.
На траве, возле гати,
Мертвые обе.
«Не рыдай мене, мати,
Зрящи во гробе».
Смерть пришла, как усталость.
Ноженьки босы,
По траве разметались
Русые косы.
Растерзали фашисты
В бешеной злобе.
«Не рыдай мене, мати,
Зрящи во гробе».

531

Причитает седая:
«Доченька, дети...
Для того ль, подрастая,
Жили на свете?
На потоптанной мяте
Замерли обе...»
«Не рыдай мене, мати,
Зрящи во гробе».

Будто дрогнули губы
Старшей, Татьяны:
«Нас у старого дуба
Ждут партизаны.
Поспеши на закате
К старому дубу,
Не рыдай ты над нами,
Мсти душегубу...»
Москва. 1943

ПРАСКОВЬЯ

Что-то на сердце смутно.
Дрема нейдет к изголовью.
Хочешь, я расскажу
Про солдатскую женку Прасковью?
Как явился германец
В запрошлый октябрь в Подмосковье,
Молодцы из гестапо
Нагрянули в избу к Прасковье.
Шомполами хлестали,
Железом пытали Прасковью.
Претерпела солдатка.
Смолчала. Не дрогнула бровью.
Три немецких солдата
Топтали и били Прасковью.
Половицы набрякли
Горячей Прасковьиной кровью.
И опять претерпела.
И снова, как камень, молчала.
Отдохнули солдаты

533

И начали мучить сначала.
За селом нашим пруд.
За прудом камыши и трясина.
Утопили фашисты
В трясине Прасковьина сына.
Наглумились враги
Над ее материнской любовью,
А она претерпела.
Тогда застрелили Прасковью.
На задворке трава
Сапогами чужими примята.
Три немецких солдата
Вскинули три автомата.
Три ствола,
Три огня
Непокорная, падая, видела.
Не запачкала душу.
Соседей своих не обидела.
Партизанские думки
Врагам на глумленье не выдала.
Вот и весь мой рассказ.
Что задумался? Спи на здоровье!
А ребятам в полку
Расскажи о солдатке Прасковье.
Москва. 1943

РАССТРЕЛ ПАРТИЗАНА

На ветвях израненного тополя
Теплое дыханье ветерка.
Над пустынным рейдом Севастополя
Ни серпа луны, ни огонька.

Воет полночь псами одичалыми.
Шелестят над щебнем сорняки.
Патрули качают над причалами
Плоские немецкие штыки.
В эту ночь кварталами спаленными,
Рассекая грудью мрак ночной,
Шел моряк, прощаясь с бастионами,
С мертвой Корабельной стороной.

Шел моряк над бухтами унылыми,
Где душе все камушки милы...
На кладбище старом, над могилами,
Конвоиры вскинули стволы.
535

Он стоял. Тельняшка полосатая
Пятнами густыми запеклась.
Он сказал: — Повоевал богато я,
Вашей черной крови полил всласть.
Это мы с братвой ночами темными
Вас подстерегали пулей злой
В Инкермане, за каменоломнями,
На крутых утесах за Яйлой.
Если ветер разгулялся по полю,
Встань попробуй поперек пути.
Много вас тянулось к Севастополю,
Да немногим пофартит уйти.
Встали здесь на якорь вы не рано ли?
Шторм придет и вырвет якоря...—
Вперебой, не в лад, винтовки грянули.
Небо кровью залила заря.
1943

СЕВАСТОПОЛЬЦЫ

«Вахт ам Райн» внизу гнусит гармошка.
Темень. Тень немецкого штыка.
В полночь старый черноморец Кошка
Будит краснофлотца Шевчука.

И идут они от Инкермана,
Сквозь потемки мертвой тишины,
До высот Малахова кургана,
Мимо Корабельной стороны.
Часовым глаза слепят туманы.
Что-то там мелькнуло впереди?
То ли тени, то ли партизаны —
В темноте попробуй разгляди.

Шорох. Всплеск. И тело неживое
Принимает ржавая вода.
Вдоль причала в ночь уходят двое,
Не оставив на камнях следа...

537

На скалу карабкаются ловко,
Раздирают заросль камыша,
Гулкая старинная кремневка
Вторит автомату ППШа.
...Смерть из глаз орлиных свет украла.
В темном склепе не видать ни зги.
Слушают четыре адмирала
Легкие матросские шаги.

И сказал Нахимов Пал Степаныч,
Славный севастопольский орел:
— Это Кошка, адмиралы, на ночь,
На охоту правнука повел.

Ужас на пришельцев навевая,
Воздухом бессмертия дыша,
Ходит по развалинам живая,
Гневная матросская душа.
Чует сердце — скоро дрогнут скалы
От стального крика батарей.
Мы еще услышим, адмиралы,
В бухтах грохот русских якорей...

Звездный мир над бухтами огромен.
Штык качнулся и упал во тьму.
Лазарев, Корнилов и Истомин
Отвечают другу:
— Быть тому!
Москва. 1943

ЖИЗНЬ И МЕЧТА

Умолкнет гром, пройдут года,
Мы постареем вдвое, втрое,
И будет сложена тогда
Легенда-сказка о герое.
Как шел он, не жалея сил,
Против жестокого теченья
И в смертный час произносил
Высокопарные реченья,
Как предавался он мечте
В ночи, перед кровавой сшибкой...
Мы будем слушать сказки те
С веселой старческой улыбкой.

Ведь мы к героям тех годин
В землянки запросто входили,
И ели с ними хлеб один,
И из одной баклажки пили.
539

Без нимба светлого на лбу,
Глотая пыль, топча порошу,
Они несли свою судьбу,
Как кирпичей тяжелых ношу.

Таскали сумки на горбах,
Со смертью в прятки не играли,
И с грубым словом на губах,
Когда случалось, умирали.
Их явь и их ночные сны
Цвели цитатами едва ли.
А вот судьбу своей страны
Они в обиду не давали.
Пусть их прикрасят — не беда.
Воображенье любит мощи.
Ведь человечья жизнь всегда
Была грязней, святей и проще.
Харьков. 1943

УТРО В ОКОПЕ

Когда по окопам прошла перекличка,
Когда мы за чаем беседу вели,
Порхнула хохлатая серая птичка
Над кромкой ничьей, одичалой земли.
На ближней раките листву колыхнула,
И отзвуком прежних, спокойных времен
Над полем, оглохшим от грома и гула,
Рассыпался тихий, серебряный звон.

Просторно вдохнули солдатские груди
Весеннего воздуха влажную прель.
Сердцами и слухом окопные люди
Ловили нежданную, чистую трель.
И самый старейший из нашего круга
Сказал, завивая махорочный дым:
— Вот, тоже, не бог весть какая пичуга,
А как заливается! Рада своим.
Москва. 1943

641

глоток воды
До чего же бывает речная вода хороша,
Если пить ее в полдень большими глотками из каски.
Отлетает усталость. Теплеет живая душа,
Как в недавнее время теплела от девичьей ласки.
Л когда ту реку называют, к примеру, Днепром,
И снаряды у борта ложатся все чаще и чаще,
И двенадцатый «юнкере» заходит в пике на паром,—
Вам водица покажется меда пчелиного слаще.

Мы сотрем рукавами холодного пота следы,
Вспомним прошлое лето — и Волгу, и Маныч, и Терек,
И, хмелея от ветра и чистой днепровской воды,
Ураганом атаки сорвемся с парома па берег.
1943

542

КОНТУЗИЯ

Фугаски выли, воздух рассекая,
Ломая сосны, разрывая мох.
И вдруг настала тишина такая,
Что человек от тишины оглох.
И все сместилось в тишине несносной,
И невесомой сделалась рука.
Над головой — воронки, люди, сосны,
А снизу — самолеты, облака,

И все вокруг, утратив постоянство,
Как странный, бесшабашный хоровод,
Сквозь полое, беззвучное пространство,
Раскачиваясь, прыгая, плывет.

Вздохнуть бы глубже, разорвать рубаху,
За облако схватиться на лету!
Но кто-то бьет по голове с размаху,
Как в деготь, погружает в темноту...
543

Аптечный запах. Серый тент палатки.
В ушах звенит серебряная нить...
Сквозь звон далекий голос: — Все в порядке.
Следить за пульсом. Лед переменить.
Новый Оскол. 1943

Т О В Л 141 ІЦ

Матъ над ним не склонилась, чтоб веки
смежить, —
Так и смотрит, мертвый, во тьму.
А ему бы, веселому, жить да жить.
Умирать бы ему к чему?

На стволе пулемета лежит ладонь,
И ладонь холодней ствола.
Встать ому бы, кудрявому, взять гармонь
И вести девчат вдоль села.
Просыпаться бы парню ии свет ни заря,
Плыть, рукой рассекая рябь,
Молотить бы в погожий день сентября.
Чернозем бы пахать под зябь...

Но война пас накрыла дымным крылом,
А свинец несговорчив, лют.
Мы зароем солдата здесь, за селом,
Отдадим прощальный салют.
35

а.

Сурков, т. I

-А;)

И пойдем, на заре, по обломкам шпал,
Через речку вброд, через гать,
Чтоб за каждого, кто за Россию пал,
Десять вражеских жизней взять.
Москва. 1943

ПЕСНЬ
О СОЛДАТСКОЙ МАТЕРИ

За пустой околицей,
За Донец-рекой,
Вздрогнет и расколется
Полевой покой.

Неоглядно поле то
За седой межой,
Жаркой кровью полито
Нашей и чужой.
Далеко от поля-то
До Буран-села.
А над кровью пролитой
Черный дым и мгла.

547

В дали затуманенной
Как узнать о том.
Что лежу я, раненный,
В поле под кустом?

Что меня жестокая
Тянет боль во тьму?..
Милая! Далекая!
Жутко одному.
Вод б и н т о м -т Р Я1 ! II ц е ІО
Г олова в огне.
Обернись ты птицею,
Прилети ко мне.

Наклонись, прилежная,
Веки мне смежи,
Спой мне песню прежнюю,
Сказку расскажи:
Про цветочек аленький,
Про разрыв-траву,
Будто вновь я, маленький,
На земле живу...

Іо ли шелест колоса,
Трепет ветерка,
То ли гладит волосы
Теплая рука.
548

И не чую жара я.
И не ранен я.
Седенькая, старая,
Светлая моя!
Москва. 1943

ПОДРУГЕ ВОИНА

К чему рыданья, жалобы и пени?
Смири себя и думай о другом.
Да! Никогда не проскрипят ступени
Под кованым солдатским сапогом.

Да! Никогда сквозь снеговую замять
Не проблеснут любимых глаз огни.
Его письмо последнее, как память
О невозвратном счастье, сохрани.
Утерян счет утратам и разлукам.
Прожорлива голодная война.
Быть может, к нашим сыновьям и внукам
Придут любовь, и мир, и тишина.
ты верим и падеиіѵіил.,. п пыле,

Наперекор всевластию свинца,
Ты сохрани в своем малютке сыне
Солдатское бессмертие отца.
Белгород. 1943

550

ПЕВЕЦ ВО СТАНЕ Р У С С К И X В О И Н О В,
ИЛИ КРАТКИЙ ОТЧЕТ ОБ ОЧЕРЕДНОЙ
КОМАНДИРОВКЕ ВАШЕГО СОБСТВЕННОГО
КОРРЕСПОНДЕНТА

Д. Вадимову-Ортенбергу

Зимой это было как-то,
На третьем году войны.
Дремал генерал-редактор,
Смотрел батальные сны.
Он видел: летят тачанки
В разливе дымных долин;
На страшной скорости танки
Таранят ночной Берлин;
Фонтанят землю разрывы,
Всю ярость тола собрав;
В штабном блиндаже торопливо
Стучит, стучит телеграф.
А сам он, рыча медведем,
Девиц доводя до слез,

551

В газете штатским соседям
Опять утирает нос.
Пусть срезан спецкор снарядом,
И «газик» смят, как ведро,
Но очерк заверстан рядом
Со сводкой Информбюро.
Ночь вправо сдвинулась малость,
А слева зардел рассвет.
И вдруг ему показалось —
Спецкора на месте нет!
И в свете этого факта,
В тоске, в холодном поту,
Проснулся герой-редактор
На славном своем посту.
Девиц телефонных юбки
Пошли коридоры месть.
И вскоре голос из трубки
Уныло промямлил: — Есть! —
Звонком выбивая такты
(Так здесь повелось всегда),
Пошел генерал-редактор
Спецкору «давать дрозда».
Пускай тогда до Берлина
Был путь далек и тернист,
К Валуйкам был мощно двинут
Разбуженный журналист.
Был лих измышлять заданья
Редактор тот, супостат...
Вот в сумке шуршит предписанье,
И литер, и аттестат.
Мчит «газик», и снег летучий
Вбивается в жесткий тент.
На «утке» ныряет в тучи

552

Ваш собственный корреспондент.
Пробив черту горизонта,
«Пробрив» овраги и лес,
В районе Н-ского фронта
Он сваливается с небес.
2

Болтая и споря яро,
Укутана в дым и шум,
Пасется в штабе отара
Властителей наших дум.
Ведут дебаты и споры
И в завтраки и в обед
Скучающие собкоры
Всех агентств и всех газет.
В АХО добывают водку
И ссорятся из-за пайка,
А вечером щиплют сводку,
Как жирного индюка.
По ветру настроив лютни,
В сироп макают перо
Собкоры из ТАСС и трутни
Из улья Информбюро.
Зовутся фронтовиками
Вдали от солдатских дел.
У них всегда под руками
Оперативный отдел.
На фронт? Извиняюсь! Боком!
Им дорог штабной уют,
А там, гляди, ненароком
Подранят или убьют.

553

В Москве же приладят каски
К свинцовым своим башкам
И будут рассказывать сказки
Доверчивым чудакам.
Куриным мозгам наседок
От басен их не урон.
За них не краснеет предок,
Один брехунец барон.
От этой дешевой фальши,
Как от зачета студент,
Пугливо бежит подальше
Ваш собственный корреспондент.
Он птахой порхнул с порога,
Над ним небосвод, как зонт.
От штаба ведет дорога
Туда — на войну, на фронт.
3

Мороз и ветряка жестокий.
В студеный февральский день
На фронтовом перекрестке
Маячит бледная тень;
Тоской и стужей томима,
Стоит с подъятой рукой.
Но мимо, мимо и мимо
Текут машины рекой.
Полуторки, «ЗИСы», «доджи» —
Мечта и счастье твое!
Хоть в кузов бы сесть. Так вот же
Водители все — зверье.
Язвительно скалят зубы:

554

— С дороги прочь, баламут! —
Ругаются очень грубо
И резко на скорость жмут,
Как будто их в тартар гонит
Взбесившаяся судьба.
Их черствых сердец не тронут
Ни «шпалы» твои, ни мольба.
Рвет стужа тело на части.
В поземке степной простор.
Но вот у «ЗИСа», на счастье,
Чихнул и заглох мотор.
На кучу всяческих грузов,
Тюков, газет, кинолент
Корягой валится в кузов
Ваш собственный корреспондент.
Шофер за баранкой снова,
Считай себя ныне ты
Счастливее М...
Удачливее В...
4

Метели на белом свете
Степного волка лютей,
Колючий, зубастый ветер
Прохватывает до костей.
Развилки. Вешки. Кюветы.
Бензиновый едкий чад.
А зубы, как кастаньеты,
Стучат себе да стучат.
Все члены ветру открыты,
Смерзаясь, пальцы нудят.
555

А чертовы «мессершмитты»
Гудят себе да гудят.
Шатаются, будь им пусто!
И так уж волчий уют...
То пару снарядов пустят,
То очередью польют.
Червяк, прицельная точка,
Ныряй в канаву, в овраг!
А тут еще эта бочка,
Проклятый внутренний враг!
Привычная к жутким играм,
Безжалостная в борьбе,
Она через кузов тигром
Подкрадывается к тебе,
То мелкой трусцой, то рысью,—
Попробуй уйди, дружок! —
То вдруг, невзначай, по-рысьи
Метнет из угла прыжок.
Борясь со зверем ребристым,
На ловкость выбрав патент,
Становится эквилибристом
Ваш собственный корреспондент.
Когда ты в неравном споре
Душой и телом ослаб,
Мелькнет, как маяк, на взгорье
Желанный армейский штаб...

5
С гусиным крапом на теле
От каторжного пути
Мечтаешь в политотделе
Приют и уют найти.
556

Но ты новичок. Профан ты.
Привыкни жить не спеша.
Пока найдешь коменданта,
Примерзнет к ребрам душа.
Он тянет вино из фляжки,
В поджарку упрятав нос.
Мусолит твои бумажки,
Лениво ведет допрос.
Утрет слюнявые губы,
Пыхнет дымком и потом,
Рыгнув перегаром грубо,
Пространство проткнет перстом.
И ты, ругаясь по-русски,
Послав его в те места,
Бежишь по селу впритруску
По азимуту перста.
Уж больше не ждешь ты чуда,
Не веришь, что мир хорош.
Сто изб обойдешь, покуда
Начальство свое найдешь.
«Смирись ты, судьба тупая!
Окончен страданьям срок!» —
Ты думаешь, переступая
Заветной избы порог.
Но тут встает величавый
(Лихач, сердцеед и франт!),
Умытый, побритый, прыщавый
Начальничий адъютант.
От власти своей в восторге,
Он басом на всех орет.
Начпроды и военторги
Суют ему яства в рот.

557

Хоть все ордена и медали
Звенят на твоей груди,
Смирись и к прыщавой швали
Почтительно подойди.
Снеси униженья молча,
Лизни в подходящий момент.
С волками воет по-волчьи
Ваш собственный корреспондент.
Что стал, от стыда сгорая,
Ломать себя нелегко?
Привыкнешь, дружок, до рая
Еще шагать далеко...

6
Пропел я это начало
(Быль молодцу не укор!),
И вроде как полегчало
На сердце моем с тех пор,
И вроде как оборвалась
Моей жестокости нить,
Хотя бы и полагалось
Еще кой-кого казнить.
Предчувствую я заране —
Блюстители скажут мне:
«Как смел ты о всякой дряни
Писать на святой войне?
Наместо баталий дивных,
Как смел ты, жалкая тварь,
Воздвигнуть свалку противных,
Похожих на маски харь?»
Обстрелян вопросов градом,

558

Отвечу я, не таясь:
«Нередко с доблестью рядом
Гнездятся плесень и грязь.
Святое мы не порочим,
Но нам ли таить грехи?
А о святом, между прочим,
Писали и мы стихи.
Что в нашей жизни отлично
И дряни какой процент —
Об этом знает прилично
Ваш собственный корреспондент.
Кто песне своей заранее
Лишь доблесть дает в удел,
Тот сам расчищает дряни
Дорогу для грязных дел».
1943

Я пою победу

НАДПИСЬ НА КНИГЕ
«ТРИ ТЕТРАДИ»

Еще не кончена война,
Еще сердца разлукой раним,
И все лі в иные времена
Давай, назло войне, заглянем.
За гранью будущих годов
Давай найдем у горизонта
Дымки военных поездов,
Последний раз бегущих с фронта.

Вообразим, что не шрапнель,
А ливни хлещут по долинам,
Что гимнастерка и шинель
ТТ
*
дг
нОГрЄиЄїїЬІ ПѵД Ис1фТ<дЛИЇЇ0М,
Что в мире мир и тишина,
Что спят деревья, люди, зданья,
Лишь нам, счастливым, не до спа.
Как в вечер первого свиданья,

560

Что слышит сонная трава,
Как возникают в нашей речи
Полузабытые слова
Неповторимой первой встречи...

Да будет так... Пройдут года.
Мы сбросим с плеч войны вериги.
И сном покажется тогда
Нам злая правда этой книги.
1943

РАЗВЕДЧИКИ ВЫШЛИ К ДНЕПРУ

Встал в тени разбитого зданья,
Будто к серой стене прирос,
И глядит, затаив дыханье,
На широкий днепровский плес.

Берегов крутизна нагая
К небу тянется, боль тая,
И, на отмели набегая,
В камышах шелестит струя.
А над шелестом струй текучих,
Городов наших старший брат,—
На днепровских зеленых кручах
Возвышается Киев-град.

Над пучиной Днепра бездонной
Он стоит на крутом бугре,
Гордый, гневный, непобежденный,
Как седой Тарас на костре.
562

Год стоит, и другой, и третий...
Все глядит сквозь пламя костра —
Не летят ли соколы-дети
Грозной стаей из-за Днепра?
И дождался... Осенью ранней,
Там, за Дарнпцей, за Днепром,
Неурочный, жданный, желанный
Раскатился весенний гром.
Будто с треском твердь раскололась
От свинцовых туч до земли.
И из грома — знакомый голос:
— Чуешь, батько! Сыны пришли!
1943

СЕСТРА НАШЕЙ СЛАВЫ —ВЕСНА

Стремятся ручьи по яруге
На вольный простор целины.
Еще не знавали на юге
Такой беспокойной весны.

Железо горит, как солома.
До неба — разрывов гряда.
Такого весеннего грома
Не слышала степь никогда.
Секут по буграм и каменьям
Горячие струи свинца.
Весна боевым нетерпеньем
Утроила силу бойца.
Размытых дорог непролазье
Пехота напором берет.
Тяжелые танки над грязью,
Рыча, пролетают вперед.

564

Где в паводки плавают хаты
На малых степных островках,
По черным трясинам солдаты
Орудья несут на руках.

Разбужен стопушечным гулом
Днепровский лазурный лиман.
Огнем батарей за Ингулом
Разорван весенний туман.
Струною, натянутой туго,
Звенят ветерки на юру,
От берега Южного Буга
Зовут и торопят к Днестру.

К зеленым карпатским громадам,
Солдатской присяге верна,
Идет с пехотинцами рядом
Сестра нашей славы — весна.
1944

МИНЕР
Мы стоим с минером на юру,
Вглядываясь в низкий горизонт...
Здесь был бой... Отсюда, поутру,
Пехотинцы прорывали фронт.
Били пушки по врагу в упор
С бугорка, где мы сейчас стоим.
Им в ночи расчистил путь минер
Молчаливым мужеством своим.
Чтобы к западу на грани дня
Хлынул грозно наступленья вал,
Он в лощине, пальцы кровеня,
Мины из-под снега вырывал.
От ракет и взрывов слеп и глух.
Полз над смертью труженик-солдат.
Кровью замерзающей набух
Белый маскировочный халат.
По бойницам, в огненном кольце,
Он из автомата бил со зла.

56 ß

Кожу на руках и па лице
Проволока цепкая рвала.
Под глухие выбухи гранат,
Не сводя со смерти серых глаз,
Полз упрямый труженик-солдат
И к рассвету выполнил приказ.
Вот он руки греет над костром,
Отводя ладонью едкий чад.
Вдаль уходит орудийный гром.
На дороге тягачи рычат.
Сел минер. Коробку с табаком
Из кармана вынул не спеша.
И в зрачках сверкнула огоньком
Озорная русская душа.
Улыбнулся: — Этак вот всегда —
Дух перевести и вновь ползти.
Только мы привыкли, не беда!
Ведь победа на конце пути!
1944

СОЛДАТЫ ОКТЯБРЯ

Перелески, рощи, перелоги,
На шинелях снежная пыльца.
За спиной у нас лежат дороги,
И дорогам этим нет конца.

В смертных смерчах пламени и стали,
На войне пехотные полки
Сорок долгих месяцев топтали
Пыль, и снег, и щебень, и пески.

И на всех дорогах — нет им счета —
Мы дрались за каждую версту,
И сквозь все бои несла пехота
О победной радости мечту.

Наших дедов славное наследье —
Честь свою — мы свято берегли.
К западу лицом, лицом к победе
Умирали те, кто пе дошли.
568

Мы победой мертвым присягали
И, судьбы солдатской не кляня,
Стиснув зубы, яростно шагали
В беснованье стали и огня.

Вот идем мы, славою богаты,
Через реки, горы и поля.
За спиной — Балканы и Карпаты,
Впереди — немецкая земля.
Лес штыков колышется в долине.
Прост и ясен Родины приказ.
Мы хотим войну кончать в Берлине,
И никто не остановит нас.
1944

ЛЕСНОЙ БОЙ ПОД ПОЛОЦКОМ

На рассвете летнего дня автоматчики
Бросали гранаты — черные мячики.
Шелестели пули в лесном завале,
Зелень хвои и зелень мундиров рвали.
Из-под желтой коры проступала смола,
И людская кровь по стволам текла.
От земли человечьи тела отрывая,
Прозвучала команда.
Стена живая
Поднялась на хриплый лай пулемета,
Ураганом в атаку рванулась рота.
Пули выли, осколки визжали, жаля,
А солдаты за взводными вслед бежали.
Каждый бил, автомат в живот упирая.
И земля, от росы и крови сырая,
В гуле взрывов болотный мох колыхала,
Будто жаловалась и вздыхала.
Мох скрипел под ногами, пружинный, тряский,
От ударов прикладов звенели каски.

570

Злоба смертным объятьем тела сплетала,
В лужах крови живые клубки катала.
Сколько все это длилось? Века? Мгновенье?
Кто сочтет исступленных сердец биенье?
Лишь запомнилось: хвоя висит навесом,
А под хвоей руки подняты лесом.
Гренадер, с лицом искаженным, белым,
Отдает старшине пустой «парабеллум».
Черный рот гренадера иссушен жаждой,
Тишина наступила, и понял каждый,
Что рассвет есть рассвет; что заря как знамя;
Что победа и в этом бою за нами;
Что работает дятел, как плотник бойкий;
Что кричат на березах пестрые сойки;
Что в ветвях сквозит полотно голубое;
Что короче путь к последнему бою;
Что бессмертна жизнь и во имя жизни
Мы еще послужим своей Отчизне.
1944

И день и ночь — и сутки прочь.
Последние заслоны пали.
Мы трое суток депь и ночь
На этот город наступали.
Лежит танкетка набоку,
Опалена дыханьем тола.
Глядятся в светлую реку,
Сквозь зелень, башенки костела.
У ближних западных застав
Еще судачат автоматы.
Но, в рост над пепелищем встав,
По городу идут солдаты.

По-над рекой, сквозь едкий дым,
Они проходят иа рассвете.
Из-за руин навстречу им
Выходят женщины и дети.
572

И гладит волосы детей
Гвардейский старшина усатый.
Нет благородней и святей
Отцовской нежности солдата.

Она чиста, она ясна,
Как это солнце в дымной рамс.
Гордись, родимая страна,
Своими смелыми сынами.
Они, свершая правый суд,
Идут на запад неуклонно
И до Берлина донесут
Твои победные знамена.
1-й Прибалтийский фронт. 1944

Частоколы, колючка, траншеи, рвы.
От пожарищ в глазах черно.
А вокруг погляди — по полям Литвы
Наливное зреет зерно.

Нынче жито в полях в человечий рост,
Лен высок и усат ячмень.
На горе село, за селом погост,
На погосте прохлада, тень.
Под крестами погоста пехотный взвод
В летний полдень встал на привал.
Он пылит по дорогам четвертый год,
и пилі у и Дон знавал.

Смерть изгрызла железом его ряды,
Но живуч, упрям человек!
Поклялись бойцы зачерпнуть воды
Из пезиамых немецких рек.

574

Взвод шагал три года сквозь дым и тьму,
Позабыл и сон и покой.
И сказали вчера, что теперь ему
До границы подать рукой.

Он сегодня в поход поднялся чуть свет.
Он идет, не жалея сил.
И на свете такого заслона нет,
Чтобы смелых остановил.
Он равняет шаг, суров, как судьба,
Этот, все испытавший, взвод.
Вдоль дорог Литвы поднялись хлеба
И торопят его вперед.
1-й Прибалтийский фронт. 1944

* * *
Над хлебами битыми и мятыми
Облака белы и высоки.
Здесь когда-то малыми ребятами
Бегали латышские стрелки.

Здесь они, бездомные, батрачили,
Но не научились спины гнуть,
И отсюда, яростные, начали
Свой октябрьский легендарный путь.
С ними в ряд мы шли сквозь ветер бешеный,
И у приднепровских камышей
С нашей русской кровью братски смешана
Кровь неукротимых латышей.

Вдаль зовет пехоту поле ровное.
В той дали балтийская волна.
Снова в битвах паше братство кровное
Осеняет знаменем война.
576

Трудная дорога нами пройдена.
Мы у грани радости стоим.
Ныне снова все народы, Родина,
Собрались под знаменем твоим.
1-й Прибалтийский фронт. 1944

НОЧНОЙ ПРИВАЛ ПОД ЭИДТКУНЕНОМ

Последние недели октября.
Все то же: тучи, слякоть и дожди.
Сквозь ветви рахитичная заря
Чуть брезжит за холмами впереди.
Весь день металл над нами бушевал.
Весь день мы шли вперед в осенней мгле.
И вот, под вечер, встали на привал
В чужой деревне, на чужой земле.
Привычен этот тысячный постой.
И ночь войны по-прежнему долга.
И все не так. Ведь этот дом пустой
Еще вчера был логовом врага.

В нем тонкий писк чужих, не наших крыс.
Мышей не наших робкая возня.
Его хозяин, толст и белобрыс,
Из черной рамки смотрит на меня.

578

Да! Мне стеклянный этот взгляд знаком.
Как мне забыть примятый снег в логу,
Солдата, что, заколотый штыком,
Лежал, раскинув руки, на снегу?
Лежал он у околицы села,
Г де каждый угол мил с ребячьих лет.
Там был мой дом, семья моя жила.
Села, семьи и дома больше нет.

Через днепровский неширокий плес,
Через Березину, сквозь все бои,
Я до Восточной Пруссии донес
Воспоминанья горькие мои.
Я честно, как положено бойцу,
Прошел свой путь солдатский, боевой.
И с мертвецом стою лицом к лицу
В его холодном логове — живой.

Мой скудный ужин на его столе.
В его хоромах спят мои друзья.
Ведь правда существует на земле,
И эта правда — кровная, моя!
Сегодня посетил меня покой.
Я знаю — будет крепок сон в тиши,
Как будто кто-то бережной рукой
Тяжелый камень снял с моей души.

579

Пускай не греет тусклый камелек,
Пускай в ботинках чавкает вода.
Ведь перевал Победы недалек,—
Свершив расплату, мы придем туда.
1944

НОЧПОП М А Р Н1

Сейчас бы, как в детстве, слоном на кровать,
В уют обжитого тепла.
Но нам запретила беда уставать
И в долгий поход подняла.
Гудят провода на высоких столбах,
В соленой испарине лоб.
От мокрых портянок и влажных рубах
По телу колючий озноб.

Л в поле, как в братской могиле, темно.
Лишь вспышки ракет впереди.
Нелегкое счастье солдату дано,—
Другого не будет, не жди.

Прими это трудное счастье, солдат!
Ведь ты сквозь потемки и дождь,
Сквозь вой канонады и бомбовый ад
В бессмертие прямо идешь.
581

Пусть шаток судьбы беспокойной настил,
Пусть в мире темно, как в аду.
Ты солнце усталой земле возвратил,
Плечом отодвинув беду.
1944

ЛЕНИН

Где на еловых ветвях стынет иней,
Где снег на крышах от мороза синий,
Где взгляд яснее и слова теплей,
Среди большого города святыней
Народ воздвиг гранитный Мавзолей.
Под каменной своей прохладной сенью,
Послушный всенародному веленью,
Багровый полированный гранит
Наперекор безжалостному тленью
Нетленный прах бессмертного хранит.
Стихает гром московского трамвая,
Звенят куранты, полночь отбивая,
Яснеют блики лунного луча.
И красный флаг, как песня боевая,
Шумит над Мавзолеем Ильича.

583

В полярных льдах и в глубине забоя,
На поле смерти, в грозном громе боя,
В полете, устремленном в высоту,
Скорбя, ликуя, побеждая, строя,
Мы к Ленину стремим мечту свою.

Все воплотилось в этом человеке —
Людские судьбы, океаны, реки,
Безмерные просторами поля.
Со дня его рождения — навеки
Счастливой стала русская земля.
1944

письмо
Я лежу в секрете за оградой,
Пули градом хлещут по стене.
Ты была мне солнцем и отрадой.
Отзовись! Письмом своим порадуй —
С письмами повадией на войне.
Третий раз весну не встретим вместе.
Отзовись! Любимым назови!
Из далеких городских предместий
Всех скорей сюда приходят вести
По прямому проводу любви.
Не прикинешь, сколько жить на свете.
Отзовись! С ответом поспеши:
Всякое случается в секрете —
Может оборвать железный ветер
Провод ожидающей души.
1944

А. Сурков, т. 1

585

РОВЕСНИКУ

Мих. Исаковскому

Погляди-ка, не наши дети ли
Жгут костры на ночном привале?
Как состарились — не заметили,
Будто целый век воевали.

Воет степь орудийным голосом.
Хоть бы к ночи примолкла малость!
Седина просочилась в волосы,
Подступила к сердцу усталость.
Нынче громы гремят за Люблином,
Под Варшавой, под Ригой где-то.
Сколько в юности недолюблено,
Недорадовано, недопето!

586

Нами убраны сора грудищи.
Ветер вел нас в дымные дали.
Мы за пять поколений будущих
В свой недолгий век отстрадали.

Дерзких дум добровольным пленникам
Тихих дней перепали крохи.
Вот что значит быть современником
Непомерно большой эпохи.
И к себе мы не знали жалости.
В наших песнях не было фальши.
Стиснув зубы, сквозь дым усталости
Мы упрямо шагали дальше.
По-солдатски справлялись с нервами,
И была наша жизнь согрета
Тем, что в мире самыми первыми
Мы встречали зори рассвета.

Пусть дороги в эпоху новую
Не разведаны и опасны,—
Мы свою судьбу сквозняковую
Ни на что менять не согласны.
1-й Прибалтийский фронт. 1944

БИТВА НА ВИСЛЕ

С утра началась знаменитая битва на Висле.
Громовые гулы над белым простором нависли.
Снаряды и мины метнулись стальным ураганом,
Дорогу стрелкам пробивая тяжелым тараном.
Крошился бетон, валились столетние ели.
От чада и гари снега на полях почернели.
Под градом ударов, у тусклой черты горизонта,
Стонала и рушилась первая линия фронта.
Тела и орудия в мерзлую землю вминая,
На немцев обрушилась танков лавина стальная.
Пехота огнем батальоны и роты косила.
Смешалась, попятилась, дрогнула черная сила.
И вот они стадом на запад бегут, отступая.
Жалка и бессильна сегодня их злоба слепая.
Деревья их ветками хлещут до боли, до ссадин.
И снег под ногами хрустит, как судьба беспощаден.
И низкое небо над ними висит, как угроза.
И душит их ветер палящим дыханьем мороза.
У края дороги, на белом, как саван, сугробе

588

Пруссак-гренадер умирает в предсмертном ознобе.
Над ним распростерлись холодные крылья метели.
Над ним поднялись безучастные, строгие ели.
И, карканьем хриплым пугая болтливую галку,
Два ворона к теплому трупу подходят вразвалку.
Железные клювы впиваются в тело солдата.
За Вислой тебя, окаянный, настигла расплата!
Нас гнев и любовь направляют по снежным долинам,
Чтоб знамя победы скорей водрузить над Берлином.
Мы, дети народа, мы, Армии Красной солдаты,
Великой отчизне, в день траурной ленинской даты,
В боях присягаем отбитой в сраженьях Варшавой,
Зольдау и Краковом, Праснышем, Лодзью и Млавой,
И верностью нашей, и ратной немеркнущей славой.
Бессчетные версты под пулями пройдены памп.
И нас осеняет великого Ленина знамя.
1945

АЛЛЕЯ ПОБЕД

Берлинские сумерки дымны и мглисты.
По Зигес-Аллее идут фольксштурмисты.

От белого инея брови мохнаты.
По Унтер-ден-Линден шагают солдаты.

Не глядя на зданья, аллеи и скверы,
Понуро, не в ногу, бредут офицеры.
Ни роз, ни приветствий, ни трепета флага,
Ни звона оркестра, ни прусского шага...

лишь хмурые ьЗглиды, да смутные речи,
Да толпы бегущих с востока навстречу,
Да там, впереди, контратаки, окопы...
Ну, что ж ты притих, покоритель Европы?

590

По Унтер-ден-Линден, по Зигес-Аллее
Ты шел в сорок первом куда веселее.
— Хайль Гитлер! — орал ты, багров от натуги.
— Хайль Гитлер! — орали друзья и подруги.
— Нах остен!—В Московию!—В русские степи! —
Сгорели мечты, и развеялся пепел.
И вот ты, как кляча, плетешься нах остен.
Свирепая стужа вгрызается в кости.

А крепнущий гром канонады жестокой
Метели на крыльях приносит с востока.

Надвинулись сроки последней расплаты
За слезы, за кровь, за сожженные хаты,
За пепел села, за руины завода,
За острую боль сорок первого года.

Грохочут над Одером наши орудья.
Идут Бранденбургом суровые судьи.
По бургам твоим и твоим автострадам
Пехота шагает с танкистами рядом.
Кто в громе обвала удержит лавину?
Что день, то короче дорога к Берлину.

Сметая заставы, ломая заслоны,
Стремительным маршем идут батальоны.

591

И, вырвав победу в сраженье жестоком,
В берлинские улицы хлынут потоком.
И вспыхнут знамена, победно алея,
На Унтер-ден-Линден, на Зигес-Аллее.
1945

ЧЕТВЕРТАЯ ПОБЕДНАЯ

И с гор вода, и даль ясна.
Пришла весна, весиа-краспа.
В чужом краю, в строю, в бою
Мы встретили весну свою.
Четвертый раз весны приказ
В атаку поднимает нас,
Четвертый раз, четвертый год,
Торопит нас, зовет вперед.
В апрельский день ручьи кипят,
Ручьи кипят, бегут с Карпат.
В апрельский день напором вод
На Одере разломан лед.
Четвертый раз, четвертый год
Идет победный ледоход.
В ушах весенних капель звеиь.
В весенний день, в заветный день,
Все пушки голоса сольют
В один торжественный салют.
Из темных окон брызнет свет
В счастливый день Больших Побед.

593

И с гор вода, и даль ясна.
Идет, грозна,
Идет, сильна,
Победоносная весна.
1945

ДЕНЬ ТОРЖЕСТВА

Еще не зная дня и часа,
Когда наступит торжество,
Над Волгой и в степях Донбасса
Мы свято верили в него.
Сквозь дни утрат, печали, скорби
В пределы вражеской земли,
Не оступаясь, плеч не горбя,
Мы эту веру пронесли.

Освистанные смертным ветром,
В буранах, ливнях и в пыли,
Мы километр за километром
К своей заветной цели шли.

Мы так неистово хотели
Приблизить долгожданный час,
Что ни снаряды, ни метели
Остановить не смели нас.

595

На рубежах весны четвертой,
В награду за года тревог,
В дыму и прахе распростертый,
Берлин лежит у наших ног.

Не умолкает гром орудий.
Бушует пламя в дымной мгле.
И говорят друг другу люди:
— Есть справедливость на земле!
И ныне перед всей вселенной
Той справедливости закон,
Святой, незыблемый, нетленный,
Отвагой смелых утвержден.
Мы — совесть мира. Нам отмщенье,
Прошедшим сквозь огонь и ад.
Ты высшей правды воплощенье —
Бесстрашный труженик-солдат.
1945

РУБЕЖИ РАДОСТИ

К жданному годами рубежу
Нас вплотную привели бои.
Как я в этой песне расскажу
Думы сокровенные свои?

С перевала Славы мир видней,
Все пути пройденные близки.
Пусть невзгоды пережитых дней
Инеем подернули виски.

Пусть в душе у каждого бойца
Горьких лет кровавые следы,
В День Победы сильные сердца
Радостью свершенного горды.
Пробивая путь в кромешной мгле,
Мы беды хватили через край,
Чтобы нашим детям на земле
Дать земной, не выдуманный рай.
597

Мудрое уменье мастеров
Мы несем навстречу дням труда,
Чтоб, в награду нам, под каждый кров
Радость поселилась навсегда.
1945

ПОРТРЕТ

В эфире на светлую песню кларнета
Печально откликнулась скрипка...
Всей радостью жизни лучится с портрета
Не стертая смертью улыбка.
И брови в разлете, и взгляд этот ясный,
И сильного жеста стремленье,
И весь он — задорный, живой, не подвластный
Покою, застою и тленью.

Когда подступила война к Ленинграду,
В осеннее утро сырое,
По этому сердцу, по этому взгляду
Свой подвиг равняли герои.
Он жил в незабвенные годы меж нами.
И кировской верности сила
В грядущих столетьях людскими делами
Бессмертье его утвердила.
1945

599

УТРО ПОБЕДЫ

Где трапа от росы и от крови сырая,
Где зрачки пулеметов свирепо глядят,
В полный рост, над окопом переднего края,
Поднялся победитель-солдат.
Сердце билось о ребра прерывисто, часто.
Тишина... Тишина... Нс во сне — наяву.
И сказал пехотинец: — Отмаялись! Баста! —
И приметил подснежник во рву.

И в душе, тосковавшей по свету и ласке,
Ожил радости прежней певучий поток.
И нагнулся солдат, и к простреленной каске
Осторожно приладил цветок.

Снова ожили в памяти были живые —
Подмосковье в снегах и в огне Сталинград.
За четыре немыслимых года впервые,
Как ребенок, заплакал солдат.
600

Так стоял пехотинец, смеясь и рыдая,
Сапогом попирая колючий плетень.
За плечами пылала заря молодая,
Предвещая солнечный день.
1945

ПЕСНЯ СЕРДЦА

Отгремели боевые грозы,
И у грани новых светлых дней
Люди улыбаются сквозь слезы
Выстраданной радости своей.

Родина слила державной властью
Всех людей в единую семью.
Оттого и неделимо счастье,
Добытое смелыми в бою.
Солнцем нашей славы осиянна,
Гром салютов слушает Москва.
Как вместить безбрежье океана
и самые просторные слова?

Как стихом взволнованным и песней
Радость миллионов передать,
Если ей сегодня стала тесной
Неоглядных океанов гладь?
602

Пойте, люди, города и реки!
Пойте, горы, степи и поля!
Смелыми прославлена навеки
Жизнь моя — советская земля.
Май 1945

¥ * *

Софье Кревс

Дорогая моя! Неизменный мой друг!
В День Победы вперед погляди.
Как просторна земля! Сколько света вокруг!
Сколько радости там — впереди!

Вот обрублены нити военных дорог,
Что не раз разлучали с тобой,
Вот и снова прошли мы сквозь годы тревог,
Тесно связаны общей судьбой.
В дни, когда налетающий с запада шквал
Сыпал ливнями огненных стрел,
Я отчизне, как сын и солдат, отдавал
Все, что мог, что имел, что умел.

604

Я шагал по обугленной боем меже,
Чтоб до сердца солдата дойти;
Был своим человеком в любом блиндаже,
У любого костра при пути.

Я пронес в эти дни сквозь ревущий металл
Голос гневного сердца живой.
О сегодняшней радостной встрече мечтал
В белоснежных полях под Москвой.
Нашу светлую радость ни с кем не деля,
В День Победы пройдем по Москве,
Звезды нашей судьбы над громадой Кремля
Нынче снова зажглись в синеве.
9 мая 1945

СОДЕРЖАНИЕ

А. Турков. Алексей Сурков......................................

СТИХОТВОРЕНИЯ
Запев
Герой......................................................................
О войне и детях.............................................................
О нежности......................................................................
Война................................................................................
Набережная.................................................................
Знамя................................................................................
Песня................................................................................
Рассказ фронтовика........................................................
Встреча..............................................................
.
Письмо................................................................................
Изобретатель .....................................................................
Пограничник.......................................................
. .
В метель...........................................................................
Молитва.......................................................................
Боевое наследство........................................................
606

31
33
37
39
41
43
45
47
49
53
50
58
61
64
67

Ровесники
Песня красных фронтовиков......................................
Девятнадцатый.................................................................
Вечер в Гамбурге.........................................................
В старом городе.............................................................
Бизерта............................................................................
Дело было весной........................................................
Смерть минера Синицы...............................................
Шестой...............................................................................
Агитатор.............................................................
. .
Батарея меняет позицию...............................................
Ночной рейд......................................................................
Командир Исаев.............................................................
Человек на коне .............................................................

69
73
75
78
80
83
87
93
95
98
100
102
107

Родина мужественных
Над картой Союза........................................................
118
Клятва над гробом........................................................
121
Деникин...........................................................................
123
Икар....................................................................................
127
О песне...............................................................................
129
Тавричанка......................................................................
132
Приморский бульвар.......................................................... 135
Ночная прогулка............................................................
138
Читателю..........................................................................
140
Разрыв-трава...................................................................
143
«Черные косы склонив к пруду...»............................
145
«В жизни бывает много утрат...».................................. 147
«Светлый солнечный день прошел стороной...» . .
148
В засаде.......................................................................
150
«У других получается просто...».................................
152
К вопросу о безопасности..........................................
154

607

Большая война. Хроника

Начало.................................
Эшелопы летят па запад ...
Атака.................................
Исход , . . .

159

166
171
173

Путем песни
Так будет...................
.
176
Ночной разговор...................
. .
.
178
Песепка.............................
....
....
181
Песня бдительности........................
183
Командиры............................................................
185
Отчизна.............................
187
Вечер воспоминаний ....
190
На родине..................
. .
...
196
Девушка на заре.....................................
198
Четыре времени года
За снежным барьером Яйлы................................. 200
Летний вечер .
....
...
. .
201
В поле............................
.
203
Грибной дождь
.
205
Зимняя песня ...
206
На границе......................................................................
208

Так мы росли
Двадцатилетпим . .
.
................................. 210
Октябрь...........................................
...
.
213
Пулемет...................
. .
.......................
217
Рейд на Сквиру.....................................
.
218
«Все тяжелее день ото дня...»........................................... 223
Наедине с собой...............................................
. . 225
608

Про бога......................................................................
Дорога..............................................
. .
.
На вокзале
....
............................
В секрете..........................................
На мертвом поле . .
. .
...
Отряд идет в атаку.......................
. .
Так мы росли........................................................
Детство героя. Главы из поэмы.
«Золотой якорь» .....................................
Ликвидация . .
.

226
228
230
231
233
234
235
236
241

Рядовой линейного батальона
Дорога.............................................................
,
247
Сон ...
249
Отчаяние................................
252
Кос-Арал.............................................................................253
Песня Тарасу ...
.
255

Это было на севере
Декабрьский дневник
«Шелестит за окном молодая листва.. »
«Время, что ли, у нас такое?..» . . .
«Домик наш мал...».........
260
«Лица в ожогах мороза...»........
261
«Друг мой! В таежной ночнойтишине...»
«Сердце бьется тревожно...»............................
«Дорогая, хорошая, сердце мое!..» ....
«Он не стонал. Он только хмурил брови...»
«Жизнь в этом доме больше не жплйца...»
«Звенит под лыжами стеклянный наст...»
«Пусть железо сечет с высоты...»...................
609

257
258

262
263
264
266
267
268
269

«Было холодно, было невесело...»..............................270
«В три часа пополуночи подняли взвод...» . .
271
«Осторожно пощупал — кисет не промок...» . . 272
«Еловая ветка, в костре догорая...»......................... 274
«Кружилась метель возле тощих берез...» . . 276
«Мандолина выводит тоненько, тоненько...» . 277
«Тела друзей разметаны во сне...»......................... 278
«Поднимаясь за облако круто...»............................. 280
Полк вступает в войну......................................................... 281
В новогоднюю ночь.............................................................. 284
Товарищи................................................................................. 286
Баллада о политруке ...................................................
288
Смерть Крохмалева..............................................................290
Николай Майборода............................................................. 292
Ночники................................................................................. 294

Декабрь подМосквой
Клятва воина .................................................................
296
Присягаем победой.............................................................. 300
За нашей спиной Москва.................................................... 302
«Детей не ждет тепло родного крова...»......................... 304
«Лес притаился, безмолвен и строг...»......................... 306
«Толпы людей без конца и числа...».................................. 307
«Дороги дальние пыльны...»................................................ 308
«Человек склонился над водой...»......................................310
«Опять этот долгий, прерывистый вой...» ....
311
«Враг вошел в мой дом и разбил...»............................. 313
«Грузовики, рыча, неслись куда-то...»............................. 315
В июле..................................................................................... 316
Разведчик Пашков..............................................................317
Двое........................................................................................... 320
Дед Талаш............................................................................ 321

610

«Мой сын синеглазый!..»..................................................... 324
«Стали в августе ночи длинны, темны...» .... 325
«Устали... Отчаянный выпал денек!..»............................. 327
«Обходя караулы, к снегам припадая...»......................... 328
«В полях ревет, по-волчьи зла...».......................................329
«Над выжженной землею пыль клубится...» . . .
331
«В смертном ознобе под ветром трепещет осина...»
332
Связист..................................................................................... 334
«Подошла война к Подмосковью...».................................. 336
«Как долга эта зимняя ночь!..»....................................... 337
«В дыму пожаров тонет даль седая...» .
...
338
«Вот бомбами разметанная гать...».................................. 339
«Декабрь по дорогам гонит пургу...».............................. 340
«Курганами славы покрыта родная равнина...» . .
341

Дороги ведутназапад
«В громе яростных битвпролетают над нами...»
342
«Детей убил и дом поджег...»....................................... 343
Московская картинка.......................................................... 344
Дороги ведут на запад..................................................... 345
Возвращение......................................................................... 347
Встреча.................................................................................. 349
Танки идут в атаку.......................................................... 351
Современники...................................................................... 353
Слово будущему................................................................... 355
Исповедь воина................................................................... 358
Однажды ночью................................................................... 361
Таня....................................................................................... 363
Клятва над кровью.............................................................. 365
Предчувствие весны.......................................................... 368
Скворцы прилетели.............................................................. 370

611

Застольная песня............................................................... 372
Ключи к сердцу.....................................
.... 374
Дружба............................................................................
376
Песня о слепом баянисте..........................................
378

Солдатское сердце
Заповедь мстителей ......................................................
387
Ночь над Осколом
.
389
Город 0...................................................................................... 391
На меже ....
............................
....
393
Июльский день................................................................... 395
Девочка и солдат.......................
397
Гвардейцы идут в атаку................................................. 399
Поле боя.....................
. 401
Пора! ...
....
....
.
. . 403
Россия..........................
. .
....
. . 405
После атаки........................................................................... 407
Расплата................................................................................ 408
Привал пехоты.................................................................... 409
«Положи мне на плечи руки...»....................................... 410
«Дорога — и трепет ракет над ней...»
412
«Полукружьем пологим выгнут...».................................. 413
«От пушки на лугу косая тень...»
.
415
«Знаю — ты тоскуешь, дорогая...».................................. 417
«Трупы в черных канавах. Разбитая гать...» .
. 419
«Над умытым росой кирпичом...».................................. 420
У костра.................................................................................421
«Завывают по-волчьи осколки снаряда...» .... 423
«За окопами — серая лента реки...» .
.... 424
Ночь в сентябре............................
. .
... 425
Мать.........................................................
427
«Трассой пулеметной и ракетой...».................................. 428

612

«Сторожко приникая к черным зданьям...» . . . 429
«На нашу долю выпал трудный век...»......................... 430
«Видно, выписал писарь мне дальний билет...» . . 431
«И опять на заре померещилось мне...»......................... 432
«Луна висит над опаленным садом...»............................. 433
«Сегодня пушки замолчали рано...»............................. 435
Русская пляска................................................................... 436
Выздоровление.................................................................... 438
Фантазия..........................................................................
440
Перевертни...................
. 442
Посторонним..................................
444
Когда долго идет дождь..................................................... 445

Наступление
«Все надо пережить,все вынести...»................................ 446
Сибиряки.......................................................
448
Ночь перед боем.................................................................. 450
Баллада о двух солдатах ....
. .
... 454
Защитник Сталинграда...............................
. .
460
Ночной собеседник..................
...
. .
462
Родина..................................................................................... 469
Баллада о пехотной гордости..................
. . 472
Двое ночью.......................................
...
480
Старик.................................................................................. 483
Дума солдатки....................................................................... 487
На привале............................................................................ 491
На российской земле..........................................................493
18 марта................................................................................. 494
«Снег в накрапе кровавой росы...» ...
. .
495
«Сверля туннелипо сугробам талым...» ....
497
Взгляд вперед....................................................................... 499
И будет так....................................................... . . . 500

613

«При орудийной перебранке...»........................................ 501
«Незрячие глаза остекленели...»........................................ 503
Четверостишия ....................................................................504
Письмо.................................................................................. 505

Россия карающая
«Мост. Подъем. И с крутого взгорья...»......................... 506
«В косом дожде, по косогорам...»...................................... 507
«Под вечер в гестапо еепривели...»...................................508
Белоруссия............................................................................ 509
На закате................................................................................ 512
«Войны имеют концы иначала...».................................. 514
Весна на фронте............................................................... 516
Рождение солдата.............................................................. 519
Солдат.................................................................................. 522
Слава!..................................................................................... 524
Старуха.................................................................................. 527
Село Отрадное...................................................................... 529
Дочери.....................................................................................531
Прасковья............................................................................. 533
Расстрел партизана............................................................. 535
Севастопольцы.................................................................... 537
Жизнь и мечта...................................................................... 539
Утро в окопе........................................................................ 541
Глоток воды........................................................................ 542
Контузия.............................................................................. 543
Товарищ................................................................................. 545
Песнь о солдатской матери................................................547
Подруге воина.................................................................... 550
Певец во стане русских воинов, или Краткий отчет
об очередной командировке Вашего собствен
ного корреспондента.......................................... 551
614

Я пою победу
Надпись на книге «Три тетради»................................
560
Разведчики вышли к Днепру........................................... 562
Сестра нашей славы — весна........................................... 564
Минер...............................................................................
566
Солдаты Октября............................................................... 568
Лесной бой под Полоцком................................................ 570
«И день и ночь — и сутки прочь...».................................. 572
«Частоколы, колючка, траншеи, рвы...»......................... 574
«Над хлебами битыми и мятыми...»............................
576
Ночной привал под Эйдткуненом.................................. 578
Ночной марш........................................................................581
Ленин......................................................................................583
Письмо.................................................................................. 585
Ровеснику............................................................................. 586
Битва на Висле................................................................... 588
Аллея Побед........................................................................ 590
Четвертая победная.......................................................
593
День торжества................................................................... 595
Рубежи радости................................................................... 597
Портрет.................................................................................. 599
Утро победы.....................................................................
600
Песня сердца........................................................................602
«Дорогая моя! Неизменный мой друг!..» .... 604

Алексей Александрович Сурков
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ, т. 1

*
Редактор Л. Полосина
Художественный редактор
ІО. Бояре к н й

Технический редактор
М. Позднякова
Корректор Е. Патина
*
Сдано в набор 18/ХІ 1964 г. Под
писано к печати 26/П 1965 г. Бу
мага 70 X 1О8’/з2. 19,25 печ. л.= 26,9
усл. печ. л. 16,28 уч.-изд. л.+ 1 вклей
ка = 16,32 л. Тираж 30 000.
Заказ № 2690. Цена 85 коп.
Издательство
«Художественная литература»
Москва, Б-66. Ново-Басманная, 19

Типография «Красный пролетарий»
Политиздата.
Москва, Краснопролетарская, 16.