Л. Я. Резников
ВАЛААМ:
КРИЗИС АСКЕТИЗМА
S?
>vj
It *i
л;
J**
>*N-
M
4

ВОЗВРАТИТЕ КНИГУ НЕ ПОЗЖЕ
обозначенного здесь срока
Зак. 5904

ЛЯ. Резников
ВАЛААМ:
КРИЗИС АСКЕТИЗМА
ЛЕНИЗДАТ
1986

86.30
Р34
В 1979 году Совет Министров РСФСР решил превратить
Валаамский архипелаг в архитектурно-природный музей-заповедник.
Уже сделаны первые шаги по восстановлению архитектурных и
природных ансамблей Валаама.
Вместе с тем Валаам — это не только творение человеческих
рук, это в прошлом крупный религиозный центр. В преддверии
тысячелетия принятия христианства на Руси богословско-церковные
круги Московской патриархии пытаются использовать эту дату для
прославления русского православия и создания ему репутации
социально-прогрессивной силы. Прояснить истину можно лишь с
помощью апелляции к исторической правде, которая работает отнюдь
не на религию и церковь, а против них.
Критическую оценку деятельности монастыря дает в книге
доктор филологических наук, член Союза писателей СССР Л. Я.
Резников, рассказывая о настоящем и прошлом Валаама.
Книга рассчитана на массового читателя.
Рецензенты — доктор исторических наук И. Я. Шаскольский
(Институт истории СССР АН СССР), кандидат философских наук
Г. Г. Прошин (Государственный музей истории религии и атеизма).
п 0100000000-210 „„ вв
М171@3)-86 70~86 © Леинздат. 1986

ОТ АВТОРА
адожское озеро и
Валаамский архипелаг —
древнейшие отеческие места, через
которые проходили торговые
пути нашего государства.
На Валааме много веков был
один из древнейших
северных монастырей,
помогавший укреплению власти
Великого Новгорода в его борьбе против шведских
завоевателей. Не один раз эти острова переходили из рук
в руки, и все живое на них уничтожалось пожарами,
войн. Христиане-протестанты, огнем и мечом утверждая
«истинность» своей веры, истребляли здесь христиан-
православных, доказывая кровавую безнравственность
любых завоевателей.
Расцвет православного монастыря в XIV веке
сменился многовековым запустением. Лишь с Петровской
эпохи наступил период нового созидания, приведший
к превращению Валаамского архипелага в
ботанический сад севера, где на насыпной земле встали сады,
рощи, парки, вписавшиеся в архитектурные ансамбли,
созданные в истинно русском национальном духе.
Но монастырь, как и вся русская церковь, служил
интересам не народа, а самодержавия. Чем ближе был
революционный взрыв, тем реакционнее становилась
церковь, ее клир и монахи, почти всегда занимавшие
позиции монархические и антиреволюционные. Такова
правда.
Монастырь давно закончил свое существование, но
острова, историко-архитектурные памятники остались
и теперь должны служить всему нашему народу.
На Валааме уже несколько лет ведутся
восстановительно-реставрационные работы, правительственными
3

решениями архипелаг объявлен заповедником. По
разработанному перспективному плану здесь создается
историко-архитектуриий и природный музей,
становление которого рассчитано на три этапа. Два
ближайшие— до 2000 года. За это время будет частично
восстановлено около пятидесяти памятников архитектуры
XVIII—XX веков и свыше семидесяти сооружений
малых форм (мемориалы), а также сады, аллеи, рощи,
каналы.
Связанная с титаническим трудом нескольких
поколений не только монахов — вчерашних крестьян, но и
наемных рабочих — русских и карел, украшенная
талантливыми творениями крупнейших архитекторов и
садовников, сотрясаемая ладожскими штормами,
обожженная войнами, эта исконная наша земля требует и
бережного отношения к себе, и основательного
изучения. О Валааме писали издавна и много раз. Но
создавали его историю авторы, которые ставили перед собой
далекие от нас религиозные и богословские цели.
О Валааме нужна новая, атеистическая,
исторически объективная литература, ориентированная на
факты и закономерности развития народа и подлинной
культуры. Предлагаемая книга — это попытка внести
посильный вклад в изучение истории Валаама. Тем
более, что на страницах «Журнала Московской
патриархии» и в зарубежных изданиях последнего времени
появились публикации о Валааме и развитии православия
в Карелии, восхваляющие церковь и приписывающие
ей едва ли не самую прогрессивную роль в истории
России.
Конечно, православная церковь ныне не та, какой
была накануне 1917 года и в начале революции. Теперь
она лояльно относится к Советской власти и
государству, проводит в стране и за рубежом немалую
миротворческую работу, и в таких полезных усилиях
находит всемерную поддержку. Но это отнюдь не значит, что
мы должны забывать прошлое и притуплять наше
атеистическое мировоззрение. Борьба за умы и сердца
продолжается, и каждый добытый факт истины может
послужить на пользу заблуждающимся, стать достоянием
общего прогресса.
Основные архивные материалы о Валааме, его
библиотека, а также мастерски исполненные реликвии
(картины, иконостасы, церковное облачение, утварь)
находятся ныне в Финляндии. Дружеские отношения
нашей страны с северным соседом позволили автору
4

этой книги основательно поработать в Хельсинки, Куо-
пио, Миккели, в Новом Валааме, и он благодарен всем,
ктоему помогал. Автор встречался с членами
Валаамского общества в Хельсинки, познакомился с их
фундаментальными изданиями, в особенности с двумя
коллективными монографиями на финском языке
(последняя в 1983 году переведена на английский язык1), и
убедился в том, что они содержат массу полезных
сведений. Но это вовсе не значит, что в оценке ряда фактов
автор этой книги солидарен с суждениями,
высказывавшимися в названных изданиях. Но в спорах, когда они
ведутся людьми, уважающими друг друга, рождается
истина, и значит, такие споры только полезны.
Аскетизм в православно-христианском толковании —
это уход от «грешного» мира ради молитв и ради
труда, свободного от «мамоны», то есть от денежных
интересов, ради жизни «праведной», приобщающей
человека к высшим религиозным идеалам.
Однако история Валаамского монастыря,
основанная на объективном изучении документов и фактов,
показывает, как ошибочная в самой своей основе идея
«ухода от мира» вела не к праведности и не к честному
хозяйствованию, а к фарисейству и лихоимству,
приводила человеческие силы и дарования не к расцвету, а
к гибели. История обители на Валааме — это
конкретное и выразительное проявление общехристианского
кризиса аскетизма в XX веке.
Valamo. Yistoriaa ja kuvi Laatokan luostarisaarilita. (Валаам
и картины монастырского острова на Ладоге). Хельсинки 1973'
Valamo ja sen sanoma (Валаам и его миссия). Хельсинки, 1982
(в дальнейшем ссылка на это издание — Valamo 1982)

ОТКУДА ПОШЛА ЗЕМЛЯ ЭТА
то первый осваивал острова
Ладожского озера? Когда
основался здесь
православный монастырь? Нсли на
первый вопрос еще можно
с некоторым основанием
ответить, то второй поныне
остается открытым.
Приладожье с
древнейших времен заселяли карелы вместе со славянскими и
финскими племенами, они же добирались и до
островов Ладоги (древнее название Нево), занимаясь тут
в основном рыболовством. Вполне вероятно, что
некоторые из островов становились местами языческих
капищ, дохристианских религиозных обрядов. На это
указывал самый глубокий знаток Ладоги А. П. Андреев.
В своей книге «Ладожское озеро» (СПб., 1875) он
свидетельствует о том, что даже до середины XIX века на
ладожском острове Матсинсари («Остров лешего»)
сохранялся сугубо языческий обычай: раз в год сюда
собирались жители с ближайшего побережья вместе с
рыбаками-островитянами на заклание быка, мясо
которого затем варили для всех в огромном котле. Не
случайна и легенда об острове Коневец, на котором будто
бы заклинали духов, принося им в жертву коня («Конь-
камень» на острове — как бы вещественная
материализация языческого обряда). В первом издании книги
«Описание Валаамского монастыря...» (СПб., 1864)
имеется существенное указание: «Христианская вера и
церковь с давних времен силились утвердиться
преимущественно в тех местах, которые прежде служили
центром язычества». Однако вся «историческая» часть
названной книги основана на анекдотической «древней
рукописи» «Оповедь», сфабрикованной тогда еще не
6

разоблаченным окончательно фальсификатором
А И. Сулакадзевым (умер около 1830 г.) и
тенденциозно рассказывавшей о заселении Валаама славянами
еще с апостольских времен, о приезде сюда Андрея
Первозванного, «поставившего тут крест каменный»
(в I веке?!), о том, что на Валааме было «славянское
государство XII князей» (?!), созданное «по типу
Новгородского» и имевшее «сношения с римским
императором Каракаллой», и тому подобных анахронизмах,
высмеянных наиболее образованными и объективными
церковными писателями, например епископом
Винницким Макарием, оценивавшим «путешествие» Андрея
Первозванного на Валаам и «греческое
происхождение» основателей монастыря Германа и Сергия как
«произвольные и невероятные» и даже «решительно
невозможные» 1.
Даже о «первооснователях» Валаамского монастыря
монахах Германе и Сергии никаких подлинных
документальных свидетельств не осталось, да и все другие
«жития», связанные с «подвижниками» в этой обители,
находятся в списках весьма поздних (XVII в.) и потому
не могут считаться свидетельствами исторически
убедительными.
Ничего не дает и полный разнобой в
топонимическом изучении слова «Валаам», о чем справедливо
писал современный исследователь Карелии Хейкки Кир-
кинен, заметивший (в отличие от других
топонимических показаний в массе источников), что финский
этимологический словарь толкует слово Valamka, или Va-
lantka, как «ладожский сиг». Но, конечно, это так же
мало объясняет название острова, как и библейское
имя Билеам или имя языческого бога Велеса (Волос,
Ваал).
^ Большинство советских и зарубежных
исследователей Карелии приходит к выводу, что монастырь на Ва-
«История русской церкви» Макария, епископа Винницкого,
т. 1. СПб., 1857, с. 153. Впрочем, эти малограмотные легенды
сохранились до наших дней: в сборнике «Ладога» (Петрозаводск,
1969) авторы снова ссылаются на «Оповедь», хотя она давно
самими монахами уничтожена, и на ее «основании» историю
монастыря ведут с X века (?), повторяя такого же рода суждения
авторов прошлого столетия А. Ропшина (Полное собрание...
сведений о монастырях... М., 1852, с. 472), И. К. Кондратьева (Святыни
Валаамского монастыря. М., 1896), К. Случевского (Поездка
великого князя Владимира Александровича... СПб., 1896) и др Подроби
нее об этом сил Резников Л. Валаам раскрывает тайны. Петро*
заводск, 1975, с. 42—59
7

лааме мог быть основан лишь в XIV веке. Об этом же
говорится и в БСЭ: «...не позднее начала XIV века»
(т. 6, с. 556). Возникновение монастырей в Карелии
известный финский историк профессор Хейкки Кирки-
нен связывает с ответными мерами Великого Новгорода
на попытки Швеции проникнуть в северные земли
России. С первого крестового похода в 1155 году шведы
начали укреплять свою власть в Финляндии.
«Новгород, естественно, пытался усилить свое влияние в
Карелии и активизировал распространение православия
среди карел. Монастыри были для этого лучшими
опорными пунктами»1. Все это верно, но отсюда нельзя
сделать вывод о том, что Валаамский монастырь возник
в XII веке. Само покорение Финляндии Швецией было
медленным, оно заняло века. И лишь в XIV веке, когда
процесс этот завершился, шведские воины начали
проникать и на земли, принадлежавшие Великому
Новгороду. Вот тогда-то, действительно, Россия была
вынуждена позаботиться о том, чтобы укрепить свои
северозападные границы не только вооруженными
крепостями, но и православными монастырями.
Добавим к этому, что торговые пути через Ладогу
нужно было охранять от разного рода иноземного люда
и разбойников, а лучшим способом такой охраны в те
далекие времена были монастырские поселения: они
становились духовно-политическими и хозяйственными,
а иногда и военными крепостями на границах между
славянскими и неславянскими племенами, между
языческим прошлым и христианским настоящим.
Не случайно на Ладожском озере, и именно в
северной его части, граничившей со шведскими владениями,
существовало с давних времен (но не ранее XIV века)
несколько монастырей, в том числе Ондрусова пустынь,
Коневский и самый крупный и знаменитый —
Валаамский.
Валаам, как и Соловки, был одним из пограничных
кордонов, защищавшим северные славянские владения,
охранявшим морские пути от англичан, которые с XVI
века стали проникать в Белое море.
Вместе с этим история Валаамского монастыря —
это история недолговечных процветаний и долгого
запустения после неоднократных и жестоких набегов
шведов. Стойкость монахов, снова и снова
возвращавшихся на свои пепелища, и жестокость шведских завоева-
1 Valamo, 1982, р. 26—27.
8

телей удивительное упорство одних и столь же
удивительная свирепость других ныне кажутся трудно
объяснимыми. Но коренится все это в причинах простых
и серьезных: дело шло о том, какому миру здесь
существовать—славянскому православному или
неславянскому. А с этими идеологическими факторами уже и
вовсе были связаны судьбы государств и народов.
XIV век был эпохой древнего расцвета обители.
Расширились связи монастыря с районами Севера, вплоть
до Олонца и Кеми. Монастырю принадлежали уже
многие острова архипелага, ряд прибрежных деревень
северной Ладоги, подворья на материке, места рыбных
промыслов и соляные варницы. В XV и XVI веках
монастырь (раньше именовавшийся Троицким) называли
уже «великою лаврой». В 1429 году валаамский монах
Герман и выходец из Кирилло-Белозерского монастыря
Савватий перебрались на острова Белого моря, где
основали Соловецкий монастырь.
XVI и XVII века — тяжелейшие в истории
монастыря. В это время Россия вела ряд войн, в том числе
Ливонскую A556—1583 гг.) против немецких рыцарей-
крестоносцев восточной Прибалтики, а также против
Швеции, Польши и Великого княжества Литовского —
за выход к Балтийскому морю. В 1561 году Ливонский
орден был разгромлен. Но далее борьба продолжалась
с переменным успехом. Оборонительные бои с армиями
Стефана Батория и Швеции завершились подписанием
невыгодных для России перемирий в 1583 году, до и
после которых шведы несколько раз разрушали
Валаамский монастырь.
20 февраля 1578 года произошло внезапное и одно
из самых жестоких нападение шведов на остров.
Шведы убили восемнадцать старцев и шестнадцать
послушников, не пощадили даже дряхлых пустынников.
Предав огню и мечу остров, захватчики вскоре его
покинули, а оставшиеся в живых иноки, спрятавшиеся
в пещерах или убежавшие в легких соймах на другие
острова, снова собрались на Валааме и принялись на
пепелище строить новые кельи и церкви.
В 1582 году шведы опять напали на остров. На этот
раз монастырь был сожжен до последней кельи.
Бедствие дополнила моровая язва, от которой погибло
пятьдесят четыре старца и послушника. Монастырь
переживал трагические пятнадцать лет почти полного
запустения. Но в 1597 году царь Федор Иоаннович
одарил Валаам новыми вотчинами, послал на островстрои-
9

телей, и обитель снова поднялась — с церквами,
скитами и хозяйственными постройками.
В 1611 году произошло последнее, самое жестокое
и кровопролитное нападение шведов. Игумен и почти
вся старшая братия монастыря были зарезаны, все
церкви и скиты разрушены и преданы огню.
Незначительная часть молодых монахов спаслась бегством,
переправившись в лодках па отдаленные острова или на
материк. Шведы оставили на Валааме гарнизон, решив
больше не допускать на остров русских* Через
некоторое время оставшиеся в живых валаамские монахи
перебрались в новгородские и псковские монастыри.
По Столбовскому договору 1617 года в руках Швеции
оставались захваченные ею южное побережье Финского
залива от Ивангорода до устья Невы и Карельский
перешеек с городами Орешек и Кексгольм (Карела).
Валаамский монастырь в XVII веке существовал в
изгнании — в Новгородской земле.
Конечно, Валаам не был главным звеном в
государственной и религиозной политике Русского государства,
но все-таки он являлся одним из форпостов, с помощью
которых Петр I и его сподвижники развивали успехи
в Северной войне — за выход в Балтийское море.
Потому, потеснив шведов в Карелии, вернув русские
земли и острова, Петр I приказал в 1717 году восстановить
Валаамский монастырь. Строительство на острове
велось под покровительством всесильного князя Менши-
кова. По Ништадтскому мирному договору со Швецией
в 1721 году часть побережья Балтийского моря была
навеки закреплена за Россией, и с той поры Валаам
уже не подвергался ударам шведских мечей.
Начался новый период истории Валаама, когда из
монастырской братии выдвинулись несколько
талантливых организаторов — хозяйственников,
путешественников-миссионеров и ученых.
Путь к познанию прошлого лучше начинать с
настоящего. Оно еще хранит следы подвижнического
труда наших предков.

ВАЛААМ ЗОВЕТ...
алаам зовет: придите,
поглядите на меня.
Большие теплоходы —
такие, как «Родина», «А. С.
Попов», «Н. К. Крупская»,—
могут взять пассажиров в
центре Ленинграда,
неподалеку от Эрмитажа и
Дворцовой площади. Но мало кто
знает, что великие архитектурные творения и невские
мосты города-героя связаны с Валаамом, с ладожскими
гранитами. Дворцовый мост покоится на благородном^
свинцово-бархатистом валаамском камне. Знаменитые
кариатиды Эрмитажа и мощный цоколь Исаакиевского
собора сделаны из светло-серого и синевато-серого
«сердобольского» гранита. Он привозился тоже с одного
из островов архипелага.
Теплоход по многоводной Неве легко вплывает
в Ладожское озеро. Пока он следует по хорошо
проложенному маршруту к архипелагу, раскинувшемуся на
севере самого большого в Европе озера, познакомимся
хотя бы очень кратко с самой Ладогой, с дорогой на
Валаам. Тридцать две реки впадают в Ладогу, а
вытекает только одна — Нева, потому-то она так
полноводна.
Через это озеро-море в эпоху Древней Руси
проходил великий торговый путь «из варяг в греки»,
соединявший Балтийское море с Черным. Основное
направление пути шло через Неву —Ладожское
озеро—Волхов — озеро Ильмень — Ловать — Ламский волок —
Днепр — Черное море.
Торговый путь способствовал развитию ряда
городов: Ладоги (возможно, по имени этого древнего
поселения на берегу Волхова и было названо озеро),
Новгорода, Смоленска, Любеча, Киева и других.
1:1

Впоследствии путь «из варяг в греки» потерял свое
значение: сношение Древней Руси с народами и
государствами Запада и Востока осуществлялось в XII—
XIV веках преимущественно через Средиземное море.
Со времени укрепления и расцвета Новгородской
феодальной республики A136—1478 гг.) Ладожское
озеро снова приобрело важное значение. Господин
Великий Новгород стал крупнейшим ремесленным и
торговым центром не только Руси, но и всей Европы, он
оживленно общался с Прибалтикой и городами Ганзы
(союз северогерманских городов XIV—XVII вв.).
Торговый путь из Великого Новгорода в города
Прибалтики и Ганзы лежал через Волхов — Ладожское
озеро— Неву — Балтийское море.
При Петре I, с его стремительной государственно-
объединительной и строительно-мореходной
деятельностью, Ладога приобрела еще большее значение. Петр
сам побывал на Ладожском побережье. В Карелии он
закладывал верфи, строил заводы и даже основал один
из первых в России курортов — Марциальные воды
(в 50 км от Петрозаводска).
Через древнее Нево град Петров соединился
Вышневолоцкой водной системой с приволжскими городами.
Галиотам, баркасам и соймам привольно было
плыть из Петербурга на север и восток, но немало их
гибло в сварливых штормовых волнах озера-моря. Это
вынудило Петра провести в 1712 году вдоль южного
берега озера обходной канал в 112 верст — уникальное
для всей Европы начала XVIII века сооружение! Затем
тысячи и тысячи мужиков единственным орудием —
лопатами прорыли еще ряд каналов: Петровский,
Старосельский (между устьями Волхова и Сяси), Старосвир-
ский и другие. Так была создана Мариинская и
Тихвинская системы.
Сооружение обходных и соединяющих устья рек
каналов сильно повлияло на судьбу озера: чем больше
прорывалось каналов, тем меньше становился
грузооборот самой Ладоги — по нему отваживались плыть
лишь лихие зверобои и рыбаки да опытные капитаны,
хорошо знающие причуды озера.
А причуд таких было много, даже слишком много...
Неистовые штормы (к счастью, как правило,
недолгие), кажется, хотят опрокинуть скалистые острова, о
которые был разбит не один десяток сойм и лодок.
Штормовые волны по величине своей и силе не
уступают пятиметровым океанским, но ладожский ветер
12

имеет свой особый норов: он неожиданно меняет
направление—и волны, ревя, еще несутся в одну сторону,
а ветер уже дует в другую. Это беда: появляются
«битые волны», в них небольшие суда застревают, как
мухи в клею. Не очень приятны и неожиданные туманы
и столь же неожиданный глухой штиль, когда
свинцовое зеркало воды сливается на горизонте со свинцовым
небом, а сверху и снизу светят два солнца — одинаково
нереальных и холодных...
Одной из не исследованных до конца загадок Ладоги
являются так называемые бронтиды: как будто с
черного, в 200 метров, дна озера, из его гигантского чрева
зачинается и растет гул, завершаясь оглушительным
взрывом, но не успеет затихнуть он, как новый гул и
взрыв потрясают озеро. Ладога во время бронтид
становится похожей на поле боя, на котором лютует одно
оружие — артиллерия крупного калибра...
А ладожские миражи? Те, кто их видел,
рассказывают о городах с колоннадами, о невиданных, медленно
плывущих кораблях, о чудовищно-сказочных скалах...!
В Ладоге многое наоборот: ветер — на север,
волны— на юг, жуткая (более 200 метров) глубина и
неожиданно рядом — подводная скала, чуть прикрытая
волною. Есть в озере и свое строптивое постоянное
течение— круговое, но не по часовой стрелке, а против
нее. Мы привыкли, что на севере лед появляется
раньше, на юге — позже, но Ладога хочет и это
опровергнуть: в южной части озеро замерзает раньше, чем в
северной. Это и помогло нам в 1941 году проложить
через южную оконечность озера ледовую дорогу тогда,
когда на севере Ладоги еще плескались волны.
Ладожское озеро навеки останется в памяти нашего народа:
здесь в 1941—1943 годах проходила Дорога жизни,
соединившая блокированный Ленинград с Большой
землей. В 1971 году на восточном берегу южной
Ладоги, на мысе Осиновец, был открыт музей «Дорога
жизни».
Северная часть озера покрывается льдом в конце
года, освобождается же от него лишь в апреле, а то и
позже. Но есть места в северных и центральных райо-
1 Некоторые из приведенных сведений почерпнуты из книги
полковника корпуса флотских штурманов, начальника многолетних
гидрографических работ по исследованию Ладожского озера
А. П. Андреева «Ладожское озеро» (СПб., 1875). За свое
фундаментальное исследование А, П. Андреев был удостоензастой
медали Русского географического общества УД°стоен золотой
13

пах Ладоги, которые не знают льда даже в самые лю4
тые морозы: вода там раскалена холодом и «кипит»!
хотя это переохлажденная вода. \
Ладожское озеро не только самое крупное в Европе^
(его площадь—184 тысячи квадратных километров), но
и самое морское по своей флоре и фауне. В этом озере
кроме сига, корюшки, окуня, судака, леща и т. д.
водятся такие благородные морские животные, как тюлени,
и такие чисто морские рыбы, как четырехрогие бычки.
Тюлени и бычки названного вида живут обычно в
соленой воде морей, но в Ладоге они акклиматизировались,
прижились, приспособились к воде пресной. Они же
являются живыми доказательствами того, что древнее
Нево было когда-то обычным соленым морем — частью
Балтийского.
На Ладоге более шестисот островов, но большинство
совершенно необитаемы, хотя жить на них можно бы:
таковы, например, Зеленцы в южной части озера. Возле
них проходила во время войны Дорога жизни. Само
название «Зеленцы» говорит о густом хвойном уборе,
да вот беда: как и ко множеству других островов, к ним
нет подхода — глыбастые каменные луды, коварные
подводные скалы и «одинки» (одиночные камни) как
бы охраняют таки°. острова, не дают пристать к ним
не только теплоходу, но даже катеру.
Это озеро настолько сурово, так основателен его
крутой северный нрав, что не в Белом море, а именно
здесь, на Ладоге, расположилась опытная станция
Арктического и Антарктического научно-исследовательского
института, и с полным на то основанием именно здесь,
на Ладоге, проходят разностороннюю подготовку
отряды полярников, отправляющихся во льды Антарктиды
и на Северный полюс.
Морские быстроходные суда (именно морские:
Ладожское озеро по режиму судоходства давно
приравнено к морю), современные мощные буксиры сделали
старое Нево снова важной торгово-промышленной и
транспортной артерией. Беломорско-Балтийский канал
и новый Волго-Балт заставили озеро работать
напряженно, и оно покорилось людям: из года в год растет
грузооборот новой Волго-Балтийской водной системы.
Многие загадки Ладоги объясняются ее морским
происхождением, резкими перепадами глубин (от
одного до 230 метров!) и вероятными, еще не
исследованными трещинами в каменном ложе дна. Такое дно
делает в спокойные дни воду озера в иных местах удиви-
14

телыю прозрачной, и это создает обманчивое
представление о глубине: кажется, weipoB 5—6, а в
действительности—десятки метров.,.
Из шестисот островов озера более четырехсот
находятся на севере. Но и тут природа «нахитрила»: на
сравнительно немногих южных островах есть и лес, и
богатые травы, и по берегам удивительный, чистый и
мягкий матово-золотистый песок. Но каменистые мели
без проливов и бухт делают эти острова почти
недоступными. А вот на севере, где растительность беднее
и где больше взгромоздилось «бараньих лбов» —
отвесных каменных плит и остроконечных скал, шхерный
ландшафт изобилует бухтами и бухточками, заливами
и проливами, и потому-то здесь, на этих сравнительно
малоуютных островах, издавна селились люди. Такие
поселения имелись почти на всех крупнейших островах
озера: Кухка, Пуутсаари, Лункулансари, Матсинсари,
Валаам.
Валаам — глава архипелага, куда входит около
пятидесяти островов, сорок из них издавна принадлежали
древнейшему в России мужскому монастырю.
Самый большой остров архипелага, Валаам, не так
уж велик: 9,5 километра в длину и около 6 километров
в ширину. Над уровнем Ладоги остров поднимается на
высоту почти 60 метров. Это-то и придает ему особую
величавость. На западе его — скалы, словно
отрубленные по вертикали, стремительно уходят вниз, под
воду— на десятки метров вглубь. Восточная и северная
части острова причудливо изрезаны, вошедшая в эти
естественные каналы вода образует множество
крошечных островков, в иных местах имеются столь
неглубокие броды, что от одного островка до другого в
спокойную погоду добраться совсем нетрудно.
К северо-западу от Валаама — высокий остров
Скитский, почти круглый: два километра в ширину и
два — в длину. Он отделен от Валаама с севера
Монастырской бухтой, а с юга проливами Московским и
Средним островским. В центре острова находился
богатый Всехсвятский скит (теперь он называется Белым
скитом).
К северо-востоку от Валаама лежит остров Предте-
ченский (или Монашеский), тоже высоко поднявшийся
над водой и поросший хвойным лесом. С юга и
востока его омывает Предтеченский пролив. На острове
находились знаменитый по строгости устава скит Иоанна
Предтечи и хижины отшельников. В восточной частя
15

острова есть несколько удобных гаваней, и отсюда че-И
рез Московский пролив шло постоянное сообщение смоЛ
пастырем. щ
К западу островки Лухочун, Овсяный, Никоновскийя
(или Ягодный) образуют Никоновский пролив. ЗдесьИ
удобные для якорной стоянки бухты. 1
К юго-востоку—множество высоких и совсем не-1
больших Емельяновых островков: Пень, Козел, Дикий,!
Дивный и др. Все они покрыты лесом, а на острове!
Дивном, почти скрытые хвойными деревьями, стояли!
церковь и скит Авраамиев (точнее — Авраамия Ростов-]
ского). |
К востоку от Валаама — каменные островки: Ладож-1
ский, Мельничный, Бредневый, Кабан, Лоуколото, Лу-1
ковый и Бармадан. А в пяти и шести километрах к юго-1
востоку от бывшего монастыря — почти совершенно го- ]
лые острова: каменные плиты Гангена и Пальяк.
При входе в Монастырскую бухту (здесь в XIX и
начале XX в. была главная пристань Валаама), слева, на :,
маленьком острове, возвышается строгая и стройная )
Никольская церковь, возле которой был одноименный j
скит. В этой же северной от Валаама стороне лежат 1
небольшие, поросшие в основном ольхой острова
Дубровский, Нахо-сари, Федоровский, Кабак (Мудреный),
Петровские и другие.
Остров Святой, который находится также к востоку
от Валаама, — высокий, поросший густым лесом, с
живописными, отвесными, гранитными берегами. По
побережью его во второй половине прошлого века была
выложена из камня дорога для прогулок — ее остатки
можно обнаружить и ныне.
На юго-запад и на восток от острова Святого — ряд
резко контрастных по внешнему виду островков:
совершенно голый, валуноподобный Мамай и несколько
таких же каменных глыб, а недалеко от восточного
побережья острова Святого — Коукусари (Черный), густо
поросший темным лесом, и остров Лембос, где под
соснами стояли церковь и небольшой скит. Примерно в
полутора километрах на восток от Лембоса — остров
Сосновый, покрытый как бы зеленой хвойной шапкой. А в
двадцати километрах на юго-восток от Валаама —
сравнительно большой (более трех километров длины,
больше километра ширины) остров Восчаный,
поросший густым сосновым и еловым лесом. На нем в XVIII
веке располагался женский монастырь Святой Вассии.
Однако монахини не выдержали исключительно труд-
16

ной жизни на отдаленном острове и скоро покинули его.
На Восчаном в XIX веке имелись хижины валаамских
монахов, главным образом рыбаков. Здесь отличные
условия для рыбной ловли.
" ...Но вот большой теплоход из Ленинграда прошел
значительную часть южной Ладоги.
Слева по борту вы увидите самый большой остров
южной акватории озера — Коневец, где тоже был когда-
то монастырь, основанный новгородским иноком
Арсением в 1393 году и несколько раз разорявшийся
шведами. В хорошую погоду с озера можно заметить на
острове две небольшие горы —Змеиную и Святую, на
вершине последней и теперь стоит колокольня бывшего
скита. К сожалению, теплоход не останавливается
у острова Коневец, а он интересен во многих
отношениях. С озера не увидишь на нем знаменитый «Конь-
камень»— следы языческого культа. На острове
сохранились древние, XIV века, и более поздние
монастырские постройки, а в Нижней церкви монастыря была
очень редкая икона Коневской божьей матери. О ней
писал Н. С. Лесков, сравнивая ее с рафаэлевской «Мд-
донной с щегленком»: на иконе Иисус-младенец держал
в левой руке двух голубков.
В прошлом веке небольшие пароходы
останавливались у острова, и часть пассажиров сходила на берег.
Летом 1896 года Коневец посетил тогда еще молодой,
только начинающий творческий путь писатель Иван
Шмелев. Обладая зоркостью истинного художника, он
в своих путевых очерках заметил, что небольшой Ко-
невский монастырь становился уже тогда типично
«господским», барским: монахи здесь почти совсем не
работали, на скотном дворе трудились бабы-карелки,
в поле и на огородах все делали наемные работники-
крестьяне, даже монастырский скот пасли пастухи-
карелы. Монастырь сам себя снабжал только
овощами. И хлеб, и сахар, и даже рыбу сюда завозили
покупную. Человек верующий, Шмелев с огорчением
писал, что на Коневце не заметно благочестия,
не чувствуется хозяина, а монашеская братия
распущена и никакой дисциплины не признает1.
...Перед вами раскрываются поистине неоглядные
просторы Ладоги, шхерные очертания множества
островов, а на них вы заметите зеркала внутренних озер и
на черном, сером и кпасноватом граните —неприхотли-
1 См.: Шмелев И.ГЬ CKflWW ВВАЙИЭД *897, с. 34, 35.

вые сосны, крепко охватившие корнями неподвижня
скалы. Через несколько часов покажется Валаая
В конце прошлого века пароход от Петербурга до В1
лаама, как свидетельствует об этом побывавший здея
писатель Н. С. Лесков, шел двое суток '.А в наше врё?
мя теплоход одолевает то же расстояние менее чем зг
десять часов..
Сделав плавный разворот, теплоход с юго-западно!
стороны входит в Московский пролив архипелага и ]
огромную, сказочную, словно специально выложеннун
мифическими циклопами из гигантских гранитных глыб
Никоновскую бухту.
Эта несравненная по красоте бухта уникальна и ш
своим удобствам: здесь самая тихая и глубоководная
пристань во всем озере. Она так надежно защищена с<
всех сторон скалами и островами, что даже в бурю, ко
гда Ладога вскипает и рушится штормовыми валами
здесь, в заливе и бухте, вода едва колеблется.
1 См.: Лесков Н. С. Очерки и рассказы. СПб., 1892, с. 9.

ИМЕЮЩИЕ ГЛАЗА ДА УВИДЯТ...
|де задолго до остановки
теплохода у причала
путешественник испытывает приятное
волнение: серые, желтые и
коричневые валуны,
густо-зеленые леса наверху, а между
необычно мощных для
Севера деревьев издали
виднеется стройное и яркое здание
Красного скита.
Красный каменный и Желтый деревянный скиты
(названы по цвету зданий; прежние названия —
Воскресенский и Гефсиманский) хорошо сохранились. Но это
строения сравнительно поздние.
Красный скит отличается добротностью и, я бы
сказал, хвастливым роскошеством: строился он на
средства петербургского купечества и знати и вполне
соответствовал вкусам дарителей. Кельи тут как
обыкновенные благоустроенные дома — явный след светского
влияния на монастырскую архитектуру. Впрочем,
затейливые террасы, переходы, каменные лестницы да и
сама громада колокольни, сложенная из красного
кирпича,— живописны. А из окон колокольни и церкви
открывается простор Ладоги, большие и малые острова,
бесконечно разнообразные ландшафты. Из церковных
же реликвий в Красном скиту ничего не сохранилось,
за исключением мраморного склепа в Нижнем храме,
имитировавшего «гроб господен».
От Красного и Желтого скитов экскурсоводы могут
вас провести по дорогам и тропам к необыкновенной
красоты скалам Глухого озера, где прозрачная вода
всегда теплее, чем в Ладоге К Отсюда же по каменному
1 Всего на Валааме десять озер: на юго-западе от главного
комплекса бывшего монастыря - Игуменское, Мустоярви, Оссиево
19

мосту, соединяющему Валаам с островом Скитским, мЯ
жно пройти к Белому (бывшему Всехсвятскому) скитМ
а также пешком или н машине (около семи километ
ров) добраться до гла ного ансамбля бывшего монЯ
стыря у Монастырской бухты. щ
Белый скит, несмотря на разрушения, поныне прЖ
красен. Каменный забо с красивыми узорчатыми ворД
тами образует четырехугольник, в центр которого вшЯ
сана строгая и стройная церковь с колокольней, а п!
углам, образованным внутренней стороной забора, сим
метрично расположены остатки домов бывшего скитЯ
большинство их уже полуразрушены. Но церковь с кЯ
локольней целы. Изливая свет изящными белыми плЯ
скостями, она очень хороша среди густых зарослей дЯ
ревьев. Сохранился и Нижний храм, и частично — роЯ
пись, но пол разобран.. При ските еще имеются двЯ
искусственных рыоных водоема, старая помпа для пе!
рекачки воды, остатки яблоневого сада, а за скитом—I
аллея кедров и необыкновенно живописная широка*!
аллея из могучих дубов ведущая к озеру. А здесь, не!
подалеку от озерной глади, — мощная «сосна Шишки!
на», которую, по преданию, особенно любил и чаете
рисовал великий художник. I
У начала другой аллеи, — по ней можно пройти к цени
тральному входу в Белый скит, — небольшая, строгом
архитектуры белая часовня, почти вся скрытая мот!
ными соснами, а в ней — тонкой работы иконостас и!
черного мрамора. Неподалеку от яблоневого сада нД
мраморном основании и с мраморным покрытием — ко!
лодец, на нем выбита надпись: «Сей колодец глубинок!
семь аршин высечен в скале в 1857 году при настоятел!
отце игумене Дамаскине». Почти на всех колодцах Ваш
лаама и ближних островов сделаны подобные надписи!
(все они соединены протоками и еще называются Коневскими озе!
рами); в юго-восточной части — озеро Крестовое (Хирмулампи), нД
юге острова — Глухое, или Лесчеванъярви, — одно из самых круп«|
ных внутренних озер (площадь его 16,4 га); в западной части
острова — Зимняковскилампи, Германово (Германинлампи), ещ!
западнее — Антониенлампи; возле Желтого скита — Никоновской
(Никанянлампи); самое крупное и рыбное — Сисяярви, соединенное!
протоками с Ладогой через Монастырскую бухту и на северо-запа-1
де — через канал, пробитый монахами в базальтовых скалах; естм
еще одно озеро, но оно, к сожалению, так заросло, что его можня
считать погибшим (находится южнее Сисяярви), Подробнее о ва!
лаамских озерах см.: Куликова Е. Ф., Куликова Т. /7., СоколоШ
ва В. А. Фауна озер острова Валаам.— В сб.: Природные комп-1
лексы Валаама. Петрозаводск, 1983, с. 156—174. '
20

Но вас ждут еще центральный архитектурный
¦ нсамбль Валаама —Преображенский собор, кельи
бывшего Валаамского монастыря и ряд строений вокруг
Н Особенно хорош вид на монастырские постройки со
стороны Монастырской бухты, куда обычно входит
маленький теплоходик, приплывающий из Сортавалы.
Отсюда, с Ладоги, словно маяк, глазам открывается
далеко видная церковь Николы Святителя на Никольском
[острове (он совсем рядом с Валаамом, к нему ведут
Небольшие перекидные мостки), а далее, по мере входа
t бухту, — строгий ансамбль Валаамского монастыря,
который, несмотря на переделки конца XIX столетия,
издали похож на старинную, восемнадцатого века
гравюру, исполненную художником И. Шелковниковым.
Монастырская бухта — не для современных
кораблей: проход в ней узок и тем более таинственно
прекрасен. Не верится, что это сама природа словно
отсекла гигантскими зубилами строго по вертикали эти
неоглядные базальтовые и гранитные скалы, создав меж
укрощенных вод полуторакилометровый канал.
Далеко не сразу встала под удивленное северное
солнце архитектурно-природная красота ансамблей
Валаама. Древний монастырь испытал много бед: войны,
мор в XVI веке, пожар 1754 года, неоднократные
невероятной свирепости бури рушили церкви, колокольни,
ограды, с таким трудом воздвигавшиеся монахами-
строителями под руководством Сильвестра, Александра
Рябинского, Саввы, Тихона, монаха Ефрема,
архитектора Гизеля и других1. Наконец (но это уже было
в XVIII веке) пришли к выводу, что от огня и
ладожских бурь камень и кирпич надежнее дерева.
Наиболее старые каменные постройки на Валааме
создавались строителем первой четверти XVIII века
Иосифом Шаровым2 и монахом из Саровской пустыни
Назарием, который указом Петербургской духовной
консистории от 7 марта 1782 года был определен
строителем в Валаамский монастырь. Он и руководил
созданием «внутреннего четырехугольника» монастыря. Ни
И. Шаров, ни Назарий специального образования не
получили — это были архитекторы-умельцы.
1 См.: Valamo, 1982, р. 63—65.
2 Он прибыл на Валаам в 1723 году, это установлено по рго
21

Нужно было обладать большой сметкой и навьив
чтобы в XVIII веке построить «внутренний четырЯ
угольник» монастыря — с трапезной, теплой УспенсЛ
церковью, кельями и разными службами — так, как щ
сделал умелец Назарий: ничего лишнего, и сделано Ж
века. (Строилось же это долгих восемь лет: с 1785 Я
1792 г.) И нужно было обладать истинно тонкими
строгим вкусом, чтобы так точно вписать в эти скаЯ
и кущи чисто русскую, шатрового типа, церковь на ?ж
Кольском острове, Зимнюю гостиницу рядом с монастЯ
рем, великолепное (ныне полуразрушенное) здание Л
допровода и мастерские на левом берегу МонастырскИ
бухты. Но эти ансамбли середины прошлого векаЯ
Всехсвятский скит создавались уже по проектам опьЯ
ного архитектора академика А. М. Горностаева. НеслЯ
чайно ими восхищался такой истинный ценитель крЯ
соты, как В. В. Стасов. Я
Судьба Алексея Максимовича Горностаева драмЯ
тична: при жизни он не был оценен по достоинствИ
(«образцовым» петербургским архитектором считалсЯ
не он, а Александр Тон), зато сразу же после смертЯ
о нем заговорили как о национальном художнике пеД
вой величины. Однако в XX веке его по сути забылЯ
Можно сказать, что лишь в конце нашего века мы сн<Я
ва начинаем постигать художественный талант этогя
выдающегося зодчего. И, поскольку стиль Валаама сов
здал он, было бы несправедливо не рассказать о неЯ
хотя бы кратко. I
Не первым, но главным его биографом! был вели!
кий русский критик и искусствовед В. В. Стасов, два!
жды писавший о нем: первый раз в своем исследованиш
«25-летие русского искусства» и затем в большой ста!
тье «А. М. Горностаев», напечатанной в «Вестнике изяпЯ
ных искусств» (СПб., 1888, т. 6, вып. 6, с. 439—479)!
Главная идея В. В. Стасова: А. М. Горностаев — «рус|
ский, истинно национальный художник» (с. 440), и та J
ким он стал по воспитанию, по врожденным особенно!
стям характера и вкуса, по выучке (в значительном
мере самостоятельной), наконец, по многолетним тру!
дам своим. Получив художественно-архитектурное об|
разование в Петербурге, после того как в детстве ш
юности он на всю жизнь полюбил окружавшие его па!
мятники национального русского искусства, Горностаеш
1 Первым биографом А. М. Горностаева был В. И. Соболыдя!
ков (см.: Отчет Академии художеств за 1862—1863 гг.), 1
22 ]

гч-ксчько лет прослужил в качестве художника
п П Свиньина, много сделавшего для издания аль-
омов '«Достопамятности Петербурга и его окрестно-
те и».
П П Свиньин посвятил свои недюжинные органи-
аторские способности иллюстрации «русской природы,
усских сельских и городских видов, русских племен,
усских сцен, вообще —русской жизни. В этой роли он
[вляется первым из русских» (с. 448). Так вот, взяв
ебе в помощники в 1826 году еще молодого
Горностава он вместе с ним совершил несколько длительных
путешествий по России. В 1828 году они, в частности,
(обозрели любопытный Петрозаводск с его дикими
Окрестностями, Карелию с живописными озерами и
водопадами, знаменитую Соловецкую обитель, главный
Сорт Архангельский, Вологду, богатую воспоминаниями
Ьтарины...» (с. 450).
Г А. М. Горностаев совершенствовался в рисовании и
керчении у известного в прошлом веке профессора
Архитектуры Петербурга — Джиларди, затем —у
ft. Брюллова, ряд лет был архитектором-помощником
и рисовальщиком-иллюстратором. Он выполнил все
рисунки в книге Башуцкого «Панорамы Петербурга», но
фамилии его как иллюстратора не указали. В 1833 году
рн отправился для изучения древней архитектуры
в Италию, где и познакомился со своей будущей женой
Кларой Женари. В это время в Италии, в Риме, Карл
Брюллов заканчивал «Последний день Помпеи», Ф. Бру-
ни — «Медного змия», Ф. Иордан работал над
гравированием «Преображения» Рафаэля, А. Иванов, только
что завершивший «Иисуса и Магдалину», принимался
за свое грандиозное полотно «Явление Христа народу».
Иными словами, среда, в которую попал Горностаев,
была самой благоприятной. Но в отличие от молодых
русских архитекторов, приехавших сюда для тех же
целей, Горностаева привлекла не римская архитектура,
а древнехристианская и византийская. За 10 рисунков,
привезенных из Италии, он удостаивается звания
художника-академика и вскоре приступает к целому ряду
самостоятельных работ: участвует в строительстве
сгоревшей части Зимнего дворца, строит несколько зданий
в Петербурге, в том числе второй дом от
Адмиралтейства («дом А. Ф. Шишмарева») и другие. В 1852 году
он знакомится с Игнатием Брянчаниновым — писателем
и куратором северных монастырей —и начинает
выполнять архитектурные работы в двух монастырях: в Сер-

гиевской пустыни под Петербургом и на ВалааД
Здесь-то, по убедитель шм доказательствам В. В. Си
сова, окончательно расцветает его талант архитектоя
художника. Великий критик-искусствовед с высоки
проницательностью замечает, что сила А. М. Гор носи
ева была в том, что, целенаправленно продолжая тя
диции русской архитектуры, он не копировал, а имени
на основе постижения духа национального искусств
стремился его продолжить, проявляя богатство свое
индивидуального вкуса и художественного чутья. Вн
как описывает Стасов одно из валаамских создани
Горностаева: ¦
«Из числа многих построек Горностаева на ВалааИ
ском острове самая значительная и характерная — цЛ
ковь св. Николая Чудотворца на Крестовом остром
начатая в 1849 году и конченная в 1851 году... Церкои
имеет форму многогранной пирамиды, в несколько пси
сов, идущей одною массою от нижнего основания и и
вершины главки, увенчанной крестом. Каждый пояс ни
полнен окнами другой формы. Средний ярус предст!
вляет окна парами, под одним островерхим кокошн!
ком, вперемежку с парными же полукруглыми apol
ками, без окон под ними. Вся средняя шатровая глам
покрыта чешуею; верхняя главка наполнена, в шир!
ком своем месте, над нижним перехватом, большиш
шишками, подобными шишкам на серебряных брат!
нах. Притвор представляет словно отдельный каменньд
домик, прислоненный к многограннику церкви, со св|
телкой наверху, над спускающейся с двух сторон, ка|
плечи, кровелькой. Светелка вверху — это колоколенк!
под ее закругленным продолговатым окном — входна]
дверь с аркой над пучком колонн, как в старых pyd
ских церквах; по сторонам двери, на стене — патрон!
Валаамского монастыря: св. Герман и св. Савватий, в
весь рост, в красках, в схимническом одеянии. Все вма
сте образует сооружение, которое есть одна из ориги
нальнейших и талантливейших церквей всего нашег^
отечества. Здесь Горностаев не удовольствовался, ка]
многие архитекторы того и последующего времени, па
вторением существующего или копированием разны:
частей и подробностей древней русской архитектуры
кое-как склеенных вместе; он сам творил новое, он про
должал старую архитектурную Русь. Он был проник
нут ее духом и потому создавал сообразно с ним, не
не был жалким и робким рабом старины» (с. 469—470)
В. В. Стасов также высоко ценит ряд других созда
24

I й Горностаева на Валааме, а к шедеврам наряду
f Никольской церковью относит Святые ворота и кельи
L свято-Троицком монастыре.
ГАМ. Горностаеву же принадлежит архитектура
беломраморной часовни Знамения богоматери, которую
Цюжно увидеть, поднявшись к главному ансамблю
монастыря по 62 ступеням (до перестройки в 1930 году их
было 70). Она расположена напротив гранитного
обелиска с именами знаменитых посетителей Валаама.
Это по признанию специалистов, самая
монументальная'из часовен монастыря, творчески воспроизводящая
русскую архитектуру суздальской эпохи. Белый мрамор,
черный иконостас, серый гранит в основании часовни,
островерхая крыша, золотистый шатер — все
гармонирует с высаженными вокруг деревьями и создает
настроение торжественное и праздничное.
По проектам Горностаева, кроме уже названной
Никольской церкви, комплекса Всехсвятского скита,
Зимней гостиницы и Водопроводного дома, был
возведен келейный корпус на Крестовом острове A860 г);
отреставрирована старая, XVII века, деревянная
церковь Александра Свирского, перевезенная в 1858 году
из Васильевского монастыря; достроен второй этаж
«внешнего четырехугольника»; подготовлен план
реконструкции главного монастырского собора.
Среди кирпично-каменных строений на Валааме
самым древним является побеленная, без каких-либо
декоративных деталей, с зеленым куполом Благовещен
екая часовня (XVIII в.), расположенная на берегу
Монастырского залива. Неподалеку от нее и тоже на
берегу залива —нарядная, с легкими мраморными
колонками часовня Богоматери всех скорбящих радосте,
возведенная уже в 1896 году. И стены, и особенно
наборный мраморный пол часовни сильно попорчены, многие
плита утрачены. Сильно пострадал от времени и
главный Преображенский собор в центре монастырского
комплекса. Созданный в XVIII веке, он затем, в XIX
веке, был полностью перестроен по проектам
архитекторов Г. И. Карпова и А. Н. Силина A887—1892 гг.).
Ныне он восстанавливается.
Древнейшее строение на главном острове архипе-
7yvtT7 <<вчнУтРенний четырехугольник» монастыря
lAvni в.). Здесь и во «внешнем четырехугольнике» —
типичные монашеские кельи, толстостенные и сырые
^Г^п? сводчатыми потолками, они вмещали по
три, четыре, а то и пять монахов. Можно представить
25

себе, какая тут была страшная духота, как был тЯ
стен этот ночлег! Я
Церковь Успения во «внутреннем четырехугольниЯ
и надвратная Петропавловская церковь во внешнемН
целы, но стоят без иконостасов, а очень старая роспЛ
в Успенской церкви утрачена безвозвратно. Л
Особенно пострадала во всех соборах роспрЛ
В одном Спасопреображенском соборе (в верхней часе
было 202 картины и изображения святых. Почти Л
они утрачены. Сохранилось лишь необыкновенной ся
тоносности «небо» (по преданию, собор расписывав
учениками крупных русских художников и монахавЯ
мастерами, а секрет красок для «неба» передал буе
бы сам Архип Куинджи). К счастью, над алтарем еЛ
осталась камерно-ритуальной трактовки «Тайная веЛ
ря», шесть из сорока четырех икон на иконостасе и Л
сколько полуосыпавшихся росписей («Благодарствеи
ная жертва Ноя», «Блудный сын» и др.). Вопрос о тоИ
кто из великих русских художников принимал участЯ
в расписывании Преобр женского собора, пока остаетЛ
открытым. М. Шагинян еще в 1948 году высказываЛ
предположение, что иные из росписей здесь мог создаЛ
И. Е. Репин A844—1930 гг.) в финляндский периоИ
своей жизни. Действительно, «Блудный сын» и некотЛ
рые другие из сохранившихся картин отличаются болЯ
шой силой выразительности и несут на себе черты кЛ
сти очень опытной. I
Доподлинно же известно, что многие из совершенные
росписей создавались монахами-художниками ОнЛ
нием, Алексеем, Лукой и Гавриилом. Один из путешЛ
ственннкоз, побывавших в Преображенском соборв
в 1908 году, особо отметил несколько (ныне, к сожалЛ
нию, уже утраченных) картин: «На горнем месте чуЛ
ного письма... «Преображение господне», у правой поИ
ловины — Голгофа, а под нею — плащаница, а на левоЯ
колонне чудного письма Казанская икона Божьей матЯ
ри». Эта икона, написанная на полотне, из рамы выреЯ
зана (остались следы ножа). Она была увезена самимЛ
монахами в конце 1939 года. Некоторые из росписеЯ
представляли собой копии со знаменитых картин руЛ
ских и зарубежных художников. Так, «Вход господеЯ
в Иерусалим» на левой стене собора — копия с картинЛ
Доре. ¦
Наиболее сохранилась церковь Николы СвятителН
(Никольский остров). Большой интерес здесь предстЛ
вляет исполненная в подчеркнуто реалистическом духЯ
26

(Тайная вечеря». После одноименных произведении Лео-
ояо да Винчи (в трапезной монастыря Санта-Мария
[елле Грацие, 1495—1497 гг.) и Тинторетто (церковь
Сан-ДжорджоМаджоре в Венеции, 1594 г.) было
создало много картин на ту же тему, но ни одна не
подымалась до драматической силы фрески Леонардо да
Ьинчи или до фантастически экспрессивной росписи
Гинторетто. ш т
Г Художник, создавший «Тайную вечерю» в Николь-
[кой церкви, по-видимому, не стремился соперничать
[ недосягаемыми гениями. Но в его работе — начиная
( композиции и кончая изображением апостолов — все
Ьригинально. В отличие от традиционно «комнатной» и
Ьсегда сугубо торжественной трактовки «тайной вече-
Ьи», на росписи в Никольской церкви Христос и
апостолы изображены расположившимися на ночлег в
простом переносном шатре. Все наполнено конкретными
деталями быта. Мы видим внутреннюю часть конуса
Ьатра, наверху на металлическом стержне—кольца, на
которые прикреплено шатровое полотно. Апостолы
полулежат, двое и вовсе лежат, несколько из них
опираются на подушки. Это своеобразный походный бивак,
вто люди, уставшие после перехода.
Очень интересны и другие тематические и
портретные картины того же художника в Никольской церкви:
кМилосердный самарянин», «Блудный сын», евангелист
^\арк со львом, Лука, Иоанн Богослов, святые Стефан,
[Тихон и другие. На всех них — печать зрелого
реалистического мастерства и авторской оригинальности.
Иконостас остался в церкви без икон. А среди них,
по утверждению одного из знатоков, имелась очень
древняя и оригинальная икона святителя Николая
с церковью в одной руке и мечом в другой.
Если архитектура Валаама, ее русский стиль были
основаны академиком А. М. Горностаевым,
рекомендованным Дамаскину его покровителем и другом
Игнатием Брянчаниновым, то вдохновителем росписей в
валаамских храмах и часовнях был игумен Гавриил,
самостоятельно овладевший живописью уже в зрелом
возрасте. Именно так: не руководителем-живописцем
(в монастыре было несколько более опытных и
талантливых мастеров живописи, среди них учившийся в Ака-
!р1И!лХУД0ЖпШ Алипий, художники—монах Досифей,
3W Лука' Фотий и дР-)> а вдохновителем, ко-
hoJtJ ГРствен»ым примером неистовой
работоспособности вел за собою и старых, и молодых художников.
27

При Гаврииле были завершены основные росписи М
всех главных храмах Валаама. »
Часть проектов, например Водопроводный дом»
Знаменская часовня, Зернохранилище, а также Mfl
ковская часовня (ее проектом Дамаскин доволен Ж
был, сохранились его весьма дельные замечания), бы»
уже осуществлены после смерти A. М. Горностаев
A862 г.) архитекторами Г. Карповым, Н. Прокофьевы»
В. Баранкеевым, Н. Никоновым и другими. ¦
Вторая (Домашняя) церковь Никольского ски»
A864 г.), двухэтажное из красного кирпича здание К»
нюшни (оно сохранилось почти без изъянов) с помеШ»
ниями для наемных рабочих A871 г.) выполнены пЯ
руководством достойного преемника Горностаева»
Григория Ивановича Карпова. Один из теоретиков арх»
тектуры, изучивший работы Г. И. Карпова, пишеИ
«Двухэтажное из красного кирпича здание КонюшнИ
выбор для нее места и материала подтверждает стре»
ление архитектора следовать стилю, наглядно предста»
ленному в спроектированном Горностаевым здании Гв
станицы. Конюшенный дом располагается на севере
восток от главного монастырского ансамбля — на одной
линии со зданием Гостиницы. А напротив него нахЛ
дится Водопроводный дом, сооруженный по проект»
Горностаева. Это выявляется из письма Дамаскина Каш
пову от 8 февраля 1865 года, в котором он советуеЯ
архитектору внести в проект исправления для сохранв
ния симметрии со зданием Гостиницы»1. ¦
К 1889 году на Валаамских островах уже стояли о»
строенными в садах и рощах семь скитов с келейнымИ
корпусами и церквами. Из них церкви Всехсвятского »
Никольского скитов были каменными, а Александре
Свирского, Иоанна Крестителя и Пророка Ильи, КоневИ
ского и Авраамия Ростовского — деревянными. Естесш
венно, последние особенно пострадали от времени я
ладожской непогоды. «Как архитектор, Карпов в спрс»
ектированной им церкви Коневского скита и других еле»
довал русскому стилю, черты которого проявились в уж»
возведенных под руководством Горностаева церква»
Александра Свирского и Иоанна Крестителя»2. 1
К началу XX столетия усилиями многих, верны»
художественным традициям Горностаева архитекторов
был завершен грандиозный комплекс валаамских ан!
1 Valamo, 1982, р. 72.
2 Там же, р. 73.
28
1

лблей: достроены Большой (или Всехсвятский) скит
а* иде отдельного и немалочисленного монастыря
вконце XIX в. там насчитывалось более сотни мона-
ов) и второй этаж «внешнего четырехугольника», вы-
олнены почти все росписи в новоотстроеныом Преоб-
аженском соборе, закончены работы по возведению
равных хозяйственных зданий, мастерских и заводов.
В северо-западной оконечности архипелага, на ди-
toM лесистом острове Иоанна Крестителя,
расположился одноименный скит, куда в 1858 году была
переведена уже упоминавшаяся церковь XVII века,
доставленная на Валаам из Васильевского монастыря.
Г Примерно в десяти километрах от Валаама
находился Ильинский скит — на острове Лембос. Здесь все—
и церковь, и иконостас, и иконы — было выполнено
руками валаамских монахов: мастеров, иконописцев, рез-
Ьиков, художников по золочению. А в шести
километрах по полевой дороге от главного монастырского
комплекса (по воде же, каналам, было еще ближе — около
В км) находился Коневский скит, построенный на
перешейке между необыкновенно красивыми и
обильными рыбой Игуменским и еще двумя озерами.
На южной окраине архипелага, на острове Емель-
иновом, в 1873 году было завершено строительство
Ьчень богатого скита Авраамия Ростовского. Стройная
деревянная церковь его была украшена драгоценными
иконами, подаренными петербургским
купцом-миллионером Ф. И. Тюменевым, который, по его завещанию,
был похоронен на Валааме. Судьба скита драматична.
Когда на остров Емельянов вступили финские войска,
остров был отторгнут от монастыря, превращен в укреп-
район, монахам пришлось эвакуироваться, забрав свое
имущество, даже церковь они разобрали. Таким
образом, можно сказать, что Авраамиевский скит был
закрыт самими монахами в начале 1918 года. Что же
касается действительно драгоценных икон «тюменевского
дара», то они сохранились и ныне экспонируются в Куо-
й 25 километрах на юго-запад от монастыря, на
острове Вассиана, находился с конца XIX века
(построен в 1897 г.) Тихвинский скит с красивой церковью
красногоО кирпича и гранитными черно-белыми
полей И ^ Не^' ^ядом с Церковью стоял двухэтажный ке-
п я*™ К0Рпус. Этот скит не пользовался большой по-
тюпь^Н°СТЬКо °Н ^ыл местом ссылки. Монастырской
Р мы на Валааме никогда не было (в отличие от Со-
29

ловецкого монастыря), по остров для ссылки
В 18 километрах к северо-западу от Валаам
большой остров архипелага — Пуутсаари. Здесь игу
Гавриил в 1892—1899 годах построил один из са
красивых и мощных скитов — святого Георгия. Кра
скита способствовало то, что на острове — огромные
лежи гранитов живописной расцветки (не совсем то
они получили название «сортавальских»— до Сор
валы отсюда далековато). На гранитном основа
в Георгиевском скиту была построена, по словам
временников, замечательная по архитектурной цель
сти и величавости шатровая церковь. К сожалению, она
сохранилась. А из пуутсаарских гранитов в Петербу
было возведено множество замечательных строен
В 30 километрах от Валаама на северо-восток
трех — от материка, на острове Осеннем, был осно~
в 1866 году Германовский скит. Здесь разрабатывал
ценнейшие залежи красивых гранитов, постоянно вы
зившихся в столицу тогдашнего Российского госуд
ства. Особенно ценились красный и черный грани
На тяжелейший труд — добычу и обработку гра
та — посылали монахов и послушников, которые суме
достаточно «нагрешить» в годы домонастырской жиз
На Валааме не были в почете ни вериги, ни изнур
тельные посты. Деловые игумены нашли другой — д
ходный способ замаливания «грехов»: труд на обр
ботке мрамора. Такой труд требовал огромного физ
ческого напряжения, но даже любители механизац-
игумены Дамаскин и Ионофан II никогда его не обле
чали: на каменоломнях все делалось вручную, в т~
числе откалывание и распиловка глыб. Монастырю э
было только выгодно: и «душеспасительное» послуш
ние исполнялось, и меньше брака при ручной работе,
чистый барыш рос месяц от месяца — монахи везде тр
дились бесплатно. Платные же рабочие даже на кам
ноломнях получали такие гроши, которых едва хвата
на прокорм.
В 1901 году на острове Осеннем была построе
кирпичная церковь. Здесь постоянно находилась бол
шая группа монахов и дешевых наемных рабочих
каменщиков, хлебопеков, пахарей. Близость к матери
способствовала развитию на острове животноводств
тут была самая крупная пекарня, самая мощная артел
землепашцев.
В пяти километрах от главных монастырских здани
возвышается над Ладогой дикий мыс, очаровавший б
30

I г0 мецената и жертвователя И. М. Сибирякова. На
Ьдаоенкые им 10 тысяч рублей здесь в 1901—1906 го-
Uy был построен скит с двухэтажным каменным хра-
Um — Новый Иерусалим (его же называют в литера-
Lpe Воскресенским и Красным). Храм воздвигли на
Ьмой вершине горы, а вели к нему очень живописные
Ьанитные ступени. В глубине храма находился мра-
1орный склеп (подобие Иерусалимского «Гроба господ-
его>>), перед ним — кубической формы камень, имити-
уюший кусок скалы, закрывавшей «вход в пещеру
гробом». В отличие от сурового Нижнего храма (т. е.
Неположенного на первом этаже), верхний — Воскре-
[енский — был светлым, богато и ярко украшенным
[конами, среди которых выделялась приобретенная
I Иерусалиме икона богоматери. Кроме церкви из
краевого кирпича с мраморными украшениями (она
сохранилась лучше всех других строений на Валааме), скит
Ьмел три дома. В двух из них помещались монахи.
I А в километре от Новоиерусалимского скита \ у
подножия горы Масленой, разместился Гефсиманский скит
и построен в 1911 г.), в 200 метрах от горы — пятику-
рольная часовня в сосновом бору.
| Последний и самый молодой скит — Смоленский —
находится на большом мысе Скитского острова. На
деньги из царской казны здесь был возведен белый
[храм в псковско-новгородском стиле с часовней и
куполами, «напоминающими старые русские воинские
шеломы», «в память о героях первой мировой войны»2.
Так на Валааме к 1916 году уже было 13 скитов.
Не все скиты и постройки сохранились. Но помнить
о них надо — это часть русской строительной культуры,
плод усилий многих людей. Имеющиеся фотографии и
чертежи в архивах помогут в будущем восстановить
наиболее ценные из упомянутых памятников.
...Быть в этих местах и не посетить Монашеское и
Игуменское кладбища нельзя. Первое расположено
между зданием Мастерских и северо-восточной частью
внешнего монастырского «четырехугольника».
Интересны некоторые историко-бытовые сведения, которые
сообщаются в надписях на могильных плитах. Иные из
плит Разбиты, надписи на других почти полностью
стерлись, третьи — ведут к тайнам, не все из которых
удалось разгадать.
PhiRKi.u о°дР°бн°стях воспроизведения здесь библейских легенд
см.:
31

На Монашеском кладбище лежат не только мона1
Здесь есть несколько захоронений богатых мещан,
рых «дарителей». Тексты на гранитных намогильни*
дают возможность установить время захоронений.
55 сохранившихся плит самая старая по датиро^
(исключая одну, дата на которой отнесена к XIV
ку)—на могиле монаха Сергия: 1810 год, самая бл^
кая к нашему времени — на могиле схимонаха Ebcj
мия: 6.IV 1936 г. Кладбище, по-видимому, существова
с начала XIX и до 30-х годов XX века, но, возмож^
сюда переносились и более древние «мощи», о чем ре
еще пойдет.
Характерны некоторые надписи на плитах — о!
кое-что рассказывают о труде, о фанатизме погребу
ных и о «красноречии» тех, кто составлял тексты
надгробий.
Монах Серапион в монастыре пробыл 43 года (ум|
в 1913 г., 79 лет от роду). «С любовью много трудил!
при каменоломнях и без малейшего смущения ожид|
и встретил смертный час». Сорок три года в камея
ломнях — на самой каторжной работе!
Но 43 года в монастыре — не предел. Вот мон!
Иаков провел в монастыре 55 лет, схимонах Исаак!
жил 56 лет, а «искусный механик», который «ревностЛ
трудился в слесарной мастерской более 50 лет», схим|
нах Автоном целых 60 лет жизни отдал монастырю.
Надпись на могильной плите схимонаха Иоанна д^[
статочно красноречиво говорит о том, на что убил сво|
жизнь этот человек: «Схимонах Иоанн Пустынножите^
и молчальник с 1835 г. безвыходно (так выбито
плите! — Л. Р.) подвизавшийся на Валааме. 28 л4
проживший в пустыне на острове Иоанна Предтеч^
14 лет пробывший в молчании. Скончался 7 август
1894 г. на 84 г. от рождения». Многие из лежащих
этом кладбище — выходцы из крестьян, они были ст<!
лярами, хлебопашцами, конюхами, плотниками, садов
никами, их руками создавалось все это богатство. Ра^
ные причины приводили таких людей в монастырь: од"
них — фанатическая религиозность, других — одиноч^
ство и отчаяние, третьи, холопы помещичьи, бежал!
сюда от издевательств господ; были и такие, которьй!
в монастыре скрывались от преследующего их закона!
Ужесточение дисциплины в монастырских условия^
неизбежно вело к выделению «верхушки» — управлеЕ
ческого аппарата. При Дамаскине в такой аппарат пс
пали не только игумен с казначеем и настоятелем, н<\
32

I главные из монахов-духовников. Поэтому и появилось
И Валааме элитарное Игуменское кладбище с роскош-
Ными мраморными памятниками.
Н Но иные из монастырской элиты были не прочь
потрать в демократизм и после своей смерти, как играли
И простецов и народолюбцев при жизни. Потому на
Монашеском кладбище есть несколько скромных могил
настоятелей, игуменов и епископов: игумена Ионофана I;
бывшего управляющего Введенско-Островским
монастырем иеромонаха Андроника; настоятеля Верхотур-
ского Николаевского монастыря архимандрита Иова,
о котором сказано: «Жил на Валааме до
настоятельства 27 лет и на покое 13 лет, настоятелем был 7 лет.
Образец монашеской простоты и незлобия».
Насколько точны подобного рода «характеристики»,
можно судить по надписи на плите одного из
последних игуменов монастыря Маврикия, умершего 9
февраля 1918 года, 79 лет от роду: «Управлял обителью
10 лет. Являл собою пример смирения, кротости,
неустанного молитвенного подвига, многих трудов и
сердечной отзывчивости». Как был «смирен» и «скромен»
Маврикий, мы еще будем иметь возможность убедиться,
когда познакомимся с папкой его сохранившихся писем.
Монашеское кладбище хранит немало загадок.
Почему, скажем, Емилиан Матвеев Ковалкин, умерший
68 лет от роду 13 октября 1888 года, и Григорий
Кириллов Лепешкин, умерший 74 лет от роду 1 февраля
1905 года, так и остались всего лишь послушниками?
На эти вопросы ответа пока нет. Еще более
таинственны две могилы. Первая из них находится в стороне от
основной площадки кладбища. На поднятом не менее
чем на метр пласте земли, в густых зарослях акации
на мощном гранитном основании — плита из серого
мрамора, а над ней на белом мраморе памятника
тонкий, чисто светский орнамент по верху и скупая надпись
внизу: «Camilla Genari morta il 20 di lucilio 1859» ^ Кто
такая Genari?
Архивные материалы дают ответ на этот вопрос.
й Новом Валааме нами обнаружена «Кладбищенская
книга» — ценнейший источник сведений; монахи тут
создали своеобразную антологию биографий. Они
довольно подробно сообщали не только о том, когда на
алааме умер такой-то или такая-то, но и кем они были,
ткуда родом, что делали до монастыря и в нем и т. п.
«Камилла Женари, умерла 20 июля 1859».
л- Я. Резников 33

И о Камилле Женари запись от 20 июля исчерпываю^
ясная: «Камилла Антоновна Женари, австрийская n<j
данная, урожденная г. Милана, теща архитектора Ал^
сея Максимовича Горностаева, производившего иоц
все постройки в Валаамском монастыре во время
стоятельства игумена Дамаскина. Гостила здесь
препровождения времени; 20 июля 1859 г., желая nejj
правиться через перевоз на Скитский остров, неизй
стно как свалилась в воду... мальчик, находившийся в^
время для перевоза, может быть, думая подать ей
мощь (тоже) потонул вместе с нею; других же лиц
кого там не было. Несколько часов сряду старались щ
звать к жизни Женари, но безуспешно. Тело ее погр
бено на монастырском кладбище, в стороне, в север
восточном углу, в особом склепе... С могилою Жена|
(а она была католичкой. — Л. Р.) образовалось на
лааме кладбище для иноверцев, отделенное от усыпав
ницы братской каменною оградой».
К этому можно добавить, что и тончайшей рабо^
мраморный памятник Камилле Женари, и надпись
нем, по всей вероятности, сделаны по проекту и pncj
кам все того же удивительно талантливого художник
А. М. Горностаева.
Но самая загадочная плита — в левом углу ^aj
бища. Собственно, в июле 1980 года от плиты оставалс
лишь кусок, на котором удавалось прочесть только ой
рывки надписи. Речь здесь будто бы идет о шведско|
короле Магнусе Смеке, который, по валаамской легев
де, в 1371 году задумал напасть на Валаам, но ладь
с войском Магнуса были будто бы опрокинуты буре!
а он сам, оказавшись в волнах, уцепился за обломо|
доски и поклялся принять православие, если будет спа
сен. По легенде, волны выбросили его, полуживого, nl
берег Валаама, здесь он принял православие, постриг!
ся в монахи, получил имя Григория и через нескольку
дней умер. Такова легенда (созданная, по-видимом}
на рубеже XV в.), давно известная шведским истор*
кам, которые ко всей этой версии о Магнусе II отнс
сятся скептически. Остатки плиты требуют, однако, cnej
циальных разысканий. По крайней мере, важно устанс
вить, действительно ли имеются на монашеском клад|
бище захоронения первой половины XIV века х.
1 Полный текст надписи на камне, воспроизводившейся в мона
стырских изданиях прошлого века, см., напр.: Святыни Валаамское
монастыря... Составил И. К. Кондратьев. М., 1896, с. 88—89.
34

Что касается самой «плиты Магнуса» и жизнеописа-
«шведского короля» на ней, то честолюбивый смысл
НИей этой монастырской выдумки был ясен мало-маль-
Вки проницательным людям еще в прошлом веке. «Пли-
°а не из древних, и стихи сравнительно недавнего
происхождения. Все это наводит на грустные мысли»,—
тактично и печально по сему поводу писал Иван
Шмелев 1. Хорошо образованный, этот писатель знал, что
шведский король Магнус II Смек вообще вряд ли мог
бывать на Валааме, что указанная на валаамской плите
дата его смерти не совпадает с датой подлинной, давно
известной шведским историкам, что Магнус II в
действительности умер не на Валааме, а близ Бергена.
Но сказание о «Магнуше, короле свейском»
запечатлено и в Лаврентьевской летописи. Древнерусская
легенда выразительно изображает кару за
отступничество от своих клятв, за вероломное нападение на
соседа. Это типично художественное произведение,
«сказание», вписывается в традиции древнерусской
литературы, проникнутой идеями защиты родины и
критиковавшей как самых тяжких грешников тех, кто идет на
мир войною. Поскольку шведы нередко нападали на
северные пределы России, включение в летопись
легенды о вероломном Магнусе было неслучайным.
К Игуменскому кладбищу от монастыря, мимо
Летней гостиницы, ведет живописная пихтовая и
лиственничная аллея длиной более 500 метров. На кладбище —
руины кельи одного из предшественников Дамаскина —
игумена Назария, церковь с колокольней мастерской
кладки с очень красивым, словно нарисованным «швом».
Справа от церкви — ряд богатых мраморных
памятников с массивными крестами. Почти все они хорошо
сохранились. Здесь похоронены последние игумены
монастыря, вплоть до Павлина, умершего в 1933 году. Его
сменил Ефрем, в 1939 году бежавший вместе с монахами
с Валаама в Финляндию. Памятники дают возможность
с большой точностью установить последовательность
игуменского правления монастырем.
Главный остров архипелага — Валаам — хорошо
обозревается с колокольни Спасопреображенского собора.
Отсюда прекрасно видна и вся Монастырская бухта, и
стройное здание Зимней гостиницы, и бывшие конюшни,
и мощные массивы леса, аллеи и сады. А на
колокольне висит музейной редкости и мощи колокол. По-
1 Шмелев И. На скалах Валаама, с. 127.
35

истине прекрасное литье, и на нем можно прочесть, тщ
вылит сей колокол на острове Валааме на кошт монЦ
стырский 1820 года весом 1550 пудов мастером гороД
Валдая Алексеем Антоновичем Шиловым1. На коли
кольнях Валаама, а также Предтеченского и СвятоЩ
островов было еще много других, в том числе и весьД
древних колоколов. Так, деревянная церковь на остром
Святом — церковь Александра Свирского — была пЯ
строена в 1855 году, но на ее колокольне висел очем
древний колокол, отлитый в конце XVI века, — дар мм
настырю Бориса Годунова2. м
Есть возле главных монастырских стен еще одв
малообследованное, связанное с целым рядом уж вовЛ
сказочных легенд место—подземный ход. Не верьте, есЛ
вам скажут, что он соединяет все скиты. Но подземньш
ход действительно суще твует, и его легко обнаружите
если пройти в подвал левого крыла здания мастерским
Подземный ход от мает рских ведет к Спасопреображем
скому собору. Это большая, в половину человеческом
роста, тщательно выложенная кирпичами труба. Каковм
было назначение «тайного лаза» — сказать трудно. НЯ
мало интереса представляют и три огромных водонЛ
порных бака бывшего водопровода, капитально постам
ленные в чердачном помещении мастерских. В них еще
и сейчас сохраняется вода. I
Есть много и других памятников, и необыкновенном
красоты мест на Валаамском архипелаге, все не предя
ставляется возможным даже перечислить, но на двум
островах — Предтеченском и Святом (его еще называю*
Высоким) —побывать необходимо. 1
На остров Предтеченский можно перебраться, нЩ
выходя из Никоновской бухты: монахи прорыли отсюдЯ
довольно большой и очень живописный канал (на камне
выбито: «Проведена сия канава в 1859 г.»), по котом
рому легко доплыть до пролива и острова, где помеЯ
щался в прошлом веке скит Иоанна Предтечи. ¦
Самым интересным памятником здесь является дерем
вянная церковь — храм Иоанна Крестителя (XVII в.1
переделки в XIX в.). Но, пожалуй, самое сильное впеИ
чатление на любознательного путешественника можем
произвести остров Святой. Это наиболее отдаленный иЯ
1 В литературе о Валааме, изданной в XIX веке, можнеи
встретить указание на то, что все колокола для монастырским
церквей привозили из Петербурга. Колокол на Преображенском
соборе опровергает это: он отлит на Валааме. ¦
2 См.: Валаамский монастырь и его святыни. СПб., 1830, с. 28;Я
36
И

пных островов Валаамского архипелага. В хорошую
КРУ v особенно на моторной лодке, добраться до него
трудно. На острове в прошлом и начале нашего века
^мешался Александра Свирского Святоостровский
П°ит. Весь остров поднят над водой на высоту около
70 метров. Еще издали видна опоясывающая его
круговая дорога (частично она сохранилась, но идти по ней
ныне небезопасно: есть провалы — пропасти в Ладогу).
Часть дороги несет на себе следы глубокой древности.
Стариною веет и от совершенно скрытой в кущах совсем
уже ветхой деревянной церкви (не ранее XVIII в.)
с маленькой колокольней. Внутреннее убранство церкви
было сделано из кедра.
Неподалеку от церкви в кустах черемухи, белой
одичавшей розы, сирени, под сенью дубов, пихт и
лиственниц—следы давнего былого, следы того фанатизма и
удивительного долготерпения, которые проявляли тут
люди: на высоте 50 метров в скальной породе пробит
колодец. А рядом — крест и на нем подробная запись,
что стоит он «над могилой, которую для памяти
смертной своими руками ископал преподобный Александр
Свирский в дни пустынных подвигов своих на этом
острове». Что ж, Александр Свирский — лицо известное,
и такого рода бессмысленные «подвиги» его вполне
возможны. Могила сохранилась. И совсем как некий
символ стоит недалеко от могилы и рядом с колодцем
черная, убитая молнией, огромная ель...
А на западной стороне острова, над крутым
обрывом,— стариннейший, необыкновенно ценный как
редкостный памятник этих мест деревянный крест под
деревянной же крышей. Все части креста скреплены
солидной толщины деревянными гвоздями. Под крестом,
как бы завершая экзотику древности, — вырыта пещера
Александра Свирского. На кресте древней вязью
вырезана надпись (воспроизвожу ее с сохранением
орфографии памятника): «Построена мелница и крест вырезан
месяца апрела 1759 года».
Среди памятников упомянутая пещера Александра
Свирского на Святом острове — как бы образный
пример той дикости и изуверства, до которых доводил
людей «последовательный» аскетизм. Он буквально с земли
Уводил под землю, от света и жизни — во тьму,
к смерти.
Вместе с тем встречались среди монахов и
талантливые, одаренные от природы личности. В условиях,
оторые стимулировали их развитие, они порой стано-
37

вились выдающимися людьми. Но для этого, как пр||
вило, нужно было очутиться вне стен монастыря, к§1
монах Иакинф (Н. Я. Бичурин) !, четырнадцать
проведший вместе с духовной миссией в Пекине.
За время своего пребывания в Китае Бичурин ос
ил не только местный, но и другие восточные язы
перевел на русский многотомную китайскую энцикло]
дию, собрал уникальный материал по истории и бы<
ряда народов, написал десятки книг по этнографии
культуре, стал с 1828 года членом-корреспондентом
тербургской Академии наук. На такую же высоту мог
бы подняться и несколько валаамских монахов-мисс:
неров, если бы их жизнь не сложилась столь траги
ски. Но об этом — уже в другой главе.
В начале XIX века он несколько лет провел в ссылке
Валааме. Об этом см,: Кривцов В. Отец Иакинф. Л., 1984.

МОНАХИ ВНЕ МОНАСТЫРЯ
м
H^f Ц онастырь душил все лучшее
в человеке. Потому-то монах,
оказавшийся вне монастыря
(если, конечно, это был
человек одаренный и честный),
нередко быстро как личность
развивался и проявлял
могучие силы, свойственные
народу.
В 1741 году русские мореходы В. Беринг и А.
Чириков открыли в Тихом океане Алеутские острова.
А в конце XVIII века на Валааме (в монастыре)
появилось несколько отважных людей, отправившихся
в далекое и опасное путешествие через всю Россию,
Дальний Восток и через два моря — к этим островам.
Самым смелым из миссионеров, самым ученым был
молодой монах Иоасаф Болотов. Он возглавил
экспедицию, которая отправилась с Валаама в этот
отдаленнейший край тогдашнего Русского государства —
поистине «на край света»: к Аляске и Алеутским
островам.
На Алеутских островах, что находятся к юго-западу
от Аляски, тогда хозяйничала Российско-Американская
компания промышленников, и русские купцы вместе
с государством были озабочены тем, чтобы жители
островов, а также побережья Охотского моря и устья
Лены приняли православие. Приобщение к нему
создавало благоприятные условия для колонизации этих
районов, освоения их богатств и, разумеется, интенсивной
ЭКСлл1уатации населения.
Монахи-миссионеры несли с собой не только новое
Духовно-религиозное рабство, они в этих отдаленных
Районах империи обучали русскому языку, грамоте, при-
ивали здесь элементарные медицинские знания и
39

вводили новые сельскохозяйственные культуры. В усл<{
виях крайне трудных и опасных, среди племен, застряв
ших на первобытнообщинном уровне развития, валаащ'
ские монахи становились поистине подвижниками пр,
свещения.
Русский купец Григорий Иванович Шелихов (Шел
хов), создавший в 1775 году компанию для пушного^
зверобойного промысла на северных островах ТихоГ
океана и Аляске (на базе ее в 1779 г. была образова
Российско-Американская компания),финансировал м
сионерскую экспедицию в Тихий океан. В экспедищ
вошли десять человек: наиболее грамотные, молод]
и смелые валаамские монахи (шесть человек), два м
наха из Коневского монастыря и два церковных служ
теля. Пройдя огромный путь от северо-западной
восточной окраины Русского государства, они пересек,
Охотское море и, обогнув полуостров Камчатку, по во,
нам океана, словно в шутку названного Тихим, добр
лись до самого северного из Алеутских островов
Кадьяка, на побережье Берингова моря. Здесь и
берегах моря Охотского они развернули бурную де;
тельность: строили церкви и открывали при них це
ковноприходские школы, развивали огородничеств<
обучали русскому языку алеутов и их детей, приуча
местное население к тогда неведомым в тех краях ка
тофелю, моркови и другим овощам, которые с успехо:
здесь выращивали. В течение года несколько тысяч ж
телей островов и Аляски — эскимосов, индейцев и але
тов — были обращены в православие.
Валаамские миссионеры были людьми отважным
они шли навстречу опасностям и нередко гибли. Та^
монах Ювеналий, переправляясь один, без оружий
в кожаной байдарке с одного острова на другой, до]
брался до южной Аляски и там погиб. Этот суровы
человек, в прошлом офицер, по некоторым данным, прЯ
крещении язычников проявил нетерпение, чем и вызва;Г
жестокую с ним расправу. В конце 70-х годов, как со|
общал «Журнал Московской патриархии», Ювеналий
еще один валаамский монах — Герман были причис^
лены к лику святых. Но это были вовсе не святые,
очень земные люди: Ювеналий даже в монашестве н
смог подавить в себе дворянско-офицерской гордости
а Герман (о нем речь впереди), в отличие от Ювена]
лия, был человеком мягким, добрым, чадолюбивым
хозяйственным, но ни тот, ни другой никаких «чудес:]
40 It

в своей жизни не совершили К В эпоху кризиса
аскетизма процесс канонизации весьма упростился. Нужны
новые святые — вот их и добывают из среды тех, кто
умер, не запятнав себя каким-либо преступлением.
Драматична судьба самого образованного из
валаамских миссионеров — Иоасафа Болотова. Выдающийся
оратор-проповедник, писатель и организатор, человек
большого личного обаяния и подлинного бескорыстия,
Болотов стал душой миссионерской просветительской
работы на острове Кадьяк, на Аляске и на побережье
Охотского моря. Он не ограничивался работой
проповедника и учителя русской грамоты, изучал
одновременно географию, топографию и климат островов,
а также быт и нравы индейцев и алеутов. За неполных
два года И. Болотов написал небольшую, тщательно
аргументированную работу — результат вдумчивого
исследования острова Кадьяк2. Это была первая в
истории научная статья об Алеутских островах, но в
печати она появилась уже после трагической гибели
Болотова. Недолгая жизнь этого человека и его
исследование острова Кадьяк не должны быть забыты.
Иоасаф Болотов родился 22 января 1761 года в селе
Стрешневка Кашинского уезда Тверской губернии. Отец
его — Илья Болотов — был сельским священником, а
мать, по-видимому, простой крестьянкой. Сына при
крещении нарекли Иоанном. Крепкий и с отроческих лет
одаренный ребенок был отдан учиться в Кашинское
духовное училище при Дмитровском монастыре.
Продолжал он образование в Тверской семинарии (до
богословского отделения), а затем в Ярославской, которую
закончил в числе лучших учеников в 1782 году. Иоанну
Ильичу Болотову тогда исполнился 21 год. Ему
предлагали выгодные должности приходского священника
в разных краях России, но избрал он более трудное и
совсем недоходное место — преподавателя в Угличском
Духовном училище. А через четыре года, в 1786-м,
полный сил молодой двадцатипятилетний педагог Иоанн
Болотов ушел в Толгский монастырь (под Ярославлем),
принял здесь пострижение и получил имя Иоасафа.
1 См. об этом: Тихменев П. Историческое обозрение образова-
?ял1 Российск°-Американской компании, т. II, приложение. СПб.,
1861—1863, с. 114; Окунь С. Российско-Американская компания,
Н9^9' с< 20°—201- О канонизации святых см. также: Гордиен-
К° 2 с ^Равославные святые: кто они? Л., 1979.
^м.: Болотов Иоасаф. Топографическое, климатическое,
статистическое и нравственное описание острова Кадьяк. — Друг
просвещения, 1805, Ко 10, часть 4, с. 89—105.
41

В конце 80-х годов Болотов перебирается на Валаам^
Почему здоровый, образованный и еще столь молодо!
человек решил стать монахом? Конкретных сведений на
сей счет у нас нет, но в русской художественной лите^
ратуре, например в произведениях Л. Толстого, Н. Лес-з
кова, М. Горького, уход в монастырь нередко объяс4
нялся отчаянием, которое охватывало еще не испорчен*
ного, чистого молодого человека в обществе, раздирае]
мом классовыми и сословными противоречиями, отравЗ
ленном жестокостями крепостничества и всеобщей npoj
дажностыо. Конечно, такие люди, будучи оторванными
от народа, не могли найти верного пути к нему. Мона-]
стырь же означал окончательный отрыв и от семьи, rf
от жизни общества. К счастью, Болотову удалось хотя
бы ненадолго вырваться из монастыря.
Игумен Назарий отличил молодого и способного
монаха, и, когда Г. И. Шелихов попросил валаамских
иноков помочь ему, во главе духовной миссии
(архимандритом) был поставлен Иоасаф Болотов1.
В начале января 1794 года Болотов с девятью
спутниками отправился с Валаама в Москву, а 22 января —
из Москвы на Иркутск и побережье Охотского моря.
Вся миссия пробыла в дороге около девяти месяцев и
на остров Кадьяк (один из крупнейших среди
Алеутских) прибыла 24 сентября 1794 года. Здесь, на острове,
размещалась штаб-квартира промышленников.
Как сообщил Болотов в своем исследовании
«Краткое описание об острове Кадьяк»2, к моменту прибытия
духовной миссии «русских промышленников... с
поселенцами на Кадьяке, в Кинайской и Чукотской губах» уже
было около 225 человек, а туземцев — кадьяков и
алеутов— «слишком 8 тысяч человек». Они-то и помогли
быстро построить поселок. Вот описанный
архимандритом Иоасафом главный ансамбль этого поселка:
«Российскою Архитектурою построено: на утесистом
каменном берегу полуциркулем деревянная крепость,
в стенах оные для промышленников большие казармы
и покои для конторы, училища и мореходов; также
лавки с погребами и разные мастерские: медеплавильная,
слесарная, кузница и сарай. На утесистом же берегу,
1 Самые богатые (они и приведены) сведения о Болотове
находятся в книге Игнатия Брянчанинова «Валаамский монастырь».
СПб., 1864, с. 1Q1—102.
2 Таков первый заголовок единственного из дошедших до нас
научных трудов этого необыкновенно одаренного человека. См.
журнал «Друг просвещения», часть 4.
42

отделяющемся от крепости ручьем, деревянная церковь
и колокольня. На другую сторону крепости на низком
берегу Правительский дом и покои для Духовной
миссии. По набережной от церкви собственные дома
разных семейных промышленников».
В этом описании обращает на себя внимание размах
строительства на далеком острове: поистине умен был
купец Григорий Иванович Шелихов, разбогатевший на
очень выгодной торговле с жителями Алеутских
островов, но думающий и о государственном интересе, об
освоении этих земель. Став главою
Российско-Американской компании, он финансировал строительство
крепости, различного рода очагов просвещения. Болотов
сообщает о том, что уже в 1796 году на Кадьяке была
не только церковь с колокольней, но и училище.
Валаамские монахи (в том числе, разумеется, и учитель
с опытом — сам архимандрит Иоасаф) были основными
преподавателями в этом училище (точнее, в начальной
школе), где занимались дети русских поселенцев, а
также туземцев и даже вовсе взрослые кадьяки — вплоть
до стариков.
Среди разных мастерских была и кузница. Русские
поселенцы завезли на острова рогатый скот, а монахи —
коней. (За исключением собак, никаких домашних
животных, как пишет Болотов, местные жители раньше не
знали.) Тем самым были созданы условия для
развития молочного хозяйства и коневодства в этих тогда
совершенно отсталых районах.
Наконец, обратите внимание на то, что именно на
Кадьяке был и Правительственный дом, и собственные
дома промышленников. Г. И. Шелихов {по
происхождению бедный мещанин из г. Рыльска) вместе с женой
и 200 матросами еще в 1784 году поселился на
Кадьяке. Человек энергичный, он входил во все подробности
устройства здесь жизни, чтобы «упрочить за Россиею
новооткрытые земли и острова, привести их обитателей
в ее подданство, завести оседлость и привить
гражданственность везде, где только представляет к тому
возможность»1. Купец-патриот был высоко оценен
Екатериной II, награжден ею «золотой медалью, осыпанной
алмазами, шпагою и похвальной грамотой»2. Можно
верить тому, что это был деятель ума гибкого и широ-
СПб ]SaMCKwe миссионеры в Америке (в конце XVIII столетия),
2 Там же, с. 9.
43

кого, но опирался он не только на просвещение. Тузем-1
цев, без особой радости встречавших колонизаторов]
Шелихов «приучал» не только лаской, подарками, обул
чением русской грамоте и ремеслам (на Кадьяк были
переселены из числа ссыльных мастеров кузнецы, сле^
сари; 10 семей хлебопашцев), но и устрашением — креп-
кими крепостными стенами, пушками, ружьями. И все-
таки это был человек широкого патриотического ума и
высокой культуры. К сожалению, он умер рано, в
возрасте 47 лет B0 июля 1795 г.), а его преемник А. А.
Баранов, ставший самовластным правителем всех
Алеутских островов, Аляски и побережья Охотского моря,
не обладал ни политической гибкостью, ни
принципиальностью, ни культурой и честностью Шелихова.
Духовная миссия на Кадьяке при Баранове
оказалась в нелегком положении не потому, что на островах
не хватало необходимого для русского человека
пропитания и свирепствовали разного рода эпидемии. Все
миссионеры были людьми сравнительно молодыми —
самому старшему, Герману, едва исполнилось в 1794
году сорок лет. Здоровые, неробкие, с детства
приученные к физическому труду, практически умеющие делать
почти все (особенно отличался Герман — он и
плотничал, и столярничал, был отличным огородником и
пекарем), миссионеры на Алеутских островах столкнулись
с трудностью особого рода, и преодолеть ее им было не
суждено.
Самодержавное правительство, послушным орудием
которого всегда были церковь и монашество, в конце
XVIII и особенно в начале XIX века в своей
дальневосточной политике колебалось между методами
жестокого подавления алеутов и более мягкими просвещенно-
монархическими мерами духовного порабощения
немногочисленных племен, живущих на далеких островах.
Монахам, естественно, были ближе (в силу
нравственно-воспитательных целей миссии) шелиховские мирные
пути завоевания алеутов. Но Баранов таких методов
не признавал. Нетерпеливый и жестокий, он увидел
в монахах совершенно ненужные ему помехи и
ограничение своей власти, поэтому стал притеснять иноков,
даже лишал продовольствия — в общем, делал все,
чтобы они с островов убрались, и немало способствовал
тому, что Валаамская миссия ускоренно таяла. К 1815
году от нее остался лишь один — самый стойкий —
монах Герман.
Иоасаф Болотов уловил суть колониальной поли-
и

тики царизма столь проницательно, что его ученый труд
представляется выдающимся для того времени.
В «Кратком описании об острове Кадьяк» особенно
выделяется место, где речь идет о свободолюбии
туземцев и обреченности любых попыток установить на
островах «порядок» путем насилия: «О подчиненности сии
народы совсем никакого понятия не имеют, хотя
советы старшин и опытных людей, а паче всего мужей,
прославившихся в войне, и имеют действие над сердцами
жителей. Тайоны их только потому называются
начальниками, что всегда бывают семейные, на войне
прославившиеся и всегда имеют много пленников, с коими
поступают самовластно, ибо вольны их ...дарить, кому
хотят... или оставить наследникам. Но по своей воле
управлять соседями и... наказывать их не могут. Да и
никакая сила привесть их в повиновение не может,
кроме как один благоустроенный порядок, оказываемое
к народам снисхождение, ласки и разные политические
средства обуздывают стремительное их к варварству и
к междоусобным браням пристрастие; а господство
деспотическое ощутив, они решаются или свергнуть игоп
убив притеснителейх, или, ежели сего вскоре не могут
учинить, то, собравшись с силами, беспрестанно будут
делать нападения».
Здесь целая система прогрессивных политических и
нравственных воздействий на племена, находившиеся
действительно на уровне первобытнообщинных
отношений. Подход Болотова к вопросу колонизации Алеутских
островов — подход ученого, который гуманен не только
в силу своего характера, но и потому, что исходит из
объективных фактов, в данном случае — из веками
сложившихся нравственных и духовных особенностей
коренных жителей Кадьяка и других островов Алеутского
архипелага. Через все исследование этого
просвещенного автора проходит мысль: народ, который в силу
вековых традиций и даже особых навыков семейного
воспитания отличается свободолюбием, — такой народ
нельзя покорить. Чувство независимости, самосознание
кадьяков, объясняет Болотов, «у них даже до того
1 В книге «Валаамская миссия в Америке» (СПб., 1907, с. 96)
говорится вскользь о восстании в начале XIX века на одном из
островов алеутского племени калош, которое отчаянно боролось.
«а 241-й странице той же книги сообщается о столкновении на
острове Ситха, в результате чего 10 человек русских было убито,
* (в том числе и сам правитель Баранов) — ранен, А сколько было
уоито алеутов, не сообщается.
45

простирается, что ни отец, ни мать детей своих наказы-
вать не могут, а обучают словом — мальчиков промыщ^
лять зверей, делать на байдарки решетки, а девочем
шить байдарки1, парки2 и проч. ...К рукоделиям они всв
способны, но ленивы». 1
Последнее замечание характерно для Болотова: он ни
в малой мере не идеализирует островитян, видит их при!
вычную беспечность; они никогда не думали летом о зи|
ме, потому, живя в теплые месяцы в изобилии, зател!
часто голодали. Болотов, человек с крестьянским, хозяй!
ским складом ума, с сожалением замечает, что крайн!
выгодное, необходимое алеутам молочное хозяйство они
осваивают очень медленно. Объективность позволяет ав|
тору точно описать быт, характеры, поверья, болезни Л
необыкновенно жестокие приемы врачевания (например!
при головной боли ножом взрезают темя до кости). Бо|
лотов, кроме того, был первым человеком, который дал
географическое описание крупнейшего из Алеутских ост*!
ровов, а также точную нравственную характеристику ег$
коренных жителей, их быта, навыков, способностей..
В двухтомном сочинении священника Иоанна Вениами-
нова, который уже в 30-х годах XIX века провел около
десяти лет на Алеутских островах, по существу лишь
детализировано то, о чем сорок с лишним лет до Вениами-
нова писал Болотов. Удивительно, однако, не это. Ни
Вениаминов, ни авторы книги «Валаамская миссия в
Америке» ни разу не ссылаются на Иоасафа Болотова, нигде
не цитируют его. Почему бы это?
Причина, думаю, в той высоте духовно-нравственных
позиций, которая решительно отличает Болотова и от
сладкоречивых составителей книги «Валаамские
миссионеры...», и от узкого взгляда на мир священника Ве-
ниаминова. Последний в своем огромном и несколько
тяжеловесном по языку исследовании хотя и приводит
факты жестокости колонизаторов, но относится к такого
рода фактам с трудно объяснимым всепрощением:
«...прошедшего не воротить и не поправить»3. Автор ни
разу не подумал о том, как можно было бы улучшить
жизнь алеутов, хотя ему и стыдно за своих
соотечественников... Авторы же «Валаамских миссионеров...»
могли посчитать Болотова человеком и вовсе
неблагонадежным: ведь он кратко сообщал, что хотя алеуты
1 Сшивать из нерпичьих шкур покрытие для байдарок.
J Парка — верхнее платье алеутов.
Вениаминов И. Записки об островах Уналашкинского отдела,
ч. II. СПб., 1840, с. 189.
46

«святое крещение приемлют», но есть среди них и
«упорствующие в язычестве», и «закосневшие в
заблуждениях...». Об этом после Болотова никто не писал;
наоборот, изощряясь в ламггадно-елейном сладкоречии,
авторы упомянутых книг находят в самих поверьях и
легендах алеутов «дух божий», который-де ведет их
к быстрому и единодушному принятию крещения и
православия К Подобного рода сказок нет и не могло быть
в сочинении Болотова: он-то хорошо знал, что иногда
туземцы не только не принимали крещения, но и
свирепо отвечали на попытки окрестить их: суровый
иеромонах Ювеналий не случайно в 1796 году был убит
племенем кенаицев на аляскинском берегу, неподалеку
от озера Илямна (озеро Шелехова).
И. Болотов подчеркивает нравственное достоинство,
честность и свободолюбие алеутов. Явно любуясь тем,
как они воспитывают своих детей, он откровенно на
стороне этих «дикарей», которые очень любят своих
ребятишек, никогда не бьют их, учат их только словом,
тем самым укрепляя в них чувство достоинства,
внутреннюю свободу и свободолюбие. А те же черты
«дикарей» вызывают в христолюбивых авторах
«Валаамских миссионеров...» тоску... по розге! Отсутствие
телесных наказаний они называют «излишней, ложной
гуманностью,— будь она у алеутов, у кадьяков или у нас,
под другими формами»2.
Своим исследованием Иоасаф Болотов
устанавливал, во-первых, полную самобытность кадьякского
народа, одинаковые с европейцами умственные данные,
богатые способности («переимчивость» в приобретении
ранее неведомых профессий столяров, слесарей,
кузнецов и т. д.); во-вторых, отмечая примитивность и даже
дикость иных обычаев туземцев, Болотов трезво судил
о том, что успешное присоединение к России Алеутских
островов возможно лишь на основе равного, терпимого,
дружелюбного отношения к островитянам. Болотов
резко выступал против насильственной колонизации и
предупреждал, что она ни к чему хорошему не
приведет. Такие идеи не могли стать популярны ни при
Екатерине II, ни при Павле I или Александре I. Игравший
Впрочем, противореча себе, авторы «Записок об островах
^налашкинского отдела» и «Валаамских миссионеров...» отмечают:
рещеные освобождались от ясака (поборов), потому-то оно
(крещение) принималось с охотой — это было просто выгодно! (См.,
напр^.: Валаамские миссионеры..., с. 76—77.)
Ьалаамские миссионеры..., с. 76—77.
47

вначале в либерализм, близкий ко двору вельможа
Н. П. Резанов (в 1805 г. он инспектировал далекие)
острова, принадлежавшие России) очень быстро cKaJ
тился на барановскую позицию экзекуций и заявил, чтя
«варварские народы» надо обуздывать страхом — сле|
дует держать на островах вооруженных людей с заря!
женными пушками. «Безначалие, — завершал Резаной
свои «теоретические» рассуждения, — везде вредно, да
и Республика ни в какой части Его Императорском]!
Величеству не угодна» *. 1
Вот в этом и суть различия отношения к колониза^
ции убежденных охранителей самодержавия и отно|
шения к тому же вопросу Иоасафа Болотова. Его сочи^
нение проникнуто республиканским духом, а такой дух
приводил в возмущение и русских царей, и их верных
слуг. Потому напечатанное в самом начале XIX
столетия «Краткое описание об острове Кадьяк» больше
никогда не переиздавалось и никем не цитировалось.
Даже в обширном, двухтомном исследовании об Уналаш-
кинских (Алеутских) островах И. Вениаминов,
перечисляя всех, кто хоть бегло касался в описаниях этих
островов, Болотова даже не упоминает!
В тридцать восемь лет Иоасаф принял сан епископа
Кадьякского. Посвящение в епископы произвели в
Иркутске. Для этого Болотову пришлось переплыть два
моря и проехать часть Восточной Сибири. А на
обратном пути пароход «Феникс», на котором находился
молодой епископ, неподалеку от кадьякских берегов
потерпел кораблекрушение. Погибли все. Россия потеряла
отважного человека и талантливого ученого.
Гибель «Феникса», а с ним Болотова и еще двух
миссионеров-монахов (Макария и Стефана) окружена
тайной, и ее уже, по-видимому, не удастся разгадать.
Дело в том, что так и неясно, почему погиб корабль,
имевший опытного капитана, который уже не один раз
приводил фрегаты к Кадьяку. На запрос Гедеона об
этой катастрофе малограмотный «начальник колоний»
Баранов отвечал (цитирую с сохранением
правописания): «...причиноюже неизвестно сему полагают
бывшие при отправлении их в охочке ту, што там
свирепствовало поветрие кашля, кровавых поносов и горячки,
много народу померло...» («Валаамские миссионеры...»,
с. 290—291).
См.: письма Н. П. Резанова монаху Гедеону, — Валаамские
миссионеры,.., с. 262, 273.
48

Если Баранов написал правду, то получается, что
«феникс» сели больные холерой, эпидемия мгно-
на но охватила весь корабль, и, быть может, он стал
Вбпаблем мертвецов еще до того, как был потоплен. Но
чему в Охотске никто не обратил внимания на страш-
П° эпидемию? Было это безответственностью,
легкомыслием или рассчитанным преступлением? На эти
вопросы ответов нет.
Сохранилось несколько писем Болотова, среди них
особенно интересно бодростью тона и даже остроумием
его первое послание на Валаам из Кадьяка. Из письма
можно представить, как путешествовали наши предки
в позапрошлом столетии. Экспедиция, организованная
в конце 1793 года, от Валаахма до Москвы добиралась
около месяца, в Иркутск прибыла «к пасхе», то есть
путь от Москвы до Иркутска занял... около четырех
месяцев! В Иркутске монахи, отпраздновав пасху, три
недели потратили на собирание снаряжения, наем
проводника и упаковку продовольствия. Приведу отрывки
из письма, в котором с большой непосредственностью
передана радость человека, вдруг почувствовавшего,
как широк, интересен и богат мир за стенами
монастыря... И еще любопытны эти письма тем, что
проникновенное, я бы сказал, жадное любование Болотова
природой выдает в нем человека, очень близкого к
крестьянству:
«Из Иркутска Леною рекою более 2000 верст плыли
покойно во всяком довольстве. От Якутска до Охотска
более 1000 верст ехали верхами с братией, а все
имущество наше везли 100 лошадей... (Из этого можно
сделать вывод, что экспедиция была снаряжена очень
основательно.— Л. Р.) ...Хотя рекою было весело, но
верхами и того лучше: по лесам, горам, буеракам всего
насмотрелись. Пажити везде злачные, и время
веселое—май, июнь, июль; но пасутся одни медведи,
довольно навидались, — хотя они и смирны, но лошадей
пестовать мастера... Прибыли в Охотск 13 июля,
который стоит на самом берегу океана, и проезжали мимо
Камчатки, через Курильскую гряду и цепь Алеутских
островов. Чего мало слышал, то бог привел увидеть:
китов морских, касаток, бобров. Китов же подле самого
нашего судна на поверхности воды плавающих и
играющих довольно насмотрелись. Зверьки небольшие, са-
кеней по 15, да голова саженей 5!» Письмо заканчи-
ается строками, полными откровенной радости путе-
ественника-неофита, душу которого переполнило чув-
49

ство свободы: «Приметьте охоту мою странствовать!
я своим состоянием доволен»*. ||
В другом письме Иоасаф Болотов сообщает, что!]
неполный год он с братией «более 7 тысяч америж]
цев перекрестил, да более 2000 браков обвенчал» (II
«американцами», очевидно, имеются в виду индеиИ
эскимосы и алеуты Аляски. — Л. Р.), что братия крШ
построенной деревянной церкви развернула еще ш
«походные церкви» и заложила четвертую. Об алеЛ!
он пишет так: «Народ добрый, но бедный. Живем Щ
рошо: они нас любят, а мы — их. Мужчины и женщиИ
ходят в одном платье, в птичьем, без пол, без РУоИ
наподобие стихаря, а щеголи бобровое платье носИ
пища — рыба и разные коренья»2. II
Письма валаамских миссионеров Болотова и mohiM
Германа свидетельствуют о большой способности пЛ
стых русских людей искренне сближаться с «иновй!
цами» и становиться их подлинными друзьями и Мл
ступниками. Письма рассказывают об успешном обу#|
нии миссионерами Германом, Афанасием, Нектарием»!
Иоасафом алеутов, эскимосов и индейцев не толш!
русскому разговорному языку и грамоте, но и некот|
рым ремеслам, а также огородничеству. Причем ваш
амские просветители успешно выращивали на Алез||
ских островах не только картофель, репу, морковь ||
другие овощи, но пробовали сеять ячмень, правда б|1
обнадеживающих результатов. 11
Через сто лет после гибели Иоасафа Болотова це§
ковноприходская школа на Кадьяке (она не перестал
существовать и после продажи русским царем Алясга
и Алеутских островов Америке) была названа в памя»
о Болотове «Иоасафовской», о чем сообщил синода]
в 1899 году епископ Алеутский и Северо-Американскга
Тихон. 1
Среди названных миссионеров-просветителей, кром|
безвременно погибшего монаха-ученого Иоасафа Боле*
това, самым интересным человеком был Герман. К с<|
жалению, сведения о нем крайне скудны, но даже и щ
ним можно судить о нем как о человеке смелом, люба
знательном, веселом и очень добром. Он на этом само*
краю света открыл сиротскую школу для мальчиков i
девочек — алеутов и, судя по отзывам одного из стр4
гих инспекторов, содержал школу в хорошем состоя^
1 Цит. по кн.: Валаамский монастырь и его подвижники, СП&»
1903, с. 134.
2 Цит. по кн,: Валаамский монастырь..., с. 136.
50

Германа, по-видимому, туземцы уважали, и он
НИльзовался у них непререкаемым авторитетом и лю-
5°дЬю. О его бескорыстии (дважды он отказывался от
ания иеромонаха и должности архимандрита),
душевой щедрости, природном уме и полном отсутствии хан-
ж^ства пишут все, кто встречался с ним. Он до конца
оих дней остался защитником алеутов.
С В 1818 году, когда Баранова заменил человек
неизмеримо более образованный и гуманный — С. И.
Яновский, Герман писал ему об Алеутских островах и их
жителях: «Любезному нашему отечеству творец как
будто новорожденного младенца дать изволил край
сей, который еще не имеет... сил к каким-нибудь
познаниям... и требует не только покровительства, но...
слабого ради младенческого возраста самого
поддержания. Я, нижайший слуга здешних народов и нянька, от
лица тех перед вами ставши, кровавыми слезами пишу
вам мою просьбу. Будьте нам отец и покровитель, мы
всеконечно красноречия не знаем, но с немотою
младенческим языком говорим, — отрите слезы
беззащитных сирот, прохладите жаром печали тающие сердца,
дайте разуметь, что значит отрада!» («Валаамские
миссионеры...», с. 151). От лица туземцев Герман призывает
к милосердию, к защите осиротевших алеутских детей...
Он умер на острове Еловом в возрасте 76 лет.
Насколько был он одарен природой, как мог
красиво говорить и писать, рассказывает его последнее
письмо на Валаам. Там есть такие строки, обращенные
к Назарию: «Ваших отеческих мне убогому
благодеяний не изгладят из моего сердца ни страшные
непроходимые сибирские места, ни леса темные, ни
быстрины великих рек не смоют, ниже грозный океан не
угасит чувств оных. Я в уме воображаю любимый мною
Валаам, на него всегда смотрю через великий океан»
(цит. по кн.: Очерк из истории Американской
православной духовной миссии. СПб., 1894).
Кроме валаамских миссионеров на Алеутских
островах и Аляске была еще одна группа валаамских
просветителей, действовавших на Дальнем Востоке. О ней
известно лишь, что это была тоже хорошо оснащенная
и энергичная экспедиция и она добралась до
побережья Японского моря, а в Уссурийском крае основала
ВятотРоицкий монастырь. Валаамские монахи
открыли на побережье и в таежных районах несколько цер-
овноприходских школ, способствовавших продвиже-
И{о грамоты и просвещения в этот тогда глухой край.
61

В 1804 году иеромонах Гедеон отправился в иной
ционную поездку по Сибири, Дальнему Востоку и М
утским островам. После этого он совершил кругосв||
ное путешествие и описал его. Рукопись Гедеона на!
дилась в Валаамской библиотеке и, по-видимому, им»
бы немалую ценность для историка. Но нам неизвесж]
где ныне эта рукопись и вообще сохранилась ли о||
К счастью, большие отрывки из нее были напечатД!
в книге «Валаамская миссия в Америке». <•
Гедеон был человеком разносторонне образованы]
и знающим европейские языки (даже на Алеуте^
островах в свободные часы он переводил богослове]
книги с французского и английского). Его миссия б
чрезвычайно сложной. С одной стороны, он выпол
тайное задание митрополита — проверить слухи о п
теснении местной администрацией валаамских монах!
о издевательствах над Германом и другими духовны;
лицами, остававшимися еще на Кадьяке. С другой ей
роны, он должен был выполнить чисто дипломатиче
скую задачу — установить мирные отношения межд;
местными племенами и администрацией.
Маскируя свои цели, Гедеон прожил на Алеутски:
островах около трех лет, усиленно и не бесплодно за
нимаясь реорганизацией Кадьякского училища. Он раз
делил его на два класса. В первом тридцать ученике»]
обучались славянскому чтению, письму и катехизис]
Во втором двадцать слушателей осваивали граммати
русского языка, арифметику, священную и светску]
историю и географию. Кроме того, ученики обоих кла!
сов*учились «садить и сеять овощи, полоть, собира'
нужные травы, коренья и удить рыбу». Было так:
«отделение для сапожного и башмачного искусств»
деон провел два публичных экзамена в Кадьяксю
училище и вручил документы успешно закончивш:
начальное образование алеутам. Кроме того, Гедеф
вместе с Германом, которого действительно уважал к;
«особенного здешнего края любителя», подготовил уч|
телей для местной школы — Ивана Кадьякского, Парз
мона Чумовицкого, Христофора Прянишникова и Але!
сея Котельникова.
Усилия валаамских миссионеров были благородн!
Доброго слова заслужили и учителя-просветители i
Кадьяке, и те, кто, подобно Герману, продвигали здев
огородничество, делали опыты различного рода посаде
сельскохозяйственных культур. Большой интерес npejj
ставляет одно из писем Гедеона, где довольно подроб:
62

саны такого рода опыты валаамских монахов:
°JLH ы здешней миссии начали производить опыты по
* ти земледелия еще в 1795 г., сеяв морковь, лук,
Члочицу, мак> РепУ» табак, садив картофель, редьку,
еклу, брюкву, капусту, огурцы, арбузы, тыквы, дыню,
СБрох огородный, кукурузу, которая в России
называйся огородные цветы. Из всех оных овощей плодами
^радовали трудников только картофель, редька и
репа а прочие, хотя всход и появился, но вскорости все
исчезло. В 1796 г., оставив прежние огороды по
неудобности земли и урожая, делали опыты на других местах,
употребив при том старание о удобрении земли
навозом. Кроме посредственного урожая картофеля, репы и
редьки вышла серая капуста без вилков и брюква.
В 1797 г. еще делаемы были опыты на старом
алеутском жиле (т. е. на месте брошенного поселка. — Л.Р.),
где даже родилась свекла, хотя небольшой величины,
репа была довольно крупна — самая большая до
10 фунтов, а картофеля и редьки — самый лучший
урожай. В 1802 г. узнали самим опытом, что морская
капуста очень способствует к удобрению земли; в том же
году садили чеснок, который... родиться может. В 1804 г.
сеяли на удобренной навозом земле 4 фунта ячменя,
сняли полтора пуда. Сего 1805 г. апреля 23 дня посеяли
ячменя 10 фунтов, пшеницы 10 фунтов в одно время на
разных землях, т. е. на удобренной навозом, на
простой и на алеутском старом жиле. Соломою и колосом
хорош тот хлеб, который посеян на навозной земле и
на старом алеутском жиле. Ячмень начал колоситься
ранее, а потому подает надежду к скорейшему
созреванию, а пшеница гораздо позже, а потому к вызреванию
мало дает надежд» !.
Приведенные строки с достаточной убедительностью
говорят о настойчивости миссионеров (прежде всего
Германа) и планомерности их усилий продвинуть
сельскохозяйственные культуры в островные и столь
отдаленные районы, где местные жители никогда раньше
не знали ни ячменя, ни картофеля, ни пшеницы.
История Валаамской миссии на Алеутских островах
убеждает: когда монах (если он был человеком честным и
талантливым) оказывался вне монастыря, в нем
раскрывались богатые возможности русского человека —
быть верным другом всем народам, рачительным
работником на земле, ее исследователем.
1 Валаамские миссионеры..., с. 260—261.

САДОВНИКИ И ДЕСПОТЫ
амой авторитетной кии*!
о Валаамском монастыы
многие десятилетия счнт|
лась «Мужичья обитель» Вм|
Немировича-Данченко (СШН
1910). И афоризм в этой кш|
ге: «Страшная жизнь — yjoll
вительные люди» — преде»
влялся метким. Образцов
налаженное садовое и молочное хозяйство, а также н§
неводство убедительно объяснялись извечным трудол*
бием мужиков в рясах и тем, что многие из игумене
были тоже крестьянскими детьми и выросли в деревй1|
И все-таки в труде Вас. Немировича-Данченко бол»
ше эмоций, чем углубленного изучения монастыря. Т§
кой ли уж преимущественно крестьянской была Вал!
амская обитель? В нашем распоряжении упрямые фа?
ты — сохранившиеся в архиве «Послужные списки Пей
воклассного Спасопреображенского Валаамского мЯ
настыря» начиная с 1801 года. Возьмем список я
1827—1828 годы, когда в монастыре был уже моня
Дамаскин и устанавливался характерный состав бр*
тии, существенно не менявшийся затем в течение ит
лого столетия. I
В указанном послужном списке числится 90 моня
хов и послушников «в штате». Из них по пронехожди
нию: дворян — 2 человека B,2%), крестьян—16 челЛ
век A7,6%), рабочих — 4 человека D,4%), купцов-i
4 человека D,4%), военных — 7 человек (8%), мещан-j
37 человек D0,7%), прочих (из духовенства, мелких чщ
новников, отставных нижних чинов и т. п. — 20 человек
B2%).
Уже этот перечень свидетельствует о смешанном
составе монахов. Большинство составляли бывшие горо-
54

аНе — мещане (более 40%) и «прочие» B2%),
естьян по происхождению было всего 17 процентов.
Рели же проанализировать состав «прочих», то он
окажется значительно ближе к городскому мещанству, чем
^деревенской бедноте.
Люди эти — малообразованные, полуграмотные,
забитые, с ослабленными социальными связями, так же
как и входящие сюда бывшие «господские люди».
Мещане по сословию соединились на Валааме с мещанами
по ДУХУ> чт0 следует учесть для понимания грядущей
деградации монастыря.
Немалый интерес представляют и географические
корни валаамских монахов. Здесь есть выходцы из
Карелии, из северного и южного Приладожья (в
основном из Сердоболя), из Санкт-Петербурга, Москвы, Ка-
лязина, из маленьких городков и деревень Тверской
губернии (оттуда был и Дамаскин), из Орла, Рыбинска,
даже один — из Феодосии, а еще один — с очень
странным географическим «происхождением»: монах Иоани-
кий (в миру Иосиф Физиков), как написано, «выходец
из заграницы шведской». Этот «русский швед» умел
«только читать».
Встречавшиеся среди монахов люди с образованием,
по-видимому, в монастырь попали по причине некоего
духовного тупика. Так, монах Изекииль (в миру Степан
Цветков) некогда закончил духовную академию, был
инспектором, затем преподавал греческий и латинский
языки. Став в 39 лет иеромонахом, Изекииль священную
службу ведет кое-как, у игумена и старшей братии
слывет человеком ненадежным, в его послужном списке
появляется весьма редкая оценка: «Поведения
посредственного». Еще более странное впечатление производит
запись о глубоком старике схимонахе Товии (в миру
Тимофее Измайлове), человеке если и не очень
образованном, то, во всяком случае, грамотном (он — «из
духовного звания»), А запись о нем в послужном списке
такая: «...чреды священнослужения не правит, а
поведения — сомнительного» Ч
Да, малограмотность — характерная черта
валаамских монахов и послушников. Даже игумен Иннокентий,
скончавшийся 85 лет от роду 22 сентября 1828 года,
образования не имел и мог только «читать и писать».
НеРедки такие записи в послужных списках: «умеет
Земельный архив в Миккели (Финляндия), ф. Валаамского
Пастыря, оп. Аа:3, с. 11.
65

читать», что означает — писать не умеет. В послужу,
списке 1830 года в отношении игумена Варлаама 3ami
сано: «из московских мещан» — «в науках не был», зн$
чит, малограмотен, самоучка. Духовно малоразвиты
люди легко становились «цепными псами» самодержа
вия. Поэтому естественно, что Валаам издавна был ме
стом временной и вечной ссылки для неугодных церкв:
и правительству людей или пересыльным пунктом дл:
«особо опасных». Так, в послужном списке за 1833 го;
читаем: «По секрету находившиеся в монастыре ряде
вой Иван Смирнов и военный поселянин Федор Хомен
ко по высочайшему повелению фельдъегерем увезень
в Соловецкий монастырь»1. \ ,
С самого начала XIX и до 30-х годов XX века в м©.
настыре постоянно находилось от шести и до двенк
дцати ссыльных, на содержание которых выделяли!
специальные государственные средства. Так, по укай
1802 года, 18 июня на Валаам были перевезены &т\
бессрочной ссылки священник Иоанн Львов, флота к»|
питан-лейтенант Кравцов и лейтенант Мелихой
(о судьбе этих людей еще предстоит сделать специали|
ные изыскания). А в послужном списке за 1829 годер!
ди ссыльных названы: три иеромонаха, три иеродиакЯ
на, князь подпоручик Тенешев, сосланный по необознД
ченной вине на 5 лет, титулярный советник Лазарев -1
для исправления от «порочной жизни», рядовой Андреи
Иванов «за ископление» (наверно, следует читат!
«оскопление») самого себя, иеромонах Зосима — «з|
нетрезвую жизнь», священник Михаил Алексеев — «з|
дурное поведение», Евдоким Никифоров — «за совраще!
ние православных в раскол»3, а дьякон Петр Корнеев—I
«по секретному делу»4, так обычно назывались дел!
политических. Таким образом, на Валаам (на остров!
отдаленные, откуда бежать было невозможно) ссылая
лись не только вероотступники, раскольники и впавши!
в «порочную жизнь», но и опасные для самодержавия
и церкви. I
Монашеский аскетизм служил самодержавному на!
силию и клерикальной нетерпимости, и в этом был не
только его кризис, особенно обозначившийся в начал^
XIX века, но и его ложь. Он жестоко наказывал тех, ктЩ
1 Земельный архив в Миккели, ф. Валаамского монастыря,
оп. Аа:4, с. 16.
3 Там же, оп. Ва:1:1.
3 Там же, оп. Аа:4, с. 33.
4 Там же, оп. Аа:4, с. 32.
56

иногда, лишь в силу своей искренности, говорил п р а-
вду. В чем, например, была вина Петра Андреевича
Словцова, молодого преподавателя красноречия и
философии в Тобольской семинарии? В 1794 году он
прочитал в местном соборе проповедь «По случаю
бракосочетания цесаревича Александра Павловича» (такие
проповеди входили в его обязанности). Искренне
поздравляя цесаревича, проповедник одновременно его
напутствовал подумать о том, что в России не все живут
«в одних и тех же законах»: «...в руках одной части
захвачены имущества, отличия и удовольствия; тогда как
прочим оставлены труды, тяжесть законов или одни
несчастия» 1. И за одни эти правдивые слова молодого
проповедника приехавший из Петербурга фельдъегерь
вызвал из дома, где тот был в гостях, бросил в
арестантский возок и, не разрешив даже зайти домой,
чтобы попрощаться с семьей, три недели, без остановок,
без ночлегов, как «врага престола» вез в Петербург.
Здесь он был передан тайному советнику Шешковско-
му, затем последовала валаамская ссылка «на
смирение», «под надзор духовных властей».
В Авраамиевском скиту—на острове, который
монахи почти никогда не посещали из-за его
отдаленности и недоброй славы, в сырой, тесной и душной келье
больной Словцов писал:
Сижу в стенах, где нет полдневного луча,
Где тает тусклая и вечная свеча.
Я болен, весь опух, и силы ослабели,
Сказал бы более, да слезы одолели...
Словцова спасла случайность: в 1796 году
скончалась Екатерина II, и ненавидевший ее Павел I
освобождал всех, кого царица-мать подвергала преследованию.
А сколько людей так и сгинули в валаамской ссылке?
Здесь трудился целый ряд русских ученых —
академик Н. Я. Озерецковский A750—1827), автор книги
«Путешествие... по озерам Ладожскому, Онежскому и
вокруг Ильменя»; крупнейший в те годы исследователь
Китая и народов Дальнего Востока Н. Я. Бичурин
A777—1853). Сюда присылали не только
проштрафившихся — спившихся и богохульствующих — священников
и монахов (их было немало), но и таких желавших
освободиться от монашеского сана, как Бичурин, и по-
1 См.: Словцов П. А Историческое обозрение Сибири. СПб.,
1886, с. 6.
57

литических. В монастырском архиве хранится ряд
документов на сей счет.
Судя по этим документам (они, по-видимому, сохра-
нились не все), в монастыре постоянно находились
ссыльные. В «указах» на них не всегда говорится^
за какие проступки их сюда выслали. Но неуказанны^
повод, как правило, означал причину политическую|
так же как нередко фигурирующее в документах опре|
деление — «по секретному делу». *i
В церковной литературе Валаамский монастырь вся|
чески прославляется как братство благочестивых под|
вижников. В действительности, как мы убеждаемся, он^
был обителью малограмотных, темных людей, местом$
многолетних страданий ссыльных-мучеников, гнездом^
в котором тайно и явно процветали всяческие пороки...
Но даже и в этих, крайне неблагоприятных для
духовного развития, условиях, изредка выдвигались
(особенно в конце XVIII и начале XIX в.) люди
незаурядных способностей. Именно таким был игумен Дамаскин.
Вас. Немирович-Данченко назвал его главой
«арестантских рот синодального ведомства», Н. С. Лесков в
одном из очерков сравнивает его с графом Аракчеевым...
Что ж, на все эти метафоры он «тянет». Дамаскин —
фигура крайне противоречивая и меньше всего
укладывается в те елейные характеристики, которые рассыпаны
о нем в церковной литературе.
Демьян Кононов — Дамаскин в иночестве — родился
в 1795 году в Тверской губернии, в 1815 заболел и стал
в крестьянском доме лишним. Что за болезнь мучила
20-летнего Демьяна, приземистого, широкоскулого,
неказистого, из его жизнеописаний неясно. Но можно
догадаться, что охромевшего, больного Демьяна никто
в доме и деревне задерживать не стал. Четыре с
лишним года пробродяжничав и в дороге окрепнув, он
появился затем на Валааме, стал послушником (был и
конюхом, и сапожником, и пекарем, и садовником), затем
постригся в монахи, и с конца 30-х годов началось его
головокружительно быстрое возвышение.
Способствовали этому не только его природные качества, но и то,
что монастырь тогда возглавлял безвольный и
невежественный игумен Вениамин, за полную непригодность
свою в 1839 году отправленный на покой в
Вологодскую епархию. Нужен был человек, который хорошо
знал Валаам и мог там навести порядок. На Дамаски-
на указал архимандрит (будущий епископ) Игнатий
(в миру Дмитрий Александрович Брянчанинов), весьма
58

просвещенный историк религии и писатель, тонко, в
частности, описавший природу Валаама. 18 ноября 1838
года Дамаскин был вызван в Петербург* Здесь 4
декабря он был посвящен в иеродиаконы, 7 декабря—в
иеромонахи, а 30 января 1839 года — в игумены. Так за два
месяца «кособрюхий», как его называла братия, черный
монах превратился в первого человека в монастыре,
стремительно обогнав всех своих сотоварищей.
Его еще называли «валаамским медведем», острили:
«жаль — уши малы, а то бы валаамской ослицей его
нарещи можно», но очень скоро он показал, что
справедливей его надо бы «нарещи» валаамским царьком и
деспотом. Став игуменом, он доказал, какой
неукротимой волей может обладать простой тверской
крестьянин и... до каких крайностей доходит неограниченная
воля, превращающаяся в своеволие.
Трудно сказать, чего он вызывал больше —
уважения, страха или ненависти. Но нетрудно заметить, что
даже в книжках и брошюрах, изданных при его жизни
и nocse смерти, редко, очень редко по отношению к Да-
маскину говорят о любви. Какая уж тут любовь!
Вначале стремительное возвышение «кособрюхого» вызвало
даже какое-то брожение среди братии и чуть ли не бун г,
о чем говорится в его жизнеописаниях глухо и так, что
сам Дамаскин выглядит страдальцем: «Будучи
произведен из простых монахов, он много претерпел
неприятностей... и даже не раз покушались на жизнь его»!.
Свидетельство любопытное особенно потому, что исходит
оно от самих монахов—историков монастыря. Затем он
заставил уважать себя прежде всего за то, что
продуманно и широко осуществлял строительство и
маниакально требовал исполнения устава.
Молодому игумену воистину была присуща
созидательная страсть. И он нашел человека, в этом главном
близкого ему, монаха Ионофана, бывшего московского
слесаря, о котором речь впереди.
На все главные руководящие посты он назначил
лично выбранных им монахов, ориентируясь при этом
не на «ангельский чин», а на способности и
выносливость. Он объявил себя общим духовником, укрепил
иерархию административных монастырских должностей,
взаимоиодчинения и послушаний.
Игумен, наместник, казначей и ризничий образовали
«старшую братию», или «монастырский собор», затем
Валаамский монастырь в его подвижпикя, с, 170.
69

шли старцы — духовники. Строго было определено, что
назначают на послушание (направляют на работы) -*.
каждый по своему «ведомству»: игумен и наместник на
общие послушания, а другие (казначей, ризничий,
эконом, келарий, трапезарий, рухольный, библиотекарь и
аптекарь)—по своим надобностям. Назначались на
соответствующие работы наиболее способные к ним
монахи и послушники, причем заменять одно послушание
другим разрешалось только в особых случаях. Иными
словами, на острове ввели строгую «специализацию»:
были постоянные косари, хлебопашцы, садовники,
пекари, портные, сапожники, художники, писари, прачки,
рыбаки, каменщики, резчики по дереву, кузнецы,
конюхи, рабочие на молочной ферме, гостинщики,
будильники (то есть дежурные, подымавшие на различные
утренние работы и ночные богослужения), келейники,
звонари, клиросные, пономари и даже квасовары.
Дамаскин всех заставил работать по-крестьянски —
от зари до зари, но одновременно ввел и довольно
сытную пищу: на обед подавали по «четыре перемены»,
в больших мисках, но ели, как правило, лишь два раза
в день.
Игумен обосновывал свои нововведения
монастырским уставом. Неукоснительно требуя его исполнения
и безропотного поведения, он ввел в монастыре такие
дисциплинарные взыскания, которые были похожи
скорее на тюремные, чем на церковные: провинившихся
послушников и монахов запирали в кельях, лишая пищи.
Заметим, что монастырский устав почти весь состоял
из запретов: запрещалось иметь какую-либо свою
собственность (§ 16), даже одежда выдавалась только
«монастырская — братская»; запрещалось «принимать
в келий мирских людей, в особенности женского пола
и отроков» (§ 10), нельзя было писать и принимать
(получать) письма (§ 11), запрещалось «куда бы то ни
было» A) ходить, кроме мест работы и церкви, и не
разрешалось разговаривать с приезжими (§ 12 и 14).
Параграфом 13 вменялось каждому иноку в
обязанность немедленно доносить игумену об ослушниках.
Процитирую весьма характерный 22-й параграф:
«...увещевать того монаха или послушника, который
захочет выйти из монастыря по причине какой-либо
скорби; непокоряющегося отпускать, не дав ему мира, как
мытарю и язычнику, как уподобившемуся
Иуде-предателю».
В выполнении этого и без того жестокого устава мо-
60

0дой игумен дошел до невиданных крайностей.
Воистину Валаам «сделался могилой, из которой выхода не
было».
Однако, если бы только этим Дамаскин отличился,
говорить о нем не стоило бы. Его можно назвать и
деспотом, и эксплуататором — он немало поводов к этому
давал. Но документальные данные приводят к выводу,
что этот никакого образования не имевший игумен не
укладывается в привычные рамки. В Новом Валааме
хранится несколько тысяч писем Дамаскина — это во
много раз больше, чем писали настоятели до и после
него. Сам он был элементарно малограмотен
(сохранившиеся автографы свидетельствуют об этом), но
диктовал письма не только разумно, но и так основательно,
что можно говорить о его эпистолярных способностях.
Многочисленные письма совершенно по-новому
раскрывают Дамаскина, как человека гибкого ума и тонкого
психолога. В один и тот же день он, например, диктует
послания графине, солдату и купцу, профессору и
дьячку — и каждому с особым тактом и даже
стилистической особенностью. Отнести такие тонкости на
счет мастерства писарей было бы наивно.
Дамаскин переписывался с Брянчаниновым, с
академиками Железновым, Востоковым, Горностаевым,
Иорданом, с архитектором Карповым, со многими
художниками, с промышленниками, с крупным
географом-исследователем Ладожского озера Андреевым и
другими. Президент Академии художеств, лютеранин
по вероисповеданию Федор Иордан под влиянием
Дамаскина незадолго до смерти решил перейти в
православие; личность валаамского настоятеля запечатлена
в известном портрете, исполненном Иорданом.
Палеограф, специалист по истории книги профессор И. Шляп-
кин называл Дамаскина «замечательным
библиофилом», а академик Горностаев прислушивался к его
основательным замечаниям: в одном из писем Дамаскин
делает двадцать четыре квалифицированные поправки
к проекту Горностаева.
Этот человек обладал определенными природными
дарованиями и умом, которые развил неистовым
трудом, самообразованием, неиссякаемой
любознательностью. Какой бы выдающийся деятель на пользу народа
мог из него вырасти в другое время и при других
обстоятельствах!
Он был суров? Да. Но нелишне учесть, какое
расшатанное получил он «хозяйство»: при его предшест-
61

веннике игумене Вениамине многие монахи и
послушники стали греховодниками-пьяницами, монастырь
катился в пропасть бесхозяйственности и нравственного
распада.
Не случайно Дамаскин, как только стал править
монастырем, сразу изгнал с Валаама, или, как начертана
писарем, «списал в первобытное состояние», сразу
десять послушников, а обочь их фамилий записано не
очень грамотно, но достаточно ясно: «По случаю
переписи из монастыря высланы, уже написаны в ревизию
о подаче о себе сказки каждому по жительству».
Вместе с тем нельзя утверждать, что Дамаскин
наводил порядок лишь одними полицейскими мерами. По-
своему он заботился и о просвещении монахов: на со*
лидные суммы покупал книги для монастырской
библиотеки, большое количество учебников для начальной
школы по русскому языку, арифметике, популярные
издания по химии, физике и т. д. При нем утвердилось
правило: во время трапезы и в мастерских специально
выделенные особенно грамотные монахи читали вслух,
причем не только «божественное», но и брошюры по
различным вопросам сельского хозяйства,
огородничества, садоводства, по разного рода ремеслу (таких
брошюр в библиотеке Валаамского монастыря в 40-е годы
XIX века были сотни). Так люди отвлекались от
«искушающих» раздумий, от тоски по оставленным в миру
близким и вместе с тем элементарно просвещались и
привлекались к познанию какого-либо практического
дела.
Укрепив монастырь, игумен стал позволять себе и
доброту: был даже случай, когда изгнанного нерадивого
послушника он по просьбе его матери вернул в
монастырь (этого не делали даже менее суровые его
преемники). Правда, быть добрым Дамаскин позволял себе
очень редко, причем такая доброта постоянно
уживалась с выгодой: от пьянии, развратников и больных
тяжелыми болезнями он избавлялся решительно, затолю-
дей здоровых, сильных, если они провинились, только
наказывал — загружал особенно тяжелой работой.
Этот человек — самоучка, не закончивший даже
начальной сельской школы, — не только
усовершенствовал существующую систему учета, но и сделал ее, так
сказать, всеобъемлющей, у него была воистину страсть
к фиксированию и анализу самых различных фактов
в жизни монастыря: работа в поле, садах, мастерских,
заработки, явления природы и т. п.
62

При Дамаскине учитывались не только все
нанимавшиеся в обитель рабочие (на них завели паспортные
книги, книги сезонных наймов и т. п.), но даже выдача
монахам сахара, чая, посуды, одежды и т. п. Была
заведена и «Книга для записывания дурных поступков
рабочих людей, а также и покражей, случившихся в
монастыре и на островах с 1853 г.».
Он же лично начал вести и записывать
метеорологические наблюдения (впоследствии на Валааме была
создана метеорологическая станция), употребляя при
том словечки из северных говоров: шелоник (шалоник)
в его записях означал юго-западный ветер; меженец —
северо-восточный; очень редко употреблявшийся даже
в говорах зимняк — юго-восточный ветер и т. п. Начал
он изучение флоры и фауны Валаама, и небезуспешно,
судя по лисьму к нему зооботаника академика Н. И.
Железнова. Этот факт запечатлен в письме Дамаскина
Железнову (игумен считает, что его работа была
оценена академиком слишком высоко) от 12 октября
1875 года. Дамаскин тогда уже был тяжело болен, но
в тот день продиктовал еще тринадцать писем!
Вернемся, однако, к заведенной игуменом «Книге
дурных поступков...». Она дает образцовую,
невыдуманную картину того, как увеличивающееся в монастыре
строительство приводило к росту числа наемных
рабочих, к умножению случаев тайного ввоза на Валаам
водки и табака, к увеличению количества краж и
других преступлений.
Воспринятые от предшественников и особенно
размножившиеся учетные книги Дамаскина (можно
сказать, что учет и контроль при нем стали
всеобъемлющими) дают возможность установить фактический рост
богатства монастыря, — рост, которого игумен добился
в первые же годы своего правления.
Так, в «Книге казначея приходной и расходной» за
1830 год (за неполных десять лет до появления во
главе монастыря Дамаскина) по приходу записано
36 165 рублей и 93 копейки, а по расходу 36 165 рублей
и 93 копейки (то есть монастырь жил без денежных
запасов). А через неполных четыре года своего
игуменства в такой же книге Дамаскин уже записывал в 1844
году: «Приход за год 236 361 рублей ассигнациями и
66 тысяч 531 рубль 76 копеек серебром». «Расход —
175 790 рублей 767г копейки ассигнациями, 50 225
рублей 93У4 копейки серебром» (да, учитывалась даже
?3

четверть копейки!) *. Таким образом, чистая прибыль
монастыря только за один 1844 год составила 60 570
рублей и 23'/2 копейки ассигнациями плюс 16305 рублей и
623/4 копейки серебром, или, в целом, около 77 тысяч
рублей.
Эту из года в год увеличивавшуюся прибыль давали
многоотраслевое хозяйство, дорогостоящие для
клиентов и ничего не стоящие монастырю поминовения и
эксплуатация наемных рабочих на стройках.
Хозяйство (все его отрасли находились под
строжайшим контролем и учетом) было организовано столь
умело, что и после Дамаскина запущенная им и хорошо
отлаженная машина еще долго не давала сбоев и не
останавливалась. Только общий кризис
феодально-капиталистического предпринимательства в России,
усиленный всей системой изживших себя аскетических
монашеских идей, да тяжелое положение обители на
территории, отошедшей к Финляндии, привели к гибели это
пышно разраставшееся хозяйство. Но в 1840-е годы до
кончины его было еще далеко. Судя по документам
архива, монастырь, кроме торговли дорогим лесом и
лошадьми, имел прибыль от саженцев в своем
питомнике и особенно от многочисленных мастерских и
заводов, обеспечивавших не только монастырь, но и
ближайший (до Петербурга и Москвы) рынок. С 1840 года
на островах действовало несколько пекарен, больница,
аптека, баня, мастерские: рухлядная, сапожная,
портняжная, часовая (это все для внутренних нужд); а для
рынка: слесарная, столярная, бочарная, ложечная,
кожевенная, литейная, ткацкая,
художественно-иконописная мастерские; заводы — свечной, кирпичный,
лесопильный, камнерубный с отделениями каменотесным и
камнешлифовальным.
Отлично отшлифованный камень — розовый,
серебристо-черный и других оттенков покупали для
памятников в обеих столицах и в Приладожье; кроме того,
он шел на богатейшие архитектурные сооружения
Петербурга.
Значительная часть вырабатывавшихся на
валаамских заводах изделий и материалов использовалась для
нужд развивавшегося строительства. Но и здесь Дамас-
кин поднял дело до самых больших высот технических
и художественных. Один из первых на всем Севере во-
Земельный архив в Миккели, ф. Валаамского монастыря,
on. G1, 1—1, с. 7, 39.
64

допроводов был сооружен на Валааме, созданы одна
из лучших систем ирригационных и транспортных
каналов, механическая прачечная и т. д.
Особо надо отметить стремление игумена к
совершенству строящихся зданий. В 1854 году он добился
того, что было принято решение: возведение новых
церквей и скитов на Валааме допускается только под
руководством опытных, дипломированных архитекторов.
Было бы, однако, ошибкой абсолютно все
нововведения приписывать одному Дамаскину. Да, он лично
приказал в мае 1854 года закреплять за Валаамом
послушников, прибывающих из отдаленных епархий. Но
педь это означало: не хочешь оставаться на Валааме —
уезжай немедленно: возврат немедленный в свои
епархии даже Дамаскин запретить не мог. Если же
думаешь остаться—дай подписку о невыезде. Мера,
конечно, крутая, но с точки зрения укреп-ления монастырской
дисциплины в то время — необходимая: так был
положен конец «летунам», созданы условия для
равномерного рабочего ритма на островах. Кроме того,
монастырю было невыгодно готовить из послушников
монахов для чужих епархий и монастырей в годы, когда
обитель разрасталась.
Что же касается монастырского устава и других
правил, чрезвычайно далеких от демократизма и
элементарных человеческих представлений о свободе духа,
совести и чести, то игумен не выдумывал их сам — он
лишь железной рукой взял те вожжи, которые уже
существовали в виде «никоновского устава», введенного
еще в конце XVIII столетия, и приказа святейшего
Синода от 26 ноября 1850 года «Об усугублении со
стороны настоятелей должного за братиею надзора».
Отсюда и шла в монастыре организация сыска снизу
доверху. Отсюда же следовало указание от 24 июля 1851
года о «немедленном... донесении о происшествиях
особой важности» именно игумену, плодившее растленные
души доносчиков, с одной стороны, а с другой — людей
замкнутых, подозрительных, трусливых.
Вернемся, однако, к источникам быстро
возраставших доходов монастыря. Как было уже сказано, одним
из них стали высокооплачиваемые поминовения.
Неслучайно «Дневники поминовений» и «Дневники
поступлений за отслуженные... поминовения» только с 1800 по
1918 год составляют в архиве 34 тома!
Хозяйственно хитрые игумены стихию поминовений
тоже стремились упорядочить, организовать в предпри-
3 Л. Я. Резников 65

ятие бесконечно прибыльное. Дамаскин, например,
благодаря своей огромной переписке держал в курсе своих
строительных дел наиболее богатых промышленников и
купцов не только Петербурга и Москвы, но и ряда
городов центральной России.
Эти выгодные монастырю люди приглашались на
Валаам, им устраивался курортный отдых на всем
готовом, им обеспечивались поминовения и во здравие, и
за упокой. А в ответ они оказывались такими щедрыми
дарителями, о которых другие монастыри и мечтать не
могли. Одновременно хитроумный игумен позаботился
о том, чтобы и о монастыре шла слава как о целителе
душ и добром дарителе помощи. Многие сотни дамас-
кинских «целительных» и «учительных» писем
свидетельствуют: душу игумена не вместить в узкие рамки
«хозяина» и «хитреца». Некоторые письма
действительно полны и сострадания, и очень умных советов
человека, обладающего большим жизненным опытом. Вот
что он советует (в письме от 12 октября 1876 г.)
некоему Григорию Дмитриевичу Яковлеву: «О сыне Вашем
Якове Григорьевиче могу сказать Вам, что отчуждать
его от общественных невинных удовольствий
неполезно», а 12 августа того же года наставляет А. Н.
Петрову: «О брате вашем. Прошу Вас во всем полагаться
на совет докторов и против их воли не делать ничего».
Приведу еще два письма: «С. Н. Акимову... Мне
жаль Вашего сына; братия тоже смотрит на него с
грустью: без малейшего расположения, он только
бесполезно страдает здесь; теперь часто задумывается.
Я боюсь, чтобы он не пришел в совершенное отчаяние.
Прошу Вас покорнейше с первым пароходом прислать
кого-либо за ним. Держать его далее нам тяжело и
опасно. Господь да благословит Вас и все Ваше
семейство...» (Нетрудно догадаться, что сын Акимова, может
быть запивавший, был послан отцом на Валаам «для
исправления»... Таких случаев, когда на Валааме
приходили в отчаяние, было немало.)
А вот перл дамаскинского ума и расчета — письмо
от 8 июня 1876 года: «Капитану Львову. Имею честь
Вас уведомить, что для снятия Вашего парохода с
луды, на которую он попал в тумане близь (острова) Ни-
конова, Святая Обитель оказала все нужное участие и
за свой труд любви о Христе не желает никакого
вознаграждения денежного. Только убедительно просим Вас
всю монастырскую кладь, какая находится у Вас в
Петербурге на пристани, кроме 20 кулей ржаной муки,не-
66

пременно доставить в Обитель с первым рейсом, за
надлежащую плату. Желающий Вам всех благ, Ваш
покорный слуга, игумен Дамаскин».
Капитан Львов был бы сущим «нехристем», если бы
после этакого письма не привез все монастырские
грузы (и, конечно, с первым же рейсом) бесплатно! Так и
«труд любви» здесь оборачивается выгодой!
Автор этих строк, изучив письма Дамаскина только
за два года A873 и 1874), подсчитал, сколько в
названные годы игумен сам дарил бедным грешникам и
сколько получал от богатых. И вот что получилось.
В 1873 и 1874 годах Дамаскин послал в тюрьмы шести
арестантам по одному рублю (итого 6 рублей), кроме
того, помог обедневшему священнику 25 рублями и
послал бедствующему дьякону 10 рублей. Да еще
художнику Подозерову за выполненные для монастыря
иконы отправил 150 рублей. Всего получается 191 рубль.
За те же два года он получил в дар на
строительство и на поминовения: от богатого купца-промышлен-
нпка Д. И. Расторгуева в начале февраля 1873 года
1000 рублей; от того же Расторгуева 29 мая 1873 года
и 28 февраля 1874 года соответственно 400 рублей и
305 рублей; 2 января 1874 года от некоей Марии
Петровны 500 рублей, 4 марта 1874 года от И. М.
Бобылева 200 рублей и т. д., а всего 3245 рублей. У нас нет
возможности учесть, сколько еще прислала графиня
Е. Е. Ламберт1 (благодаря ее за денежный дар,
тактичный Дамаскин не указал цифры, определяющей
щедрость графини), также в ответных
благодарственных письмах не названы цифры дарений денег Г. Д.
Яковлевым, Е. П. Власовой и другими. Наконец,
дарили монастырю не только деньги, но и материальные
ценности, порой весьма немалые. Так, И. С. Семенова
прислала для Авраамского скита очень недешевую
1 Ламберт Елизавета Егоровна A821—-1883)—дочь министра
финансов Е. Ф. Канкрина, жена генерала графа И. К. Ламберта,
одна из самых просвещенных и активных корреспонденток
И. С. Тургенева. Известны 115 писем Тургенева Е. Е. Ламберт н
сохранилось 50 ее писем великому русскому писателю (они впервые
были опубликованы в 19G0 году Анри Гранжаром в Париже). Эта
переписка свидетельствует о том, что многие замыслы тургеневских
повестей и романов родились в общении с этой высокообразованной
женщиной. Она была помощницей попечительницы Николаевского
детского приюта в Петербурге, благотворительность привела ее и
в Валаамский монастырь, познакомила с игуменом Дамаскиным.
Письма последнего Е. Е. Ламберт отличаются утонченностью
тона и искренним уважением к графине. Полностью эти письма
остались неизвестны.
67

вещь — колокол, такой же подарок сделал В. Н.
Никитин, заводчик С. П. Брюханов одарил монастырь
молотильной машиной, а упоминавшийся Расторгуев, чьи
неоднократные дары, по-видимому, отражают солидную
греховность дарителя, прислал в дополнение ко всем
деньгам бочку деревянного масла (низший сорт
оливкового, использовался для церковных светильников).
Выходит, что за два года, истратив 200 рублей, игумен
получил в двадцать раз больше — и это по самой
скромной прикидке!
Экономическая политика настоятелей с самого
начала была капиталистической в самом прямом смысле
слова: эксплуатация на Валааме была совершенно
невиданной даже для царской России, где труд рабочего
и крестьянина испокон веков оценивался очень низко.
В монастыре труд монахов и послушников (из них
набирались работники в постоянно действовавшие
литейные, кузнечные, каменотесные мастерские) вообще
никак не оплачивался. «Бог труды любит!» — говорилось
братии, и каждый был обязан помимо богослужений
иметь трудовое послушание, соответствующее его домо-
настырской профессии, навыкам и «прегрешениям».
Самые тяжкие грешники отправлялись в каменоломни,
дававшие монастырю большие доходы (из валаамских
гранитов, неточно названных сортавальскими,
построены многие мосты, здания, мемориалы в Петербурге,
в том числе Николаевский мост и кариатиды
Эрмитажа).
Аскетизм, полностью обесценивая труд,
превращался в издевательство над человеком: ему говорили, что
он трудится «бога ради», а дело трудов его
превращали в большие деньги, на которые, кроме прочего,
устраивались пышные встречи и щедрые приемы в
центральной гостинице монастыря, построенной на те же
трудовые деньги и рассчитанной на петербургских
богатеев. Привечая их на Валааме, от них затем получали
очень выгодные заказы на поминовения, а также
щедрые вклады в монастырскую казну. Тут аскетизм
сильно попахивал грязным златом.
Мы скажем о тех, кто нес самую главную
строительную нагрузку в монастыре — о наемных рабочих, и
воистину изощренной их эксплуатации. Весьма гибкая
система найма (не выдуманная Дамаскиным, а
унаследованная им от предшественников и
усовершенствованная) свидетельствует: хотя монастырь при каждом
удобном случае пользовался даровой рабочей силой, он
68

тел и на постоянный наем квалифицированных
рабочих-мастеров. Рабочие нанимались на «сезон», чаще
всего на летние месяцы: зимой и осенью на Валааме
предпочитали не строить.
Документы дают полную возможность убедиться
в том, какая бессовестная эксплуатация труда царила
на Валааме, царила свободно и внешне «законно»,
потому что с каждым рабочим наниматель
(представляющий монастырь подрядчик) заранее договаривался не
только об оплате, но и о том, будет ли монастырь
кормить прибывшего или он станет покупать себе пищу
сам. Рабочий как бы сам лез в ярмо жестокого
монастырского труда!
В «Книгах записи нанятых рабочих» (в архиве
г. Миккели таких книг сохранилось тринадцать —
с 1817 и по 1843 г.) зафиксировано, что за сезон — от
двух месяцев и до десяти — каждый рабочий
зарабатывал от 7 до 70 рублей (максимум). К примеру, Ефим
Соколов с сыном (это характерно: часто на Валаам
приезжали, особенно из Олонецой губернии, семьями
или компанией односельчан) заработали 60 рублей
(значит, по 30 рублей на душу), Захар Петров —
плотник— заработал 70 рублей. Но такие заработки были
весьма редкими. Более типичны заработки мизерные.
Вот, например, Иван Яковлев с марта по декабрь (за
десять месяцев!) заработал 20 рублей. Из них, как
указано в платежной ведомости, в марте он брал авансом
6 рублей 36 копеек, в апреле — 4 рубля 40 копеек, в
мае — 2 рубля 74 копейки, в июне — 4 рубля 11 копеек,
в июле — 4 рубля, в сентябре — 6 рублей. Всего он,
таким образом, взял 27 рублей 59 копеек. А заработал,
напомним, только 20 рублей. Значит, работал и жил
в долг.
Обратим внимание на запись в конце расчета: «Иван
Яковлев 6 декабря рассчитан в долгу. Хорошо жил,
прибавлено что детям 5 р.». Удивительная запись!
Расплачивавшийся с рабочим Яковлевым монастырский
«подрядчик» отдавал себе отчет в том, что труд
Яковлева был оценен бессовестно низко. А Иван Яковлев
«жил хорошо», то есть во время работы был трезв и не
жалел себя. И... заработал меньше того, что истратил
при трезвой жизни. Вот ему, видите ли, монастырь еще
подарил целых пять рублей и «простил» долг в 2 рубля
49 копеек. Как же этому бедолаге было не молиться
на «доброту» монастыря, не почувствовать себя в долгу
перед ним, не попытаться еще раз сюда приехать, мо-
69

жет, и долг отработать, и еще «на детей» получить что-
нибудь.
Вот еще несколько записей из той же книги, столь
выразительных, что они не нуждаются в комментариях.
Матвей Горбов. Нанят на год — с 1 февраля 1831 по
1 февраля 1832 года. Заработал за год 37 рублей.
Задолжал— 32 р. 40 копеек. «При расчете получил 4 р.
60 копеек» — заработок за год! Далее: «Алексей
Алексеев заработал за год 25 руб., задолжал—19 р. 50 коп.».
Значит, за целый год заработал только 5 рублей
50 копеек.
Федот Петров нанялся на большой заработок — «на
судно, матросом, с 1 июля до заморозков за 150 рублей
на своей одежде и пище». Но он забрал «на себя» за
это же время 160 руб. 2xj2 коп. Нарядчик записывает:
«За ним осталось 10 р. 21/2 копейки».
«Осип Леонтьевич из деревни Пельда Салминского
погоста. Нанят без платы. Матери его дано 1 пуд муки».
При подобной системе явно заниженной оплаты
труда постоянно плодились должники, но это и было
выгодно монастырю-нанимателю: оставаться в долгу
у святой обители считалось тяжким грехом, его
стремились искупить, то есть старались рассчитаться трудом
в следующий раз. Должничество было незримым
нравственным закабалением — вот как тут оборачивался
аскетизм.
Сезонники двигали строительство вперед, новые
скиты приманивали новых богомольцев, паломников и
просто праздную публику, но, главное, с ростом скитов
неизменно росло количество щедрых дарителей.
Еще один документ — «Книга для записывания пас-'
портов»1—дает наглядную* картину кривой этой
эксплуатации по годам. Наименьшее количество рабочих,
нанятых Валаамским монастырем в прошлом веке, было
в 1864 году — 49 человек; в 1882 году в найме
трудилось 125 человек, а в 1888-м—153 рабочих. В 1893 и
1894 годах началось снижение их соответственно до 65
и 79 человек. Это отражает то рост, то спад
строительного напряжения на архипелаге, где с конца XIX века
1 См.: Земельный архив в Миккелн, ф. Валаамского монастыря,
оп. Аа:8—10. В книге записывались паспортные данные, что
позволяет судить, из каких мест прибывали рабочие: очень много — из
Олонецкой губернии, особенно из деревни Русьевской Каргополь-
ского уезда, а также из Петрозаводского уезда, из Выборгской
губернии. Впрочем, есть несколько и из более отдаленных районов,
например из Ярославской губернии.
70

к семи уже построенным и заполненным скитам стали
возводиться еще шесть новых.
Дамаскин расширил владения монастыря, прибрал
к рукам даже дальние покосы в Кольском уезде
(Архангельская губерния), завладел многочисленными
деревнями Приладожья, разослал на дальние лесные
участки таких надежных егерей и монахов-охранников, что
порубка лесов, отстрел зверя или покос трав на
монастырских островах и землях совершались только по
разрешению игумена и тогда, когда это было ему выгодно.
Размах его замыслов и способы их осуществления
сочетали в себе чисто крестьянскую хозяйственную
хватку, купеческий расчет и варварскую жестокость
кулака, умеющего выжать из рабочей силы все ее
возможности.
Представьте себе, какого неистового,
нечеловеческого труда стоило разбить на Валааме огромный
фруктовый сад: ведь на острове не было ни пяди пригодной
для этого земли! Ее, землю, по приказу игумена,
лучшую, специально опробованную, вырывали на
материке, баржами и в лодках (в мешках) перевозили на
острова. Да, беспощадно эксплуатируя братию и
богомольцев, игумен заставил завезти на остров таким
путем десятки тысяч пудов земли, уложить ее в плотные
ряды, переплетенные прутьями, сделать из нее щедрый
плодоносный настил, на котором и был разбит поистине
великолепный сад на двадцать десятин! \ Одно это дело
похоже на сказку, но сказку чудесную — земную, где
человек мог гордо сказать: «Землю я создал руками
своими». Сам, как оказалось, опытный садовод или, по
крайней мере, основательно знающий это дело в теории,
Дамаскин отобрал несколько талантливых любителей
земли и сада из среды монахов (таких было немало) и
вменил им в обязанность сохранить завезенные сажен-
1 Вот как современные советские ученые воспроизводят технику
закладки земли на Валааме: «На террасированные каменные уступы
предварительно настилали хворост, лесной перегной, щебень, солому,
вносили золу и известь. Южная, торцовая сторона уступа террасы
облицовывалась диабазом, который, нагреваясь от солнца, долго
удерживал тепло и обогревал почву и корни растущих деревьев,
поднимавшихся на привезенной сюда баржами земле. Ее создавали
также на месте из лесной подстилки. Глубина такого «культурного
слоя» (т. е. земли, созданной человеческими руками.—Л. Р.) почвы
нередко достигала метра. Почвы валаамских садов,
способствовавшие... успешному и продолжительному росту деревьев и
кустарников»— ...памятник человеческому труду» (Андреев К. А, Белоусо*
еа Н. А., Ронконен Н. И. Растительный мир Валаама. Петрозаводск,
1982, с. 21).
71

цы и молодые деревца от потравы и холодов. Стволы
молодых яблонь и вишен уже осенью укутывали в
толстые соломенные шубы (тысячи и тысячи таких «шуб»
заготовлялись еще летом), а с весны те же стволы
обшивали вокруг досками так, чтобы и щелочки не
оставалось для зайцев — любителей коры да молодых
побегов!
Конечно, даже железной волей одного игумена
валаамская садовая и парковая благодать не поднялась бы,
если б не трудились сами монахи, отдавая земле все
силы: в каком же из крестьян не сидит эта
благородная способность работать от зари до зари и неистовая
жажда украшать землю?!
Урожаи плодов во второй половине века достигли
900 четвериков в год. Валаам смог на
сельскохозяйственных выставках состязаться с садоводами юга России
и щедро снабжал фруктами не только монастырь и
гостей-богомольцев, но и селения на материке. По
данным департамента земледелия, на Валааме в 60—70-х
годах XIX века только одних яблонь выращивали 80
сортов, а плодоносило более 530 фруктовых деревьев,
содержащихся в идеальном порядке.
По имени двух наиболее старательных
монахов-садоводов и были названы верхний и нижний сады
Валаама: Паисьев и Григорьев (так они и числятся в
архиве монастыря). Заведенный Дамаскиным строгий учет
и порядок в этих садах продолжался и после его
смерти (на первом листе тетради «Паисьего сада» —
предписание: «В сию тетрадь должно записывать сбор ягод и
фруктов, когда, каких именно и сколько собрано, а
также кому, когда и сколько отпущено, яко дар божий...»).
В садоводстве монахи опирались на лучший опыт —
опыт знаменитого петербургского садовода Э. Регеля,
из ботанического сада KQToporo они и завезли на остров
многочисленные саженцы яблонь, груш, вишен. В 1856
году Э. Л. Регель, директор Петербургского
ботанического сада, сам привез на Валаам 45 сортов саженцев.
В одном из писем игумен советует своему
корреспонденту изучить «Каталог Регеля» и сообщает, что
плодовые деревья (саженцы) монастырь получает «в
ботаническом саду д-ра Эдуарда Людвиговича Регеля,
Лабораторное шоссе, д. 1». Далее он пишет: «Из
означенных в Каталоге сортов особенно хорошо растут на
Валааме: 1. Летние: белый налив, весом от ]/2 до 3Д
фунта, желтый налив от lU до 3Д фунта, рижская сквоз-
нина от 74 до 7г фунта, сквозной налив —до lU фунта.
72

(Дотошный Дамаскин, как видим, взвешивал отдельные
экземпляры яблок — и это учитывал! — Л. Р.). Сии
сорта самые лучшие, бывают часто и наливные...» А далее
перечисляются еще: «II. Осенние: боровинка, грушовка
ревельская, ранет русский и т. д.; III. Зимние: анисовка,
антоновка, апорт репчатый, графенштейн русский»
и т. д. — всего 28 сортов!х
Излишки фруктов раздавали гостям и деревенскому
люду бесплатно, но и здесь был расчет, который у меня
не хватает духу назвать даже лукавым. Тысячи и
тысячи богомольцев становились поистине жаждущими
потрудиться в саду, на полях и огородах монастырских.
Да, и на полях, и на огородах, и в парниках, потому
что в монастыре развилось хозяйство многоотраслевое.
При том был установлен строгий распорядок всех
сельскохозяйственных работ на островах.
Так, работы на огородах начинались в первых
числах марта, в половине апреля разводилась рассада,
делались семенные высадки. В начале мая в парниках
высаживались арбузы и дыни, затем в огородах
морковь, свекла, картофель, капуста и огурцы. В половине
нюня начинали снимать поспевший горох, немного
позже— арбузы и дыни, в начале августа — лук и чеснок,
в сентябре — картофель, в октябре — капусту. В
парниках выращивали арбузы до 20 фунтов весу (т. е. 8
килограммов— не хуже, чем на Украине и в Молдавии!),
дыни — до 7 фунтов, а тыквы разрастались вовсе
гигантские, достигая 2 пудов весу C2 килограмма — вес
восьмилетнего ребенка!). Не случайно Валаам стал
почетным участником всероссийских сельскохозяйственных
выставок и неоднократно получал награды за свои
фрукты и овощи.
Полковник А. П. Андреев, много раз бывавший на
Валааме, в своей книге «Ладожское озеро», прибегая,
так сказать, к военно-артиллерийским сравнениям, чуть
преувеличенно писал, что редька на Валааме вырастала
с горную «пушку», а капуста достигала «объема
11-дюймового сферического снаряда».
Мужики в черных рясах более тридцати десятин
земли, на островах заняли под хлебопашество, кроме того,
завели племенной молочный скот, создали образцовую
молочную ферму и завезли отличных «выставочных»
1 Письма Дамаскина, хранящиеся в Новом Валааме, т. X
(рукопись), письмо от 6 октября 1876 г. Заканчивается письмо
советом, когда лучше производить посадку: «всего лучше — весною,
осенние почти всегда неудачны».
73

коней. Эти крестьяне оказались здесь в своей стихии,
ьедь многие монахи пришли из сел Приладожья,
Тверской, Новгородской и Архангельской губерний. Труд на
земле наверняка почти каждому был по душе.
Устойчивость строгой организации всего комплекса
сельского хозяйства на Валааме достигалась с помощью
системы тщательно прорытых оросительных каналов
или, как их тут называли, канав. В иных местах их
пробивали через скалы, это был титанический труд.
Каналами соединили внутренние озера со всеми полями и
садами, эта вода была теплее, чем в Ладоге, и
способствовала ускоренному росту злаков. Кроме того,
водопровод подвели к многочисленным хозяйственным
усадьбам.
В каждом скиту сквозь толщу скал был пробит
колодец, а сверху, на гранитных и мраморных плитах,
высечено, что это и другие сооружения сделаны «при Да-
маскине». Игумен, запрещая выделять кого-либо, себя
из этого правила исключал.
Особым из предприятий на Валааме стало
разумное и экономически безупречное ведение лесного
хозяйства. Леса на островах очищались от валежника и
гнилья, были прорыты канавы для стока стоячих вод. При
выборочной рубке леса стволы использовались только
на постройки, пни шли на топливо. Даже корни
срубленных деревьев выкорчевывали, чтобы получить из них
смолу. Один из современников справедливо писал
тогда: «Наших лесоводов следовало бы посылать учиться
У этих простых неграмотных крестьян», то есть
валаамских монахов.
Большого размаха достигли культурные
лесопосадки. Появились невиданные в этих краях пихтовые и
Дубовые аллеи и рощи, кедры. Иные деревья были
посажены так густо и с таким крошечным расстоянием
между рядами, что по*узенькой тропке между двумя
зелеными стенами мог пройти только один человек. Но
это так и было задумано: монаху полагалось гулять и
Думать лишь в полном молитвенном одиночестве!
С начала 60-х годов в садах запели соловьи,
появились горлицы, а весенний Валаам наполнился
благоуханием цветущих лип, вишен, яблонь и роз. В прудах, как
бы завершая это царство красоты, гордо плавали
лебеди...
Монастырь добился от многогрешного
петербургского купечества огромных пожертвований для
строительства пристани, приобретения пароходов и возведе-
74

ния новых хозяйственных построек, церквей и скитов.
С 1844 года с Валаамом наладилось регулярное
пароходное сообщение, что еще больше подстегнуло
хозяйственное строительство на островах.
На северной окраине Валаама был создан целый
промышленный комплекс: в трехэтажном каменном
строении разместилась мощная водоподъемная и
паровая машина, рядом — кузница, лесопильный завод и
многочисленные мастерские. Паровая машина давала
энергию для заводов, их было уже три: лесопильный,
смолоперегонный и кирпичный. Игумен механизировал
только предприятия, от которых зависел темп
строительных работ. В ряде мастерских — шорной, резной и
даже при шлифовке камня — труд оставался ручным.
Незадолго до смерти Дамаскин заставил братию
выполнить гигантскую работу — насыпать огромный
земляной холм на скалах, в версте от монастыря, у На-
зарьевской пустыни. Здесь было создано новое, гак
называемое игуменское кладбище, на котором Дамаскин
завещал похоронить и себя. На холме (землю завозили
с материка) воздвигли церковь, а чтобы не случилось
осыпи, обрыв внизу облицевали гранитными плитами.
В результате напористой и разносторонней
хозяйственной, религиозно-политической и финансовой
деятельности Дамаскин довел к 1874 году капитал монастыря
в банковских вкладах до 182 624 рублей при ежегодном
доходе в 95 тысяч рублей. Суммы для той поры
немалые. Такие доходы давали валаамские заводы,
множество мастерских, продукция которых —от очень дорогих
иконостасов и икон до копеечных крестиков и ложек —
продавалась в монастырских лавках. Доход приносило
и всевозраставшее количество гостей и богомольцев —
их бывало от 4 до 20 тысяч в год. В бедственную пору
недородов массы голытьбы собирались здесь и
трудились в поте лица за хлеб и «хлёбово». Несколько
десятков тысяч в год приносили «доброхотные подаяния» и
всякого рода вклады за поминовения.
Финансовая политика монастыря была
противоречивой и очень косной. Завершив обширный план
строительства скитов, монастырь стал скопидомски
накапливать денежные и другие богатства, ни разу не пожелав
вложить их в какое-либо «мирское» дело, скажем
в строительство земских школ. Частнособственническая,
эгоистическая натура бывшего тверского крестьянина
брала верх над всем иным. Демьян Кононов
(Дамаскин), если бы не попал в монастырь, мог развернуться
75

в крепкого кулака. В монастыре он тоже стал
своеобразным кулаком, овладевшим почти пятьюдесятью
островами и другими вотчинами. «Ангельский чин»,
игуменская слава и прочее не только не изменили
социальной сути этого патриархального характера, но сделали
его особенно деспотическим именно в силу его
дарований, необыкновенной воли и расчетливости.
Еще быстрее, чем восхождение Дамаскина,
произошло продвижение в монастыре Ивана Дмитриева,
которого игумен сделал своим помощником.
Сведения об Иване Дмитриеве значительно скупее,
чем о его предшественнике. Родился в 1816 году, рано
осиротел, воспитывался в московском «воспитательном»,
или сиротском, доме, закончил ремесленную школу и
стал рабочим судостроительного завода Берга, а затем
слесарем механического завода. Судя по фотографии,
это был видный собой, богатырского сложения человек.
В очень скудных на подробности жизнеописаниях бегло
говорится о том, что он отказался от выгодной
женитьбы на полюбившей его дочери механика завода и уже
зрелым человеком, в возрасте 31 года, явился на
Валаам, заявив, что желает остаться здесь навсегда. Его
сразу же использовали как умелого слесаря и
кровельщика, но Дамаскин угадал в нем талантливого
рационализатора и безупречной честности человека. Через
десять лет Дмитриев стал казначеем и одновременно
руководителем особо сложных и важных работ в монастыре.
Иван Дмитриев (Ионафан II) по собственным
чертежам проложил водопровод, для чего были взорваны
тысячи тонн скальной породы, и все поля, огороды,
хозяйственные службы, фермы, гостиницы и сады
обеспечил водой. Он усовершенствовал маслобойню и рядом
с ней создал едва ли ле самую совершенную по
механизации в России образцовую молочную ферму.
Построил на острове кирпичный, смолокуренный (с печью
из огнеупорного кирпича) и кожевенный заводы,
проложил к ним рельсовые пути от пристани, установил на
ней подъемные краны.
Вероятно, то, что Дмитриев несколько лет до
монастыря проработал на судостроительном заводе, не
давало покоя его рационализаторскому уму и страсти
судостроителя. На Валааме он выстроил (разумеется,
с помощью монахов) большой парусный галиот,
выполнявший грузоперевозочные работы. По-видимому, этот
интересный, но, по описаниям, очень замкнутый человек
был большим любителем книг. Он продолжил начатое
76

еще Дамаскиным приведение в порядок монастырской
библиотеки, доведя ее до 15 тысяч томов.
Но Ионафан II, рационализатор и книжник, как и
Дамаскин, украсивший монастырь десятками построек
и благоухающими садами, ничего истинно доброго для
крестьянской и рабочей Руси сделать не мог. Наоборот,
чем больше был размах их деятельности в монастыре,
тем сильнее обесценивался труд нещадно
эксплуатируемых ими людей.
Не случайно уже в конце XIX века количество
даровых рабочих на Валааме стало резко уменьшаться,
и все больше послушников и монахов, не стерпевших
рабского своего положения, стали уходить из «дамас-
кинского рая». Поневоле игуменам приходилось все
чаще прибегать к наемной, но весьма скудно
оплачиваемой рабочей силе. В 80—90-х годах на Валааме уже
было около 100 наемных рабочих-«кафтанников».
Система дикой эксплуатации «во славу божию»,
обесценивающая труд и делающая из человека бессловесного
раба, дала трещину, и эта трещина росла с каждым
годом, пока в нее не провалилось все это неправедное
роскошное хозяйство. Законы истории неумолимы и
справедливы.
Необходимо заметить, что первым в русской
литературе, кто обратил внимание на непреодолимое
противоречие монашеской жизни (рвение в труде, но утрата
воли и потому угасание человеческой личности), был
Иван Шмелев — человек, выросший в патриархальной,
глубоко религиозной семье, а потому и критикующий
Валаам с этой точки зрения. Однако даже такая
односторонность привела Шмелева к весьма радикальным
наблюдениям и выводам. В цитировавшейся уже книге
«На скалах Валаама» писатель отмечает, что в жизни
даже самого честного монаха неизбежно наступает
тяжелый душевный кризис. И он тем более глубок и
мучителен, чем менее осознан. Надо отдать должное
Шмелеву— безупречная объективность и честность привели
его к открытию сложного и никем до него не
отмеченного парадокса монашеской жизни. Он, этот парадокс,
в том-то и заключается, что, чем честнее, благочестивее
был монах, тем больше он страдал, зачастую
совершенно не понимая нравственных причин своего ничем
не оправданного страдания.
Взгляд Шмелева серьезен и глубок: да, монаху были
известны суровые правила монастырского устава еще
до того, как он, побыв послушником, решался постри-
77

чься в монахи. Он сам, по своей воле и по своему
собственному убеждению становился монахом, то есть сам
шел на такие условия жизни, которые Шмелев
справедливо называет невозможными. И вот эти-то
невозможные, но придуманные самими людьми условия
устава приводили к самым тяжким нравственным,
психическим и физическим последствиям. Человек, ушедший от
мира и сам (по глубокому убеждению своему)
решившийся «работать и молиться во славу бога», — такой
человек, естественно и неизбежно, должен был
трудиться и молиться до изнеможения, ибо отказ от всего
мирского означал постоянное сосредоточение мысли на
мире потустороннем, то есть на смерти. Вот и получалось,
что человек на Валааме не жил, а только готовился
к смерти, всеми способами приближая ее. Так, прежде
всего психически, калечилась, убивалась душа
человека.
Труд до изнеможения лишал работу высокой
творческой радости, подтачивал силы. Не случайно Шмелев
замечает, как много взрослых монахов кажутся
нездоровыми, как все они неразговорчивы, угрюмы.
Переутомление разного рода тяжелыми работами и
молитвами особенно сказывалось на подростках-«монашон-
ках». Да и как им не быть изможденными, если они
встают в шесть утра и работают, с небольшими
перерывами, до восьми часов вечера. «Целый день работы,
сидя на одном месте, в согнутом положении, в
атмосфере, переполненной запахами красок и масла». Эти
10—12-летние мальчики, страшно бледные, в черных
рясках, «расписывают стены в валаамских соборах»1.
Четырнадцатичасовая работа взрослых
монахов-подвижников и двенадцатичасовая работа подростков
вела не к жизни, а к смерти, вела, так сказать, к
ускоренному угасанию всех сил, к быстрой утрате
молодости и счастья бытия — ради призрачного и чуждого
живой душе мира потустороннего. Как зорко заметил
Шмелев, религиозное рвение и быт неизбежно получали
в монастыре антигуманную направленность, они
подавляли, душили, искажали в человеке все человеческое.
От такого рвения случалась «суетня», получалась
бесконечная гонка и, по выражению Шмелева,
«эксплуатация времени», в результате которой человек не
подымался, не расцветал, не становился мудрее, а только
дряхлел, тускнел, увядал до времени. Ведь ему, чело-
1 Шмелев И, На скалах Валаама, с, 85.
78

веку-монаху, даже ночью не дают возможности
забыться и будят на молитву-«полуношницу». Писатель с
горечью замечает: «К чему эта суетня, эта вечная
тревога, разрушение забытья? Для того, чтобы и ночью не
забывать о смерти... Вечная дума о смерти, о гробе,
о прахе... И за работой, и во сне — дума о смерти...»1
Более того, «эксплуатация времени», а точнее говоря —
жесточайшая эксплуатация всех физических и
нравственных сил, эксплуатация днем и ночью, неотвратимо
и жестоко «сжимает талант, мысль, душу», человек
перестает видеть в себе «живого человека», чувства и
мысли его «леденеют»...2
Однако и после Дамаскина и Ионафана II много
лет, вплоть до начала XX века, когда Валаамской
обителью правил игумен Гавриил, монастырь неуклонно
рос: накапливавшиеся богатства нужно было хотя бы
частично вкладывать в дело, поэтому строительство не
прекращалось, появлялись новые скиты, осваивались
пустынные острова архипелага.
Нетрудно, однако, заметить, что чем больше
становился монастырь, чем пышнее его богослужения, тем
меньше оставалось подлинного благочестия и
«праведности»: законы экономического развития, ввергая в
беспощадные и греховные денежные отношения,
заставляли интенсивно развивать хозяйство, а это приводило
ко все большему найму рабочих — постоянных и
сезонных, к различного рода правонарушениям, пьянству,
росту преступности. Благочестивые монахи от
переутомления и неосознанной тоски все чаще «срывались» в
запой, дебоши.
О «движении» рабочей силы, появлении все новых
форм найма свидетельствует монастырский архив,
хранящийся в финском городе Миккели. С 70-х годов XIX
века, как свидетельствуют архивные документы, в
монастыре была заведена «Книга руководителя работ для
гражданских рабочих» (документация в ней велась
с 1869 по 1918 г.), отдельно от особой «Книги для учета
работ работников-монахов».
О строительных усилиях в последние десятилетия
прошлого века и в начале XX также убедительно
рассказывает ряд архивных документов из того же
хранилища: завершено строительство каменной церкви и ко-
1 Шмелев И. На скалах Валаама, с, 85,
2 Там же, с. 216.
79 *

локольни, островной церкви святого Сергия A897 г.),
возведен третий этаж гостиницы A900 г.), третий этаж
«внешнего четырехугольника» монастыря A900—
1906 гг.), Московская часовня A900—1902 гг.),
Островная церковь Германа A901—1903 гг.), Воскресенская
церковь A902—1906 гг.) и т. д.
Кроме того, о масштабах и системе проверки работ
свидетельствуют «Протоколы строительных комиссий
каменного дома для странников», «по расширению
второго этажа больницы» A891 —1892 гг.), «по
строительству каменной церкви в Москве» A901 г.), «каменной
церкви на Никольском острове» A902—1906), «по
расширению внешнего четырехугольника монастыря»
A908—1909 гг.), «по расширению братской трапезной»
A911 г.), «по Воскресенскому скиту» A909 г.) и
другие.
Архивные документы с неопровержимой точностью
свидетельствуют — строительные и другие работы на
Валааме в основном прекратились накануне первой
империалистической войны и окончательно — в 1919 году.
Потом работы велись лишь эпизодически и в основном
аварийные, ремонтные, охранные.
«Пик» монастырской мощи (по доходам и
банковским вкладам, а также по количеству монахов и
послушников) падает на 1890—1903 годы, когда
настоятелем был Гавриил. При нем в обители насчитывалось
свыше тысячи монахов и послушников. Монастырь в это
время стал конкурентом на рынке не только по
производству предметов религиозного культа — икон,
иконостасов, крестов, но и в торговле племенным скотом,
гранитом, мраморными памятниками, кирпичом,
скипидаром, свечами, фруктами и овощами, даже саженцами
редких растений. Дело дошло до того, что игумен
Гавриил решил купить ремонтный морской док, чтобы
наладить при монастыре ремонт ладожских судов. Но
этого могучие петербургские конкуренты допустить уже
не могли.
Гавриил, совершенно неожиданно для него (ведь он
находился на самом выгодном счету у церковного
начальства), был отправлен в Свято-Троицкий —
отдаленный и захудалый монастырь в Симбирской губернии,
якобы для того, чтобы его «поднять». До конца своей
довольно драматически развивавшейся жизни
(монастырь, где он стал игуменом, вскоре сгорел дотла,
монахи остались нищими) не понял, по какой причине был
уволен из Валаама, которому незадолго до смерти за-
80

вещал свой дневник1, включающий в себя много
хроникальных данных о деятельности монастыря в
последние десятилетия XIX и в начале XX века.
Уже в солидном возрасте Гавриил овладел
живописью и так увлекся росписями соборов, что довел себя
до нервного истощения. В разделе дневника
«Украшение и отделка нового соборного храма» автор сообщает,
что «потрудился много с братиею живописцами в
украшении и внутренней отделке храма» и «от малоспания
и многозанятия» около двух месяцев страдал
бессонницей, «однако... украсили храм боголепно... по стенной
живописи херувимы все писаны моей рукой и
некоторые иконы. При отделке храма, будучи настоятелем, я
научился живописи, на что охота и нужда явилась
у меня...».
Как видим, игумен «специализировался» по
херувимам, то есть выполнял работы не самые сложные. Но
он же написал несколько икон — это уже требовало
мастерства и умения. Как бы то ни было, из дневника
игумена мы получили некоторые существенные данные
о замечательных, ныйе почти полностью погибших
росписях. Выполнялись они большой группой
монахов-живописцев в конце XIX — начале XX века, то есть после
того, как храмы были хорошо просушены. В
Хельсинки в 1983 году я познакомился с одним из художников,
в далеком прошлом валаамским послушником,
принимавшим непосредственное участие в создании росписей.
Он рассказал, что в Преображенском храме и
Никольской церкви росписи приходилось периодически
обновлять: сырой ладожский климат портил масляную
краску, она давала трещины и осыпалась. Главными
мастерами росписей были художники-монахи Лука (он
учился когда-то в Художественной академии) и Алйпий.
В 20-е годы с необыкновенным упорством трудился
здесь старик-художник Иоакинф. По-видимому, от
сырости и холода ему сковывало руки, он с трудом
разгибал больную спину, но оставался непревзойденным
мастером, особенно в работе «под мрамор». Человек,
умевший ради красоты преодолевать даже тяжкий
недуг,— достоин уважения!
Гавриил (это тоже отражено в его дневнике) провел
за годы своего служения на Валааме большую
строительную работу: кроме тех скитов, которыми он руко-
1 Рукописный дневник Гавриила находится в Нововалаамском
монастыре.
81 *

водил, по его указаниям были построены церкви на
Тихвинском, Сергиевском, Германовском островах,
начал возводиться Воскресенский скит, вырыты двэ
пруда, посажены новые сады-. Построены часовни на
Монастырском острове и на Германовском поле, достроен
третий этаж гостиницы и «братского корпуса» с
водопроводом и паровым отоплением, на Васильевском
острове в Петербурге — деревянная часовня и дом,
большая церковь и подворье в Москве. Добиться этого
стоило немалых трудов, тут игумен проявил настойчивость.
Вырос монастырь и численно. Если в 1890 году на
Валааме было около 400 монахов и послушников, то
через тринадцать лет их стало более 1000 человек.
Капитал монастыря за это время умножился (т. е. только
за 12 лет игуменства Гавриила. — Л. Р.) «на 100 000,
которые билетами хранятся в банке на имя
Валаамского монастыря, с прежде бывшими билетами».
Игумен не сообщает, каков же в целом банковский
капитал монастыря, но можно догадаться, что он был
весьма велик.
Тот же дневник рассказывает о двух больших
монашеских миссиях в Иерусалим и Урмию {Персия). К
сожалению, подробностей работы этих миссий нет.
Кратко сказано лишь о том, что миссию в Иерусалим
возглавлял иеродиакон Илидор, посланный на два года.
О богатстве монастыря в это время свидетельствуют
и те пиры, которые задавались в особых случаях с
купеческим размахом. Так, после освящения Московской
церкви B6 сентября 1900 г.) на обед было приглашено
«более ста человек» и сделаны чрезвычайно дорогие
покупки. За 25 тысяч (деньги для того времени
огромные) был куплен монастырем пассажирский пароход,
который вскоре погиб, сев на мель, — «от
неосторожности капитана».
Но расцвет Валаамского монастыря при Гаврииле
не мог быть вечным. Логика развития монастырского
хозяйства давно обусловила решающий кризис
аскетизма: чем больше богатела обитель, тем больше она
вступала в связь с «грешным миром» и сама
становилась его подобием в феодально-капиталистическом и
монархическом отношении.
Привилегированное положение Валаамской обители,
как и всех монастырей в России, создавало ей особо
благоприятные условия для развития. Потому так
сравнительно долго процветало это откровенно
эксплуататорское хозяйство. Однако феодальная, сугубо скопи»
82

домская экономическая политика монастыря приводила
его к изоляции: он не принимал никакого участия в
экономической жизни страны, его капитал рос, но это был
«мертвый капитал» — он не вкладывался ни в
строительство городов, ни в расширение сел вне монастыря,
ни в развитие российской культуры. Как феодал,
монастырь вызывал зависть у других феодалов — крупных
помещиков России; как капиталист, он доводил
эксплуатацию до полного обесценивания человеческого труда
и в то же время грозил разорением другим
промышленникам Приладожья, которые не имели монастырских
привилегий. От этого и пострадал игумен Гавриил,
пожелавший приобрести судоремонтный док, что пришлось
не по душе промышленникам-судоремонтникам
Петербурга.
Антигуманность аскетических идей, отрывавших
человека от нормальной человеческой жизни и семьи,
косность и жестокость экономики, реакционность
политических идей — все это неизбежно привело Валаамский
монастырь и его хозяйство к краху. Разложение его
было тягостным и позорным.

КРАХ БЛАГОДЕНСТВИЯ
начала XX века в монастырь
грубо проникают
капиталистические, торгашеские
отношения и все, что им
сопутствует, — бездуховность,
подозрительность, бессовестный
сыск и разврат. Это
приводит к тому, что наиболее
честные и пытливые монахи и
послушники стремятся оставить обитель, «отряхнуть
прах от своих ног», как пишет послушник Алексей, чья
хроникально-исповедальная повесть — крик мятущейся
души — была обнаружена автором книги в
Центральном государственном архиве КАССР К Рукопись
Алексея— это критика монастырских порядков начала
нашего века A909 г.), критика, идущая как бы изнутри,
от человека молодого, еще верующего в бога, но уже
разуверившегося в церковно-монашеском благочестии.
Автор ведет нас, как он сам говорит, по монашеским
«больным местами. Таких мест на Валааме в начале
XX века уже было много. Даже некогда знаменитый по
строгости устава Предтеченский скит не избежал, по
словам Алексея, «заразы и разврата», царящих в
других скитах, — он тоже стал «доходным местом».
Записки Алексея-послушника (общее их название —
«Валаам») состоят из пяти рукописных очерков, и
описание язв монастыря от очерка к очерку приобретает
все более глубокий разоблачительный характер. В
первом рассказывается о том, что даже в Предтеченском
1 Записки неизвестного монаха, ЦГА КАССР, ф. Валаамского
монастыря, оп. 1, д. 7/1 E4 листа, 108 страниц). Подробный
филологический анализ рукописи с установлением ее вероятного автора
см. в кн.: Резников Л. Я. Валаам раскрывает тайны, с. 102—143.
84

скиту появились «гости», живущие не по уставу, а по
своей золотой мошне. И в этом старейшем из скитов
игумен торгует благоустроенными «отшельническими
домиками», — их, за весьма высокую плату, получают
господа побогаче и бесящиеся с жиру купцы. «Дача»
в скиту отшельников стала престижнее собственного
дома с колоннами в Петербурге. Подтверждение этому
факту мы неожиданно получаем в книжке немецкого
пастора М. Янсона «Валаамские старцы» (Берлин,
1938), где рассказывается о некоем барине, который за
«11 тысяч рублей вклада» получил отдельный домик
на Валааме, окрашенный снаружи и внутри в черный
цвет! Во втором и третьем очерках описываются
обыски и провокации, система грубого сыска, проникшая
даже в «тайну» исповеди. Один из монахов
растолковывает Алексею: «Что исповедь? Что же ты думаешь,
для чего тебя и меня заставляют говеть шесть раз в
году? Ради нашего спасения, скажешь? Наивный ты
человек, право. Не о душе твоей они пекутся, а о том,
чтобы знать все... что делается... среди братии. У нас
исповедь — тот же сыск. Духовник, тебя исповедующий,
состоит на святом послушании и обязан все, что
ценного у тебя узнает, немедленно сообщить игумену...»1
Монастырская братия уже не раз убеждалась в
«эффективности» этой системы превращения исповеди
в шпионаж и сама использовала иногда такой
шпионаж в своих целях — ради изгнания неугодных монахов
и ради введения в заблуждение монастырской элиты.
Очерки объясняют, почему такое духовное бесчестье и
ложь оказались возможны и прочно вселились в
обитель: почти все иноки крайне неразвиты, темны умом,
а потому способны на фанатическую ненависть ко всем,
кто грамотен, интеллигентен, кто связан с миром,
вызывающим у них лишь подозрительность и страх.
Наконец, пятый очерк, изображающий монастырскую
баню, свидетельствует о том, что зараза души темной
и одичавшей стала болезнью и самого тела, которое не
отмоешь и горячей водой.
Записки Алексея ценны как документ большой
исповедальной силы, как живое свидетельство, написанное
душой честной, жаждущей разобраться в страшной
правде монастырской жизни. Критика с позиций
праведности, конечно, была бы малоинтересной, если бы автор
не оказался страстно правдив и в силу этого не возвы-
1 Записки неизвестного монаха, ЦГА КАССР, ф. 2, л. 16.
85,

сился до социальных разоблачений. Вот он замечает,
что игумен проявляет интерес к схимникам лишь до той
поры, пока они в состоянии привлечь в монастырь
богатых богомольцев. Нет, не благочестие, не уважение
к подвижнику, а только интересы выгоды, чистоган
лежат в основе отношения игумена к старцам-схимникам.
«Всю жизнь, — пишет Алексей, — схимонах Никита
отдал Валаамскому монастырю, но когда старец заболел
и отказался принимать пищу, игумен не послал к нему
фельдшера, не посетил умирающего старика, чтобы
отговорить его от голодовки»1. Эта циническая
жестокость, как сообщает Алексей, даже вызвала волнение
среди братии.
Особенно возмущают Алексея всеобщая слежка и
провокации в обители. Он рассказывает о нескольких
монахах, невзлюбивших его только за то, что он
грамотен, умеет рисовать и любит книги: «Со мною они
всё перепробовали».
К Алексею подсылают соблазнительницу (и такие
были на службе у монастыря), чтобы та заманила его
в лес, где его схватили бы «черные лисицы» — монахи.
Он пристыдил женщину, и та, расплакавшись,
призналась ему во всем. Его пытаются извести доносами,
оскорблениями... И чем пристальнее он вглядывается
в монастырский быт, тем больше ужасается: тут уже
есть постоянные блудницы, систематически
приезжающие в монастырь (им заготовлены специальные
комнаты в монашеской гостинице), есть и номера для господ
и купцов, открыто ведущих в обители разгульную
жизнь.
Не случайно Алексей подумывает о том, чтобы
«отряхнуть прах от ног, навсегда удалиться с
Валаама».
Приятель-послушник спрашивает его:
— Ну что ты, брат Алексей, о чем так крепко
задумался? Ты взгляни только на эти волны и скалы.
Кажется, волны... способны все разрушить на своем пути...
Да не так-то это просто... Не падай духом... Будь и ты
такою же скалою... Буря ведь тоже не каждый день.
Взойдет солнышко...
— Да где оно, ваше солнышко? Не верю я в ваше
солнышко...
1 Имя схимонаха Никиты и данная ситуация есть и в уже
цитировавшейся книге М. Янсона, но смерть старца ханжески
истолкована как «святое» приближение предсказанной самим
схимником кончины.
86

— Не хочешь быть скалою, так будь тогда
лисицею... Здесь у нас любят лисиц...
— Нет, брат, и лисицею я не могу быть.
Но таких нравственных бунтарей, как Алексей, все-
таки было очень мало. Большинство монахов и
послушников глубоко проникались духом самодержавной
косности, шовинизма, враждебности к революционному
движению и культуре.
Необходимо отметить, что «брожение» умов в самом
монастыре раньше всех, с 1912—1914 годов, захватило
послушников, то есть людей молодых, еще не
смертельно отравленных ядом монашеской жизни. Вначале
игумены реагировали на бунтующих сдержанно и даже
старались представить дело так, что покинувшие
обитель не покинули Христа. Интересны в этом отношении
два письма игумена Маврикия некоему Александру
Семеновичу (фамилия в письмах не названа),
свидетельствующие о происшествии, которое могло быть
своеобразным продолжением записок послушника Алексея-
На запрос своего корреспондента Маврикий 4 июня
1914 года сообщал: «Знаемый Вами Андрей Степанович
Балашов, когда-то ревностно подвизавшийся в
Валаамской обители, после военной службы недолго пробыл
на Валааме, выбыл из св. обители и в настоящее время
открыл небольшую книжную торговлю. Все бы это
ничего, но вся беда в том, что Балашов избрал предметом
своей торговли книги нецензурного содержания и
сочинения ересиарха Л. Толстого, разливая этим по лицу
родной земли яд толстовского лжеучения, неверия и
разврата. Живет и торгует Балашов в Москве. Обитель
очень скорбит о нем и молится, как о падшем
собрате» *.
Заметим, что «скорбь» обители не уменьшала ее
сыскного рвения: игумену известно не только где
находится, но и чем занимается «падший собрат». Что
имеет в виду Маврикий под «книгами нецензурного
содержания»— решить трудно, но, поскольку он
объединил их с сочинениями Льва Толстого, надо полагать,
что это антиклерикальные художественные
произведения.
В письмах Маврикия есть еще ряд упоминаний о
бегстве из монастыря Олега Мословского, Алексея
Дмитриева. «Даже не простившись», — как говорится в пись-
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 9/95, письмо 262.
87

ме, — «утек» В. Тиканов, бросили монастырь Алексей
Исаев, монах Евфимий и другие 1.
Хотя «монастырское братство» таяло, монастырь
еще ряд лет был в экономическом отношении
предприятием богатым и доходным. Его финансовые дела
поддерживались хитро разработанной системой
выкачивания различного рода подаяний от богомольцев. С этой
целью игумены не стеснялись бесстыдно лгать о
количественном составе братии и проводимых на Валааме
«работах».
Даже войну 1914—1918 годов монастырь
использовал себе на потребу. Смерть на фронте приносила
десяткам тысяч русских матерей и всему народу горе, а
монастырю — прибыль. Стремительно увеличивалось
число поминовений по усопшим, за это были установлены
три вида оплат—10, 40 и 100 рублей. Кроме того, за
каждую обедню взималось по 5 рублей. Брали,
конечно, и больше — религиозные богатеи присылали на
«вечное поминовение» по 200, 400 и даже по 1000
рублей. Однако монахи не отказывались принимать и
суммы незначительные — по нескольку рублей и даже по
30 копеек, а то и просто... фунт чаю.
Из четырехсот писем Маврикия редкое не содержит
благодарностей или уведомлений о получении денег —
от 1 рубля и до 10 тысяч! Кроме того, за поминки
присылали и «натурой» — лошадьми, паркетом, ризами,
стихарями. Учтены в письмах и такие посылки: «15
кулей свежих огурцов и 4 куля свежей капусты»,
церковная утварь, пчелы в ульях, даже «2 кровати с
волосяными матрацами» и «200 пудов глины».
Расплачивались— кто чем мог...
На войне и народных бедствиях монастырь жирел
так же, как русские промышленники. Но обогащение
«святой обители» бъщо особенно
бесстыдно-кощунственным: нажива здесь осуществлялась в прямом смысле
слова за счет крови погибших и слез матерей, вдов и
отцов, поэтому лозунг «Война до победы!» активно
поддерживался иноческими руководителями. В годы
империалистического кровопролития монах Иувиан (Иван
Красноперов) развил энергичную «ура-патриотическую»
писанину. Он посылал на фронт «христолюбивым
воинам» «духоподъемные», шовинистические послания,
сопровождая их стихотворными цитатами и призывами
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 9/95, письма № 49, 76, 80,
307 и др.
88

«огнем и мечом» «освободить вселенную от немецкой
опасности». Монах без зазрения совести заканчивал
свои кровожадные письма неизменным трафаретом:
«С братской во Христе любовью...» (Таких писем Иуви-
ан отправил тридцать.)
Обогащение за счет поминовений сопровождалось
наживой в различного рода торговых махинациях.
Монастырь продавал коров, телят, телок. 6 апреля 1916
года в одном из писем Маврикия сообщается, что
обитель «продает скот, годный на убой».
Торговали «неусыпными молитвами» и обещанием
молитв. Письменно рассылали запросы на сей счет,
устраивали сделки и отвечали о получении денег за
молитвы по-торгашески бесстыдно: «Квитанция при сем
прилагается». Торговали иконами, иконостасами,
крестами и крестиками, деревянными ложками и даже
валаамским гранитом и песком. Продавали комнаты
в монастырской гостинице (отдельные — 20 р. в месяц)
и за весьма солидную мзду (от тысячи рублей и выше)
жилые домики в скитах.
Монастырское начальство вступало и в
противозаконные в условиях войны и начавшегося голода
торгашеские «операции» — тайно перепродавало
остродефицитный сахар. 25 ноября 1915 года, по сохранившемуся
документу, Маврикий заключил сделку со своим
агентом в Петербурге монахом Амфилахием о продаже
сахара, послав такую инструкцию: «Чтобы не рисковать
уступкою вам сахару здесь в Финляндии, возьмите
частями 10 пудов из Калашниковской часовни (она
находилась на Петербургском подворье монастыря. — Л. Р.)
и уже доставьте его в Выборг за свой риск и страх.
Отцу Поликарпу мною написано, чтобы он отпустил вам
10 пудов сахару». Как видим, даже часовни
превращались «святыми отцами» в склады дефицитного
продовольствия и базы тайной торговли. О какой совести и
стыде, о каком аскетическом уважении к «святым
местам» может идти речь?
Наиболее солидно была поставлена торговля
изделиями монастырских мастерских. Набирая учеников,
наживались и на этом, так как оплата за обучение
была неслыханно высокой. Некоему Марку Семеновичу
Маврикий в 1914 году сообщал, что «кроме
иконописной мастерской» в монастыре работают «резная,
столярная, кожевенная, портняжная, переплетная,
серебряная... За содержание и обучение — 20 рублей
ежемесячно». Как видим, в вымогательстве не стеснялись!
89

Правда, в 1916 году Маврикий сообщал, что
некоторые мастерские (иконописная и резная) были
закрыты. Но когда игумен говорит о сокращении
производства или уменьшении братии, ему трудно верить,
потому что буквально в одно и то же время он
сообщает на сей счет прямо противоположные сведения.
Так, письмом от 31 июля 1914 года он отказывает
архимандриту Владимиру в его просьбе послать в Никан-
дрову пустынь хотя бы одного валаамского монаха-
портного, мотивируя отказ тем, что «с объявлением
всеобщей мобилизации... взято на военную службу братии
и богомольцев-послушников... свыше 150 человек» и это
«очень уменьшило состав братии Валаамского
монастыря, так что теперь все мастерские... сильно
нуждаются в соответствующих тружениках».
Но в те же дни конца июля 1914 года Маврикий
послал А. Н. Ушаковой и еще двум богатым богомольцам
письменные просьбы помочь монастырю деньгами,
мотивируя просьбу противоположными доводами:
«Количество братии вверенного мне монастыря милостью
Всевышнего постоянно возрастает, соответственно этому
увеличивается число пустынножителей и насельникоз
скитов нашей братии. В этих видах за последнее время
у нас выстроено два скита — Воскресенский и Гефси-
манский...» А 2 сентября 1914 года игумен вновь
отказывается послать в Енисейскую епархию двух монахов,
так как «с возникновением... войны призвано на
военную службу около ста человек». Как же после этого
верить игумену? И насколько уменьшилась братия
в связи с мобилизацией — на 100, 150 или иное
количество человек? А может быть, она по каким-то
причинам увеличилась, как о том писал Маврикий
А.Н.Ушаковой?
В начале войны из монастыря могло быть взято
некоторое количество послушников призывного возраста.
Но, как правило, в обитель брали уже отслуживших
в армии. Монастырь переписывался с теми, кто был
взят на фронт, и, судя по адресатам, их насчитывалось
30 человек. Как уже было сказано, именно им писал
Иувиан «духоподъемные» письма. По-видимому, цифры
«около 100», «свыше 150», как и вся подобного рода
арифметика, использовались «по надобности», так же
как и мифическое «увеличение насельников скитов»
и т. п.
Валаам с 1914 года пустел не столько из-за
мобилизации и войны, сколько потому, что из монастыря
90

бежали и послушники, и монахи. Документы говорят
об этом неопровержимо.
Однако последние годы жизни монастыря
поучительны, они говорят о той отнюдь не простой, порой очень
гибкой и коварной системе приспособления и борьбы,
которые вырабатывало монашество, цепляясь за свои
привилегии, за свое право стоять над народом и по
существу—над государством. Они свидетельствуют и о
тонкости уловок опытных церковников, и о последних
трагедиях, которые переживали некоторые монахи —
люди, еще не окончательно потерявшие чувства чести
и привязанности к родине.
Наиболее дальновидные из монахов' задолго до
1917 года отдавали себе отчет в том, что идеи
революции и атеизма крепнут и что противопоставить им что-
либо реальное невозможно. Косвенные признания в этом
слышны в письмах игумена, в его осторожных, однако
недвусмысленных ответах отцам и матерям, чьи дети
уже отказывались и от бога, и от царя. Еще в августе
1912 года из игуменской канцелярии было отправлено
характерное письмо одной богомолке-матери: «В
смысле разливающегося неверия мы переживаем грозное
время; зло страшно растет... Чаще и чаще плачут
родители о своих детях, гибнущих в сетях социализма и
неверия...» Далее игумен наставляет родительницу, как
повлиять на сына: «Приложите труд изъять его от
дурного влияния безнравственных его товарищей и
понаблюдайте, чтобы он не впал в отчаяние и самовольно
не лишил себя жизни». Последнее наставление игумена
вызвано немалым количеством случаев самоубийств,
также отраженных в монастырской переписке.
Ощущение наступления грозного времени вынуждает
монастырское начальство предпринять ряд
решительных мер, чтобы укрепить «дисциплину» среди братии,
но даже в этой вынужденной строгости беспринципная
монашеская элита не могла быть последовательной.
Игумены и настоятели решают «оздоровить»
братию, так сказать, и «духовно», и «физически». С 1912—
1913 годов прием в монастырь стал более строгим, чем
раньше,— теперь требовали не только физического
здоровья и согласия выполнять любые работы, но и
справку о политической благонадежности, и специальную
рекомендацию священника. Все это, однако, не помогало.
В архиве сохранились письма игуменов священникам,
где с огорчением сообщалось, что рекомендованный
«не оправдал» надежд и из монастыря бежал...
91

«Оздоровление» велось и с далеким прицелом на
подготовку вымуштрованной иноческой «смены». В
монастырь принимали не только подростков-«годовиков» 1,
но охотно стали брать детей-сирот, из которых
намеревались подготовить образцовых религиозных рабов.
Однако все меры «оздоровления» неизбежно
превращались в полумеры, а «принципы» опрокидывались
беспринципностью. Ведь «идеальные» интересы братии не
только уживались, но все более поглощались
торгашескими. И если какой-нибудь толстосум-купец давал
монастырю щедрое денежное «подаяние», то в
благодарность «на исправление» принимался его сын-пьяница.
Иногда «исправляющийся» до монастыря не доезжал,
пропадая в каком-либо трактире, чаще же всего
продолжал разгул на Валааме. Да и сами монахи все
менее были трезвенниками. Не случайно потребность
в вине на Валааме возрастала в обратной прогрессии
к количеству братии. 28 мая 1916 года игумен
затребовал не более и не менее, как «250 ведер вина... для
безакцизного приобретения в десятиведерных бочках».
25 июля того же года из монастыря снова отправлено
требование — прислать вина «незамедлительно».
Монахи хранили вино не только на «центральном складе»,
недалеко от келий игумена, но и в скитах. 6 ноября
1916 года игумен отдал распоряжение Предтеченскому
скиту «немедленно отпустить» некоему Павлу
Николаевичу «12 ведер церковного вина». Вот до чего
докатился Предтеченский скит — «драгоценная жемчужина
монастыря». Он стал одним из винных хранилищ,
откуда «освященное» церковное вино бралось не только
для трапез — им не гнушались торговать! А монахи,
эти «черные валаамские лисицы», не просто пили, но
напивались до безобразия и устраивали дебоши, что
также запечатлели* монастырские документы2.
Обширная переписка настоятеля со специально нанятым
монастырем адвокатом (по иронии случая адвокат имел
фамилию Лисицын) свидетельствует, что «святые
братья» все чаще становились на неправедный путь.
Забота об «оздоровлении» разбивалась о
торгашескую, корыстолюбивую и даже порой разгульную жизнь
монастырской верхушки. Игумены, например, все чаще
отказывались принять в монастырь стариков или людей,
Подросток-«годовик» — присланный родителями в монастырь
«по обету».
2 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 12/134.
92

слабых здоровьем, отказывали даже престарелым
священникам и монахам других монастырей. Но для особ
именитых и богатых на Валааме систематически
устраивали курортный отдых. Так, одному сановному лицу
игумен любезно сообщает: «Если пожелаете побывать
у нас, то я позволю себе просить Ваше
Превосходительство сообщить мне о времени приезда Вашего во
вверенную мне обитель, чтобы... послать за Вами на берег
пароход «Сергий». Летом у нас на Валааме очень
хорошо, и я позволю надеяться, что Вы не будете скучать
у нас». Это написано в ноябре 1916 года!
С одной стороны, в монастыре как будто
усиливается строгость в исполнении разных обрядов, в том
числе процедуры захоронения монахов, — это имело
«воспитательное» значение для живых «братьев»1. А с
другой стороны, здесь допускалось изуверское
умерщвление голодом — стариков-схимников «благословляли» на
самоубийственный пост. 17 августа 1912 года Маврикий,
без малейшего признака стыда или сострадания,
подробно описал последние дни схимонаха Онуфрия 82 лет
от роду: «Последние 39 дней жизни он подкреплял
свои исчезающие силы лишь несколькими глотками
квасу, в чем нельзя не видеть особого проявления
Божьей благодати, сподобившей его совершить подвиг
поста...» Мирское имя этого монастырского
великомученика Ананий Герасимов. Он трудился на Валааме
пятьдесят лет.
В молитвах и на исповеди от монахов требовали
честности и бескорыстия, усиливали строгость
наказания даже за мелкие проступки, не стесняясь при этом
п рукоприкладства: выслеживали убегавших на
сеновал от изнурительных ночных молебствий и там
избивали уснувших дубинками, потом заставляли класть
«поклокчики»... Ну а сами пускались «во все тяжкие»—
занимались вымогательством, присваивали имущество
умерших, ударялись в опасные, противозаконные торго-
1 Представляет некоторый историко-бытовой интерес описание
процедуры обряжения тела умершего: обмывают губкой, затем
надевают рубашку, «парамон», затем — подрясник, пояс, мантию.
После этого все тело обертывают широкой черной тесьмой, «на обоих
концах вдоль ее отдирают снизу узкие каемки до самого воротника
и этими же каемками несколько раз обвивают все тело, так что
образуется несколько крестов снизу и сверху, и наконец, этими
каемками связывают ноги у подошвы возле пальцев» (письмо
Маврикия, июль 1913 г., № 155), Как видим, обряд был разработан
Детально.
93

вые махинации. В корысти дошли до того, что не
брезговали даже ростовщичеством. Формы последнего были
многообразны, и далеко не обо всем рассказывают
в своих письмах достаточно осторожные Маврикий и
сменивший его Павлин. На началах тайного
ростовщичества они принимали не только недвижимое
имущество, но и мелкие капиталы. Иные сделки, при
ближайшем рассмотрении, оказывались невыгодными — плут
плута старался перехитрить, и их расторгали.
Брали также деньги «на хранение», оформляя эту
махинацию как «Договоры частных лиц об условиях
внесения пожертвований монастырю». Так, у
зажиточного крестьянина Новгородской губернии А. И. Серкова
было взято 1000 рублей «на хранение» с условием, что
годовые проценты остаются за монастырем \ Как
видим, методы присвоения чужого, способы наживы были
разнообразными, и монахи проявляли здесь
недюжинную ловкость и бесстыдство.
С каждым годом усиливалась связь монастыря
с царской фамилией. В начале войны с Валаама
великого князя поздравляли с назначением на пост
главнокомандующего, желали «одолеть злокозненного врага»,
«победить враги яко всесилен», не замечая, что такие
слова звучали двусмысленно в годину, когда царская
империя трещала по всем шв^м, а царь и его вельможи
демонстрировали перед всем миром свое бессилие.
Выражаясь словами одного прозревшего сановника (его
письмо тоже оказалось в папке документов Маврикия),
таким людям уже не суждено было ни побеждать
врагов, ни спасать, ни «восстанавливать» родину, ибо они
«больше всех способствовали ее развалу»2. Но тогда
монастырская верхушка не понимала этого и до
последних дней всеми силами поддерживала царя.
Такова была роль монастыря в XX веке: он делал
все что мог для воспитания из православных
богомольцев послушных рабов царя земного и небесного. В
последние годы империалистической войны валаамские
иноки так или иначе стали принимать участие и в
политической борьбе. Они делали все, чтобы спасти
самодержавие. Рассылали альбомы с валаамскими
«святыми местами», печатали и распространяли брошюры
религиозно-охранительного содержания, убеждали бого^
мольцев и солдат быть верными «царю и отечеству»,
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 6/56, л. 5.
2 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 12/139, л. 49.
94

пролить за них кровь и тем самым приобрести
«страданиями награду на небесах» (из письма Иувиана на
фронт 7 сентября 1916 года), но даже истово
религиозных солдат такие письма воодушевить уже не могли.
Одновременно десятками писем, рассылаемых вовсе
концы России, монахи старались привлечь внимание
к монастырю, проявляя при этом и житейскую
мудрость, и лукавство, а порой и едва прикрытое
коварство. В многозвучности интонаций, дипломатических
уверток, мудрости и хитрости Маврикий, пожалуй,
превзошел всех игуменов последнего тридцатилетия
существования монастыря. Он умел артистически сыграть
роль сочувствующего и скорбящего, а рассердившись,
давал волю своему желчному остроумию. Некто
Максим Федоров попросил игумена вернуть вклад—1000
рублей и вещи, оставленные в монастыре. Но
монастырь никогда не возвращал взятое! Игумен кратко
ответил, что, «по наведенным справкам», ни денег, ни
вещей Федорова на Валааме нет. К этому была
добавлена пропитанная ядом фраза: «Единственно, что Вы
оставили, покидая Валаам, это деревянный гроб».
Однако такие остроты были уже последними.
История монастыря не один раз подтверждала слова
А. Н. Радищева: «Власть царска веру охраняет, власть
царску вера утверждает; союзно общество гнетут...»
К этому следует добавить, что и географическое
расположение архипелага в северной Ладоге, и политика
царя в XIX веке делали Валаамский монастырь
покорной игрушкой, пешкой в руках самодержца. Потому год
от года на Валааме обострялись и политический
обскурантизм, и националистические настроения, и чувство
страха перед шведами и финнами. Не случайно в
цитировавшейся исповедальной рукописи послушника
Алексея целый раздел так и называется: «Страх». Но,
чтобы это было понятно, необходимо вспомнить
несколько страниц истории.
Когда борьба со Швецией в начале XIX века
окончилась очередной победой русского самодержавия,
Финляндия с 1809 года стала Великим княжеством
в границах Российской империи. Александр I, покоряя
северные земли, действовал кнутом и пряником:
вторично лишая Финляндию независимости ^(впервые она
ее потеряла, когда была покорена Швецией еще в XII в.),
Русский царь одновременно одарял ее частью Карелии
и северным Приладожьем (манифест от 1812 г.)_По
этому вердикту Валаамский русский монастырь ока-
95

зался на территории княжества хотя и включенного
в состав Российской империи, но автономного, со своим
национальным языком и собственным сеймом. Это
вызвало глухой рост национально-религиозной вражды со
стороны финнов-лютеран (95% верующего населения
страны) к православным-русским.
Страх за свою судьбу, за завтрашний день
подогревался запечатленными в монашеских летописях
рассказами о кровавых налетах на монастырь шведов и
финнов в прошлые века. Эта постоянная тревога порой
прорывалась во внезапных приступах паники во время
ночных богослужений и в истерических вспышках
шовинизма, доходивших до преступлений. Атмосфера
наэлектризовывалась особенно тогда, когда в обители
появлялись финны в военной форме. Среди множества
документов о дебошах, пьянстве и хулиганстве возникло,
например, «Дело по обвинению монаха Рафаила в
поранении ножом унтер-офицера Лэлла»1. Обширная
переписка последних игуменов с хельсинкскими
адвокатами свидетельствует о том, что все чаще братия
становилась на путь правонарушений.
Русская монархия свыше ста лет питала в
маленькой северной стране почву для взаимных
националистических распрей. С одной стороны, здесь были
сохранены (по крайней мере официально) прежние законы —
Великое княжество Финляндское пользовалось
автономией, Россия способствовала развитию
торгово-промышленного капитала Финляндии. С другой стороны
(особенно с конца XIX века), гнет самодержавия
усилился, февральским манифестом 1899 года
устанавливалось, что российские власти могут без согласия
финляндского сейма издавать обязательные для Финляндии
законы.
Все это имело и прямое и косвенное влияние на
Валаам. В середине* прошлого столетия, в период
наиболее бурного развития монастыря, когда вследствие
неудачной для царизма Крымской войны русский царь
вынужден был пойти на расширение автономных прав
Финляндии, игумену Дамаскину лишь с большим
трудом удалось добиться беспошлинного провоза
продовольствия на Валаам. Положение монастыря уже тогда
оказалось весьма двойственным. Это была обитель,
территориально близкая к столице государства —
Петербургу, не случайно русские монархи и члены царской
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 2, д. 1/25 A913 г.).
96

фамилии всячески ее опекали. И в то же время
Валаам оказался на территории, отданной Финляндскому
княжеству. Это вызывало постоянное беспокойство
в монастыре и создавало трудности в его управлении.
Не перестававшая действовать в Финляндии
шведская конституция 1779 года и королевский манифест
1781 года запрещали инаковерующим (значит, и
православным) основывать в Финляндии монастыри или
создавать какие-либо монашеские общины !. В силу этого
Валаамский монастырь оказался «незаконным»...
Трения между православным монастырем и
финляндским лютеранским правительством продолжались
в течение всего XIX века и перешли в век XX. В уже
цитировавшейся финской монографии «Valamo»
сказано, что в XIX веке, особенно во второй половине
столетия, Валаам был постоянным бельмом на глазу в
отношении финнов к русской власти. Права монастыря
па землю, рыбные угодья, свобода от уплаты
таможенных пошлин за товары, привозимые из России, — все
это вызывало постоянные разногласия. Такая ситуация
разрешилась лишь в конце 1880-х годов, когда русским
правительством было предложено присоединить Валаам
к Санкт-Петербургской губернии. Это не понравилось
финляндским властям. Сенат и другие
правительственные органы быстро пошли на удовлетворение
требований монастыря. Он получил право «вольной гавани»,
а также оплачиваемую государством полицейскую
службу2.
Однако и после превращения Валаама в «вольную
гавань» трения между монастырем и финляндскими
властями не прекратились. При этом официальные
печатные органы России, в особенности черносотенное
«Новое время», национальную политику финляндских
властей трактовали тенденциозно, только как политику
сугубо антирусскую. «Новому времени» словно было
невдомек, что маленькая северная страна всеми мерами
отстаивала свою автономию и потому боролась против
проникновения православия, за укрепление лютеранской
Церкви.
Валаам действительно был форпостом русского
православия, как бы врезавшимся в пределы лютеранской
страны, и нейтрализовать его воздействие старались
всеми мерами. Русский национализм подогревал фин-
1 Valamo, 1982, р. 37.
2 Там же, р. 38.
Л. Я. Резников 97

ляндский, и обе стороны постоянно обвиняли друг
друга.
Так, выходившая в 1911 году в Петрозаводске
газета «Олонецкие ведомости» напечатала статью с
характерным заголовком — «Русское дело в Финляндии»,
в которой со ссылкой на беседу сотрудника «Нового
времени» с главой финляндской православной церкви
епископом Сергием рассказывалось, что в Сердоболе
«главным проводником враждебных России настроений
служит школа», куда берут учителей, согласившихся
«работать против России», иначе «их лишают пособия»,
что делает такую школу по духу финской и т. п. «И тем
не менее Карелия... туго поддается панфинской
пропаганде. Карелы остаются верными православию и
считают себя русскими, а не чухнами». Как видим, автор
процитированной статьи не только уподобляет
протестантизм антирусской пропаганде, но не стесняется
употребить слово, воспринимавшееся финнами как
оскорбительное.
Русская буржуазно-дворянская печать всячески
подогревала шовинистические настроения в монастыре и
способствовала тому, что с годами страхи иноков перед
шведами и финнами не уменьшались. Особенно
преуспели в этом такие издания, как «Русское знамя»
(черносотенная газета), «Колокол» (церковное издание),
«Речь», «Земщина», «Новое время» и другие.
В библиотеке Валаама появились самые
реакционные издания погромно-монархических организаций —
«Союза русского народа» и «Союза Михаила
Архангела», а один из их основателей — протоиерей Иоанн
Кронштадтский получил в монастыре фанатического
сторонника — монаха Иувиана (Красноперова),
библиотекаря и архивариуса обители. Как уже говорилось,
Красноперое отправлял на фронт мобилизованным
монахам письма, насыщенные шовинистической злобой.
В этих посланиях, а также в своих статейках он
призывал «огнем и мечом очистить вселенную». Таким
образом, валаамский аскетизм в годы первой мировой
войны докатился до воинствующего монархизма, до
шовинистической ненависти к другим народам и
национальным меньшинствам. Это стало признаком
окончательного заката монастыря, продолжавшего
функционировать только потому, что действовала
православная церковь Финляндии, — в восточной части страны
еще оставалось много приходов с православным
карельским и русским населением.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ.
МОНАСТЫРСКИЙ РАСКОЛ
1917 года начинается
последний период существования
Валаамского монастыря. Его
аскетизм, его
«подвижничество», как мы могли
убедиться, к этому времени уже
переродились в
капиталистическое лихоимство и
политический обскурантизм. Этот
период можно назвать периодом расплаты: внутреннее
разложение, все большая изоляция обители неизбежно
вели ее к гибели. Но самым важным показателем
смертельного кризиса аскетизма стал монастырский раскол.
О причинах, вызвавших его, необходимо сказать особо.
18C1) декабря 1917 года Совет Народных
Комиссаров в соответствии с ленинской национальной
политикой признал государственную независимость
Финляндии. То, чего эта маленькая северная страна (ее
население составляло тогда около 3,5 миллиона человек) не
могла добиться в течение семи столетий, она получила
в первые же дни рождения Советского государства.
Однако глава финляндского буржуазного
правительства Свинхувуд, по словам В. И. Ленина, вскоре
«сыграл роль палача»1: этот реакционер и националист
с помощью германских войск потопил в крови рабочую
революцию в Финляндии, вспыхнувшую в 1918 году.
Национализм и буржуазия в Финляндии победили.
На Валааме самодержавно-националистические
настроения монахов оставались единственным
«идеологическим багажом». Вместе с тем финский национализм
теперь смог проявить себя во всю ширь: в 1919 году
Валаамский архипелаг был оккупирован буржуазными
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 158.
99

финскими войсками. Рядом с главным зданием
монастыря расположился финский штаб артиллерийского
соединения. Русский монастырь еще существовал, но его
существование было только юридическим. Обе бухты
Валаама превратились в укрепрайоны, некоторые
острова монахам вообще пришлось оставить. Воинское
соединение, как свидетельствую! сами финские военные
историки, в количестве 1200 человек (это почти в
десять раз больше количества монахов Валаамского
монастыря в то время) заняло многие монастырские
помещения. Финны построили на островах солдатские
казармы и клубы, размещалисьпрочно, офицеры селились
вместе с семьями. На островах Растисаари, Раутаверя,
на берегах Никоновской бухты, в Мантси и Черном
Носу разместилась артиллерия средних и тяжелых
калибров, повсюду стояли военные прожектора,
сторожевые вышки. Приведу одно из высказываний
современного финского историка: «Прибывшая на Валаам часть
использовала свое право на конфискацию, возможно и
чрезмерную», и «вела себя скорее как завоевательница,
а не как защитница»1.
Тогда же, в 1919 году, монахам пришлось не просто
оставить остров Дивный, где располагался Авраамиев-
ский скит, но и разобрать Авраамиевскую церковь,
одно из совершеннейших строений того времени, —
войска оккупировали этот остров целиком. Положение
Валаамского монастыря стало теперь особенно
трудным: оккупированный враждебно относившимися к
нему войсками, он стал крошечным островком в
лютеранской стране.
Следует признать: русские монахи не менее
виноваты в своей судьбе, чем те, кто силой штыков и
власти стал давить на них безжалостно и слепо, пока не
довел монастырь до раскола, до его фактической
гибели, которая последовала задолго до 1940 года. Один
из валаамских монахов, игумен Назарий, еще в начале
прошлого века справедливо говорил: «Должно
научиться искать вину в себе, а не в других»2. Весной 1921
года 119 монахов получили финляндское подданство и
«присягнули в верности финскому правительству»3.
Подданства просили сами, сами присягали. Конечно,
оказавшись на территории иностранного государства,
1 Valamo, 1982, р. 262.
2 Там же, р. 92.
8 Там же, р. 46.
100

они должны были определить свое гражданство. Но
ведь нашлись же, пусть единицы, такие монахи,
которые в 20-е годы возвратились в Россию. Старцам и всей
старшей братии было известно, что в России живо и
действует православное патриаршество, что патриарх
Московский и всея Руси как раз в это время призвал
верующих к сотрудничеству с Советской властью.
Конечно, монахам страшно было видеть на островах
военных-финнов, жутко слышать не колокольный звон,
а учебные артиллерийские стрельбы и вовсе не учебные
выстрелы в лесах Валаама (здесь военные охотились,
конечно не спрашивая на то разрешения), но еще
страшнее было этим темным, отравленным
монархическим духом людям вернуться в Россию, принять
Советскую власть.
Архивные материалы и некоторые публикации
свидетельствуют о том, что у Валаамского монастыря
в тот период имелась письменная связь с Московским
патриаршеством, а потому монахи не могли не знать,
что на территории Советского Союза действуют и
церкви и некоторые монастыри. Но сами они в
подавляющем большинстве не захотели принять участия в
строительстве новой России, потому что принимали только
Россию старую. И как бы ни пытались зарубежные
авторы объяснить и даже оправдать их отступничество от
России историческими обстоятельствами и даже
многовековым существованием монастыря на Валааме, суть
заключается в том, что превращение русских монахов
в финляндских граждан в 20-е годы было в решающей
мере обусловлено политической косностью,
отсталостью, анахронистическим монархизмом иноков.
Верность аскетическому принципу сделала
валаамских монахов силой особенно темной, реакционной, и
тем самым они подписали свой исторический приговор.
Еще за десять лет до свершения Октябрьской
революции народоволец Михаил Новорусский, посетив
в 1906 году Валаам, писал, что там создалось
«сообщество, убивающее, а не развивающее человеческую
энергию», что монастырь превратился в «очаг рутины,
косности, ретроградства», что «с фанатизмом маньяков»
монахи «готовы объявить войну всему новому, если оно
не согласуется с законами их отжившей старины,
противоречит их отцветшим идеалам»1.
1 Цит. по кн.: Сысойков М. Черная ламбина. Петрозаводск,
1970, с. 107.
101

Конечно, многие иноки прошли и через сомнения, и
через тяжелую тоску по родине, с которой отныне
расставались навсегда. Приговор, себе же подписанный,
был не сразу осознан ими и стал мучительным для
многих.
Особенности существования Валаамского монастыря
в послеоктябрьские годы обусловлены также
воздействием на братию (особенно на ее верхушку) белой
эмиграции. Она поддерживала и экономику обители, и
монархическую политику монастыря. Но этот процесс не
следует упрощать: сама эмиграция была весьма
неоднородной. Сохранившиеся письма убеждают в этом.
Были и обнищавшие эмигранты, которые сами искали
на Валааме буквально... пропитания, например
маленький петербургский чиновник Николай Попов, недолго
пробывший в монастыре невольным послушником. Его
переписка с эмигрантами дает возможность судить
о пестроте состава людей, оторвавшихся от своей
родины. Среди блуждавших по Европе были и бездомные
и обедневшие, как некий Тишка (так он подписывал
свои письма Николаю Попову), сообщавший, как долго
и безнадежно он искал хоть какую-нибудь работу в
Берлине, а затем в Висбадене («И вот в этот период я впал
в такую апатию... что не в состоянии был написать пару
строк...»), и когда затем попал в больницу, «не было
ни гроша денег». Наконец, пишет он, «счастье сделало
кислую улыбку»; вернувшись в Берлин, нашел занятие:
«работаю в автомобильной мастерской»1. Тому же
валаамскому адресату некая А. Ферзень из Больцано
сообщала, что русские эмигранты в Италии «вынуждены...
тщетно искать себе все равно какого рода службу,
лишь бы просуществовать»2. Экономический кризис,
охвативший с конца 20-х годов весь капиталистический
мир, стал горьким испытанием и для заблудившихся
русских странников...
Однако была эмиграция и совсем другого рода, и
других судеб — вполне преуспевающая. Два
сохранившихся в архиве письма из Нью-Йорка князя Бориса
Мещерского (одно от 31 декабря 1936 года, другое без
даты) благодушны и даже легкомысленны. «Окружены
мы с женою вниманием и любовью», — хвастается князь
игумену Ефрему и объясняет, что переманили его
в Америку и пригрели «друг детства князь Путятин» и
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 12/138.
2 Там же.
102

отчим последнего «старый американец г-н Маннинг»,
что живут Мещерские в богатой усадьбе к северу от
Нью-Йорка и «ни в чем не нуждаются». Б. Мещерский
до переезда в Америку жил в Париже и там стал
известен как художник. В цитированном письме он
выражает надежду, что в Америке сумеет «побольше
заработать денег, а там — приехать доживать свой век на
берегу Ладожского озера». Но последнее не следует
принимать всерьез, — это слова, написанные только для
того, чтобы сделать приятное игумену. В письмо, как
он сам пишет, «вложил по-глупому один доллар». Жест
подаяния нищему!
Несколько упоминаний о белой эмиграции, о жизни
за рубежом «высшей» вельможной и церковной русской
аристократии можно найти в очень подробных и еще
ждущих специального исследования письмах из
Парижа сравнительно молодого валаамского иеромонаха
Афанасия. Он, в частности, сообщает, что графиня
Шувалова (Воронцова-Дашкова) вместе с протоиереем
Спасским стали совладетелями церковной усадьбы под
Парижем, купив ее за 500 тысяч долларов!.
Разумеется, такие покупки могли совершать лишь баснословно
богатые люди, сумевшие увезти из России огромные
ценности.
Письма иеромонаха Афанасия валаамскому
настоятелю проникнуты горьким чувством ностальгии — тоски
по родине; он испрашивает у игумена разрешения на
переезд в Россию, упорно и открыто из письма в
письмо принимает сторону Московского митрополита
Сергия и настоятельно агитирует валаамскую верхушку
выступить против отделения заграничной православной
церкви от российской (проблема в те годы острая,
вызывавшая споры, жаркую полемику не только среди
церковников, но и среди эмигрантов самой различной
политической ориентации). Весьма интересны попытки
этого образованного (он учился в Парижском духовном
институте) человека убедить валаамских игумена и
настоятеля в том, что признание митрополитом Сергием
Советской власти — шаг правильный:
«...Митрополит Сергий сам патриарх — его судить
никто не может, ибо он ни канонов, ни догматов не
нарушает. А я уже писал вам, что и самое его
соглашение с Советской властью нельзя считать политикой,—
он лишь буквально выполняет евангельское требование
1 ЦГА КАССР, ф, 762, оп. 1, ед, хр. 12/138, л. 93 об.
103

о воздаянии кесарю кесарева. Тогда нужно и эту
евангельскую заповедь назвать политикой. А кесарю надо
воздавать почести, конечно, по-царски. Если пели
многолетие монархической власти, то надо ее петь и
Советской власти. Иначе тебе никто не поверит, что ты не
следуешь за своими политическими симпатиями, иначе
ты действуешь по своим страстям, а не по евангелию».
В том же письме Афанасий обвиняет реакционного
белоэмигрантского публициста Карташова, который
печатался в антисоветских заграничных газетах «Россия» и
«Новая Россия», в «антихристианской ненависти
к большевикам» (письмо из Бельфора от 12 сентября
1927 г.1).
Как ни уязвимы доводы Афанасия, они говорят об
авторе как о человеке смелом. Краткую справку об
этом монахе можно получить в архивном «Списке
монахов Валаамского монастыря»: отец Афанасий до
пострижения имел имя Алексей Егоров, родился 7 марта
1884 года, в монастырь поступил в 1908 году,
пострижен в монахи через шесть лет.
В 1927 году отцу Афанасию было 43 года. Совсем
не с монашеской страстью пытался он увести
валаамского игумена и настоятеля от «политики», точнее — от
антисоветизма, прибегая при этом к самой
изощренной... евангельской софистике. Попытка, разумеется, не
удалась. Не смог убедить отец Афанасий своих
старцев, и ни одно из его мечтаний, в том числе о
возвращении в Россию, так и не осуществилось.
Валаамский монастырь уже давно был «политиком»,
а в послереволюционные годы — политиком
антисоветской ориентации. Оказавшись с 1918 года частью
буржуазной Финляндии, монастырь стал быстро гибнуть,
как все, что отрывается от родины, от ее корней. В связи
с тем, что правительство Свинхувуда приняло «дипло-
1 ЦГА КАССР, ф. 762, оп. 1, ед. хр. 12/138, лист 37 об.
Суждение Афанасия о Карташове удивительно совпадает (по существу
и по времени) с горьковской оценкой того же «деятеля». В статье
«О белоэмигрантской литературе», датированной 5 апреля 1928 года
(впервые напечатана в «Правде» 11 мая 1928 г.), М, Горький
писал: «Антон Карташов, христианин, профессор богословия. В
прошлом году в одном из собраний парижских эмигрантов он
истерически кричал, приглашая публику бить, резать, уничтожать
большевиков. В том же прошлом году чехословацкое правительство, по
сообщению «Последних новостей», объявило, что ему необходим
палач. Эту почтенную должность пожелало занять семнадцать
кандидатов, один из них — профессор. Не знаю, Карташов ли это, но
считаю возможным — он» (Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах,
т. 24, с. 338). F
104

матическое» решение о православной церкви в
Финляндии — вполне «демократическое» для буржуазного
государства, отстаивавшего интересы своей наиболее
реакционной националистической буржуазии,
православная церковь получила статус «национальной церкви
меньшинства». Русскому монастырю было предписано
отказаться от родного языка и всю документацию вести
по-фински. Именно по этой причине русский текст описи
архива Валаамского монастыря был заменен финским.
Финляндия, получившая в декабре 1917 года
независимость, раздиралась классовыми противоречиями.
Финская рабочая революция с помощью германских
войск была подавлена, с мая 1918 года в стране
надолго установился реакционный режим, левые партии
были загнаны в подполье, финские красногвардейцы
беспощадно истреблялись. В этих условиях разжигалась
ненависть не только ко всему советскому, но и ко всему
русскому вообще. Даже финские историки религии
признают, что в то время «православная церковь
испытывала в какой-то мере национальное притеснение»!.
Как только русские монахи приняли финское
гражданство, последовала насильственная финизация. Не
только валаамские монахи, но и все русское
православие подверглось дискриминации: «Русская церковь,
будучи пренебрежительно охарактеризована как rusku
kerkko, вполне понятно, пыталась активно подтвердить
свою финизацию»2. Однако, стараясь доказать свою
лояльность финскому правительству, монахи не
безропотно приняли утерю родного языка — во-первых,
большинство из них знало только русский, во-вторых, на
нем велось богослужение.
В 1924—1927 годах Финляндия потребовала от
всех православных приходов и русских монастырей
перехода с юлианского на григорианский календарь.
Поскольку уже был принят новый стиль летосчисления,
Дни православных праздников стали совпадать с
днями рабочей недели — это, конечно, могло
дезорганизовать производство и грозило православным — русским
и карелам — потерей работы. Но монашество, не
связанное ни с государственной службой, ни с городским
или сельским производством, могло бы придерживаться
старого стиля, тем более что юлианский календарь был
Для иноков единственно священным, по нему высчиты-
1 Valamo, 1982, р. 45.
8 Там же.
105 г

вались все службы и основные церковные праздники.
9 и 10 марта 1921 года в Сердоболе (Сортавале)
состоялся чрезвычайный съезд русского духовенства и
монашества. И тут непоследовательную позицию занял
тогдашний предстоятель автономной финляндской
православной церкви Серафим Лукьянов. Гласно он
рекомендовал всем перейти на новый стиль, но негласно, на
практике, всячески этому противился, за что вскоре и
пострадал — был смещен с должности и отправлен
в ссылку в Коневский монастырь.
В начале 1925 года новый архиепископ по просьбе
валаамских монахов собрал епархиальный совет, на
котором иноки «слезно умоляли владыку разрешить
монастырям праздновать святую пасху в 1925 году по
старому стилю»*. Архиепископ Герман, человек
осторожный и равнодушный, сам этого вопроса не решил,
обратился к церковному управлению, а оно
категорически запретило исполнение любых служб по
юлианскому календарю, пригрозив непокорным отлучением
от церкви2. Монахи решили обжаловать это суровое
решение и послали депутацию, которая снова
обратилась к архиепископу за защитой.
Но и на этот раз все усилия оказались тщетными.
Церковные власти, помимо всего прочего, строго
потребовали от монахов ведения службы по-фински. В
цитированной уже финской монографии «Valamo» по этому
поводу сделано справедливое признание: «Особую
тревогу вызвал вопрос о ведении службы, ибо в то время
было постановлено вести службу в православной
церкви на финском языке. Монастырям было трудно
согласиться с этим как по практическим, так и по
принципиальным соображениям. Большая часть братии не
владела финским, к тому же церковнославянский был
языком валаамской*традиции»3.
Валаамская депутация обошла буквально все
церковные и правительственные инстанции и везде
получила отказ. В последний раз четырем православным
монастырям в Финляндии было разрешено праздновать
пасху по юлианскому календарю в 1924 году.
1 О. Харитон. Введение нового стиля в финляндской
православной церкви и причины нестроений в монастырях... По записям и
документам инока. Аренсбург, 1927, с. 223 (слово нестроение
Вл. Даль толкует как беспорядок, а сам отец Харитон
в своей книге находит ему более точный синоним: раскол).
* О. Харитон. Введение нового стиля..., с 229.
9 Valamo, p. 46.
106

В середине сентября 1925 года игумен Валаамского
монастыря получил письменное извещение о том, что
в монастырь прибудут митрополит и архиепископ со
свитой для ведения службы «по новому стилю». Это
уже было насилие. Игумен Павлин раздумывал
недолго: неповиновение означало бы отставку. Он покорился.
Но «братство пришло в сильное возбуждение». Игумену
едва удалось набрать пять человек для службы, вести
которую отказались даже трое из старшей братии.
23 сентября архиепископ с митрополитом прибыли на
Валаам, который казался вымершим: все монахи
демонстративно ушли в лес. Уже на следующий день высокие
гости уехали. И немедленно последовала расправа:
наместника Иосафа, благочинного Иону, казначея Иеро-
нима, отказавшихся служить митрополиту-«еретику»,
предали церковному суду, всех троих лишили сана и
под охраной выдворили с Валаама. «Большая группа
братии, — читаем в коллективной монографии «Vala-
шо», — подверглась наказаниям. Иеромонахи...
утратили духовный сан и право исполнять должность
священников. По предложению духовных властей церковное
управление принялось подробно выяснять, кто входил
в состав валаамской братии. В результате
расследования 17 монахов были... выдворены из Финляндии. И все-
таки проблема летосчисления на Валааме не была
решена. Она разделила монахов на две группы. Те, кто
не принял перехода (на григорианский стиль. — Л. Р.),
совершали богослужение отдельно от остальной
братии...» 1
Насилие повлекло за собой валаамский раскол.
Срывали рясы, лишали духовного сана, изгоняли с
Валаама, выдворяли из страны даже тех, кто уже
получил финское гражданство. В 1927 году церковные
власти изменили и монастырский устав, а неугодного им
игумена (в то время Павла) сместили с поста.
Круг замкнулся. Валаамские монахи на островах,
оккупированных финскими войсками, обрекались на
вероотступничество и утерю родного языка. И хотя
формально монастырь еще жил, даже пытался в 1931
году открытием школы для мальчиков подготовить себе
«монашескую смену», он быстро и неотвратимо таял: ни
одного послушника не вышло из школы, ни одного
монаха не постриглось в те годы из незначительного числа
послушников. Все, кто мог, уходили из монастыря.
1 Valamo, 1982, р. 48.
107

Если по записям в цитировавшемся дневнике
игумена Гавриила в 1900 году в монастыре было свыше 1000
монахов и послушников, а за несколько дней до ухода
с Валаама в центральную Финляндию (декабрь 1939
года) их оставалось около 70 человек1, то ныне (на
1985 год)—в Новом Валааме 9 монахов вместе с
послушниками. Среди них нет ни одного русского монаха.
Последний выходец из России старец Акакий — в миру
Андрей Кузнецов — умер в 1984 году, на 107 году
жизни. Этот современник Достоевского был выходцем из
Вологодской губернии, за свою долгую жизнь он
побывал в нескольких монастырях: начал послушником на
Соловках, затем был монахом в монастыре Печенгском,
а с 1943 года — в Новом Валааме. Ни одного
монастыря, в котором жил Андрей Кузнецов, больше не
существует. Долгая жизнь этого человека как бы
символизирует роковое, в течение одной человеческой жизни,
исчезновение монастырских обителей. Но православие,
как и современное лютеранство, живет и
приспосабливается. В лютеранские храмы, например, публика ходит
как на концерты. Новый Валаам — монастырь в
Финляндии— это уже не обитель в полном смысле слова.
Это удобное место встреч лютеран с православными и
католиками, один из центров туризма, отдыха и
своеобразной экзотики.
Новый Валаам существует потому, что
удовлетворяет потребности верующих и соответствует
нравственно-религиозным задачам буржуазного государства.
В Финляндии еще остается несколько десятков
приходов с православными, в основном карелами и
русскими, которые посещают церкви и крошечную
Нововалаамскую обитель. В последние годы с помощью
государственных субсидий в Новом Валааме возводились
добротные помещения для библиотеки и архива, что
создает условия для исследовательской работы не
только теологов, но и историков, систематически читаются
здесь проповеди, ведется церковная служба и
осуществляется продажа предметов культа. Но при всем этом
девять человек монахов Нового Валаама — это, конечно,
показатель окончательного угасания монашеской жизни,
характерного для XX века, когда кризис аскетизма
стал явлением общеевропейским.
1 По данным «Монастырского дневника» (ЦГА КАССР, ф. 726,
д. 2/35, запись от 5 декабря 1939 г.).
108

Духовная кончина Валаамской обители наступила
в 1927 году, когда с отменой устава монастыря и
произошел раскол, физическая — зимой 1939/40 года, когда
монахи по льду Ладожского озера на военных финских
машинах были эвакуированы с Валаама в Лахденпо-
хыо, а оттуда — в центральную Финляндию. Хотя их
эвакуация продолжалась более полутора месяцев
(с 12 декабря 1939 года по 4 февраля 1940 года1), ими
были брошены и десятки книг из библиотеки и многие
изобличающие монастырь документы. Но драгоценную
утварь, картины, иконы, многие экспонаты
десятилетиями создававшегося на острове музея они увезли.
Сняли даже колокола со многих скитских церквей, то есть
сами уничтожили то, что создавалось несколькими
поколениями трудившихся здесь людей.
Судьба реликвий, рукописей и библиотеки
Валаамского монастыря в период после 1940 года становится
тоже характерной: большая часть икон и картин, теперь
уже ненужная истаявшему братству, была перевезена
в Куопио, в созданный здесь «Музей православной
церкви». Там же, при резиденции архиепископа, осели
наиболее ценные экспонаты бывшего церковного музея,
в том числе некоторые шедевры церковной утвари и
картины классиков русской живописи. Оторванными от
обители оказались также архив и библиотека. Довольно
обширный архив был перевезен в Миккели и здесь
помещен при Земельном архиве, весьма далеко от Нового
Валаама. В нескольких местах рассредоточилась
библиотека. Так бывшие богатства Валаамского монастыря
по сути дела были им утрачены и приобрели не столько
церковно-ритуальное, сколько музейное значение.
Однако и при этом они сохраняют ценность как
памятники Валаама.
1 См.: Valamo, 1982, р. 279—280. Там же сказано, что послед
ние четыре монаха покинули Валаам 18 марта 1940 года.

БИБЛИОТЕКА МОНАСТЫРЯ
онашеские библиотеки —
особенно в средние века—были
важными источниками
просвещения и накопителями
разного рода ценных, в том
числе и фольклорных,
материалов. Но с течением
времени они стали воистину
очагами ретроградства.
Уникальные, древнейшие своды летописей
составлялись и переписывались в монастырях наиболее
образованными монахами, среди которых встречались и
весьма талантливые люди (быть может, среди них был и
гениальный, еще не установленный автор «Слова о полку
Игореве»). Первый национальный летописный свод —
«Повесть временных лет» — составлялся в Киево-Пе-
черском и Выдубецком монастырях. В летописи и
летописные своды входили не только рассказы о всемирной
и русской истории, конечно деформированные
религиозным сознанием, но и различного рода послания, жития,
легенды, а также произведения чисто светской
литературы, например «Поучения Владимира Мономаха»,
«Сказание о Мамаевом побоище», «Хождение за три
моря» Афанасия Никитина; нравоучительная
литература, как «Повесть о Фроле Скобееве», и т. д.
Из русских монастырских библиотек менее всех
изучена Валаамская по той причине, что в 1940 году она
была перевезена монахами в Финляндию, и это серьезно
затруднило ознакомление с нею. Основная часть ее
фонда ныне хранится в Славянской библиотеке
Хельсинкского университета, другая часть — в Новом
Валааме (центральная Финляндия) и наиболее ценные
рукописи— в Куопио, при резиденции архиепископа.
В уже цитировавшейся книге «Valamo» Валаамская
библиотека не без преувеличения названа «самой
крупно

ной среди церковных библиотек», причем три ее автора
приводят различные цифры количественного состава
библиотеки: 30 тысяч томов, 24 тысячи, 14 тысяч (см.
«Valamo», pp. 30, 270, 223). Очевидно, последнее
число— его приводит автор исследования «Валаам и
литература» финский православный епископ Алексей —
наиболее близко к истине.
Единственный, кто из светских ученых обследовал
эту библиотеку около столетия тому назад, был
известный книговед и палеограф, знаток древностей, член-
корреспондент Петербургской Академии наук,
профессор Илья Александрович Шляпкин. В самом конце 80-х
годов он приехал на Валаам специально для изучения
монастырской библиотеки. И. А. Шляпкин выделил
в ней два рода ценностей — фолианты древнепечатные
и собственно рукописи. Сравнивая рукописный и
книжный фонды Валаамского и Соловецкого монастырей, он
безусловно отдавал предпочтение последнему.
Считая, что Валаамская библиотека «возникла,
вероятно, ...в 1717 году, но возросла очень недавно
(писалось это в 1889 году. — Л. Р.) благодаря библиофилу...
игумену Дамаскину»*, профессор Шляпкин далее
замечает, что основной состав библиотеки — «святоиноче-
ские сочинения», но есть среди них несколько десятков
ценных рукописей и старопечатных книг, а всего их
около 7800 томов. Таким образом, в конце 80-х годов
библиотека состояла не более чем из 8 тысяч томов;
значительно выросла она к началу XX века за счет
огромного количества церковной периодики (журналы,
газеты, брошюры, календари), которую монастырь
регулярно выписывал.
Среди особенно ценных рукописей и старопечатных
книг И. А. Шляпкин называет «венецианское XVII века
издание «Добролюбия» на греческом языке», «большую
часть греческой патрологии Миня, дорогие
старопечатные издания и пособия по русской археологии». К
сожалению, ныне в картотеке Валаамского монастыря
некоторых из названных Шляпкиным книг уже не
значится. Нет, например, редчайших греческих изданий. Но
все старопечатные Евангелия, Апостолы, Литургии
Иоанна Златоуста и другие ценные издания сохранились.
Когда возникла библиотека Валаамского
^монастыря? Ответить на этот вопрос с исчерпывающей опреде-
1 Шляпкин И. Рукописи Валаамского монастыря. — Библиограф,
1889, № Ю—11.
111

ленностью невозможно. Но одно наблюдение финского
православного епископа Алексея на этот счет
представляется ценным: он указывает, что в библиотеке
Новгородского Софийского собора имеется семь
экземпляров книги «Oktoechos» от конца 1400 года с клеймом
Валаамского монастыря {. Это действительно дает
право считать, что Валаамский монастырь имел библиотеку
уже в конце средневековья, но она погибла в 1611
году, когда шведы предали огню все, что имелось на
островах архипелага. По-видимому, только несколько
десятков книг тех времен было спасено бежавшими с
Валаама монахами. Основные фонды библиотеки
собирались позже — в XVIII веке.
До сих пор в литературе не было объективного
анализа состава и направленности этой библиотеки.
Профессор И. А. Шляпкин остановился лишь на рукописях,
о чем говорит и название его статьи.
Хотя в основном библиотека комплектовалась
игуменами (Дамаскиным, Ионафаном II, Гавриилом),здесь
были не только богословские издания, в ней мы
находим и светские книги, но подбор их несистематичен»
весьма субъективен, однако и в этой субъективности
есть определенная тенденция.
Библиотека составлена из древней и новой
литературы. Древнюю, в основном XVII век, представляют
рукописи и старопечатные книги, имеющие большое
библиографическое значение. В процессе знакомства
с ними выяснилось, что профессор И. А. Шляпкин кое-
что ценное в библиотеке Валаамского монастыря не
заметил— может быть, из-за недостатка времени. В
сравнительно обширном рукописном фонде есть списки
повестей не только религиозно-морализаторского, но и
сатирического содержания. Особенную ценность
представляет хранящаяся ныне в Куопио рукопись (конец
XVII — начало XVIII в.) с чрезвычайно длинным, но
весьма характерным заголовком: «Две повести: первая
О магдебургском епископе Удоне, беззаконно жившем
и нераскаянно в грехах пребывающем, за что
праведным судом Божием страшно осужден на смерть и
предан вечному мучению. Вторая О купеческом сыне
Савве Грудцине, како долготерпеливый Бог, ожидая
обращения грешника, милосердием своим приводит его к
покаянию и спасению».
«Повесть о Савве Грудцине», считающаяся класси-
1 Valamo, 1982, р. 225.
112

кой древнерусской литературы, хорошо известна. Она
не имела многочисленных списков, и уже потому эта
находка в рукописном фонде Валаамской библиотеки
представляется особенно ценной. Значительно меньшую
ценность имеет также известная повесть «О епископе
Удоне» — ее списков много. Но ни в одном
библиографическом перечне древнерусской литературы нет
приведенной здесь конструкции из двух повестей. Эта
своеобразная дилогия имеет свою внутреннюю нравственно-
религиозную взаимосвязь — повествует о раскаявшемся
и нераскаявшемся грешнике 1.
Указанная рукопись ценна не только как страница
из истории нашей письменной культуры и
распространения ее памятников через Валаам. Она важна для
изучения разночтений в списках, а также представляет
интерес для специалистов по лингвистической графике.
В том же хранилище имеются и многие другие
памятники исторической, житийной, агиографической
литературы: «Повесть о начале Даниловского монастыря»
(список датирован 1780 г.), «Повесть о преподобном
Марке, пустыннике Афонском» A795 г.), «Повесть о
монахе Феофане» A841 г.) и многие другие. Особый
интерес представляет не лишенная психологических
тонкостей и фантазий рукопись «Бесед и видений
преподобных отцов Сергия и Германа» A800 г.), на которую
неоднократно ссылаются историки монастыря, в том
числе и современные финские ученые. И наконец, в
библиотеке имеется более ста различных житий святых,
акафистов и т. п., в том числе — «Летопись
преосвященного Дмитрия, митрополита Ростовского и
Ярославского» (список 1754 г.), «Жития и чудеса Василия
Нового» A731 г.), жития Аврамия Ростовского,
Александра Свирского, Нила Сорского («нестяжателя») и
многие другие. Характерна рукопись 1790 года «Врачество
духовное, на смущение помыслов от различных книг
отеческих вкрастце (так в оригинале. — Л. Р.)
собранное»— одна из первых попыток религиозной ревизии
«свободомыслия».
Среди рукописных «историй», хранящихся в фондах
библиотеки, некоторый библиографический интерес
представляет выполненное тщательным и грамотным
писарским способом уже во второй половине XIX века
1 О приведенной здесь находке и ее толковании я сообщил
в Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский дом) и
получил письменное подтверждение ценности указанного памятника
и вероятности приведенного мною толкования.
Л. Я. Резников ИЗ

A863 г.) «Описание Валаамского монастыря», где
возникновение обители непосредственно увязывается не
более и не менее, как с... Андреем Первозванным. Эту
подложную «рукопись», в которой рассказывалось о том,
что апостол Андрей... приезжал на Валаам, оставил
монастырю известный фальсификатор исторических
документов А. И. Сулакадзев.
Рукописи (несколько десятков из них были мною
просмотрены) не имеют архивной пагинации, а в
картотеке, в ряде случаев, названы неверно. Так, «Реэстр
(так в оригинале! — Л. Р.) книг Валаамского
монастыря... составленный в 1904 году» в
действительности— список не монастырских, а личных книг
иеромонаха Вячеслава. Кроме того, в указанной рукописи
делали записи, по меньшей мере, три человека. Один из
них, явно малограмотный, со множеством ошибок
переписывал страницу из какого-то учебника грамматики и
особенно заинтересовался тем, что такое точка и
запятая. Интерес представляет запись третьего лица,
озаглавленная: «Выписки некоторых частей Священного
писания», где нравственно-религиозные сентенции
сопровождаются разного рода справками и личными
раздумьями автора. Вот одна из таких справок: в ней
утверждается, что бежавшие в начале XVII века в
Старую Ладогу (в Васильевский монастырь) от шведских
мечей монахи унесли с собою древний Синодик, где
рассказывалось о «родителях отца нашего Сергия-Ва-
лаамского — чудотворце Деметиане и Евдокии и его
сродниках...» Как знать, может быть, архивные поиски
в Приладожье приведут к находкам Синодика или
других материалов, которые могут иметь историческое
значение, ибо поныне ничего подлинного об основателях
монастыря неизвестно.
В той же рукописи есть любопытные заметки самого
переписчика о некоторых нравственных аномалиях,
например «О зависти»: «Умный, даровитый, вместе с тем
честный и правдивый человек много встречает в жизни
завистников и противников, они хотят унизить его. От
того иногда и теряют умного и полезного деятеля...»
Не автобиографическая ли это запись? Тут же хорошо
излагающий свои мысли автор записывает: «Страсть
плотская заглушает и подавляет честь и совесть и
достоинство природы человеческой. Потому и говорится:
«Все могу, но не все на пользу». Есть и искусственная
святость, есть и фарисейская надобность, она —сущая
гибель, она, переходя в характер, делается направле-
114

нием человека и его целью». Нужно ли доказывать, что
писал это человек грамотный и мыслящий!
Кроме цельных, больших рукописей в библиотеке
имеется и целый ряд весьма древних отрывков,
например: первая страница «Бдинского сборника, 1360 года»
(эта дата стоит на сохранившемся листе); «Стихира
1380 года Троицко-Сергиевской лавры» (часть
страницы), второй лист «Служебника», 1400 год. Все эти
действительно древние манускрипты описаны в
рукописи монаха Данииля, заведовавшего открытым в начале
XX века при Валаамской библиотеке
Древлехранилищем. В Записке Данииля весьма подробно сообщается,
что названный лист «Бдинского сборника, 1360 года»
привез на Валаам получивший отпуск из армии
мобилизованный рясофорный монах Власий Казачок,
который, будучи на фронте конником, воевал в Карпатах,
Пруссии, дважды прошел Польшу и там на пепелище
одной из библиотек подобрал листок древней рукописи
и передал его Даниилю в августе 1916 года.
Среди старопечатных изданий, они лишь частично
упомянуты в названной статье профессора Шляпкина
(может быть потому, что ряд их монастырь мог
приобрести и после 80-х годов XIX века), книга писателя и
издателя Кирилла Тарквалиона «Зерцало богословия».
Этот трактат, написанный в начале XVII века, был
издан автором в собственной типографии в 1618 году.
В экземпляре Валаамской библиотеки он помечен Унев-
ским монастырем и датой—1692 год. К XVII веку
относятся «История или повесть... Иоанна от Дамаска»
(здесь и далее заголовки привожу с купюрами.— Л. Р.),
«Молитвослов» A669 г.), две книги украинского
просветителя и богослова Иоаникия Голотовского «Ключ
разумения...» A659 г.,Киевско-Печерская лавра),«Небо
новое» (Львов, 1665 г.) и другие.
Естественно, что основу библиотеки составляла
богословская, нравственно-теологическая, историко-религи-
озная литература. Это книги в русских переводах Юс-
тина, Тертуллиана, Василия Великого, Оригена,
Иоанна Златоуста, ряда других апологетов христианства,
многочисленные Четьи-Минеи, жизнеописания
подвижников, в том числе и старцев Валаама. Есть здесь
книги по экклесиологии, экзегетике, церковной
археологии и разного рода богослужебные книги — «Уставы»,
«Требники», «Молитвословы», а также произведения
ученых-богословов, религиозных писателей и
философов.
115

Среди книг XVIII века встречаются экземпляры
весьма любопытные как по заголовкам, так и по
содержанию. Например, «Наука благополучно умирать,
основанная на правилах хорошая, христианская,
благородная жизни» A783 г.), перевод с латинского, сочинение
Роберта, кардинала Беллармина; поэма Эдуарда Юнга
«Нощные мысли и другие некоторые сочинения, с
английского на французский, а с французского на русский
переведенная Т. Р.» (СПб., 1780). Это произведение,
положившее начало так называемой «кладбищенской
поэзии» английского сентиментализма, известно по
более выразительному названию: «Жалобы, или Ночные
размышления о жизни, смерти и бессмертии». Но такой
точности перевода трудно ожидать, если оригинал
переводится дважды: сначала на французский, а затем на
русский... Интересны изданный в 1770—1772 годах
«Журнал, или Поденные записки... Петра Великого... до
заключения Ништадтского мира», а также ряд изданий
русских писателей XVIII века, в том числе Федора
Эмина. Из его огромного наследия в библиотеке
оказалось два отнюдь не самых главных его труда:
религиозно-ортодоксальное сочинение «Путь ко спасению...»
(СПб., 1780) и воспитательный роман, напечатанный
в Москве в 1781 году, — «Приключения Фемистокла и
разные политические, гражданские, философские и
военные его с сыном разговоры».
Поскольку все молодые монахи были
военнообязанными, в библиотеке имелась для них литература —
уставы, наставления, даже книга по артиллерийской
баллистике, несколько произведений о победах русского
оружия, например «Низверженный Мамай, или
Подробное описание битвы... на Куликовом поле», сочинение
дьякона Ивана Михайлова A798 г.). Зато значительно
меньше, чем можно «было ожидать от монастырской
библиотеки, здесь книг по расколу. Среди них очень
редкое издание — «Объявление, како преосвященней-
ший Петерим, епископ Нижегородский и Алатырский,
с раскольнически учители при собрании множейших
людей обменялись вопросами» A719 г.).
Хотя и рукописные, и старопечатные фонды
библиотеки почти не изучены, объективность требует сказать,
что, при всей их несомненной важности, среди северных
монастырей большую ценность представляет
рукописный и старопечатный фонд Соловецкого монастыря,
ныне хранящийся в Государственной Публичной
библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Это
116

вполне естественно — библиотека Соловецкого
монастыря никогда не страдала от пожаров, не
уничтожалась. По ее спискам «были впервые изданы сочинения
Василия Патрикеева, Иосифа Волоцкого, Максима
Грека, князя Курбского и многих других публицистов
XVI века»1. Необходимо отметить, что собиратель
Соловецкой библиотеки игумен Досифей, в отличие от Да-
маскина, сам был переписчиком, весьма образованным
для своего времени знатоком палеографии,
библиографии и редкой книги. Дамаскин же, которого И. А. Шляп-
кин, очевидно не без оснований, называет
библиофилом, в собственно библиотечном деле оставался
дилетантом, так же как и сменившие его Ионафан II,
Гавриил, Маврикий. Налет дилетантизма, случайности
в подборе книг, впрочем, так же как и консерватизм
тенденций и вкусов игуменов, заметны в
комплектовании библиотеки во всех ее разделах2.
Из светских изданий русской литературы здесь
представлены сочинения Н. Греча (СПб., 1838), А. Дельвига
(СПб., 1850), В. Жуковского, М. Загоскина,
«Исторические повести» Н. Кукольника, разрозненные тома
сочинений М. Лермонтова, А. Пушкина, А. К. Толстого,
А. Тургенева, десятитомное собрание сочинений
Л. Н. Толстого (Пг., 1915), одна книга А. П. Чехова —
«Остров Сахалин». Однако в библиотеке не оказалось
Ф. Достоевского, Н. Некрасова, И. Гончарова, А.
Островского, Ф. Тютчева, А. Фета, А. Герцена, М.
Горького, И. Бунина, А. Куприна и многих других. Монахам
предпочитали рекомендовать не М. Горького, а такую
литературу, как «Современные кумиры» и «Очерки
сыщицкой литературы».
Тенденция собирателей библиотеки ясна — увести от
серьезного чтения к литературе занимательной —
к Булгарину, Гречу, Сенковскому (их издания в
библиотеке представлены щедро), к славянофилам, и в
особенности к исторической беллетристике Кукольника
и Загоскина.
Любопытен состав книг научного содержания.
Кажется, что диапазон их довольно широк — от «Всеобщей
1 Розов И. Н. Соловецкая библиотека и ее основатель игумен
Досифей. — В кн.: Труды отдела древнерусской литературы АН
СССР. М—Л., 1962, т. 18, с. 295.
2 Этим объясняется и то, что есть здесь книги вовсе
случайные, например «Чай и его вред для телесного здоровья» или очень
«необходимое» для полуграмотных монахов «Практическое
руководство по изучению итальянского языка».
117

и частной естественной истории де Бюффона» (ч. I—X,
СПб., 1806—1827) до «Вариционного исчисления»
М. Ващенко-Захарченко (Киев, 1890). Такая широта
объяснялась любознательностью игуменов — вчерашних
мужиков и мастеровых, получивших возможность читать
и думать. Порой эта любознательность отзывается чем-
то детски трогательным. При изучении десяти
огромных томов Бюффона бросилось в глаза, что в частом
чтении было лишь две части: «История лошади» и
«История человека». Последняя могла привлечь
некоторыми естественнонаучными данными, но в особенности
тем, что ученый не гнушался анекдотами вроде
рассказов о «самых маленьких» и «самых больших»,
«самых легких» и «самых тяжелых людях», о монстрах
и т. п. — все это читалось, как сказки. А наиболее
зачитанная «История лошади» была явно близка душам
монахов. Оторванные от семьи и родной деревни, они
весь нерастраченный пыл души отдавали валаамским
лошадям. С ними обращались не только аккуратно, но
даже нежно, железной узды не применяли, племенных
лошадей выезжали без кнута и плетки, клички давали
сентиментальные или громкие: Цветок, Весна, Гром,
Ясный и т. п.1 Монастырь имел свой конный
племенной завод, а кроме того, до сотни лошадей постоянно
работали в скитах.
Практическим интересом обусловлено и то, что
в библиотеке насчитывалось свыше тысячи названий
книг и брошюр по различным формам ведения
хозяйства — полеводству, огородничеству, садоводству,
резьбе по дереву, камню, обработке мрамора, изготовлению
кирпичей, тепличному делу и т. д. Эта литература
несет на себе следы не просто чтения, но изучения —
многие места помечены карандашом, выделены. Она
помогала монахам поставить на ноги и мощно развить свое
многоотраслевое хозяйство. Такая литература, конечно,
не могла отрицательно воздействовать на веру,
наоборот, повышение урожаев и рост мастеровитости могли
как раз укреплять и веру.
Другое дело — литература собственно научная.
Среди такого рода книг можно выделить
научно-популярную серию, которая несла монахам недостающее им
просвещение, иногда самое элементарное. Таковы были
1 В этом можно удостовериться, посмотрев «Список
монастырских лошадей» в архиве Валаамского монастыря, Миккели, оп, 11,
папка 1, Bd (в архиве 4 таких списка, с 1867 по 1929 г.).
118

популярные издания «Приходской библиотеки», в
особенности биобиблиографическая библиотека Ф. Павлен-
кова, его серия «Жизнь замечательных людей». Среди
них широко известная в свое время книга В. А. Мяко-
тина «Протопоп Аввакум, его жизнь и деятельность»
(СПб., 1894).
Некоторые сугубо научные издания, в особенности
по математике и физике, на поверку оказались
«мертвым грузом», лежали даже неразрезанные, например
книга Б. Бальцано «Парадоксы бесконечного» (Одесса,
1911) и другие.
Особенно характерной для Валаамской библиотеки
была литература, стремившаяся к «симбиозу» науки и
религии. Например, в «Астрономии для незнающих
математики» А. Бальи речь шла о том, что
«величественное зрелище небесного свода» должно заставить
читателя «возвысить свои мысли к творцу Вселенная,
уничтожиться перед Его Величием и Премудростью» (СПб.,
1829, с. 3). Только такого рода «наука» и была угодна
в монастыре.
Среди книг философского содержания, естественно,
нет материалистов и даже многих идеалистов,
например Шопенгауэра, Гегеля. Правда, имена Фейербаха и
Гегеля в некоторых книгах упоминаются, но этих
авторов усиленно ругают, объединяя Гегеля с Гете, как
«язычников, которые хуже атеистов»! Слово «атеист»
в такой литературе равнозначно нечестивцу, сатане.
Подавляющее количество трудов по философии —
это сочинения философов-мистиков. Но и среди них
были такие, чьи труды игумены старались
от.монашества утаить. Так, В. Соловьев — противник смертной
казни и «национального эгоизма» славянофилов — со
своей критикой шовинизма и элементами объективного
анализа ограниченности православия (книги «История
и будущность теократии», Загреб, 1887; «Национальный
вопрос в России», СПб., 1891) не мог быть популярен
на Валааме. Он выходил за пределы того
беспрекословного чинопочитания и твердокаменного монархизма,
которые насаждались в монастыре посредством
проповедей и многочисленных апологетических изданий.
Произведения В. Соловьева остались без каких-либо следов
чтения. Явная непопулярность этого автора на
Валааме частично находит объяснение в книге профессора
А. Ф. Лосева — самого крупного советского
исследователя философии В. Соловьева. А. Ф. Лосев пишет о том,
что В. Соловьев постоянно критиковал «московско-ви-
119

зантийское православие», считая его даже
«язычеством», а «с монахами на Валааме он прямо
рассорился» *.
По причине отступлений от «православных канонов»
в Валаамскую библиотеку не попало и множество
шедевров русской литературы. Так, повесть А. Куприна
«Анафема», критически изображающую кощунственные
церковные проклятия в адрес Льва Толстого,
Валаамская библиотека не приобрела. И это неудивительно,
ведь каждый год в первую великопостную неделю
в Преображенском соборе на Валааме после «чина
православия» начиналось анафематствование — обряд
службы столь устрашающий, что в эти минуты
некоторые слабонервные женщины в обморок падали.
Предавались анафеме не только раскольники,
революционеры, но с начала XX века и Лев Толстой — то есть все,
кто сомневался в божественном происхождении
царской власти, кто подобно автору «Воскресения»
осмеливался разоблачать лживость церкви. Книге Льва
Толстого «Воскресение», повести А. Куприна
«Анафема» предпочитались сочинения монархиста и русского
кантианца А. Введенского. Находила читателей книга
П. Властова «О нетлении мощей. Краткое историческое
исследование» A890 г.), которую вернее было бы
назвать «кратким антиисторическим сочинением».
Буквально до дыр зачитывались церковные календари. Они
привлекали доступностью изложения, разного рода
душеспасительными анекдотами и, не в последнюю
очередь, хозяйственными советами.
Почти вся социально-педагогическая литература
в монашеской библиотеке была националистической и
монархической ориентации. Она убеждала, вернее,
старалась убедить, что для каждого русского, тем более
монаха, быть православным — означало быть
беспрекословно верным царю и церкви. Оба эти слова
обязательно писались с прописной буквы! А когда
монашество лишилось этого единства, оно лишилось и главной
своей объединяющей идеи, лишилось «мистической
опоры» в народе. Как и подавляющая часть
священнослужителей, монахи оказались неподготовленными к
пониманию исторических закономерностей, которые
неизбежно привели монархию в России к краху.
1 Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. М., 1983, с. 161, 162. Валаам
Вл. Соловьев посетил, по-видимому, в 1896—1897 гг., во время
своего путешествия по Финляндии (см. указ. соч. А. Ф. Лосева,
120

Собственно богословская литература — от iрудов
«отцов церкви» Тертуллиана, Иоанна Златоуста до
сочинений богословов XIX и XX веков И. Брянчанинова,
В. Лосского, имевшихся в Валаамской библиотеке,—
посвящена утверждению христианского аскетизма. Эта
литература — красноречивый показатель того, как
неотвратимо догмы церкви отрывают богословов и
верующих людей от живой жизни, от истории, от народа.
Когда такой отрыв становится особенно кричащим,
наступает кризис учения, кризис аскетизма, в такой
определенной и драматической форме проявившийся в
гибели Валаамского монастыря.
Труды многих авторов, в том числе валаамского
ученого-монаха Пимена, игумена Харитона, а также
неоднократно переиздававшееся «Описание Валаамского
монастыря и подвижников его», развивают мысль о том,
что основным правилом жизни верующего человека,
православного христианина является аскетизм.
Наиболее последовательно он проявляется в монашеско-от-
шельнической жизни, в безбрачии, изнурении плоти,
в полном отделении себя от «грешного» мира и его
страстей. Однако монашеский аскетизм самой идеей
отречения от мира и потому изолированностью своей был
обречен на угасание.
В Философском энциклопедическом словаре (М.,
1983) аскетизм трактуется как уход от мира ради
соучастия в «страданиях» Христа, а аскет — как
«отшельник, монах». Это толкование не во многом расходится
с тем, какое дают ему Богословская энциклопедия и
труды ученых-монахов. Так, последний русский игумен
Валаамского монастыря Харитон в своей книге
«Аскетизм и монашество», изданной в Сортавале в 1943
году, писал: «Церковные проповедники говорят об
отречении от мира еще во втором веке... Между тем миряне
теперь так часто говорят: «Но мы от мира не
отреклись!» Совершенная бессмыслица с православной точки
зрения!.. Без отречения от мира, без борьбы со
страстями, без аскетизма никакое духовное
совершенствование невозможно»!
Монастырь для многих искренне верующих людей
мог стать обителью добровольного ухода из «греховного
мира» в мир молитвенного и трудового очищения,
местом, где могли развиться духовные и физические силы
самоотверженного человека. Не случайно в черновом
варианте письма жене Лев Толстой писал, что ушел бы
в монастырь, если бы мог верить в то, во что верили
121

монахи. Но в том-то и была для искренне верующих
беда, что рано или поздно им приходилось
разуверяться в том, во что они верили и чему поклонялись:
обитель христолюбивых иноков с годами все больше
превращалась в острова преследуемых ссыльных
страдальцев, в землю, на которой нещадно эксплуатировались
и сами монахи, и наемные рабочие, в сообщество, в
котором неизбежно шло расслоение, а монашеская элита
все больше увлекалась сребролюбивой торговлей, лгала
и обманывала.
Безусловно, валаамские монахи ни в 1905, нив 1917
годах не были и не могли быть на стороне
революционных масс, и это косвенно отразилось на библиотечных
фондах монастыря. Хотя здесь есть несколько
«крамольных» книг, например «О Бонапарте, о Бурбонах»
(СПб., 1814), брошюрка «Великая Российская
революция 1917 года» — шовинистическое прославление
Февральской революции, однако основная масса
исторической литературы — это роскошно изданные фолианты
о царской фамилии, а также антисоветские мемуары
И. Наживина, Н. Бердяева, А. Танеевой-Вырубовой.
Главную тенденцию библиотеки Валаамского
монастыря выразила книга, само название которой имеет
программное значение: «Участие русского духовенства
в развитии единодержавия и самодержавия...» (Киев,
1902). Простим автору елейный тон — он сказал
правду: церковь, а монашество тут было в первых рядах,
много сделала для укрепления царизма и воспитания
верноподданных русского монарха.
Разумеется, при всей богословско-монархической
односторонности Валаамская библиотека своими
раритетами, отдельными древнейшими изданиями,
имеющими особую библиографическую ценность, и, конечно,
редкими рукописями становится одним из ценных
памятников культуры прошлого, достойным специального
изучения. Часть книг, оставленная монахами, хранится
в Государственной публичной библиотеке
Петрозаводска, а также в ЦГА КАССР. Но стенды такого рода
с подлинниками и копиями займут свое законное места
уже в Валааме заповедном, превращающемся ныне
в один из самых живописных туристских центров север-
ной Ладоги.
Книги, картины, увезенные за .рубеж, ныне
недоступны для изучения. Но есть область, в которой
Валаам талантливо и порой нелицеприятно отразился.
Это — искусство.

ВАЛААМ В ИСКУССТВЕ
калистый, необыкновенно
живописный архипелаг, этот
«ботанический сад Севера»,
издавна привлекал
художников, композиторов, писателей.
Одним из первых Валаам
посетил график и топограф
Г. С. Сергеев A770—1816).
По его тонким и точным
рисункам несколько литографий с видами Валаама, в том
числе широко распространенную «Вид на Валаамский
монастырь», исполнил выдающийся русский гравер
И. В. Ческий A777—1848).
В 1857 году художник-передвижник М. К. Клодт
A832—1902) написал здесь картину «Вид на острове
Валаам», и с того времени на Ладожский архипелаг
началось паломничество молодых и немолодых
живописцев («школа на Валааме»). Эта «школа» стала
своеобразным состязанием художников, ее традиции
порождали совершенствование и новаторство. Множество
живописцев, уже не только из России, но буквально со
всего света, побывало здесь.
Особенно много работал на Валааме Иван
Иванович Шишкин A832—1898). Уже в первый своей приезд
A858 г.) он создал здесь семь картин и сделал три
карандашных рисунка. Вместе со своими друзьями —
художниками А. В. Гине и И. П. Джогиным,
получившими за ладожские рисунки звание академиков, он
хотел издать валаамский альбом. Жаль, что замысел
остался неосуществленным. Через пять лет такого рода
альбом был издан П. Балашовым при содействии
игумена Дамаскина, который, как рассказывал в своих
письмах Шишкин, всегда внимательно изучал картины
работавших на Валааме живописцев.
123

В следующем году И. И. Шишкин — снова на
Валааме, делает множество этюдов и создает несколько
пейзажных картин, в награду за которые получает от
Академии художеств трехгодичное денежное пособие
для поездки за границу. В 1867 году художник приехал
сюда вместе со своим учеником Ф. Васильевым. За
написанную здесь картину Васильев был удостоен звания
художника первого класса. И в последний раз И.
Шишкин работал на Валааме в 1878 году, занимая один
и тот же номер в монастырской гостинице, который
стали называть «мастерской И. И. Шишкина». Эта
комната в реставрирующейся гостинице будет превращена
б его мемориальный музей.
Великий живописец создал на Валааме одно из
лучших пейзажных полотен, о котором с увлечением
рассказывал писатель Иван Шмелев в своей книге «На
скалах Валаама». Картина, «писанная художником
версты за две в море» (имеется в виду Ладожское озеро.—
Л. Р.), «изображающая... всю грандиозную прелесть
архипелага: дремучие леса над проливом и белый
монастырь на скалистых утесах. Виден скит
Никольский» ].
Иван Иванович Шишкин был влюблен в ладожские
острова. В 1858 году он писал своему другу с Валаама:
«Я до сих пор ничего подобного не видел, даже
вообразить не мог. Страх что такое, хлещут волны в скалы
вверх сажен на восемь, на глубине больше
восьмидесяти сажен, а пространство до ближайшего берега
верст 70 — есть где разгуляться. Несмотря на весь ужас
их действия, мы смотрели на них с величайшим
удовольствием».
Любовью к природе Валаама, в которой художники
все глубже прочитывают и силу стихии, и противоречия
истории, проникнуты полотна Александра Гине, Федора
Иордана2, Николая Рериха, их учеников и
последователей. Чтобы проанализировать живопись только
русских художников, творивших здесь в XIX веке,
потребовался бы объемистый том. Я остановлюсь лишь на
одной картине, на мой взгляд, наиболее характерной
в идейно-эстетическом плане и отразившей Валаам во
многих его проявлениях. Речь пойдет о картине
1 Шмелев И. На скалах Валаама, с. 93. Ныне эта картина
в Куопио.
2 Нарисованный Федором Иорданом портрет Дамаскина
хранится в приемной Нововалаамского игумена.
124

А. И. Куинджи A841—1910) «Вид на острове
Валааме», хранящейся в Третьяковской галерее.
Верному пониманию картины, а в известной мере и
правильному подходу к истории Валаама, содействуют
высказывания выдающихся мастеров живописи. «Вид
на острове Валааме» привел в восхищение И. Н.
Крамского и И. Е. Репина, Последний писал П. М.
Третьякову: «Картина представляет суровую северную
природу. Замечательна она еще удивительным серебряным
тоном... Гранитная плоскость освещена лучом холодного
солнца; даль картины — лес над небольшой рекой и
водоросли тонут во мраке под густыми тучами; на
первом плане, на пригорке стоят два общипанных ветром
дерева — сосна и береза. Очень впечатлительная вещь,
всем она ужасно нравится, и еще не дальше, как
сегодня, заходил ко мне Крамской — он от нее в восторге».
Современный исследователь живописи Т. П. Коня-
хин справедливо отмечает, что «Вид на острове
Валааме»— первая «действительно значительная картина
А. И. Куинджи», что здесь с большой силой выразился
«эпический лиризм» художника, а «эпический характер»
придает произведению «композиционный прием
повторения планов, спокойное течение реки, плавный полет
птицы...» 1.
Архип Куинджи написал то, что увидел. Но чтобы
написать именно это, нужны были не только близкие
по «теме» картины, от которых он отталкивался, —
«деревенское» полотно Михаила Клодта или дикая мощь
леса, изображенного Иваном Шишкиным. Нужна была
внутренняя сосредоточенность на истории, на чувстве
народности. И эпичность, о которой пишут
исследователи, и символический язык образов, подчеркнутый
И. Е. Репиным, сделали полотно Куинджи самым
содержательным из всего, что было создано в русской
живописи на эту тему.
Солнце, холодный блеск которого почти физически
передан серебристым тоном всего полотна (это краски
Куинджи!), как бы извечно и равнодушно бросает свои
лучи на каменистый, в вековых трещинах берег, на
сваленное бурей молодое и уже отданное гниению дерево,
на искореженную, изогнутую, с оборванными листьями
и ветвями березу и столь же исстрадавшуюся рядом
с ней сосну: они первыми принимают здесь шквальные
удары ветра и лютующие зимой бураны... А простор и
» Коняхин Т. /7. А. И. Куинджи. М., 1966, с. 21,
125

время велики... Величие их, как сама вечность,
подчеркнуты медлительным течением реки и плавным
полетом — парением птицы; движение реки и движение
птицы помогают взору охватить безмерность и
кругообращение этого простора и, отдавшись ему,
сосредоточивают тревожное внимание на темной громаде леса
вдали и темной громаде облаков над ним. Стеной стоит
мощный, дремучий и темный лес. Но черные, грозные
собрались над ним тучи.
Конечно, живописные образы имеют свои пределы
выразительности. Но закономерны исторические
ассоциации, вызываемые такими образами. Картина была
написана в ту пору, когда гибли одинокие герои,
первыми подставившие свои молодые жизни под удары
исторической бури, которую сами же вызвали. За
ними, за этими погибшими в неравной борьбе героями,
стоял народный «лес», огромный, могучий, но еще
беспросветно темный, привлекая на голову свою
державный гнев державного «неба». Хотел или не хотел того
художник — его картина становилась не просто
эпической, но именно символически содержательной,
пророчески правдивой, тревожной. Так мог видеть лишь
художник, преисполненный горячей любви к народу,
чутким сердцем откликавшийся на тревожную пору конца
60-х — начала 70-х годов XIX века,
Валаам, почти отвесной скалой уходящий в глубь
каменного дна и застывший над сварливой Ладогой на
высоте птичьего полета (это подчеркнул Н. Рерих
в своем угрюмо-сказочном «Святом острове»), — этот
остров, принимавший и лютые шторма, и удары
шведских мечей и ничего не щадившего огня, не мог не
манить к себе художников. Здесь трудились Е.
Ознобишин, И. Давыдов, К. Прокофьев, Л. Серебряков, В.
Соколов, П. Порель,* А. Горностаев. Последний был не
только выдающимся архитектором, но и
рисовальщиком, некоторые свои будущие строения он вначале
представлял в рисунке. На Валааме работали многие
финские живописцы.
Художники проникали в природное величие Валаама
и в его человеческие драмы, помогали увидеть то, что
ускользало от поверхностного или неопытного взгляда.
Да, здесь были люди твердые и темные, как эти скалы
в осеннюю непогоду, и молодые, мечтательные, рано
погибшие, как те два деревца на картине Архипа Ку-
инджи. В густых зарослях леса мелькали свободно
жиревшие здесь рыжие лисицы, и неторопливо шли по
126

узким, только на одного человека, аллеям черные
«валаамские лисицы» в человеческом облике — жестокие
фанатики, отчаявшиеся грешники и расчетливые
сребролюбцы.
С конца XVIII века Валаам описывался русскими
путешественниками и учеными. Он вызвал к жизни
немалую литературу в прозе и стихах.
В коллективной монографии «Valamo», которую мы
не раз упоминали, помещена статья «Валаам и
литература», написанная знатоком библиографии финским
епископом Алексеем. Но этот автор не затрагивает
вопрос об отношении к монастырю и монашеству русских
писателей, наиболее основательно занимавшихся этой
темой, таких, как Н. С. Лесков, А. Н. Апухтин, Вас.
Немирович-Данченко, И. С. Шмелев, и совершенно
обходит молчанием критику ими монастырских порядков,
убивающих все живое в людях.
Вас. Немирович-Данченко, например, некоторое
время жил на Валааме и пытался критически осмыслить
разные стороны жизни монахов: их труд, богослужение,
нравы, дисциплину, отдельные судьбы и даже
социальный состав. Эмпирически-избирательный взгляд
епископа Алексея на книгу Вас. Немировича-Данченко
«Мужичья обитель» не позволяет заметить ни сильных, ни
слабых сторон этого сочинения. А сила его — в целом
ряде конкретных наблюдений, свидетельствующих о па-
чале нравственной деградации в монастыре, о том, что
для многих монахов он стал не местом благочестивого
возрождения, а «арестантскими ротами Синодального
ведомства».
Совершенно особое место в литературе о Валааме
занимают сочинения Н. С. Лескова. Это писатель
сложный, противоречивый, но всегда в той или иной мере
стоящий на стороне труженика-крестьянина. Много
внимания он уделял изображению обедневших
священников и «русских праведников», но никогда не прощал
церковникам фарисейства, лжи, пьянства и т. п. Он
стал одним из самых яростных разоблачителей
социальных пороков, присущих клирикам и монахам.
Валаам Лесков познал во время своего путешествия
по Ладоге в 1872 году, когда монастырь уже набрал
силу, но в ней-то его наблюдательный глаз особенно
зорко заметил и роковые черты кризиса, распада,
будущей гибели обители. Об этом идет речь в очерке
Лескова «Монашеские острова на Ладожском озере» и в
повести «Очарованный странник». Необходимо отме-

тнть, что оба произведения полностью чужды
религиозной апологетики.
Очарованный странник — это вовсе не странник по
святым местам, хотя Иван Северьянович Флягин под
конец своей жизни и становится монахом. Но это
монах рясофорный, то есть не принявший пострижения.
И в будущем думает он не о монашеской службе, а
мечтает сменить рясу на военную «амуничку», чтобы
пойти на войну и погибнуть за свой народ. Много
странствовал он вовсе не в поисках святых мест, а
потому что «всю жизнь погибал и никак не мог
погибнуть»— вступал в смертельные поединки, собой рискуя,
спасал других, за храбрость на Кавказе получил
офицерский чин, безответно полюбил Грушеньку, был
недолго в Петербурге чиновником и, не выдержав службы
в департаменте, обнищав, ушел в монастырь. Но и там
его характер, неуемный, хотя и не чуждый суеверия,
привел к тому, что три месяца держали его в подвале,
мучили взаперти в сарае, а затем, не справившись с ним,
игумен приказал ему «протрястись» — поездить по
монастырям. В поездке он и рассказывает свою историю,
главная идея которой заключается в следующем:
русскому, по природе здоровому, свободной, ищущей души
человеку свойствен не уход от мира, а богатырское
проникновение в него, стремление себя и его испытать,
свойственна неукротимость души и слияние с миром.
Илья Муромец живет в таком русском человеке, и
больше всего хочется ему жизнь отдать не богу, а
народу.
Совсем иные, однако в чем-то перекликающиеся,
мотивы в «Монашеских островах на Ладожском озере».
Только где же тут Валаам и что говорится о
монастыре? Внимательный читатель заметит, что в очерке
весьма критически характеризуется только Коневский
монастырь, а Валаам вроде бы и не изображается.
Лесков сосредоточивает свое внимание на монашеском
судне, идущем на остров, разговорах о Валааме (есть
здесь несколько хвалебных реплик, но без них очерк
вряд ли мог быть напечатан). Умолчание о личных
впечатлениях автора о Валаамской обители, в которой он
не мог не быть, — ведь пароход шел именно туда,
приобретает свой сокровенный смысл. Разговоры
богомольцев, их поведение и есть своеобразное и весьма
негативное суждение писателя о монастыре. Из разговоров
«бывалых» пассажиров мы узнаем о весьма хитрой
политике монастырского начальства: пароходы ходят так
128

редко, что приезжающие вынуждены пробыть на
острове целую неделю, а «не всякому приятно провести
восемь дней в непривычной обстановке и без
сообщения с миром, а иначе никак не уладишься» *. Приезжим
показывают только «по одному скиту», да и то не
самому интересному. Они начинают тосковать от
безделья и неподвижности и отправляются на какие-нибудь
монастырские работы — так еженедельно на Валааме
появляются «послушники поневоле».
Всегда стремившийся к четкой систематизации
наблюдений Лесков замечает, что среди паломников на
Валаам выделяются два типа: «богомольцы вольные»
и «богомольцы поневоле». Последние — различного роаа
правонарушители, скрывающиеся на Валааме от
закона, суда и тюрьмы. Если даже матерый преступник
монахам потрафит, «если иноки тебя облюбят — тогда
хоть команду за тобой пошлют — они не выдадут»,
«у них двадцать шесть островов: завезут на
какой-нибудь, вот и ищи его». Это сообщает человек «с
опытом», то есть сам скрывавшийся от суда на
монашеских островах.
Среди «богомольцев поневоле» есть и
принудительно сосланные сюда люди: это привезенные богатыми
купцами «на исправление» спившиеся сыновья. Есть
здесь и мужья, бежавшие от лихих жен, и сыновья,
скрывающиеся от родителей. Так, в одном случае
Валаам становится «громоотводом» от гибельного
семейного деспотизма, ничего не изменяя в самом
деспотизме, а в другом — то тайным, то явным пособником
нарушителей законов. Находятся у Лескова и
возвышающие монастырь слова: он пишет, что Валаам издавна
приобрел славу «северного Афона» и удерживает ее, что
все на этом острове — от «величественной и угрюмой
природы» и до «аскетических нравов... чрезвычайно
оригинально и не имеет себе на Руси ничего равного»2.
Но кто же после описания «богомольцев поневоле»,
которых скрывают на отдаленных островах «аскетические
натуры», не заметит в процитированных строках
скрытую иронию?! Да и откровения «богомольцев поневоле»
вносят прямые коррективы в эти строки. Так, один из
бывалых «невольников» говорит о самом выдающемся
«аскете» Валаама игумене Дамаскине: «Валаамский
1 Русские очерки, т. 2. М., 1956, с. 467—468.
2 Лесков 11. С. Очерки и рассказы, с. 4,
129

отец Дамаскин это, к примеру, политично говоря, все
равно, что покойный граф Аракчеев».
Беспаспортные «богомольцы», развращенные
купеческие сынки напиваются до безумия на пароходе,
идущем на Валаам, и двух своих собутыльников избивают
до полусмерти. Изобразив этих гуляк, невежд,
драчунов, болтунов, ханжей и проходимцев, писатель создает
проникнутый особым социальным обобщением образ
корабля — России конца века, России, к которой обращен
его исполненный горести и гнева вопрос: «Боже мой!
Боже мой! Что мы за необыкновенный народ! И кто,
какой чужеземец может нас знать, и понимать, и
отводить нам место и значение? Куда стремишься, куда
плывешь ты, о святая родина, на своем утлом корабле
со своими пьяными матросами?»1
Корабль, нагруженный пьяными матросами,
бреднями, безверием, невежеством, — это и Валаам, и вся
Россия прошлого века. Но автор исследования «Валаам
и литература» не отмечает этого, художественная
литература такого резко критического содержания
интересовала его лишь обзорно-тематически — «о путешествии
на острова», «о природе архипелага» и т. п. Однако
такой избирательно-религиозный взгляд неизбежно и
пагубно «мельчит» литературу о Валааме, замалчивает
в ней наиболее острые социально-нравственные
проблемы. Автор отлично знает литературу о Валааме — и
религиозную, и научную. Больше всего он пишет о
религиозной, слегка отдает должное научной, но
оказывается предельно кратким, когда касается
художественной. А ведь и ее он изучил хорошо. Осведомлен,
например, даже о том, что писатель Иван Шмелев
впервые приехал на Валаам в конце прошлого века со своей
юной женой — «избрал монастырь местом свадебного
путешествия. Валаамский монастырь произвел на него
такое сильное впечатление, что вскоре после поездки
родилась целая книга»2. Это верно. Иван Шмелев
написал в 1897 году книгу «На скалах Валаама». Но,
ограничив ее характеристику процитированными
строками, автор исследования «Валаам и литература»
вольно или невольно исказил и смысл, и содержание
первого литературного произведения Шмелева,
человека, воспитанного в патриархальной, сугубо
религиозной купеческой семье. На Валааме истовая религиоз-
1 Русские очерки, т. 2, с. 501.
2 Valamo, 1982, р. 225.
130

ность автора вступила в противоречие с тем, что он
увидел, и противоречие оказалось столь значительным,
что книга его получилась антиклерикальной,
изобличающей гибель человеческих душ в условиях
монастырской замкнутости и жестокой бездуховности. Так,
исследуя трагическую историю талантливого
монаха-живописца, Шмелев писал: «Валаам могучей рукой
дисциплины, которая леденит мысль, сжал талант... душу
брата Алексея, теперь отца Алипия, пришиб художника»1.
Не случайно книга «На скалах Валаама» "была
запрещена почти сразу после выхода и по требованию
церковных властей изъята из книжных магазинов.
Еще более странную оценку автора статьи «Валаам
и литература» получила поэма А. Н. Апухтина «Год
в монастыре», написанная в 1885 году: «В поэме „Год
в монастыре" Апухтин воспевает природу Валаама»2.
А ведь о природе острова в поэме сказано ничтожно
мало! Главное здесь отнюдь не природа, а человек.
Герой апухтинского дневника в стихах — типично
светский человек, бежавший в монастырь от несчастной
любви, от клеветы врагов и «друзей», от убийственной
пустоты высшего света. Казалось бы, Апухтин создает
прекрасные условия для противопоставления
ничтожному «свету» и греховному «миру» святого
монастырского отшельничества. Но слишком правдив и поэт, и
его герой, чтобы воспевать аскетизм! В монастыре
беглец-послушник живет не молитвами и не мечтами о
пострижении, а воспоминаниями о любимой женщине,
о любви, отказаться от которой человек, пока он жив,
не может.
Далекий от социальных и атеистических тем, Апухтин
возвысился здесь до антицерковного утверждения
единственной подлинной ценности — человеческого, полного
мук и борьбы чувства истинной любви мужчины и
женщины, возвысился до ниспровержения абстрактной
«святости», искажающей естественные проявления
человеческого сердца.
С каждой главой антиклерикальные мотивы звучат
все сильнее. Несовместимость глубоко чувствующего и
мыслящего человека с бесчувственным и
наивно-глуповатым миром монастыря обнаруживается на каждом
шагу. Послушник, например, замечает, что старец
Михаил, демонстрируя аскетическое отрицание мира, спит
1 Шмелев И. На скалах Валаама, с. 216,
* Valamo, 1982, р. 224.
131

в изготовленном им гробу, но, когда наступает осень,
он, боясь сырости, перебирается в келью, а в гробу
«хранятся овощи, картофель и грибы...» и т. д.
Параллельно с главным сюжетом показана история
купеческого сына Кирюши, ушедшего в монастырь
замаливать грехи своего отца. Родители Кирюши
прибывают в монастырь, чтобы уговорить единственного сына
вернуться домой, умоляют игумена помочь им в этом.
Но игумен не желает отказываться от молодого
здорового человека, захотевшего стать монахом. Он сурово
и безапелляционно заявляет отцу:
Что сын его избрал благую честь,
Что он грехи отцовские замолит,
Что тяжело идти от света в тьму...
Однако монастырский «свет» оборачивается
неискупимым злом, тьмой несчастья для материнского сердца.
В главной сюжетной линии Апухтин достигает еще
более радикальных выводов. Идя от неотразимо
убедительной правды чувства, правды сердца, поэт
совершенно естественно приходит к отрицанию бога. Если
бог милосерден и все — от него, тогда за что же
человек терпит муки именно тогда, когда любит, то есть
делает наиболее угодное богу? Выходит, нет в боге ни
разума, ни справедливости. И герой поэмы доходит до
богоборческих идей, до отрицания всего, чему раньше
поклонялся. Измученный, он обращается к богу с
последними молениями, и в них уже слышится угроза:
Теперь я не прошу ни счастья, ни забвенья,
Нет у меня ни сил, ни слез.
Пошли мне смерть, пошли мне смерть скорее!
Чтоб мой язык, в безумье цепенея,
Тебе хулы не произнес;
Чтоб дикий стон последней муки
Не заглушил молитвенный псалом;
Чтоб на се€я не наложил я руки
Перед твоим безмолвным алтарем!
Человек мыслящий и глубоко чувствующий не
может стать монахом — к такому выводу вместе с автором
пришел и его герой — временный послушник. Получив
несколько строк от любимой женщины, он осознает, что
они весомей всех молитв и «сотен умных книг», и
возвращается «в мир», готовый принять «врагов коварные
улыбки и шутки плоские друзей»...
Чем пристальнее даже религиозные люди
вглядывались в монастырскую жизнь, такие, как Лесков или
Шмелев, тем дальше они отходили и от собственной
132

религиозности, и от монашеских идей. Характернейшая
черта русского реализма — верность правде —
неодолимо вела от церковной косности и фанатизма к
защите обманутых и порабощенных, от аскетизма к
утверждению полнокровной жизни и борьбы за счастье
народа.
Монархия и верный ей Синод сурово расправлялись
с писателями: книга И. Шмелева «На скалах Валаама*
была запрещена, немало претерпел и Н. Лесков за
«Очарованного странника» и «Монашеские острова на
Ладоге», поэма Апухтина всячески замалчивалась.
Если добавить еще, что поэма «Год в монастыре»
печаталась в глухую пору реакции после разгрома
народовольческого движения, то станет ясно, что даже
интимно-лирические стихи могут порой звучать с большой
общественной силой. Ведь человек в этой поэме
отринул покой, отказался уйти от мира, решил вернуться
в исполненную постоянной борьбы и страстей жизнь.
Зов к жизни оказался сильнее и церкви, и игуменского
авторитета, и всего «священного» аскетизма...
Отрывок из поэмы Апухтина («3 апреля»), с
большой эмоциональной силой рисующий весеннюю
природу, а также глава «2 мая» («Она была твоя! — шептал
мне вечер мая...») вдохновили композиторов Ц. А. Кюи,
А. В. Анохина, А. Т. Гречанинова, А. С. Аренского,
М. И. Иванова написать романсы, популярные в XIX
и начале XX века. Композитор М. А. Данилевская
создала на слова поэмы «Год в монастыре» ораторию и
оперу «Призрак», которая шла в Мариинском театре
в 1911 и 1912 годах. И опера, и оратория, и романсы
известных композиторов достойны возрождения на
сцене.
Конечно, валаамская тема сказанным не
исчерпывается. На Валааме побывал и писал о нем знаменитый
составитель «Калевалы» Элиас Ленрот К Впечатления
о Валааме легли в основу легенды классика финской
литературы Эйно Лейно2 «Синий крест», многие
современные поэты Ленинграда, Москвы, Карелии и других
городов страны посвятили архипелагу свои лирические
произведения. Среди них особенно выделяются стихи
сына ладожского рыбака, выдающегося советского
поэта Александра Прокофьева:
1 См.: Ленрот Э. Странник. Воспоминания... Форсса, 1979. На
финском языке.
2 См.: Лейно Эйно. Песни вознесенного костра. Кедруу, 1962.
На финском языке.
133*

Со мною скалы золотые.
Они промчались за леса,
Через заказники густые,
Что подпирают небеса.,.
Проникновенные строки написал о Ладоге участник
Великой Отечественной войны, шофер на Дороге жизни
Иван Демьянов. В стихотворении «Пароход идет на
Валаам» поэт призывает помнить, «какой ценою добыт
мир!». Среди многочисленных стихов о Валааме
отличаются острым социальным звучанием строки
новгородского поэта Василия Соколова:
Скройся, сгинь, рясоносная сила.
Ненавижу твой темный клир.
Не люблю уходящих от мира.
Славлю —
С миром входящих в мир...1
Сравнительно недавно, в 1984 году, писатель
Владимир Исаков опубликовал в Москве небольшой очерк
раздумий о нынешнем и завтрашнем дне Валаамского
заповедника— «Прогулки по Валааму», запечатлев и свою
любовь к ладожским островам, и тревогу об их
сохранности, и надежду на светлое будущее уникального
архипелага.
Все мы, ныне живущие, в ответе за природу перед
потомками, перед историей — такие слова прозвучали
в Политическом докладе Центрального Комитета КПСС
XXVII съезду партии.
1 Соколов В. Третье окно. Л., 1968.

И ВСТАНЕТ САД!
1965 году Валаам был
объявлен заказником, а в 1979
году Совет Министров
РСФСР решил превратить
Валаамский архипелаг в
архитектурно-природный музей-
заповедник.
Знаменитый Ладожский
архипелаг переживает сейчас
новый этап в своей истории, который по справедливости
можно назвать этапом возрождения Валаама людьми
и для людей. Строители, архитекторы, ученые,
музейные работники, художники-реставраторы, лесоводы
постепенно превращают бывшую монашескую обитель
в архитектурно-природный музей, который должен
стать и крупным центром культурно-просветительной,
в том числе научно-атеистической пропаганды, и
национальным русским парком Приладожья, и любимым
местом туристского отдыха и краеведческого познания.
На острова пришли молодые, полные сил,
влюбленные в этот край люди, мечтающие о возрождении
Валаама, судьба которого не случайно с тревогой
обсуждалась с конца 40-х годов. Конечно, и сейчас проблем
остается немало — сделано еще далеко не все для
охраны и сбережения того, что на островах осталось как
историческая ценность, в частности мемориальные
памятники. Не реализованы рекомендации ученых о
допустимой эксплуатации уже перегруженной посетителями,
истощенной в ряде мест островной земли. Количество
туристов должно быть значительно уменьшено хотя бы
на ближайшие годы, пока на островах не будет
произведена подсыпка недостающей земли, пока не
приживутся молодые деревца и не будут благоустроены
новые пешеходные тропы и дороги для машин. Местным
135.

властям острова есть над чем поработать, чтобы и
население, и прибывающие на теплоходах туристы
берегли сады, леса и архитектурные памятники Валаама.
Было бы неплохо, если бы каждый приезжающий на
Валаам турист привозил сюда по нескольку
килограммов хорошей плодородной земли и саженец, чтобы
посадить деревце в Аллее валаамского туриста.
Еще рано говорить о подлинном превращении
Валаама в заповедник — это дело чрезвычайно сложное,
и завершится оно после многих лет труда строителей,
реставраторов, лесоводов и садоводов. Но сейчас уже
можно подвести первые итоги сделанного и
представить Валаам конца нашего и начала XXI столетия.
Первое, что укрепляет надежды на лучшее будущее
Валаама, — это уже проведенная весьма трудоемкая
комплексная научно-исследовательская работа по
выяснению исторической и эстетической ценности
валаамских памятников архитектуры и определению
нынешнего состояния флоры и фауны. Такая работа в
течение нескольких лет велась учеными, архитекторами
Петрозаводска, Москвы, Ленинграда, сотрудниками
Института леса Карельского филиала АН СССР и
курирующими филиал организациями. Завершились первые
исследования растительного мира Валаама,
позволяющие сделать верные выводы о реальности превращения
этих уникальных лесов, садов и аллей в грандиозный
национальный парк. Появились труды о флоре и фауне
островов — «Растительный мир Валаама» A982) и
большой сборник научных статей, подготовленный
Институтом леса, — «Природные комплексы Валаама...»
A983) и другие.
Проведена очень трудоемкая работа по подготовке
и обоснованию комплексных планов строительства,
восстановлению и реставрации памятников, садов, леса и
самой земли Валаама, а также консервации росписей
в нескольких соборах — они признаны эстетически
ценными. На первом этапе восстановления решено не
возобновлять их, а закрепить хотя бы в таком виде, в
каком они ныне находятся.
Проектированием работ и непосредственным их
исполнением заняты авторитетные организации, труд
которых обеспечен в полной мере Госпланом и
финансовыми органами, — это трест «Мосреставрация»,
Карельская реставрационно-производственная мастерская,
Сортавальское РСУ, Ленинградская
научно-реставрационная мастерская, Ленинградский филиал института
136

«Спецпроектреставрация». Работают все они в деловом
взаимодействии.
Генеральным проектировщиком является
Ленинградский институт по проектированию городов (Ленгипро-
гор), который уже разработал важнейшие контуры
будущего Валаама — его заповедных зон (садов,
лесопарков и т. п.), объектов для реставрации и ремонта, а
также жилищно-коммунального строительства.
На главном острове архипелага имеются и
постоянные жители, они нуждаются в современных квартирах,
в улучшении культурно-бытового обслуживания.
Планируется переоборудование бывшей зимней монастырской
гостиницы, что в основном решит жилищную проблему
на острове.
Уже несколько лет восстанавливаются три
важнейших объекта заповедника — Спасопреображенский
собор, Никольская церковь и Всехсвятский скит. В
ближайшее время будет завершена замена кровли на этих
строениях.
В ходе работы строителей ждали и непредвиденные
трудности (в особенности доставка материалов, так как
грузового порта на Валааме нет) и неожиданные
радости. Когда стали смывать полувековую грязь с маковок
и крестов Спасопреображенского собора, оказалось, что
позолота на них сохранилась отлично, и уже сейчас все
очищенное сверкает и радует глаз. А вот на
Никольской и Всехсвятской церквах нужно будет полностью
менять не только всю кровлю, но и производить
позолоту маковок и крестов. Среди работ первостепенной
важности — полное восстановление Покровской
деревянной часовни, сгоревшей в 1982 году из-за того, что
на острове не было надлежащей противопожарной
охраны. К счастью, все обмеры Покровской часовни
были сделаны еще в конце 70-х годов. Сохранились и
фотографии ее внешнего вида.
Для успешного завершения всех восстановительных
и строительных работ необходимо было решить ряд
организационных и транспортных проблем. Например,
создано специализированное строительно-монтажное
управление, на которое и пала обязанность направлять
все важнейшие строительные и монтажные работы на
архипелаге.
Планируется строительство 15 километров дорог,
4 километров пешеходных троп, смотровых площадок
для туристов — все это должно быть завершено к 1995
году. Строительство грузового причала в Монастырской
137

бухте будет закончено в 1987 году, произведена
реконструкция пассажирского причала.
Многие здания на центральной усадьбе (бывшие
монастырские кельи и службы внешнего и внутреннего
четырехугольников монастыря), здания мастерских,
конюшен, Водопроводного дома и т. д. переоборудуются
для уже сформированного музея-заповедника. Глазные
экспозиции будут развернуты в помещениях бывших
келий, тоже являющихся своеобразными экспонатами.
В Валаамском историко-архитектурном и природном
музее уже приступили к работе секторы истории,
культуры, фондов, научной пропаганды, природы,
реставрации. При музее создан ученый совет, в котором
активное участие принимают члены Всероссийского общества
охраны памятников истории и культуры, крупнейшие
архитекторы и ученые-лесоводы КАССР. В наиболее
сохранившейся Воскресенской церкви (недалеко от
главного причала в Никоновской бухте) усилиями
опытного краеведа и специалиста музейного дела
М. В. Лопаткина развернута экспозиция «Валаамский
архипелаг в прошлом и настоящем». В бывших кельях
открыта выставка картин Б. Н. Смирнова-Русецкого,
представлена резьба и графика К. А. Гоголева.
Готовятся экспозиции и выставки: «Валаамская школа
боцманов и юнг», «Валаам в русском искусстве», «История
формирования и реставрации
архитектурно-ландшафтного комплекса Валаама», «Промышленность и ремесла
на Валааме» и другие. В перспективных планах
музея— открытие мемориальной мастерской И. И.
Шишкина (в бывшей гостинице) и галереи живописных
полотен, посвященных Валааму.
Все эти и ряд других выставок должны открыться
к 1990 году, когда будут восстановлены важнейшие
памятники Валаамского музея-заповедника: Главная
усадьба (каре зданий бывшего монастыря со Спасопре-
ображенским собором), Всехсвятский (Белый) скит,
Гефсиманский (Желтый) скит (ныне в нем уже
отремонтирована церковь), Воскресенский (Красный)
скит (здесь наиболее важны внутренние
реставрационные работы), скит Александра Свирского. Кроме того,
будет проведена консервация Смоленского скита.
По мнению ответственных работников Министерства
культуры КАССР, все запланированное осуществится
в назначенные сроки: ныне Валааму помогают самые
прославленные строители и реставраторы страны, ху-
138

дожники из Ленинграда, возглавляемые В. С.
Николаевым, и другие.
Насколько Валаам уже пленил души истинных
ценителей искусства и природы, может свидетельствовать
хотя бы такой факт. По первому же зову приехала
сюда Лидия Михайловна Колтунова, директор
Московской реставрационной мастерской. Она приняла самое
активное участие в обсуждении порядка
восстановления кладбищенской церкви, взялась сама возглавить
работы по восстановлению настенной живописи.
Конечно, когда такие мастера берутся за дело, появляется
уверенность в успехе.
До 2005 года объем капиталовложении на
строительство и реставрационно-восстановительные работы
составит 33 миллиона рублей. Это позволит
возрожденному Валааму стать воистину жемчужиной советской
Ладоги.
Несравненная природа Валаама также требует
внимания лесоводов, специалистов по ландшафтной
архитектуре и ученых-садоводов. В феврале 1985 года
в «Правде» была напечатана заметка «Лесной щит
Валаама», в которой говорилось о том, что на северном
Ладожском архипелаге произрастает более 470
древесных пород, образующих особую зеленую защиту
островов от штормовых ветров. И это не только арктические
и скандинавские виды растений, но и южные, и далекие
сибирские. Здесь они образуют мощные рощи и аллеи.
А каких только цветов не растет вокруг десяти озер и
на скалах: с весны — голубой подснежник перелеска,
мать-и-мачеха, фиалка удивительная, розово-лиловая
хохлатка, глянцевитая желтая калужница, розовая
лесная герань, белоснежная звездчатка, красная лесная
чина, розовые, коричневые, фиолетовые, зелено-белые
колокольчики, незабудки, фиалки, ландыш, множество
видов орхидей... А расцветающие всеми красками
радуги валаамские, покрытые мхом и цветами, скалы! На
них появляются фиолетово-желто-белые фиалки,
похожая на ландыш душистая купена, стелющиеся по
камню ярко-розовые цветы шиповника, ковровые,
золотисто-желтые звездочки очитка...!
Поныне богаты леса Валаама. Из 3354 гектаров,
принадлежащих местному лесничеству, 2947 покрыты
лесом, в том числе величественными деревьями интро-
дуцированных (то есть завезенных из других мест) по-
1 См.: Растительный мир Валаама, Петрозаводск, 1982, с. 43,44.
139

род — дубом, лиственницей, пихтой, кедром сибирским,
ясенем, ильмом, бальзамическим и серебристым
тополем 1. Они-то и образуют замечательные валаамские
аллеи и рощи — пихтовая «аллея одинокого монаха» на
Игуменском кладбище; аллея лиственниц у гостиницы;
сосна-великан возле Белого скита, возраст которой
специалистами определен в 400 лет; мощная сосна,
увековеченная великим художником Шишкиным (картина,
запечатлевшая эту красавицу, находится в Пермской
галерее), и другие. На крутом берегу Монастырской
бухты растет могучий, 260-летний кедр.
Ученые-лесоводы считают, что другого такого кедра-долгожителя
нет не только на Валааме, но, пожалуй, во всей
Карелии и Ленинградской области. Все эти памятники
растительного мира строго охраняются и должны всячески
оберегаться всеми, кто прибывает на острова.
Насколько валено дружеское взаимодействие
человека с природой, свидетельствует история валаамских
плодовых садов. Когда-то их было три только у
центральной усадьбы, а, кроме того, яблони росли во'.ле
всех скитов. Но во время войны, когда острова были
брошены людьми, плодоносящие деревья как бы
травмировали сами себя: никто не подставлял под
отяжелевшие от плодов ветви подпорки, ветви ломались, а
иногда расщеплялись и целые деревья, никто не спасал их
от грызунов и других вредителей. Конечно, в таких
условиях сады могли погибнуть. К счастью, этого не
произошло.
В послевоенные годы садоводы А. Н. Виноградов и
А. А. Никифоров многое сделали для возрождения
знаменитых валаамских плодовых насаждений.
Ленинградский ученый-ботаник В. И. Чирков разработал
рекомендации для закладки здесь новых садов, в первую
очередь таких сортов яблонь, как анис полосатый,
грушовка, титовка, боровинка. Ныне сады Валаама очищены
от вредителей, проведена необходимая прививка новых
сортов, подчистка, подрезка. Кроме того,
восстанавливается и такой важный комплекс садового хозяйства,
как пчеловодство. В садах вокруг пасек проведена
подсадка репса и донника — их любят пчелы. Валаамская
пасека уже несколько лет дает хороший мед.
Следует вспомнить также о том, что в лесах
Валаама в XIX веке жили северные олени. Может быть, их
1 См.: Кучко А. А. Леса Валаама и их значение. — В кн.:
Природные комплексы Валаама, Петрозаводск, 1983, с. 15, 23,
140

снова стоит завезти сюда вместо лосей, которых в
Валаамских лесах слишком много. Олени не объедают ни
кору деревьев, ни молодую поросль, а питаются ягелем,
их нетрудно подкармливать. Кроме того, они не
нуждаются в специальной акклиматизации: Валаам — зона
распространения северного оленя.
Музей-заповедник на Валааме должен служить
людям, жаждущим познания и берегущим родную землю.
После многих споров, вызванных целым рядом
тяжелых травм, которые нанесли лесам, паркам и
памятникам архитектуры неорганизованные посетители
Валаама, ученые ныне приходят к единодушному мнению,
что при тщательно продуманной организации
туризма— не более двух теплоходов одновременно и не
более четырех в день — это не принесет вреда заповедной
зоне Валаама. Следует самым серьезным образом
прислушаться к тем рекомендациям, которые сделал
ученый-лесовод К. А. Андреев: «Уже наступил критический
этап, когда животворные силы природы острова
подорваны, залечить свои раны она без помощи человека не
может... Сегодня здесь надо не только охранять, но и
восстанавливать, и даже заново создавать отдельные
участки леса, рощи, аллеи, заводить почти исчезнувшие
виды фауны и флоры. Эта проблема комплексной
охраны и «лечения» природы встает со всей остротой и ждет
безотлагательного решения» 1.
Срочные меры принимаются по спасению
усыхающих участков леса и разведению молодняка. Старые
туристские маршруты через подобного рода участки уже
закрыты. Ведется санитарная рубка и очистка леса.
Разрабатывается план по восстановлению лесных
массивов архипелага и разведению здесь молодняка самых
разных пород. На лесохозяйственные работы и
благоустройство 3110 гектаров леса в 1984—1985 годах было
отпущено 300 тысяч рублей. Закладывается
лесопитомник на один гектар, который сможет снабжать
ценными породами саженцев и семян многие районы Севера.
Много средств будет затрачено на восстановление
почвенного слоя в тех местах, где обнажились скалы.
Валаамские заповедные леса, занимая вместе с
садами значительную часть острова, создают здесь
особый микроклимат — более мягкий, чем в северных и
южных районах Ладожского побережья, Ленинграде и
Карелии.
1 Север, 1982, № 10, с, 85.
141

Весна на Валаамском архипелаге наступает в
первых числах апреля — раньше, чем в Сортавале и
Петрозаводске, в мае дружно зеленеют поля и леса,
покрываются разноцветными коврами цветов скалы, в июне
наступает настоящее жаркое лето, в июльский полдень
термометр показывает до 30 градусов тепла, вечерами
воздух звенит от певчих дроздов, пеночек, соловьев.
Микроклимат Валаама создан особенностями его
уникальной, в значительной мере рукотворной природы,
но островное положение делает архипелаг экологически
уязвимым: Ладога часто бушует штормами, над нею
проносятся такие ураганные ветры, от которых гибнут
не только прибрежные деревья, но и растительность
в глубине островов. Поэтому здесь необходимо
постоянное содружество человека с природой, умеющего ее
и беречь и спасать.
Повсюду ведущиеся реставрационные работы
органически вписываются в возрождающуюся природу
Валаама. Теперь уже можно не сомневаться в том, что
если есть честные, влюбленные в родную землю сердпа,
энергично действуют умелые руки — будущее
становится реальностью, ощутимой уже сегодня. И видишь, как
на радость молодым поколениям встает в новой красоте
валаамский сад!

ОГЛАВЛЕНИЕ
ОТ АВТОРА 3
ОТКУДА ПОШЛА ЗЕМЛЯ ЭТА 6
ВАЛААМ ЗОВЕТ 11
ИМЕЮЩИЕ ГЛАЗА ДА УВИДЯТ 19
МОНАХИ ВНЕ МОНАСТЫРЯ . ........ 39
САДОВНИКИ И ДЕСПОТЫ . »....-... 54
КРАХ БЛАГОДЕНСТВИЯ 84
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ. МОНАСТЫРСКИЙ РАСКОЛ 99
БИБЛИОТЕКА МОНАСТЫРЯ ПО
ВАЛААМ В ИСКУССТВЕ 123
И ВСТАНЕТ САД! . 135

Резников Л. Я.
Р34 Валаам: кризис аскетизма. — Л.: Лениздат,
1986.—143 с.
В книге раскрыта реакционная сущность одного из религиозных
центров царской России — Валаама, рассказано о превращении
Валаамского архипелага в архитектурно-природный музей-заповедник.
Рассчитана на широкий круг читателей.
л 0400000000—210 щл ап _. 0_
Р ПУГГ7Т@3Р86- 70~86 86-30
Леонид Яковлевич Резников
ВАЛААМ:
КРИЗИС АСКЕТИЗМА
Заведующий редакцией А, В. Коротнян
Редакторы Т. Н. Зенюк, Г. И. Кряжевских
Младший редактор И. Г. Чекина
Художник В. Б. Мартусееич
Художественный редактор И. В. Зарубина
Технический редактор //. В. Буздалева
Корректор М. В. Иванова
ИБ № 4120
Сдано в набор 26.11.85. Подписано к печати 18.04.86. M-278G0. Формат
84Х1087з2. Бумага тип. № 1. Гара. литерат. Печать высокая. Усл. печ. л.
7,56. Усл. кр.-огт. 7,77. Уч.-нзд. л. 8,04. Тираж 50 000 экз. Заказ № 236.
Цена 40 кои.
Ордена Трудового Красного Знамени Лениздат, 191023, Ленинград,
Фонтанка, 69. Ордена Трудового Красного Знамени типография им.
Володарского Лениздат а, 191023, Ленинград. Фонтанка, 57.

40 коп.
Л. Я. Резников
ВАЛААМ: КРИЗИС АСКЕТИЗМА
>N,
>>
^^Г