и. майский
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ
КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО


ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО.
МОСКВА — ПЕТРОГРАД
Москва, Софийка, уг. Рождественки, д. 4/8. Тел. 1-51-21.
Общественные знания.
Бухарин, Н. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии. Изд. 2-е. Стр. 385. Ц. 85 к.
Вольфсон, М. Б. Очерки обществоведения. Изд. 3-е. Стр. 428. Ц. 70 к.
Зиновьев, Г. и Ленин, Н. Против течения. Сборник статей. Изд. 8-е. Стр. 555. Ц, 1 р. 20 к.
Каутский. К. К критике теории и практики марксизма („Анти-бернштейн“). Стр. 207. Ц. 75 к.
Кунов, Г. Возникновение религия и веры в бога. Перев. и пред. И. Степанова. Изд. 3-е Стр. 182. Ц. 35 к.
Ленин, Н. (Ульянов, В.). Собрание сочинений. Том II. Экономические этюды и статьи (1804—1899 г.г.). Стр. 552. Ц. 1 р. 30 к. в пап.
Его же. Собрание сочинений, т. III. Развитие капитализма в России. Стр. 548. Ц. 1 р. 30 к. в пап.
Его же. Собрание сочинений, т. IV. „Искра“ 1900—1903 г.г. Изд. 2-е. Стр. 364. Ц. 80 к.
Его же. Собрание сочинений, т. VI. 1905 год. Стр. 528. Ц. 1 р.
Его же. Собрание сочинений, т. VII, ч. I. 1905 — 1908 г.г. От октября 1905 г. до роспуска 1-й Государствен, думы. Стр. 352. Ц. 70 к., в папке 80 к.
Его же. Собрание сочинений, т. VII, ч II. 1905—1906 г.г. От роспуска 1-й Госуд. думы до начала избирательн. кампании во 2-ю Гос. думу. Стр. 303. Ц. 75 к., в пап. 1 р.
Его же. Собрание сочинений, т. VIII. 1907 г. Стр. 663. Ц. 1 р.  20  к., в пап. 1  р. 26 к.
Его же. Собрание сочинений, т. X. Материализм и эмпириокритицизм. Стр. 328. Ц. 65 к., в пап. 70 к.
Его же. Собрание сочинений, т. XIV, ч. I. Буржуазная революция 1917 г. От февральской революции до июльских дней. Изд. 2-е. Стр. 324. Ц. 1 р. в пап.
Его же. Собрание сочинений, т. XIV, ч. П. Буржуазная революция 1917 г. От июльских дней до Октябрьской революции. Изд. 2-е. Стр. 536. Ц. 1 р. 45 к., в пап. 1 р. 50 к.
Его же. Собрание сочинений, т. XV. Пролетариат у власти. 25 окт. 1917 г. — 31 дек. 1918 г. Стр. 692. Ц. 1 р. 20 к., в пап. 1 р. 30 к.
Его же. Собрание сочинений, т. XVII. Пролетариат у власти. 1920 г. Стр. 47 Ц. 1 р. 25 к. в пап.
Его же. Собрание сочинений, т. XVIII, ч. I. Пролетариат у власти. 1921 г. Стр. 455. Ц. 1 р. 50 к. в пап.
Его же. Собрание сочинений, т. XIX. Национальный вопрос. (Статьи 1910— 21 г. г.). Стр. 300. Ц. 50 к.
Маркс, К. в Энгельс, Ф. Полное собрание сочинений. Т. Ш. Исторические работы. Стр. 519. Ц. 1 р.
Их же. Коммунистический манифест. С введением и прим. Д. Рязанова. Изд. 2-е, Стр. 339. Ц. 70 к., в папке 75 к.
Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии,  т. I, кн. I. Процесс производства капитала. Под ред. И. Степанова и В. Базарова. Стр. 767. Ц. 2 р.
Его же. Капитал. Критика политич. экономии, т. II, кн. П. Провесе обращения капитала. Под ред. И. Степанова и В. Базарова. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к.
Его же. Капитал. Критика политической экономии, т. III, ч. I. Процесс капиталистического производства, взятый в целом. Под ред. В. Базарова и И. Степанова. Стр. 447. Ц. 1 р.
Его же. Капитал. Критика политической экономии, т. III, ч. П. Процесс капиталистического производства, взятый в целом. Под ред. И. Степанова и В. Базарова. Стр. 424. Ц. 1 р.
Его же. Нищета философии. Ответ на „Философию нищеты“ Прудона. С пред. и примеч. Ф. Энгельса. Стр. 165. Ц. 50 к.
Его же. Замечания на программу германской рабочей партии. Критика Готовой программы. С вступит, статьей К. Корша. Перев. Н. А. Алексеева. Стр. 97. Ц. 20 к.
Плеханов, Г. В. Основные вопросы марксизма. С пред. Д. Рязанова. Изд. 3-е. Стр. 126. (Бнбл. Научн. Соц. под. род. Д. Рязанова). Ц. 35 к.


И. МАЙСКИЙ
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА  1923  ПЕТРОГРАД


Гиз. № 4655. Главлит. № 10227. Москва. Напеч. 7.000 экз.
„Мосполиграф“ 1-я Образцовая типогр., Пятницкая, 71.


ПРЕДИСЛОВИЕ.
Так быстро несется время, и так легко стираются из памяти даты и события, что порой даже жутко становится. Ведь на нас, участниках и свидетелях величайшего в мире общественного переворота, лежит огромный исторический долг: передать потомству возможно более полную, яркую и достоверную картину революции. Нужно поэтому спешить с занесением на бумагу наиболее важного и замечательного из пережитого, передуманного и перечувствованного. Так должен поступать каждый, кто провел эти великие годы в действии и борьбе.
Кроме этих общих оснований, у меня есть еще совершенно особые личные причины рассказать читателю о некоторых моментах моего недавнего политического прошлого. Моя деятельность на протяжении революции не представляет собой одной прямой и несгибающейся линии. Наоборот, в середине этой линии имеется крутой излом- приведший меня из меньшевистского лагеря в коммунистический. В связи с этим, как в кругах
1*


4
И. МАЙСКИЙ
моих бывших единомышленников, так и в рядах моих нынешних товарищей циркулирует целый ряд слухов, рассказов и представлении, не имеющих ничего общего с действительностью. Особенно часто повторяется, например, что я в 1918 году был министрам Уфимской «Директории» и даже адмирала Колчака. Как видно будет из дальнейшего, возникновение этой басни объясняется исключительно лишь плохой осведомленностью Советской России в период гражданской войны о событиях, происходивших по ту сторону фронта. И сейчас я чувствую большую потребность сказать ясно и определенно, почему именно в 1919 году я увидал себя вынужденным «сменить вехи» и отречься от всего своего меньшевистского прошлого. Я надеюсь также, что эти мои признания, давая мне чисто субъективное удовлетворение, в то же время облегчат колеблющимся людям из моих бывших единомышленников окончательный разрыв с мертвящими оковами партийно-идеологических традиций.
На последующих страницах мне придется изображать в весьма невыгодном свете один из любопытнейших эпизодов нашей революции, в котором я сам принимал весьма активное участие. Я имею в виду Комитет членов Учредительного Собрания, возникший в июне 1918 года в Самаре и бесславно погибший в декабре того же года в Уфе. Я нисколько не думаю снимать с себя от-


ПРЕДИСЛОВИЕ
5
ветственности за все то, что было сделано Комитетом в период моего участия в нем. Я открыто признал эту ответственность на московском процессе эс-эров, к которому я был привлечен в качестве свидетеля. Я признаю сейчас эту ответственность печатно. Но призвание ответственности не может мне все-таки помешать дать должную оценку тем действиям, которые в свете исторической перспективы не могут быть названы иначе, как только преступлением против Революции. Наоборот, дать такую оценку я считаю своим долгом пред рабоче-крестьянскими массами России.
Предлагаемая вниманию читателя книжка составилась из очерков, печатавшихся первоначально в «Красной Нови». Эта книжка  —  не историческое исследование, а лишь воспоминания о пережитом и передуманном, подкрепленные некоторым количеством фактического материала. Я нарочно выбрал такую форму для своей работы. Объективную историю революции на основании оставленных материалов сможет написать ученый и через пятьдесят лет. Но никакой будущий ученый не сможет правильно изобразить психологию нашей эпохи, если он не будет иметь в своем распоряжении «человеческих документов», живо воспроизводящих мысли, чувства и настроения ее современников. Пусть мои воспоминания станут одним из таких «человеческих документов».


И. МАЙСКИЙ
Пусть они послужат материалом для будущего историка.
Весьма возможно, что в мое изложение вкрались мелкие ошибки, касающиеся дат, людей, обстановки,  —  ведь описываемые события происходили почти пять лет назад,  —  но во всяком случае я вполне уверен, что в существенном и основном я нигде не отступал от действительности.
Апрель, 1923 г. Москва.
И. Майский.


1.  Идеологические обоснования.
31-го июля 1918 года я выехал из Москвы, направляясь в Самару.
Мотивы, которые побудили меня к этому шагу, сейчас, почти пять лет спустя, мне было бы, пожалуй, трудно воспроизвести с полной объективностью: слишком много с тех пор воды утекло, слишком сильно изменился я сам за протекшее время.
К счастью, в моем распоряжении имеется беспристрастный свидетель — один документ, который с точностью отражает мои тогдашние взгляды и настроения. Этот документ  —  мое письмо Центральному Комитету Р. С.-Д. Р. П., вызванное моим устранением из Ц. К., состоявшимся осенью 1918 г. Письмо было писано в конце октября, т.-е. После падения Самары, но еще до воцарения Колчака. Оно являлось ответом на репрессии Ц. К. По отношению ко мне за участие в правительстве Комитета членов Учредительного Собрания и содержит идеологические обоснования моих политических действий. Письмо было отправлено тогда


8
И. МАЙСКИЙ
же через фронт в Москву, но дошло ли оно по адресу, мне неизвестно. Независимо, однако, от этого, как документ, оно сохраняет свою ценность. И читатель, вероятно, на меня не посетует, если я приведу из названного письма довольно длинные вьщержки: ведь в письме запечатлены мысли и чувства, которые весной и летом 1918 г. были широко распространены в рядах социал-демократии.
«Когда в октябре 1917 года,  —  говорил я в этом письме,  —  большевики захватили власть и открыто взяли курс на социальную революцию, пред С.-Д. партией стал вопрос: Что делать? Мыслимы были, очевидно, три позиции: поддержка большевиков, борьба с большевиками, или, наконец, нейтралитет. После некоторых первоначальных колебаний, наша партия, отвергнув первую и третью возможности, официально высказалась за борьбу против «коммунистической» диктатуры, как ведущей страну к гражданской войне, политическую свободу  —  к смерти, народное хозяйство  —  к разрушению. «Коммунистической» диктатуре социал- демократия противопоставляла идею демократии, ярче всего олицетворяемую Всероссийским Учредительным Собранием. Была ли, однако, наша партия последовательна в проведении этой официально провозглашенной общей линии ее политики?
«Я утверждаю, что нет. Ее непоследовательность неоднократно и по различным поводам про-


ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБОСНОВАНИЯ
9
являлась в течение всей минувшей зимы, но с особенной рельефностью она стала обнаруживаться, начиная с весны текущего года. В самом деле, общая ситуация к маю и июню месяцам в кратких чертах была такова.
«Большевизм в расцвете сил и энергии твердо ведет свою разрушительную линию как в политической, так и в экономической сферах. Он не думает ни о каком соглашении с другими социалистическими и демократическими силами. Наоборот, все откровеннее он становится на путь открытого преследования их. «Легальные возможности» борьбы с большевизмом  —  в прессе, на собраниях, в Советах, в союзах и т. д.  —  насильственно уничтожаются одна за другой. Свободы аннулируются. Надвигается полоса политического террора, гражданская война ведется с все большим ожесточением, и для ведения этой войны большевизм все чаще и охотнее обращается за помощью к германскому империализму.
«В такой обстановке борьба против большевизма неизбежно должна была принимать все более острую форму. Пора слов миновала, наступала пора действий. Повсюду, частью стихийно, частью организованно, стали вспыхивать забастовки, восстания, заговоры офицеров, мятежи рабочих и крестьян. С конца мая начались военные действия чехо-словаков, и вслед затем в Самаре создался Комитет членов Учредительного Собрания. Одно-


10
И. МАЙСКИЙ
временно шла ликвидация большевистской власти в Сибири. Общественная атмосфера с часу на час накалялась, и партия должна была дать своим сторонникам ясный и недвусмысленный ответ на вопрос: Что же делать? Участвовать или не участвовать в подымающем голову движении против большевизма? И если участвовать, то в каких формах, на каких условиях, с какими лозунгами? Дать такой ответ был прямой долг Ц. К.,  —  исполнил ли он свой долг?
«Нет, не исполнил. Я вспоминаю многочисленные заседания Ц. К. мая-июля настоящего года, посвященные перманентному обсуждению «текущего момента», и у меня родится при этом только одно чувство  —  чувство глубокого недовольства и протеста. Это была какая-то сплошная вакханалия двусмысленных фраз и каучуковых резолюций. Сказать членам партии прямо: «будьте с большевиками» большинство Ц. К. не считало возможным, ибо большевистское господство считалось гибелью для России. Сказать: «устраивайте восстания против большевиков, поддерживайте чехословаков, ищите союзнической ориентации»  —  оно Также не решалось, ибо его смущало присутствие в анти-советском Лагере Явно реакционных элементов, и оно боялось, Как бы активность партий в конечном счете не пошла на пользу реставрации. Ц. К. не говорил определенно ни да, ни нет, т.-е. фактически, вопреки официальной партийной


ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБОСНОВАНИЯ
11
линии, гласившей «борьба с коммунистической диктатурой», он стал проводить политику «нейтралитета»...
«До каких поистине героических высот доходило подчас стремление руководящего большинства Ц. К. остаться во что бы то ни стало в стороне от грозных запросов жизни, может прекрасно свидетельствовать следующий характерный случай.
«Однажды, если не ошибаюсь, в середине июня в Ц. К. явилась делегация от железнодорожников одного провинциального города с вопросом, как вести себя членам нашей партии, железнодорожникам, в случае появления чешских или большевистских войск? Должны ли наши партийные товарищи в этом случае перевозить войска? И, если да, то какие именно? Депутацию принимал Мартов, и он дал на ее вопрос поистине классический ответ: «держите нейтралитет». Когда же делегаты попросили конкретизировать эту слишком общую формулу, Мартов пояснил: «Ну, пожалуй, в отношении большевиков держите нейтралитет враждебный, а в отношении эс-эров и чехов  —  дружественный»... Не знаю, как описанные железнодорожники провели в жизнь эту замечательную директиву Ц. К., но знаю очень Хорошо, что давать подобные директивы в раз- Пар ожесточенной гражданской войны значило По существу оставлять местные организации со-


12
И. МАЙСКИЙ
всем без всякого руководства, предоставляя им действовать в чрезвычайно сложных и запутанных обстоятельствах на свой собственный риск и страх.
«Вспоминается мне и еще один любопытный факт. Как-то раз на заседании Ц. К. подвергались обсуждению планы эс-эров об открытии  заседаний Учредительного Собрания на освобожденной от большевиков территории при наличности определенного количества депутатов. Я горячо защищал эти планы и предлагал послать в Самару полномочную делегацию Ц. К., которая, находясь вне пределов Советской России, могла бы оказывать известное влияние на эс-эровскую политику по ту сторону фронта. Наоборот, большинство присутствовавших членов Ц. К. относилось к планам эс-эров иронически, третируя эти планы, как обычную «эс-эровскую авантюру». Особенно старался в данном отношении Дан. Я, наконец, не выдержал и спросил его:
«— Объясните мне, пожалуйста, почему вы так легко готовы высмеять и раскритиковать всякие попытки оживить Учредительное Собрание? Наша партия стоит на платформе Учредительного Собрания, она ведет неустанную агитацию в пользу Учредительного Собрания, она усиленно доказывает, что вне Учредительного Собрания нет выхода для страны из нынешнего положения, она призывает рабочих бастовать во имя созыва Учредительного Собрания, словом, проявляет, как


ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБОСНОВАНИЯ
13
будто бы, максимум интереса и активности в борьбе за Учредительное Собрание, и что же? Когда находятся люди, которые делают попытку поставить созыв Учредительного Собрания на практическую почву, вы не находите ничего лучшего, как презрительно пожать плечами и высокомерно бросить: «Нелепая авантюра!» Где же логика?
«На это Дан ответил:
«— Конечно, наша партия стоит на платформе Учредительного Собрания. Она всегда на ней стояла, если припомните, еще в своей программе, но это требование слишком общее. Кто ж в самом деле может думать в настоящее время всерьез об оживлении этого Учредительного Собрания, или о созыве Учредительного Собрания, как о конкретном требовании момента?
«— Позвольте,  —  вскричал я,  —  но ведь и в письменной и в устной агитации мы именно так и ставим требование созыва Учредительного Собрания, как конкретное требование момента. Что же это такое: политическое лицемерие?
«Дан протестовал против моего выражения «политическое лицемерие», но сколько-нибудь убедительно доказать его необоснованности не мог. Да и как же иначе? Ведь и в вопросе об Учредительном Собрании, как и во многих других, суть дела состояла в том, что большинству Ц. К., быть может, даже не вполне сознательно, хотелось


14
И. МАЙСКИЙ
занять такую позицию, которая освобождала бы его от необходимости действовать.
«Позиция нейтралитета для большой политической партии при всяких условиях является весьма сомнительной позицией. Но она становится совершенно немыслимой, ибо просто противоречит человеческой природе, в обстановке кипящей кругом гражданской войны. Поэтому партия должна была занять вполне ясную и определенную позицию в происходившей борьбе, но какую именно?
«Выбор, на мой взгляд, не представлял особых затруднений. С самого начала революции мы считали, что наша революция есть не социалистическая революция, ибо для последней у нас отсутствуют почти все объективные предпосылки, а революция буржуазно-демократическая (включающая, конечно, передачу помещичьих земель крестьянству и широкую программу социальных реформ для защиты пролетариата). Она неизбежно должна была бы остаться таковой даже и в том случае, если бы в некоторых странах Западной Европы вспыхнула революция, приближающаяся к социальной. Ибо характер революции в каждой данной стране, в конечном счете, определяется уровнем ее экономического развития, и что мыслимо и возможно, скажем, в Германии или Англии, несомненно, окажется немыслимым и невозможным в России. Исходя именно из этих соображений, мы с первого же дня революции стояли на платфор-


ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБОСНОВАНИЯ
15
ме демократии, а не «диктатуры пролетариата», полагая, что хорошая демократия  —  это максимум, на который может рассчитывать Россия при современном уровне ее исторического развития. Не ясно ли, что теперь, когда перед нами стоял выбор между диктатурой пролетариата и демократией, между Советской властью и Учредительным Собранием, наше место было на стороне демократии и Учредительного Собрания? Мне это казалось совершенно бесспорным. Правда, известные массы пролетариата, находясь под гипнозом большевизма, поддерживали Совестскую власть против Учредительного Собрания, однако, говоря словами Бебеля, «вожди должны не рабски следовать всем желаниям и прихотям массы, а внимательно изучать положение дел... и только затем уже решать вопрос, следует или не следует предпринимать те или иные шаги». С.-д-ия является вождем пролетариата, выражающим осознанные длительные интересы его, как класса,  —  вполне мыслимо, поэтому, временное расхождение ее с широкими массами рабочих в моменты, когда эти массы, увлеченные непосредственными выгодами сегодняшнего дня, сходят с прямой дороги социализма. Тогда долг с.-демократии, даже рискуя своей популярностью, защищать завтрашний день пролетариата против его сегодняшнего дня. Позднее ей это сторицею зачтется. Именно таково сейчас положение у нас.


16
И. МАЙСКИЙ
Пусть рабочие массы в странном ослеплении кадят фимиам перед алтарем Советской власти,  — с.-демократия должна иметь мужество пойти против течения и при решении вопроса о своей политике руководствоваться исключительно лишь общими длительными интересами пролетариата, как класса.
«В чем сейчас состоят эти общие длительные интересы пролетариата?
«Они состоят в создании единой, независимой и демократической России. Только такая Россия является основной предпосылкой нормального развития классовой борьбы и минимальной гарантией прав пролетариата. Только в такой России может развернуться здоровое, мощное, европейски-развитое рабочее движение. Не иначе.
«Раз это так, ясна линия поведения партии в настоящий момент: партия должна бросить все свои силы и энергию на чашу весов демократии, она должна определенно стать на сторону антисоветского движения и сделать отсюда все логические выводы. Правда, в рядах этого движения имеются весьма разнообразные элементы, — в том числе и реакционные силы,  —  однако еще Мирабо сказал, что революцию нельзя сделать при помощи лавандного масла. Как ни неприятно нам присутствие в антисоветском лагере сомнительных политических группировок, мы не можем только


ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБОСНОВАНИЯ
17
из-за этого отказываться от борьбы с «коммунистической диктатурой», борьбы, по существу, признаваемой нами правильной и необходимой. Мы должны лишь принять все зависящие от нас меры для того, чтобы по возможности парализовать опасность справа. И этой цели легче всего достигнуть не «нейтралитетом» партии, не фактическим уходом партии с поля битвы, а, наоборот, лишь самым активным участием ее в борьбе. Чем крупнее будет ее роль в антисоветском лагере, тем больше шансов, что на смену «коммунистической диктатуре» придет господство демократии, а не господство черной сотни.
«Отсюда ясны и практические выводы: решительная борьба с большевизмом, подготовка и организация народных восстаний против Советской власти, активная поддержка чехо-словаков и Комитета членов Учредительного Собрания, участие в строительстве демократической государственности, продолжение войны с Германией в тесном контакте с союзниками во имя восстановления единой и независимой России,  —  таковы должны были бы быть директивы Ц. К., направляемые по адресу местных организаций. Как ни тяжело партии пролетариата итти против части того же пролетариата, пребывающей в большевистском пленении,  —  это необходимо сделать твердо и решительно во имя будущего рабочего класса, во имя социализма».
Демократическая контр-революция.
2


18
И. МАЙСКИЙ
Центральный Комитет не решался сделать этих практических выводов, но, вместе с тем, вся его позиция была такова, что позволяла каждому отдельному члену партии сделать такие выводы для себя. Я эти выводы сделал и... отправился в Самару.
Теперь, пять лет спустя, представляется просто невероятной та степень политической наивности, которой продиктовано приведенное письмо. Но тогда я твердо верил в непреложность моих теоретических построений. И таких, как я, среди меньшевиков было много,  —  не все лишь находили в себе достаточно решимости и последовательности согласовать свое дело с своим словом или, вернее, с своей мыслью. Понадобился ужасный опыт гражданской войны, понадобились кровавые письмена Поволжья, Сибири, Архангельска, Дона, Украины, для того, чтобы излечить мечтателей 1918 г. от их опасных иллюзий. Впрочем, даже и сейчас не все излечились. Таков консерватизм человеческой психологии.


2.  От Москвы до Самары.
Итак, 31 июля я выехал из Москвы. Столицу Красной России я покидал без всякого сожаления. Да это и не удивительно. При моих тогдашних настроениях все в ней мне должно было не нравиться.
Лето в тот год выдалось жаркое и удушливое. Солнце по целым дням пекло сверху, а каменные дома и мостовые обдавали жаром с боков и снизу. Улицы не убирались, в домах  и во дворах повсюду лежали кучи сора и грязи. Фабрики одна за другой останавливались, магазины закрывались, а те, которые еще функционировали, поражали своей унылой пустотой. Трамваи ходили плохо. Рынок влачил жалкое существование. Хлеба не было: по карточкам выдавали то четверть, то осьмушку фунта в день, в вольной же продаже хлеб встречался редко и стоил очень дорого. Каждую ночь происходили обыски и аресты, а часовые, стоявшие у правительственных зданий и казенных учреждений, для развлечения то-и-дело стреляли в. воздух. По вечерам эти военные упражнения произ-
2*


20
И. МАЙСКИЙ
водили жуткое впечатление. Настроение у обывательской массы и интеллигенции было мрачное и озлобленное. Все, кто мог, стремился бежать, куда глаза глядят, а кто не мог, смотрел волком на соседа и, казалось, готов был перервать ему глотку. По городу циркулировали самые фантастические слухи. Каждый день сообщали о новых заговорах и восстаниях, о новых репрессиях Чека в отношении недовольных, о германских батальонах, расквартированных в центре столицы, о всеобщем походе Антанты на Советскую Россию. Убийство Мирбаха многими было воспринято как сигнал к кровопролитию, и это еще больше усиливало всеобщую нервность и напряжение. Миллионный город казался стоящим на вулкане, и каждый ждал с минуты на минуту начала извержения. Того великого и истинно-революционного что творилось в описываемый период в Красной столице, я тогда не видел, не понимал. И потому, когда поезд вынес меня за околицу Москвы, я невольно вздохнул с облегчением.
Мой путь первоначально лежал в Казань. Ничего замечательного по дороге туда со мной не случилось, никаких любопытных встреч и разговоров в памяти не удержалось. Осталось только одно, яркое впечатление: уже ближе к Волге на какой-то маленькой станции появились бабы, продававшие большие, аппетитные караваи белого хлеба. На нас, голодных москвичей, давно уже


ОТ МОСКВЫ ДО САМАРЫ
21
отвыкших от такой роскоши, эта картина произвела потрясающее впечатление. Все пассажиры выскочили из вагонов, и в один миг белые караваи исчезли из рук крестьянок.
В Казань я приехал утром 2-го августа. День был хмурый и дождливый. Оставив вещи на вокзале, я отправился в город для того, чтобы разъискать указанных мне еще в Москве лиц. На первых же шагах я натолкнулся на дикую сцену: посреди улицы стоял молодой парень в военной форме с взведенным револьвером в руках, против него на тротуаре стоял штатский мужчина неопределенного возраста и вида. Военный кричал:
— Так ты пойдешь? Ты пойдешь за мной, такой-сякой?..  —  и дальше следовали некоторые энергичные «истинно-русские» выражения.
Штатский ежился под дулом револьвера и, стараясь незаметно улизнуть, бормотал вполголоса:
— Так мы что... Мы можем...
И вдруг, улучивши удобный момент, пустился со всех ног вдоль по улице. Военный бросился за ним. Несколько пуль прожужжало в воздухе, но штатский продолжал бежать. Вот он вскочил на мостик, перекинутый через какую-то речку, торопливо перекрестился и сразу бухнулся вниз, в воду. Еще мгновение, и он быстро плыл по течению, стараясь держать голову в воде, а военный бежал по берегу и выпускал одну пулю за другой.


22  И. МАЙСКИЙ
Наконец, оба скрылись за поворотом, и финал сцены остался мне неизвестным.
«Невесело встречает меня Казань»,  —  невольно подумал я и, ускорив шаги, направился на розыски нужных мне знакомых.
Неудачи, однако, преследовали меня. До 3-х часов я ходил из конца в конец по городу и все понапрасну: одни из нужных мне лиц выехали в уезд, другие были так напуганы, что просили меня как можно скорее удалиться. Дело принимало скверный оборот, и я уже начинал беспокоиться относительно своего ночлега. С большим трудом мне удалось разыскать скверненький номерок в какой-то небольшой гостинице и расположиться там с моим несложным багажем.
На следующий день поиски мои продолжались и  —  уже с большим успехом. Я узнал, что фронт проходит в 30—40 верстах от Казани, что есть возможность прорваться через этот фронт сухопутным путем или по Волге, и что завтра или послезавтра как раз собирается группа желающих пробраться в Самару. Я просил включить и меня в эту группу и, с расчетом двинуться на другой день, занялся необходимой подготовкой.
На другой день двинуться, однако, не пришлось. С вечера 4-го августа началось наступление чехословаков и «народной армии» на Казань. Въезд и выезд из города стал невозможен. По улицам то-и-дело грохотали провозимые орудия, проносились


ОТ МОСКВЫ ДО САМАРЫ
23
конные отряды, пробегали красноармейцы в одиночку и группами. Затем начался обстрел Казани чехо-словаками: через ровные промежутки времени гулко ухали, где-то на Волге или за Волгой, пушки, к небу поднимались небольшие клубящиеся облачка и затем на землю падало что-то громкое и тяжелое. Было немного жутко и вместе с тем занимательно смотреть на эти вспыхивающие облачка и прислушиваться к этим страннонеобычным звукам. В своем номере я нашел забытую кем-то книгу воспоминаний различных писателей и людей искусства о Чехове. Я сидел у окна, читал книгу и время от времени подымал голову к небу. Маленькие облачка неизменно вспыхивали, грохот падающих ударов раздавался то здесь, то там. И, созерцая эту картину, я невольно думал о том, как мало в ней чеховского, и еще о том, что чеховская Россия умерла и больше не воскреснет.
5-го августа наступление продолжалось. Чехословаки подходили все ближе. Началась ружейная перестрелка. Затрещали пулеметы. По улице мимо нашей гостиницы торопливо пробежал расстроенный отряд красноармейцев и затем пули как град посыпались вдоль улицы, по мостовой, по стенам домов, по церковной колокольне, находившейся напротив гостиницы. Только впоследствии, уже в Самаре, я узнал, чем был вызван этот пулеметный ураган. Рядом с гостиницей, где я


24
И. МАЙСКИЙ
помещался, находился Госуд. банк, в котором хранились золотые запасы Республики. Войскам Комитета Учредительного Собрания был дан приказ во что бы то ни стало захватить эти запасы. Небольшому отряду из состава комитетских войск удалось раньше других прорваться в город и занять позицию неподалеку от банка. Он устроил там баррикаду и все время держал подступы к банку под пулеметным огнем, препятствуя таким образом вывозу золота из Казани. Золото было действительно захвачено, наша же гостиница вся оказалась избитой по наружной стене пулеметными выстрелами. Несколько пуль попали даже в номера и произвели,  страшный переполох среди обитателей гостиницы.
К вечеру 6-го августа борьба была решена. Красные войска поспешно отступали за город, а в город со стороны Волги вступали чехо-словаки и батальоны «народной армии». Почти одновременно с комитетскими войсками на улицах Казани показались вооруженные группы каких-то молодых людей с белыми повязками на рукавах, которые носились по городу в грузовых автомобилях, врывались в дома, арестовывали подозрительных по большевизму людей и вообще очень много шумели и кричали.
7-го августа Казань была окончательно занята войсками Комитета, и я таким образом сразу очутился по ту сторону фронта. Перестрелка


ОТ МОСКВЫ ДО САМАРЫ
25
в городе стихла, внешне воцарилось спокойствие. Улицы сразу наполнились шумной толпой. Магазины открылись, рестораны заработали с удвоенной силой. Я вышел из своего невольного заключения и отправился бродить по городу. На каждом шагу я натыкался на следы только что разыгравшейся борьбы: на мостовых валялись неубранные трупы красноармейцев, стояли брошенные на произвол судьбы орудия, с крыш кое-где выглядывали жерла пулеметов. Местами нога попадала в лужу полузасохшей крови, местами взгляд ловил останки лошадей с вырванными внутренностями и судорожно скрюченными ногами.
По углам улиц, у общественных и государственных учреждений, стояли военные посты. Все это были по большей части чехи, плохо или совсем не говорившие по-русски. Около них собирались любопытные обыватели и пытались вступить с ними в дружеский разговор. Одновременно начались расправы с большевиками. По городу ходили слухи, передававшиеся из уст в уста, об убитых, расстрелянных, растерзанных на части коммунистах. Говорили о сотнях, даже о тысячах жертв. В тот момент я не имел возможности проверить эти слухи, но самому мне пришлось быть свидетелем двух глубоко возмутительных сцен.
Днем 7-го августа, идя по одной из Казанских улиц, я заметил издали собравшуюся толпу. Подойдя ближе, я увидал такую картину: у забора


26
И. МАЙСКИЙ
стояли двое молодых парней, по внешности, видимо, рабочих, страшно бледных, с кровавыми шрамами на лице. Против них стояло человек 5 чешских солдат с поднятыми винтовками. Кругом толпа шумела и улюлюкала по адресу рабочих. Какой-то толстый лавочник, ожесточенно размахивая руками, во всю глотку орал:
— Это большевики! Лупи их, лупи их в мою голову!..
Раздался залп, и оба рабочих, беспомощно взмахнув руками, упали на землю.
Несколько часов, спустя, уже под вечер, пересекая центральную часть города, я был невольно увлечен людским потоком, стремительно несшимся куда-то в одном направлении. Оказалось, все бежали к какому-то большому четырехугольному двору, извнутри которого раздавались выстрелы. В щели забора можно было видеть, что делается во дворе. Там группами стояли пленные большевики: красноармейцы, рабочие, женщины и против них чешские солдаты с поднятыми винтовками. Раздавался залп, и пленные падали. На моих глазах были расстреляны две группы, человек по 15 в каждой. Больше я не мог выдержать. Охваченный возмущением, я бросился в социал-демократический комитет и стал требовать, чтобы немедленно же была послана депутация к военным властям с протестом против бессудных расстрелов. Члены комитета в ответ только развели руками:


ОТ МОСКВЫ ДО САМАРЫ
27
— Мы уже посылали депутацию,  —  заявили они,  —  но все разговоры с военными оказались бесплодными. Чешское командование утверждает, что озлоблению солдат должен быть дан выход, иначе они взбунтуются.
Я отправился к эс-эрам, там господствовала та же растерянность. Ни та, ни другая партия не оказывались в состоянии держать в руках воинскую силу, действовавшую именем демократии. Это была первая царапина, проведенная жизнью по моей стройной теоретической концепции, но тогда я не обратил на нее должного внимания. Казанская история казалась мне случайностью, а не символом.
В эс-эровском комитете я встретился с В. М. Зензиновым, с которым мы тут же условились на другой день вместе ехать в Самару. Затем я побывал у В. И. Лебедева и Б. К. Фортунатова, командовавших войсками, взявшими Казань, и получил от них первые более точные сведения о Комитете членов Учредительного Собрания. Настроены они оба были очень оптимистически,  только что одержанная победа пьянила им голову и они с уверенностью утверждали, что не позже как через два месяца все мы будем в Москве.
Вечером в тот же день состоялось меньшевистское собрание, на котором обсуждалось создавшееся положение, и где, после довольно оживленных дебатов, было решено оказать всемерную под-


28
И. МАЙСКИЙ
держку новой власти в Казани. Беспозвоночная политика Центрального Комитета давала свои плоды!
8-го вечером я выехал на пароходе «Амур» в Самару. Это был не пассажирский пароход, а пароход специального назначения. Он был вооружен пулеметами и имел на борту не совсем обычную публику. В каютах парохода разместились члены Учредительного Собрания, эс-эровские цекисты, эс-эровские и эс-дековские партийные работники, солдаты добровольческих отрядов, сформированных Комитетом членов Учредительного Собрания. На пароходе, кроме того, ехала почти вся академия генерального штаба, во главе с профессором Андогским, в сопровождении жен и детей. Эта академия была эвакуирована большевиками из Петрограда в Екатеринбург, потом из Екатеринбурга в Казань и теперь направлялась в Самару с тем, чтобы далее двинуться в Сибирь. Генерал Андогский очень заискивал перед эс-эрами и до небес превозносил стратегические таланты Фортунатова и Лебедева. В разговоре с Зензиновым он доказывал, что взятие Казани является одним из замечательнейших событий военной истории. Кажется, он сравнивал его с взятием Очакова Петром Великим.
Хотя путь от Казани до Самары был очищен от большевиков, тем не менее наш пароход шел с большими предосторожностями. Ночью он гасил


ОТ МОСКВЫ ДО САМАРЫ
29
огни и на палубе выставлял часовых. В нескольких местах пароход окликали стоявшие на реке сторожевые суда. Тогда пароход приостанавливал свое движение, обменивался паролем с вопрошавшими и затем проходил дальше. Уж на рассвете я был внезапно разбужен сильным шумом и стуком на палубе. Я поднял голову и прислушался. С берега кто-то стрелял из винтовок, и частые пули стучали по железной обшивке парохода. Наши солдаты с грохотом поворачивали пулемет. Еще момент,  — и пулемет запел свою песню. Потом все стихло. Пароход сразу пришел в движение, и скоро все снова погрузилось в сон.
В Симбирске мы сделали небольшую остановку. В этом тихом провинциальном городе, даже в эпоху социалистической революции напоминавшем собой старинное дворянское гнездо, нас ждали не очень веселые вести. Фронт от города проходил всего в 12 верстах по правому берегу Волги, и, по словам управляющего губернией, нажим со стороны большевиков в последнее время значительно усилился. Если подкрепления во-время не придут, красные через две-три недели займут Симбирск. Управляющий усиленно просил меня и Зензинова похлопотать в Самаре, чтобы войска были доставлены без промедления, иначе порвалась бы связь между Самарой и Казанью. Потом мы все вместе вышли на высокий берег Волги, с которого открывается дивная панорама на величавую реку


30  И. МАЙСКИЙ
и на степи противоположного берега,  —  вероятно, одна из лучших панорам в России  —  и стали в бинокль рассматривать линии расположения комитетских и большевистских войск. Нам было не до красот природы!
К вечеру пароход покинул Симбирск и, быстро проскочив под покровом ночи расстояние, отделяющее его от Самары, утром оказался в виду берегов «столицы Учредительного Собрания».


3.  В Самаре.
Первые впечатления от Самары были очень благоприятны. Пароход пришел около 7-ми часов утра. Все учреждения еще были закрыты, все друзья и знакомые еще спали. Но так как приехавшим не сиделось на месте, то они, в ожидании начала присутственных часов, решили сделать небольшую рекогносцировочную прогулку по Самаре. Вместе с несколькими товарищами по путешествию я отправился бродить по улицам города, в котором работал лет за пятнадцать перед тем, на заре моей революционной деятельности.
День был яркий и солнечный. По улицам сновало много народу, громыхали телеги с какими-то грузами, стояли разносчики с лотками, продававшие съестные припасы и всякую мелочь, бегали газетчики с только-что выпущенными из типографии номерами. Выставки магазинов были полны всевозможными товарами, являя резкий контраст с товарной пустотой, зиявшей в то время в московских магазинах. Вся картина города носила хорошо знакомый, привычный, «старый» харак-


32
И. МАЙСКИЙ
тер, еще не нарушенный горячим дыханием социалистической революции. И это невольно ласкало наш глаз, глаз противников советского режима.
Высшего пункта наше настроение достигло, когда мы пришли на рынок. Эти горы белого хлеба, свободно продававшегося в ларях и на телегах, это изобилие, мяса, битой птицы, овощей, масла, сала и всяких иных продовольственных прелестей нас совершенно ошеломило. После Москвы 1918 г. самарский рынок казался какой-то сказкой из «Тысячи и одной ночи». Притом цены на продукты были сравнительно очень умеренны. Наша компания тут же накупила всякой всячины и отправилась пить чай в расположенное на рынке довольно грязное и заплеванное «Чайное зало».
Напившись и наевшись, мы двинулись на розыски знакомых. Кое-кто отправился по делам. Весь первый день прошел в каком-то розовом чаду. Наш приезд случайно совпал с открытием самарского университета. По этому поводу было устроено большое торжество. Город был разукрашен флагами, арками и гирляндами, газеты выпустили специальные номера, ученые и общественные учреждения посвятили новорожденному блестящие собрания, на которых выступали с речами члены правительства и видные партийные деятели. Особенным именинником чувствовал себя министр народного просвещения, член Учредительного


В САМАРЕ
33
Собрания Е. Е. Лазарев, большой охотник поговорить и поиграть в официальность. В этот день старик вполне удовлетворил свою страсть к красноречию. После обеда на главной улице города происходило катание местной буржуазии. Лошади были сытые и хорошие, пролетки блестяще-лакированные, дамы, сидевшие в пролетках, все в золоте и бриллиантах. По тротуарам толпилась пестро-разряженная публика и подобострастно передавала из уст в уста имена самарских богатеев, проносившихся по улицам, и суммы принадлежавших им состояний. И здесь картина была так хорошо знакомая, привычная, «старая». Никакого намека на социалистическую революцию! И опять-таки нам, противникам советского режима, это казалось милым и приятным.
Нас, как приезжих, весь день таскали с собрания на собрание, с торжества на торжество. Нам рассказывали, объясняли, демонстрировали. Вечером я вместе с Зензиновым, Гендельманом, Брушвитом и некоторыми другими попал в какой- то художественный «Подвал» самарской богемы, где было много артистов, художников, студентов, военной молодежи из «народной армии» и большое количество пестро-разодетых дам и девиц. В этом «Подвале» было очень весело: декламировали стихи, пели песни, играли на рояле, произносили речи, посвященные событию дня. Было и немного политики. Помню, Брушвит, торжественно
Демократическая контр-революция. 3


34
И. МАЙСКИЙ
бия себя в могучую грудь, клялся, как «старый студент», в течение пятнадцати лет не окончивший университета, оказывать всяческое содействие вновь народившейся высшей школе.
Только часам к двум я вернулся домой. Я уже засыпал, когда пришел мой сожитель по номеру, старый эс-эр, знакомый мне по 1905 г., и, растолкав меня, спросил:
— Хотите быть министром?
— Я хочу спать,  —  отвечал я, поворачиваясь на другой бок.
Но мой сожитель не унимался.
— Я не шучу,  —  продолжал он,  —  сегодня было заседание Комитета членов Учредительного Собрания и там было решено предложить вам пост министра труда. Мне поручено переговорить с вами.
Я предложил собеседнику отложить «министерские разговоры» до завтра и затем, утомленный пестрыми и разнообразными впечатлениями моего первого самарского дня, скоро погрузился в сон.
На следующий день, однако, мне пришлось вплотную подойти к решению «министерского» вопроса. При моих тогдашних настроениях участие в правительстве Комитета членов Учредительного Собрания не представляло для меня чего- либо странного и невозможного. Я знал, как остра у Комитета нужда в людях, Годных для дела государственного управления, я сознавал огромное


В САМАРЕ
35
значение для него установления хороших отношений с пролетариатом и потому готов был помочь Комитету в его трудной задаче своей работой в ведомстве труда. Но, конечно, занять министерский пост на свой личный риск и страх я не считал возможным. Я обратился за советом и решением по данному вопросу к своей партии.
История взаимоотношений между Комитетом и меньшевиками «территории Учредительного Собрания» в кратких чертах была такова: первоначально, когда Комитет только-что образовался, меньшевики заявили о своем лойяльном отношении к нему, но от прямой поддержки, в особенности от участия во власти отказались. Однако, в процессе дальнейшего развития, они этой линии выдержать не могли: обстоятельства слишком властно требовали занятия совершенно определенной и недвусмысленной позиции. В начале августа, за несколько дней до моего приезда, в Самаре состоялась конференция меньшевистских организаций «территории Учредительного Собрания». Присутствовали представители от Самары, Симбирска, Оренбурга, Уфы, Екатеринбурга и ряда других городов, всего от 11-ти организаций. Главным предметом обсуждения на конференции был вопрос об отношении к Комитету членов Учредительного Собрания. Этот вопрос был разрешен в смысле оказания ему безусловной поддержки со стороны партии. Тут же был выбран Областной
3*


36
И. МАЙСКИЙ
Комитет Р. С.-Д. Р. П. «территории Учредительного Собрания», которому и поручалось проводить данную линию политики в жизнь.
В интересах лучшего понимания дальнейшего считаю необходимым подчеркнуть, что в конце июня или в начале июля 1918 г. Центральным Комитетом Р. С.-Д. Р. П. было принято постановление, согласно которому в районах, оторванных от Москвы гражданской войной, верховное руководство партийной работой переходит к областным или краевым комитетам, избираемым на съезде представителей партийных организаций данной области или данного края. В эти комитеты должны также входить те члены Центрального Комитета, которые оказались бы на соответственной территории. Таким образом в районе власти Комитета членов Учредительного Собрания высшей партийной инстанцией, по букве и духу решения Ц. К., являлся созданный в начале августа Областной Комитет. К нему мне, очевидно, и необходимо было адресоваться для решения вопроса о принятии или непринятии предложенного мне министерского поста. Я так и сделал.
Областной Комитет отнесся к сделанному мне предложению вполне сочувственно. Однако, прежде, чем давать на него окончательный ответ, я решил обстоятельно поговорить с председателем Комитета членов Учредительного Собрания В. К. Вольским. В разговоре с ним я постарался выяс-


В САМАРЕ
37
нить себе во всех деталях основные линии общей политики Комитета и, убедившись, что они для меня и для партии приемлемы, я, со своей стороны, указал на те специальные условия, при наличности которых я мог бы взяться за управление ведомством труда. Полагая, что демократическое государство обязано гарантировать пролетариату охрану его законных интересов путем проведения определенной программы социальных реформ, я считал необходимым, чтобы Комитет гарантировал мне возможность издания нижеследующего ряда законов:
1.  О 8-мичасовом рабочем дне.
2.  О минимальной заработной плате.
3.  О свободе коалиций.
4.  О страховании от безработицы.
5.  О реформе больничного страхования.
6.  О реформе страхования от несчастных случаев.
7.  О промысловых судах.
8.  О трудовой инспекции.
9.  О трудовом договоре.
10.  Об арбитражных судах.
В.  К. Вольский мне ответил:
— Вашу программу мы принимаем. Идите и делайте то, что находите необходимым.
После разговора с В. К. Вольским у Областного Комитета партии отпали всякие дальнейшие сомнения, и мне было дано официальное разре-


38
И. МАЙСКИЙ
шение на занятие поста управляющего ведомством труда. Принятая по этому поводу и напечатанная в меньшевистской «Вечерней Заре» от 16-го августа 1918 г. резолюция гласила следующее:
«1. Принимая во внимание, что в настоящий момент перед революционной демократией стоят задачи спасения страны и воссоздания единой демократической России, настоятельно требующие максимального сплочения ее сил под знаменем Всероссийского Учредительного Собрания.
«2. Что эта цель легче и полнее может быть достигнута на почве положительной работы по восстановлению нормальной экономической и государственной жизни страны.
«3. Что одним из важнейших моментов подобного восстановления является урегулирование взаимоотношений между трудом и капиталом с таким расчетом, чтобы, при гарантии свободного развития производительных сил, интересы трудящихся были всемерно охранены методами широких социальных реформ, осуществимых в рамках капиталистического строя.
«4. Что политика Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания до сих пор в общем соответствовала указанным выше задачам спасения революции и воссоздания единой демократической России, и, судя по заявлениям его ответственных представителей, обещает остаться таковой и в дальнейшем.


В САМАРЕ
39
«5. Что при таких условиях долг и обязанность социал-демократии оказать всемерную поддержку Комитету членов Всероссийского Учредительного Собрания в стоящей перед ним грандиозной творческо-государственной работе,  —
«Областной Комитет Р. С.-Д. Р. П. территории Всероссийского Учредительного Собрания постановляет:
«Санкционировать занятие тов. Майским предложенного ему Комитетом членов Всероссийского Учредительного Собрания поста управляющего ведомством труда».
Как видно из предыдущего, мое вступление в правительство Комитета членов Учредительного Собрания совершилось с строгим соблюдением всех предписанных партийными канонами юридических норм. Никакого постановления Ц. К., запрещающего членам партии участвовать во власти на территориях, отвоеванных контр-революцией у большевиков, до дня моего отъезда из Москвы не было. Если впоследствии такое постановление Ц. К. даже и состоялось (хотя мне об этом ничего неизвестно), то во всяком случае оно не было сообщено Самарскому Областному Комитету 1). При отсутствии решения Ц. К. Областной
1) Мартов в своем выступлении по поводу настоящих воспоминаний (см. «Социалист. Вестник» от 9. XII. 1922) подтверждает, что такого постановления Ц. К. вообще не принимал.


40
И. МАЙСКИЙ
Комитет был правомочен выступать на своей территории как верховная партийная инстанция. Поэтому, когда в сентябре 1918 года Ц. К. устранил меня из своего состава за участие в правительстве Комитета членов Учредительного Собрания, он юридически действовал беззаконно. А его ссылка на совершенное мной якобы нарушение его резолюции, запрещающей меньшевикам участвовать в контр-революционных правительствах, было актом настоящего политического лицемерия. Мое участие в правительстве Комитета членов Учредительного Собрания нисколько не противоречило тогдашней позиции меньшевистского Ц. К. Я сам, еще будучи в Москве, не раз слышал, как Мартов высказывал мнение, что в Самаре можно ожидать создания истинно-демократической власти. Другие члены Ц. К. были еще оптимистичнее. Меньшевики же, как известно, в 1917—1918 г. г. считали своим долгом оказывать всемерную поддержку господству демократии. Неудивительно поэтому, что, когда в Самаре стало известно о моем устранении из Ц. К., Областной Комитет в заседании 28-го сентября единогласно принял следующую резолюцию:
«Областной Комитет Р. С.-Д. Р. П. территории Всероссийского Учредительного Собрания ввиду газетных сообщений о том, что тов. И. М. Майский, в связи с занятием им поста управляющего ведомством труда Коми-


В САМАРЕ
41
тета членов Всероссийского Учредительного Собрания, устранен из состава Ц. К. Р. С.-Д. Р. П., постановил,  —
«Предложить Ц. К. пересмотреть свое решение, так как тов. И. М. Майский занял упомянутый пост с согласия Областного Комитета, который на основании решения самого же Ц. К. является руководящим партийным органом на территории Всероссийского Учредительного Собрания, как в районе, оторванном от Ц. К.».
Эта резолюция была послана с оказией через фронт, но дошла ли она до Ц. К. и подвергалась ли его обсуждению, не знаю 1).
Как бы то ни было, но вопрос был решен. 14-го августа я был официально назначен управляющим ведомством труда и с этого момента тесно связал свою судьбу с судьбой Комитета членов Учредительного Собрания.
Что же представлял из себя названный Комитет?
1) В уже упомянутом выступлении на страницах «Соц. В.» Мартов сообщает, что данная резолюция дошла по адресу, обсуждалась в Ц. К., но ничуть не убедила членов последнего. Это, конечно, их дело. Меньшевикам всегда было свойственно путаться в трех соснах и на каждом шагу противоречить самим себе.


4.  Возникновение и развитие Комитета членов Учредительного Собрания.
Как известно, партия социалистов-революционеров после октябрьского переворота, особенно же после разгона Учредительного Собрания 5 января 1918 г., вступила на путь ожесточенной борьбы с Советской властью. В этой борьбе партия применяла все доступные ей средства: агитацию, пропаганду, устройство стачек, саботаж, террор, заговоры, восстания. Впоследствии эс-эровские лидеры не раз пытались доказать, что они вовсе не так плохи и что в войне с рабоче-крестьянским государством они добровольно налагали на себя известные ограничения в выборе методов уничтожения противника: удушливых газов не применяли, бомб на мирные города не сбрасывали. Особенно категорически эти лидеры отклоняют от себя ответственность за убийства и покушения на убийства коммунистических вождей революции. Однако справедливость требует признать, что все эти попытки, не исключая и самой последней  — на московском процессе 1922 г.,  —  неизменно явля-


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА
43
лись попытками с негодными средствами. Для всякого объективного наблюдателя не подлежит сомнению, что партия эс-эр. en masse в борьбе с советской властью пользовалась всеми способами, включительно до террора. И будущий историк, вероятно, с большим недоумением констатирует тот факт, что партия, именующая себя социалистической, не останавливалась решительно ни перед чем для нанесения смертельного удара первой в истории человечества социалистической республике.
Но если партия эс-эр. готова была применять все и всяческие средства борьбы для ниспровержения Советской власти, то это не значит, что все они расценивались ею одинаково. Конечно, нет. Усиленнее всего партия мечтала о широком вооруженном выступлении, с помощью которого можно было бы опрокинуть рабоче-крестьянскую республику, и принимала все меры к подготовке такого выступления: всякую стачку, всякое местное восстание, всякий заговор, кем бы и с какими бы целями он ни устраивался, партия стремилась сделать исходным пунктом для желанного ей массового действия. Несмотря на жестокие уроки действительности, среди эс-эров в тот период жила какая-то «мистическая» уверенность, что «большевистская диктатура» держится лишь насилием, что «народ» ждет не дождется прихода «спасителя» (странный «народ», которого всегда кто-то должен спасать!), и что достаточно в толпу бросить


44
И. МАЙСКИЙ
«искру» для того, чтобы она сразу вспыхнула всепожирающим, неудержимым «пламенем». Раз так, не надо жалеть усилий! И подготовка вооруженных выступлений и всякие попытки вызвать таковые шли не только в центре, не только в Петрограде и Москве, но и по всему широкому пространству России. Подобной работой занимался каждый губернский и даже каждый уездный комитет партии. Не составляла исключения из общего правила и Самара.
Как-то в начале сентября 1918 г. мне пришлось быть в Самаре на митинге, где В. К. Вольский, И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин  —  все трое видные деятели Комитета членов Учредительного Собрания  —  вспоминали об истории самарского переворота. Не полагаясь на память, приведу несколько любопытных данных, касающихся этого события, на основании газетного отчета о митинге. Вот что между прочим говорил Климушкин:
«Самарский переворот не явился стихийно... Вскоре после нашего возвращения (из Петрограда после разгона Учредительного Собрания) мы поставили себе задачей подготовить условия для ниспровержения большевистской власти, ибо мы видели, что власть эта немедленно приведет или к монархизму, или к германскому засилью...
«Нужно было создать обстановку, при которой можно было бы совершить переворот. И мы занялись этой работой. Вначале она была очень трудна.


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА
45
Армия была развращена, рабочий класс тоже... Наша задача сводилась к тому, чтобы раскрыть глаза и армии и рабочему классу. Мы устроили ряд лекций среди солдат. Настроение их стало подниматься. Подтягивание большевиками армии также создало благоприятную обстановку. И вот вскоре после разгона Учредительного Собрания гарнизон выступил с требованием переизбрания Совета, а затем это вызвало вооруженное столкновение между войсками, преданными большевикам и преданными нашему течению. И уже в то время можно было вызвать гражданскую войну, но мы понимали, что это кончилось бы печально, ибо реальных сил для поддержки движения со стороны населения и рабочих не было. Нельзя было надеяться и на самих солдат».
Тогда Климушкин и товарищи решили заняться систематической подготовкой «реальных сил». Произошло разделение труда: Брушвит взял на себя собирание денежных средств, Фортунатов  —
военное дело, а Климушкин  —  общее политическое руководство. Дальше было вот что:
«Мы начали усиленную агитацию,  —  продолжал Климушкин,  —  мы убедились, однако, что среди рабочих таких сил создать нельзя. Мы обратили внимание на солдатскую, главным образом, офицерскую массу. Но сил было мало, ибо никто не верил в возможность свержения большевистской власти. Все были убеждены, что она будет цар-


46
И. МАЙСКИЙ
ствовать долго. И когда я обратился по этому поводу к одному генералу, он ответил, что считает большевистскую власть прочной и свержение ее считает авантюрой...
«Итак, на город надежды было мало. Наше внимание все больше стало переноситься на деревню... Работа была медленная, но неуклонная. В то же время, однако, мы видели, что если в ближайшее время не будет толчка извне, то на переворот надеяться нельзя. Апатия стала захватывать все большие и большие слои. Дружины начали разлагаться» 1).
Картина, нарисованная Климушкиным, была поистине трагична... для врагов Советской власти. Видный эс-эр и один из главных деятелей Комитета членов Учредительного Собрания совершенно определенно свидетельствует, что противники октябрьской революции не имели никакой почвы, никаких корней в массах. Ни рабочие, ни крестьяне, ни солдаты не хотели вести борьбы с Советами. «Народ» ниоткуда не ожидал пришествия «спасителя» от «большевистской диктатуры». Даже буржуазия и офицерство классовым инстинктом чувствовали прочность нового режима и рассматривали попытки его свержения с нескрываемым скепсисом.
1) См. «Вестник Комитета членов Учр. Собрания» от 6 сентября 1918 г., отчет о митинге, посвященном истории самарского переворота.


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА
47
Казалось, все окружающее сговорилось для того, чтобы обескуражить, разложить боевой дух антисоветских заговорщиков, чтобы лишить их мужества и веры в исповедуемое ими дело. Казалось, еще месяц, другой, и они, покорившись неизбежности, должны будут сложить оружие...
И вот как раз в этот момент на сцене неожиданно появились чехо-словаки. Подробности чехословацкой интервенции 1918 г. до сих пор еще не вполне выяснены, не вполне выяснены также и обстоятельства, вызвавшие в конце мая того же года столкновение между большевиками и чехо-словацкими эшелонами в Пензе. Как бы то ни было, но столкновение это произошло, и в результате город на короткое время был захвачен чехами, при чем советская власть оказалась низложенной. На самарских эс-эров пензенские события подействовали, как глоток живой воды.  —  «А, вот он тот внешний толчок, которого мы так страстно ожидали для начала открытого выступления!»  —
сказали они себе и тотчас же приступили к действию.
Брушвит поехал в Пензу и начал переговоры с чехами. Как сам он впоследствии рассказывал, первоначальный прием, оказанный ему в чешском штабе, был довольно недружелюбен. Чехи заявили, что они направляются сейчас на Дальний Восток для следования затем во Францию, что вмешиваться во внутренние дела России они не желают


48
И. МАЙСКИЙ
и что в частности они не имеют никакого доверия к силе и серьезности той организации, от имени которой выступает Брушвит. Последний пытался доказать чехам, что с эс-эрами иметь дело можно, и в этих видах потребовал от самарского комитета партии еще до прихода туда чехов произвести переворот и захватить власть. Требование Брушвита поставило комитет в крайне затруднительное положение: сами эс-эры располагали совершенно ничтожными силами, связанная же с ними офицерская организация полковника Галкина колебалась и фактически ничего не делала. Переворот не был произведен, но эс-эрам удалось все-таки собрать сведения о расположении большевистских войск в Самаре. Эти сведения были пересланы Брушвиту в Пензу. Одновременно крестьянские эс-эровские дружины захватили расположенный недалеко от Самары Тимашевский завод и установили охрану моста через Волгу. Оба факта, по- видимому, подняли престиж эс-эров и Брушвита в глазах чехов, так как после этого они стали несколько любезнее. Но все-таки охоты участвовать в русской гражданской войне у них не прибавилось. Чешский штаб определенно заявлял, что он останется в Самаре лишь несколько дней для отдыха войск и пополнения припасов, а затем будет продолжать свой путь на восток.
7 июня чешские батальоны подошли к Самаре, а 8-го после короткого боя они ворвались в город.


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА
49
Советская власть была низложена, и началась дикая охота на ее носителей и вообще на «большевиков». В Самаре, как и во всяком другом крупном городе, имелось достаточное количество черносотенных элементов из среды буржуазии, офицерства, мещанства, чиновничества, и вот они-то при участии и под охраной чехо-словаков стали сводить счеты с ненавистными «комиссарами». Одновременно в воздухе запахло еврейским погромом. Усердие черносотенцев было так велико что уже к вечеру 8 июня Комитет членов Учредительного Собрания, взявший после переворота власть в свои руки, вынужден был издать «Приказ № 3», в котором говорилось:
«Призываем под страхом ответственности немедленно прекратить всякие добровольные расстрелы. Всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, предлагаем немедленно арестовывать и доставлять в Штаб Охраны».
А на следующий день 9 июня был издан «Приказ № 6», воспрещавший «возбуждение национальной вражды и призывы к погромам» и угрожавший погромщикам «расстрелом на месте». Принятыми мерами еврейский погром был предупрежден, но десятки большевиков пали жертвой черносотенного зверства.
Я только что упомянул, что после захвата Самары чехо-словаками власть в городе перешла в
Демократическая контр-революция.  4


50
И. МАЙСКИЙ
руки Комитета членов Учредительного Собрания. Совершилось это таким образом. В то время, когда Брушвит вел переговоры с чехами в Пензе, его партийные товарищи, остававшиеся в Самаре, лихорадочно готовились к предстоящему перевороту. Мобилизовались наличные военные силы, формировалось и будущее «правительство». Решено было, что власть возьмут в свои руки наличные члены Учредительного Собрания. Сначала их было трое (Климушкин, Брушвит и Фортунатов  —  все от Самарской губ.), потом к ним прибавилось еще двое (Вольский  —  от Тверской и Нестеров  —  от Минской губ.). Эта пятерка и образовала Комитет членов Учредительного Собрания, который, по предначертаниям самарских эс-эров должен был стать наследником советской власти. Намеченный план был в точности исполнен: когда Самара 8 июня была захвачена чехами, вышепоименованная пятерка в чешском автомобиле и под чешской охраной была доставлена в здание городской думы, и здесь объявила себя «правительством». Так произошло рождение той власти, которая противопоставляла себя, как единственно законного представителя русского народа, советской власти, как прямому «агенту германского империализма». В первый день своего существования Комитет именовался «Самарским Комитетом членов Учредительного Собрания», но со второго дня слово «самарский» было выброшено, как знамение того,


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА
61
что задачи Комитета имеют не местный, а всероссийский характер.
Возникнув 8 июня 1918 г., Комитет членов Учредительного Собрания просуществовал затем, включая все его дальнейшие превращения, до начала декабря того же года, т.-е. около семи месяцев. Однако линия развития его была капризна и извилиста и изобиловала весьма драматическими моментами.
Первым вопросом, который пришлось решать новорожденному Комитету, был вопрос о чехо-словаках. Выше я уже указывал, что чешский штаб не собирался надолго задерживаться в Самаре. А так как собственной вооруженной силы у Комитета не было, то вопросом жизни и смерти для него являлось согласие чехов на длительное участие в «волжском фронте» против большевиков. Эс-эры пустили в ход все свое дипломатическое искусство для достижения этой цели, а также прибегли к помощи оказавшихся в тот момент в Самаре «французских консулов» г.г. Гине, Жанно и Комо. Кто такие были эти почтенные дипломаты и в каком качестве они пребывали в России, дело довольно темное. Впоследствии выяснилось, например, что г.г. Жанно и Комо не имели никаких полномочий от французского правительства, однако в описываемый период все они именовали себя «консулами», иногда ссорились между собой, обвиняя друг друга в самозванстве, и все усилен-
4*


52
И. МАЙСКИЙ
но занимались анти-большевистскими интригами. «Французские консулы» охотно приняли на себя роль посредников между эс-эрами и чехами, и так, как чехи питались французским золотом, то они не могли игнорировать «дружественных» советов представителей столь могущественной «союзной державы». Эти комбинированные эс-эро-французские усилия имели вполне определенный результат: чехи согласились временно задержаться на Волге с тем, чтобы дать Комитету членов Учредительного Собрания время и возможность сформировать собственную армию, а впоследствии они получили от своих и союзнических центров уже вполне определенные директивы о вооруженной поддержке антибольшевистского движения в России.
Когда наиболее неотложная задача таким образом была разрешена, Комитету пришлось броситься с головой в военную и административную работу. Началось формирование «Народной армии» (подробнее о ней ниже) и создание аппарата управления. Одновременно шла война с большевиками, и день ото дня удлинялась линия фронта. В течение июня, июля и первой половины августа победа была на стороне Комитета, и «территория Учредительного Собрания» непрерывно расширялась. В начале июля пала Уфа, что имело очень важное и военное и политическое значение, так как тем самым устанавливалось непосредственное


ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КОМИТЕТА 63
сообщение с западной Сибирью, где советская власть с помощью тех же самых чехов уже была низвергнута. Падение Уфы связано с одним весьма любопытным эпизодом. Еще за несколько месяцев до Самары полковник генерального штаба Махин, партийный эс-эр, получил от своего Ц. К. задание проникнуть в качестве «лазутчика» в начавшую формироваться Красную армию. Он добросовестно исполнил задание и, как хороший специалист, скоро занял видное место в рядах советских войск. Ко времени возникновения Комитета членов Учредительного Собрания Махин оказался в Уфе в качестве начальника штаба Красной армии и, когда чехи повели наступление на Уфу, он своими приказами намеренно спутал действия большевистских отрядов, а затем перебежал с частью своего штаба к противнику. В результате Уфа оказалась в руках Комитета членов Учредительного Собрания.
22 июля войсками Комитета был занят Симбирск, а 7 августа  —  Казань. Одновременно шло продвижение на юг к Саратову, при чем комитетским войскам удалось подойти к Вольску, который раза два переходил из рук в руки. В тот момент, когда я очутился в Самаре, Комитет находился в зените своих военных успехов, и подчиненная ему территория охватывала Самарскую губернию, большую часть Уфимской, части Симбирской, Казанской и Саратовской, а также обла-


54
И. МАЙСКИЙ
сти Оренбургского и Уральского казачьих войск. Впрочем, подчинение казачьих областей было больше номинальным. На востоке у Комитета имелась «спорная область» в лице Златоуста и его района. На Златоуст претендовали Комитет и вновь возникшее Сибирское правительство; сам Златоуст не знал, на что решиться: Комитет привлекал его большим демократизмом, но Сибирь кормила его своим хлебом. Вопрос о Златоусте так и остался нерешенным, пока стихийным ходом событий он постепенно не был снят с порядка дня.
Август месяц явился переломным моментом в истории Комитета. С первых чисел сентября на фронте начались неудачи, и «территория Учредительного Собрания» стала быстро сокращаться. 14 сентября была потеряна Казань, вскоре за ней последовал Симбирск, а 7 октября пала и сама Самара. В последующие недели линия фронта все больше передвигалась на восток, пока, наконец, в руках Комитета (или, вернее, его наследников) не осталась одна Уфа с прилежащим к ней райс- ном. В конце декабря и Уфа была занята большевиками, но она была отвоевана ими не у Комитета, а у Колчака. Комитета членов Учред. Собрания в это время уже не существовало: незадолго перед тем он пал под ударами сибирского диктатора.


5.  Конструкция и партийный состав власти.
Подобно объему территории, менялась в течение 7-месячного существования Комитета и конструкция его власти. Первоначально, как уже упоминалось выше, Комитет состоял лишь из пяти членов, соединявших в своем лице все и всяческие функции власти: законодательную, исполнительную, судебную, военную. В острый момент борьбы иначе и не может быть. Но затем начался процесс дифференциации власти. Прежде всего был организован военный штаб в составе подполковника Галкина и эс-эров Фортунатова и Боголюбова, к которому и перешло непосредственное руководство военными операциями. Позднее «Приказом № 114» от 17 июля начальник 1-й чехо-словацкой Гуситской стрелковой дивизии полковник Чечек (до войны мирный фармацевт) был назначен «командующим всеми войсками Народной армии и мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск», т.-е. фактически командующим всем «фронтом Учредительного Собрания».


56
И. МАЙСКИЙ
За отделением военной последовало отделение и законодательной власти от исполнительной. С самого возникновения Комитета членов Учред. Собрания партия эс-эров, стоявшая во главе этого предприятия, задалась целью стянуть в Самару возможно большее количество депутатов Учред. Собрания различных партий с тем, чтобы, когда их наберется достаточное число (в определении потребного кворума мнения расходились), официально открыть заседания разогнанного 5 января 1918 года «хозяина земли русской». В этих видах эс-эровские организации в других частях России, по специальному распоряжению Ц. К., не жалели ни сил, ни средств для «транспортировки» на Волгу всех находившихся в районе их работы «народных представителей». Старания не пропали даром, и число членов Учред. Собрания в Самаре стало довольно быстро увеличиваться. К началу августа число их достигло нескольких десятков, а к концу сентября  —  приблизительно 100 человек. Выше последней цифры оно так и не поднялось.
Для руководства различными отраслями государственной деятельности при Комитете очень скоро были образованы отделы, в основных чертах соответствовавшие министерствам: отделы финансов, продовольствия, труда, торговли и промышленности и  т. д. Особым «Приказом № 72» от 3 июля был вызван к жизни «иностранный отдел», в задачи которого входили «сношения с пра-


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 57
вительствами внутри России, признающими Учредительное Собрание, и с представителями дружественных и нейтральных держав». Управляли отделами на первых порах те же самые члены Комитета, которые выполняли и всякие иные функции. Когда число наличных членов Учред. Собрания возросло до 50—60, решено было произвести реорганизацию. Отделы были переименованы в «ведомства», и для руководства ими выделена особая группа лиц, ответственных пред пленумом Комитета, при чем к занятию постов управляющих ведомствами были допущены и не-члены Учред. Собрания. Создались как бы парламент и кабинет министров. Эта реформа совершилась накануне моего приезда в Самару. Первое заседание «Совета управляющих ведомствами» состоялось 15 августа, и я был первый управляющий ведомством, не принадлежавший к числу членов Учред. Собрания. Так как время было горячее, и власти исполнительной сплошь да рядом приходилось на свой риск и страх принимать серьезные решения, Комитет признал необходимым, чтобы в состав «Совета управляющих ведомствами» входили также два члена президиума самого Комитета. Тем самым предполагалось повысить авторитет «Совета» и обеспечить более тесную связь между властью исполнительной и властью законодательной. Впрочем, оторванности «правительства» от «парламента» вообще не наблюдалось. Обычно на заседаниях «Совета


58
И. МАЙСКИЙ
управляющих ведомствами» толклось много членов Учред. Собрания, не входивших в состав «кабинета», и других ответственных партийных и государственных работников, они участвовали в прениях, а иногда и в голосованиях. Это был, конечно, «непорядок», и я помню, как председатель «Совета управляющих ведомствами», Е. Ф. Роговский, человек весьма «фасонный», не раз возмущался чрезмерной «демократичностью» нравов, господствовавшей на заседаниях правительства.
— Точно партийная массовка!  —  недовольно бросал он, презрительно скашивая свою «министерскую» физиономию, и пытался заводить чинные английские порядки. Но тщетно: русская стихия никак не лезла в британские правила хорошего тона.
Состав правительства в августе  —  сентябре 1918 года был следующий: Е. Ф. Роговский (председатель и управляющий ведомством государственной охраны), П. Г. Маслов (ведомство земледелия) 1), В. И. Алмазов (ведомство продовольствия), В. Н.
Филипповский (ведомство торговли и промышленности), И. М. Майский (ведомство труда), Д. Ф. Раков (ведомство финансов), И. П. Нестеров (ве-
1) Это не Петр Маслов, с.-д., и не Сергей и Семен Масловы, эс-эры, а еще четвертый Маслов, Павел Григорьевич, эс-эр.


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 59
домство путей сообщения), П. Г. Белозеров (ведомство почт и телеграфов), В. С. Абрамов (ведомство государственных имуществ и госконтроль), полковник Галкин (военное ведомство), П. Д.
Климушкин (ведомство внутренних дел), М. А.
Веденяпин (ведомство иностранных дел), А. С.
Былинкин (ведомство юстиции) и Е. Е. Лазарев (ведомство просвещения). Кроме того, от имени президиума Комитета членов Учред. Собрания в правительство входили: председатель Комитета В. К. Вольский и товарищ председателя М. Я. Гендельман.
Заседания правительства происходили раза 3—4 в неделю и всегда были битком забиты самыми разнообразными вопросами военного, административного, финансового, экономического характера. Заседания Комитета членов Учред. Собрания происходили реже и посвящались обычно обсуждению вопросов более общего или принципиального порядка. Из вопросов, занимавших внимание «Совета управляющих ведомствами», до Комитета доходили только самые крупные. Как общее правило, вся текущая государственная работа, включая и законодательствование малого масштаба, проходила помимо Комитета. Самое большее запрашивалось мнение президиума Комитета, состоявшего из председателя (В. К. Вольского), двух товарищей председателя (М. Я. Гендельмана и В. Г. Архангельского) и двух секре-


60
И. МАЙСКИЙ
тарей (Н. Шмелева и С. Николаева). Вообще после образования «Совета управл. ведомствами» Комитет вел довольно вялое и бесцветное существование, не имея определенного захватывающего дела. Заседания Комитета были закрытые. В конце августа незадолго перед тем приехавший в Самару член Учред. Собрания Коган-Бернштейн внес предложение о публичности заседаний Комитета, однако эс-эровские «демократы» дружно провалили это предложение.
Официальным органом Комитета и образованного им правительства была ежедневная газета «Самарские Ведомости» (создана «Приказом № 8» от 10 июня), переименованная вскоре в «Вестник Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания», а его знаменем  —  красный флаг с надписью: «Власть народу  —  власть Учредительному Собранию».
Такова была конструкция центральной власти. Но всякая власть должна иметь свои местные органы,  —  были они и у Комитета членов Учредительного Собрания. Роль их выполняли губернские и уездные уполномоченные, назначавшиеся непосредственно Комитетом и ему подотчетные, наделенные чрезвычайно широкими полномочиями. О размерах последних дает достаточно яркое представление п. 4 «Временных правил о губернских уполномоченных», распубликованных Комитетом в «Приказе  № 85» от 6 июля. Названный пункт гласит:


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 61
«Временно, впредь до установления деятельности органов управления и должностных лиц, а равно и судебных установлений, губернскому уполномоченному предоставляется право: давать руководящие указания всем органам местного управления; приостанавливать своей властью приведение в исполнение всех распоряжений и постановлений указанных органов управления, которые (распоряжения и постановления) будут представлять опасность в военном отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия, отстранять от должности всех лиц, служащих в административных и общественных учреждениях в случае явного несоответствия их своему назначению; постановлять о заключении под стражу лиц, деятельность которых представляется особо угрожающей национальной обороне и общественной безопасности; не допускать и закрывать всякие собрания и съезды, которые могут представлять опасность в военном отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия; издавать обязательные постановления по предметам обеспечения общественного порядка и безопасности и народного здравия, если принимаемые меры должны распространяться на всю губернию или на несколько уездов; обращаться к содействию военной власти для подавления беспорядков или в других случаях чрезвычайной важности».


62
И. МАЙСКИЙ
Трудно представить себе более полную сумму власти, предоставляемой в бесконтрольное распоряжение провинциального администратора. «Временные правила» 6 июля создавали настоящих губернских диктаторов, в руках которых находились благополучие, свобода и даже жизнь всего населения вверенного им района. Они могли делать все, что хотели, а единственной инстанцией, куда могли быть обжалованы их действия, являлся только Комитет членов Учредительного Собрания. Если к сказанному прибавить, что уездные уполномоченные пользовались примерно такими же правами, как и губернские, и что в некоторых местах (в Казани, Оренбурге) существовали особые «чрезвычайные уполномоченные» с правами даже более широкими, чем права губернских уполномоченных, то картина административного благополучия «территории Учредительного Собрания» станет еще рельефнее. Восстановление деятельности городского и земского самоуправления, провозглашенное Комитетом в своем «Приказе № 1» от 8 июля, нисколько не меняло факта введения губернаторской диктатуры.
В таком виде Комитет просуществовал до конца уфимского государственного совещания, т.-е. приблизительно до последних чисел сентября. Затем наступила перемена декораций. Ввиду избрания уфимским совещанием Директории, которая должна была воплощать в себе «всероссий-


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 63
скую» власть, Комитет сложил свои государственные функции, превратившись в какое-то полу- пропагандистское, полутранспортное общество, получившее наименование «Съезда членов Учредительного Собрания». Остался только «Совет управляющих ведомствами», как областной орган власти для бывшей «территории Учредительного Собрания»,  —  орган, теоретически подчиненный Директории. Так как, однако, размеры названной территории к этому времени сильно сократились, а с середины октября фактически ограничивались лишь городом Уфой с окружающим районом, то было решено сильно сжать и упростить аппарат управления: 16-членный «Совет управляющих ведомствами» был сведен к 4-членному в составе Филипповского, Веденяпина, Климушкина и Нестерова, распределивших между собой все наличные «портфели». Этот усеченный «Совет управляющих ведомствами» просуществовал до начала декабря, когда был ликвидирован колчаковскими бандами.
Остановимся вкратце еще на партийном составе Комитета. Выше я уже говорил, что Комитет был создан исключительно эс-эрами, воспользовавшимися для этой цели силой чехо-словацких штыков. Надо отдать справедливость эс-эрам, что в дальнейшем они очень старались о расширении партийной базы Комитета. Им чрезвычайно хотелось придать своему предприятию «всенародный» характер и потому они не останавливались


64
И. МАЙСКИЙ
ни перед чем для привлечения в свой лагерь инопартийных элементов. Особенно важно было для них вступление в состав Комитета депутатов, принадлежавших к другим политическим направлениям. Однако в этом отношении положение эсэров было в высшей степени затруднительным: как известно, в Учредительном Собрании 1917 г. по численности доминировали две партии  —  эс-эры и большевики. Кадеты и меньшевики попали в Учредительное Собрание в совершенно ничтожном количестве, притом меньшевики были посланы почти сплошь с Кавказа. Кроме перечисленных партий, в Учредительном Собрании имелось еще некоторое число представителей различных национальностей, главным образом тюрко-татар, киргизов, башкир и др. При таком составе Учредительного Собрания эс-эрам было очень нелегко создать в Самаре хотя бы некоторое подобие «всероссийского представительства». Действительно, из 100 депутатов, состоявших членами Комитета, к концу уфимского совещания около 80 были эс-эры, 18 представляли различные мусульманские национальности (по партийной принадлежности они были также по преимуществу эс-эры), 1 был левый кадет и 1—2 депутаты от казаков. В числе последних находился знаменитый атаман Дутов, вступление которого в Комитет было ознаменовано распубликованием (15 июля) специального оповещения о столь


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 65
высокоторжественном событии, гласившего следующее:
«Член Учредительного Собрания от Оренбургского казачества войсковой атаман Оренбургского казачьего войска полковник Александр Ильич Дутов вошел в состав Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания».
Не ограничиваясь средой членов Учредительного Собрания, эс-эры пытались привлечь на свою сторону инопартийные элементы и внепарламентской арены. Они вели переговоры с меньшевиками, кадетами, народными социалистами и др. об образовании единой коалиции против большевиков, однако, по причинам, на которых я остановлюсь ниже, из этих попыток вышло не очень много толку. Только меньшевики, в конце концов, согласились поддержать Комитет и начали занимать ответственные посты в его аппарате, но и их участие мало меняло общее положение. В самом Комитете так до конца и не было ни одного меньшевика, в «Совете управляющих ведомствами» оказался один (пишущий эти строки) при наличии 14 эс-эров и 1 беспартийного (полковник Галкин).
Доминирующая роль эс-эровской партии в Самаре еще резче подчеркивалась тем обстоятельством, что с начала августа эс-эровский Ц. К. перенес свою резиденцию на Волгу, оставив в Москве только немногочисленное Бюро Ц. К. Очевидно, в глазах Ц. К. Поволжье было важнее, чем Совет-
Демократическая контр-революция. 5


66
И. МАЙСКИЙ
ская Россия. Очевидно, Самару он в этот период рассматривал, как главный центр своей работы. И действительно, постепенно в «столицу Учредительного Собрания» были стянуты лучшие силы эс-эровской партии. Здесь были Зензинов, Гендельман, Веденяпин, Буревой, Минор, Мойсеенко, Фортунатов, Вольский, Брешковская, Федорович, Архангельский, Авксентьев, Лебедев, Махин, Коган-Бернштейн, Святицкий и целый ряд других. 19 сентября в Самару приехал и Виктор Чернов. Позднее появление лидера п. эс-эров на территории Комитета объяснялось специфическими причинами. Руководители Комитета считали Чернова слишком «левым» и чересчур «одиозным» для буржуазно-офицерских элементов Поволжья и потому под разными предлогами задерживали его прибытие в Самару. Действительно, Чернов попал на Волгу уже к шапочному разбору. Но зато на недостаток внешних знаков почета ему жаловаться не приходилось: «председателя Учредительного Собрания» поселили в лучшем номере гостиницы «Националь», перед дверью номера поставили вооруженный караул, устроили торжественный банкет с речами и иностранцами в ознаменование его прибытия и, наконец, заставили всех управляющих ведомствами явиться к нему для «всеподданнейшего доклада» каждому по работам своего министерства.


КОНСТРУКЦИЯ И ПАРТИЙНЫЙ СОСТАВ ВЛАСТИ 67
Из сказанного совершенно ясно, что вся сложная политическая эпопея, связанная с именем Комитета членов Учредительного Собрания, была и до конца осталась почти исключительно эс-эровским предприятием, ответственность за которое прежде всего и больше всего несет п. эс-эров.


6.  Политическая программа Комитета.
Какова была программа Комитета членов Учредительного Собрания?
Ответить на этот вопрос оказывается труднее, чем это может показаться на первый взгляд. Причина проста. Комитет с самого начала рассматривал себя как временное, в первые недели существования, даже как очень кратковременное учреждение (в то время в его рядах была сильна уверенность в близости падения большевиков), а такое положение мало располагает к выработке тщательно продуманных и законченно оформленных платформ. В течение всей своей короткой жизни Комитет всегда чувствовал себя на бивуаке, он считал себя предтечей «большого барина»  —  Учредительного Собрания, которое дружно притти и сразу разрешить все вопросы. В ожидании его Комитет сам не хотел браться за какую-либо крупную органическую государственную работу. Он стремился по возможности ограничиться наиболее неотложными мероприятиями текущего характера, мероприятиями, не имеющими принципиального


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА
69
значения и не закрывающими дороги для свободного волеизъявления будущего «хозяина земли русской». Это Комитету не всегда удавалось, но таково было его основное настроение. И потому на всей работе Комитета лежала явственная печать «временности», «переходности», «текущести». Комитет стремился на каждом шагу даже внешне это подчеркивать. Именно поэтому издаваемые им законы назывались не «законами», а «приказами». Именно поэтому у него были не «министерства» и «министры», а «ведомства» и «управляющие ведомствами». Именно поэтому публикуемые им официальные документы так часто начинались словами: «Впредь до восстановления законной власти...» или «впредь до установления нормальных отношений...» и т. д. Вот почему в оставленном Комитетом наследстве трудно найти такой единый акт, который достаточно полно и законченно отражал бы его государственную программу. Но все-таки на основании как имеющихся материалов, так и личных воспоминаний попытаюсь восстановить эту программу.
Официальных целей, которые преследовал Комитет, было две:
1)  Созыв разогнанного 5 января 1918 г. Учредительного Собрания.
2)  Восстановление на Волге антигерманского фронта для ликвидации Брестского мира и доведения совместно с союзниками до победо-


70
И. МАЙСКИЙ
носного конца борьбы против прусского милитаризма.
В воззвании к населению, опубликованном в день захвата Самары, Комитет заявлял:
«Переворот... совершен нами во имя великого принципа народовластия и независимости России. Мы видели, что большевистская власть, прикрываясь великими лозунгами социальной революции, в действительности вела нас неуклонно и твердо к полному порабощению и самодержавию, возглавляемому немецким императором. Немцы с каждым днем продвигались все глубже и глубже в Россию, и большевики этому не препятствовали».
Здесь уже намечены основные линии ближайшей программы Комитета,  —  в дальнейшем в ряде прокламаций, приказов и публичных выступлений его руководителей эти мотивы находили свое более детальное и конкретное выражение.
Но для достижения поставленных Комитетом целей в качестве, предпосылки необходимы были две вещи: сильная власть и многочисленная армия, которые смогли бы уничтожить большевиков и изгнать немцев из России. Поэтому вполне естественно, что Комитет видел свою непосредственную и главную задачу в создании этих предпосылок. Они целиком приковывали к себе его внимание и поглощали все его силы. Конкретно это означало, что центр тяжести всей работы Комитета переносился в область внутри-российских проблем


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА
71
или, еще точнее, в область вопросов борьбы с большевиками. Прусский милитаризм, Брестский мир, антигерманский фронт  —  все это как-то естественно и неизбежно уходило в туманную даль неопределенного будущего, а сегодня, сейчас на первый план выдвигались Советская власть, революционный пролетариат, Ленин и Троцкий. О Москве говорили и думали каждодневно, а Берлин вспоминали только по большим оказиям, когда надо было выступать перед «союзниками», или подслащать массам горькую пилюлю гражданской войны, или моментами успокаивать свою собственную нечистую совесть.
Помню, как-то раз я разговорился с членом Учредительного Собрания, только что приехавшим из Советской России. Он долго рассказывал мне о своих впечатлениях, полученных по ту сторону фронта, и в заключение с горечью прибавил:
— Сколько прекрасных, истинно-революционных элементов из народа идет сейчас с большевиками, а мы ведем борьбу с ними!
Мы стояли на балконе здания, которое занимал Комитет. Мой собеседник повернул голову в сторону Волги, тихо сверкавшей в лучах заходящего солнца, и раза два глубоко вздохнул. Видно было, что на сердце у него скребли кошки. Потом он тряхнул волосами и уже более спокойно прибавил.


72
И. МАЙСКИЙ
— Ничего не поделаешь! Мы ведем борьбу не с большевиками, а с немцами. Большевики только ширма. Нащупывая врага, приходится прокалывать штыком и ширму.
Это очень характерный эпизод. Мы все в тот период смутно ощущали, что борьба против «прусского милитаризма» объективно превращается в борьбу против русской революции и для оправдания своей контр-революционной позиции судорожно цеплялись за фиговый листок Брестского мира. Но все-таки это был лишь фиговый листок и из-за него, чем дальше, тем ясней, начинала проступать реакционная сущность всего нашего предприятия.
Построить государственную власть без какой- либо политической и экономической программы невозможно. И потому, как ни мало был расположен Комитет к выработке детальных связывающих платформ, все-таки ему волей-неволей приходилось то там, то здесь делать различные программные заявления, из суммы которых постепенно складывалась его общественно-политическая физиономия. Каковы были ее наиболее характерные черты?
В сфере политической позиция Комитета была совершенно ясная и определенная. Комитет стоял на почве демократической федеративной республики со всем полагающимся ей антуражем гражданских свобод и конституционных гарантий. В за-


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА 73
головке некоторых актов Комитета так и значились инициалы: «Р. Ф. Д. Р.». Принцип федерализма членами Комитета всегда подчеркивался. В заседании Комитета 5 сентября было даже принято специальное постановление, гласившее:
«Признать необходимым от имени Комитета обратиться к тюрко-татарскому населению России и Сибири с обращением декларативного характера о признании культурно-национальной автономии тюрко-татарских народов».
И дальше в том же заседании было решено, не ограничиваясь только тюрко-татарскими народами, опубликовать аналогичную декларацию и в отношении всех вообще нерусских племен, населяющих «территорию Учредительного Собрания». В приведенных случаях речь идет о культурнонациональной автономии; с вопросами государственной автономии Комитету пришлось столкнуться главным образом в связи с вопросом о формах управления Башкирией. Здесь он пошел очень далеко и признал за Башкирией право на собственное правительство и собственную армию, правда, подчиненные верховной власти Комитета. Однако у меня было такое впечатление, что Комитет согласился на эти уступки не из свободного, самостоятельно продуманного убеждения, а просто под давлением независевших от него обстоятельств. Как бы то ни было, но признание Комитетом принципа федерализма создало ему известную по-


74
И. МАЙСКИЙ
пулярность в рядах нерусских народов Поволжья, Урала и Сибири, поддерживавших его на различных съездах и совещаниях против других государственных образований более реакционно-централистического типа, возникших в ту эпоху на востоке России. В Самару приезжали даже киргизы, не ладившие с сибирским правительством и желавшие получить от Комитета для своей «Алаш Орды» политическое признание и оружие.
Чрезвычайно крупное значение Комитет придавал местному самоуправлению, которое он считал основой демократической республики, а также надлежащей организации судебных органов, как гарантии незыблемости конституционных свобод. Поэтому в «Приказе № 1», изданном 8 июня, было объявлено:
«Во всей полноте своих прав восстанавливаются распущенные Советской властью органы местного самоуправления  —  городские думы и земские управы, коим предлагается немедленно приступить к работе...
«Все ограничения и стеснения в свободах, введенные большевистскими властями, отменяются и восстанавливается свобода слова, печати, собраний, митингов...
«Революционный трибунал, как орган, не отвечающий истинным народно-демократическим принципам, упраздняется и восстанавливается окружный народный суд...»


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА  75
Такова была теория. Как она преломлялась на практике, увидим ниже.
В области внешней политики в собственном смысле этого слова Комитет стоял на точке зрения продолжения войны с германцами в тесном контакте с «союзниками». В этом отношении, как и во многих других, он рассматривал себя, как продолжателя дела коалиционного Временного Правительства эпохи Керенского. В особом обращении к правительствам союзных держав от 3 августа 1918 г. Комитет, между прочим, писал:
«Комитет членов Учредительного Собрания сохраняет верность союзникам и отвергает всякую мысль о сепаратном мире, а потому не признает силы Брестского мирного договора... Не питая завоевательных замыслов по отношению к другим народам и территориям, Комитет не может в то же время мириться с насильственным отторжением той или иной части России и вменяет себе в непременную обязанность защитить и спасти Россию от посягательств со стороны врагов, дабы воссоединить отторгнутые и ослабленные части России в единое мощное государство, будущий строй которого определит полновластное Всероссийское Учредительное Собрание...»
Касаясь далее вопроса о создании Комитетом своей армии и необходимости возобновления им военных действий против центральных держав, Комитет продолжает:


76
И. МАЙСКИЙ
«Комитет будет приветствовать поддержку вновь формируемой Российской армии со стороны союзников, как непосредственным участием на нашем фронте вооруженных союзнических сил, так и усилением армии военно-техническими средствами... Рассматривая помощь союзников, как выражение искреннего желания совместной борьбы с внешним врагом, Комитет предваряет, что эта помощь не мажет повлечь за собой какой бы то ни было территориальной или иной компенсации за счет федеративной России, и что привлечение в пределы России доблестных войск союзников имеет единственную цель  —  борьбу с внешним врагом. Оно не может быть использовано никем для иных целей и в особенности для борьбы внутренней, за исключением тех случаев, когда к этому призывает народ в лице Комитета членов Учредительного Собрания или самого Учредительного Собрания».
Свое право выступать перед Европой с подобными заявлениями Комитет обосновывал тем, что «в освобожденной от узурпаторов (т.-е. большевиков) части страны восстанавливается законная власть Всероссийского Учредительного Собрания, избранного всенародным голосованием, осуществляемая ныне, впредь до открытия этого Собрания, Комитетом членов Учредительного Собрания».
Политическая наивность этого замечательного документа прямо бьет в глаза: призывать капитал


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА
77
листических «варягов» в самое сердце России в момент ожесточенной борьбы за власть между революцией и реакцией и одновременно надеяться, что «варяги» останутся хладнокровными зрителями происходящей борьбы, скованные силой бумажных договоров, значило обнаруживать уровень политической мудрости царевококшайского обывателя. Тем более, что сам текст обращения открывал для держав Антанты при известных условиях даже юридическую возможность интервенции. Четыре месяца спустя «доблестные союзники» дали жестокий урок политического воспитания эс-эрам, признав, что Колчак представляет «народ» гораздо вернее, чем Комитет членов Учредительного Собрания. Но в тот момент, о котором идет речь, они еще считали необходимым кокетничать с «силами демократии», и потому в ответ на свое обращение Комитет получил чрезвычайно любопытную телеграмму от тогдашнего французского министра иностранных дел Пишона, которая могла бы многому научить лидеров Комитета, если бы они обладали способностью учиться у жизни. Телеграмма эта гласила следующее:
«Господину Веденяпину. Самара. Из Парижа.
«Был счастлив узнать от Маклакова о создании правительства, имеющего целью воссоединить Россию и восстановить нормальные условий


78  И. МАЙСКИЙ
жизни. Здесь неведом ход событий в России. У вас не знают о намерении союзников, и немцы эксплоатируют этой неосведомленностью. Восстановление прямых сношений с союзниками необходимо, чтобы выиграть время. Запросите шифры у нашего посланника в Пекине. Мы готовим новый шифр. Будьте уверены, что французское правительство приветствует всякий симптом национального пробуждения в России и всячески поддержит вас в вашей задаче ее воссоздания. Но вы не должны упускать из виду следующего обстоятельства: Антанта не признает себя в праве делать выбор между политическими группами, борющимися между собой и поддерживать одних против других. События во Владивостоке и Архангельске вызвали глубокое разочарование и скептицизм по отношению к прочности всякого правительства. Однако, как только вы докажете нам, что у вас в руках реальная власть, что вас слушаются в России, что вокруг вас группируются силы,  — это произведет огромное впечатление. Таким образом ключ к вашей значительности за границей лежит скорее в реальной силе, чем в ваших легальных правах, тем более, что последние отнюдь не несомненны. Все здесь полагают, что только У. С. может реорганизовать Российское государство. Но невозможно отождествлять У. С. с его комитетом, из которого исключены две политические партии, что колеблет самый принцип легально-


ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА КОМИТЕТА
79
сти, и двести пятьдесят 1) членов представляют собой слишком узкую легальную базу. Вот почему ваше происхождение от У.  С. не имеет большого веса в глазах Европы. Это скорее моральная, чем законная сила. Таким образом необходимо вашей устойчивостью, вашей реальной силой дать нам доказательство вашего признания страной. Такое доказательство вызовет здесь общее облегчение. Желаю вам всяческого успеха. Готовый помогать вам всеми силами. Пишон».
Надо отдать справедливость Пишону: он достаточно определённо поставил точки над и.
— Нас интересует не словесность, а реальная сила,  —  говорил политический приказчик французской буржуазии.  —  Докажите, что вы сила, и мы вам поможем, мы вас признаем.
Так как Комитет силы не обнаружил, то Пишон поставил ставку на Колчака. В телеграмме французского министра иностранных дел в сущности уже заключалась программа омского переворота 18-го ноября.
1) На состоявшемся в сентябре уфимском государственном совещании было признано, что Учред. Собрание может открыть свои заседания при наличии 250 членов. Пишон, видимо, отвечает как на цитированное выше обращение Комитета, так и на позднейшее заявление Директории, плохо разбираясь в деталях русских отношений. Две исключенные из У. С. партии, упоминаемые Питоном,  —  большевики и левые эс.-эры.


80
И. МАЙСКИЙ
В самой Самаре «внешняя политика» сказывалась слабо. Комитет поддерживал регулярно сношения с имевшимися здесь маргариновыми представителями союзников (главным образом Франции), приглашал их на разные торжества и парады, иногда вел через своего «министра иностранных дел» Веденяпина переговоры с ними по различным вопросам текущей политики. В свою очередь, представители союзников давали интервью представителям местной прессы и устраивали «политические чашки чая», на которых старались способствовать сближению различных групп антибольшевистского лагеря. Я помню, напр., одну такую «чашку чая» у г. Комо, где в числе других присутствовали Авксентьев, Брешковская, кадет Кудрявцев, казачий генерал Хорошкин, председатель уральского казачьего правительства Фомичев и представитель чехо-словаков д-р Власак. Был тут, конечно, и «лейтенант французской службы» и покоритель Казани Лебедев, сделавший своей специальностью «сближение» между антибольшевистскими силами и союзниками. От него как раз я и слышал об описанной «чашке чая». Гораздо значительнее и серьезнее были сношения Комитета с чехо-словаками, во о них подробный разговор будет ниже.


7.  Экономическая и социальная программа Комитета.
Впрочем, для определения истинного характера правительства важна не столько его политическая, сколько его экономическая и социальная программа. Какова была эта последняя у Комитета?
Начнем с основы хозяйственного бытия России  —  с земли.  В данной области Комитет официально стоял на почве первых десяти пунктов закона о земле, принятого Учредительным Собранием на своем единственном заседании 5 января 1918 г. Названные десять пунктов признают «все находящиеся в пределах Российской Республики земли со всеми недрами, лесами и водами народным достоянием», устанавливают право распоряжения ими со стороны республики в лице центральных органов и органов местного самоуправления и, наконец, определяют, что лица и учреждения могут осуществлять свое право на землю не в форме собственности, а исключительно лишь в форме правопользования.
Демократическая контр-революция. 6


82
И. МАЙСКИЙ
В соответствии с этим в своей декларации от 24 июля Комитет категорически заявлял:
«Земля бесповоротно перешла в народное достояние и никаких попыток к возврату ее в руки помещиков Комитет не допустит. Сделки купли- продажи и залога на землю сельско-хозяйственного значения и лесные угодья запрещаются, а тайные и фиктивные сделки объявляются недействительными. Виновные в нарушении сего будут подлежать строжайшей ответственности».
Вместе с тем, в целях урегулирования земельного вопроса, «Приказом № 51» от 25 июня Комитет восстановил действие земельных комитетов существовавших во времена Керенского. Согласно другому приказу от 6 июля за № 83, эти комитеты должны были в соответствии с местными условиями вырабатывать временные правила пользования землей. Земельные комитеты  —  губернские, уездные и волостные  —  были созданы, но, насколько знаю, какой-либо заметной роли в жизни крестьянства им не удалось сыграть. По крайней мере, управляющий ведомством земледелия на заседаниях правительства не раз жаловался на крайнюю слабость нашего влияния на хозяйственную стихию деревни.
Таким образом формально Комитетом была признана национализация земли, однако в практическом проведении этого принципа он далеко не всегда обнаруживал необходимую последо-


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 83
вательность. Так, он не принимал никаких мер для конфискации тех поместий, которые еще оставались в руках своих владельцев. Больше того. «Приказом № 124» от 22 июля Комитет даже санкционировал существование таких поместий, признав, что «право снятия озимых посевов, произведенных в 1917 г. на 1918 г. как в трудовых, так и в нетрудовых хозяйствах, принадлежит тому, кто их произвел». Иными словами, помещикам было предоставлено право собрать урожай, не смотря на то, что их земля представляла «народное достояние». Правда, эту операцию они должны были производить под контролем органов местного самоуправления, при чем за государством оставалось преимущественное право на приобретение помещичьего хлеба, однако ни о какой конфискации частновладельческого зерна Комитет не думал. За каждый пуд он расплачивался чистоганом, как это полагается в самых лучших буржуазных государствах. Деликатность обращения с поволжскими Марковыми и Крупенскими была поистине трогательная! Невольно создается впечатление, что национализация земли, полученная по наследству от прошлого, являлась слишком тяжелым мечом для слабых сил Комитета и что ему не под стать было носить такие грозные доспехи.
Это впечатление еще. более укрепляется, когда от земли переходишь к сфере финансов, промышленности и торговли. Здесь Комитет ставил себе
6*


84
И. МАЙСКИЙ
вполне определенную цель  —  полностью восстановить сломанные большевиками капиталистические отношения. Доказательств тому сколько угодно. Так, напр., председатель Комитета Вольский в речи, произнесенной им 14 августа на съезде представителей городов и земств «территории Учредительного Собрания», категорически заявил:
«Не может быть и речи о каких бы то ни было социалистических экспериментах. Капиталистический строй не может быть уничтожен в настоящее время» (см. «Вечерняя Заря» от 15 августа 1918 г.).
Я сам в интервью, данном мной представителям печати после назначения меня управляющим ведомством труда, говорил:
«Я исхожу из того основного положения, что до социализма нам в России еще далеко, и что сейчас мы живем и долго еще будем жить в обстановке капиталистического строя... Поэтому я самый решительный противник большевистских социалистических опытов, которые только разрушили наше народное хозяйство. Я вполне сочувствую проводимой сейчас денационализации большей части национализированных большевиками предприятий». 1).
В таком же духе неоднократно высказывались и другие руководители Комитета и его правитель-
1) См. «Наша Жизнь» № 30 от 28 августа 1918 г., Самара.


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 85
ства. Но дело не ограничивалось лишь одними словами.
Уже 12 июня, т.-е. через четыре дня после ниспровержения Советской власти, Комитетом был издан «Приказ № 16» о денационализации банков. 17 июня финансовый совет при Комитете членов Учредительного Собрания постановил:
«Частная собственность на процентные бумаги принципиально восстанавливается, но практически проводится в жизнь постепенно... Выдача ссуд под процентные бумаги банками производится в размере прожиточного минимума».
2 июля Комитетом во всеобщее сведение было объявлено:
«Все вклады в банках и сберегательных кассах объявляются неприкосновенными. Произведенные распоряжением большевистских комиссаров списывания с текущих счетов будут уничтожены, захваченные ценности и имущество возвращаемы владельцам, по установлении отдельных случаев, судебной властью».
В том же документе говорилось: «аннулирование займов отменяется».
То же самое происходило и в области промышленности. 14 июня (см. «Приказ № 19») Комитетом было постановлено:
«Поручить члену Комитета В. К. Вольскому созвать совещание из представителей рабочих и предпринимателей с участием представителей со-


86
И. МАЙСКИЙ
ответствующих органов самоуправления по вопросу о восстановлении прав владельцев».
9 июля «Приказом № 93» была учреждена специальная комиссия по денационализации предприятий в составе 30 человек, из которых по 13 человек приходилось на долю представителей от обеих заинтересованных сторон (рабочих и предпринимателей), а 4 являлись нейтральным элементом (от местного самоуправления). Возвращение национализированного имущества могло происходить только по решению этой комиссии, при чем в пункте Г параграфа 5-го Инструкции по проведению денационализации говорилось:
«Возмещается владельцу стоимость захваченных материалов, фабрикатов и полуфабрикатов, имевшихся на-лицо к моменту захвата, по рыночным ценам, существовавшим к моменту захвата, а равно по определению комиссии возмещаются убытки, происшедшие от порчи машин и прочего имущества предприятия по ценам, существующим в период ликвидации захвата».
Правда, благодаря быстрому наступлению Красной армии, комиссии по денационализации промышленности не удалось закончить своей работы, но во всяком случае обвинять Комитет в недостаточном внимании к интересам буржуазии не приходится. С своей стороны он сделал все, что мог.
Та же забота о буржуазии сказывается и в мероприятиях Комитета по делам продовольствия.


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 87
«Приказом № 53» от 27 июня для руководства этими делами была создана продовольственная управа и при ней «хлебный совет», состоявший из 8 лиц: 3 представителей самарской хлебной биржи, 3 представителей самарского губернского совета кооперативов, 1 представителя от отдела зернохранилищ государственного банка и 1 представителя от продовольственной управы. И здесь интересы частного капитала были вполне обеспечены тем более, что § 11 того же приказа декретировал: «Твердые цены на хлеб отменяются».
В рамках обычной буржуазной практики вращалась и финансовая политика Комитета. Когда большевистская власть в Самаре была низвергнута, в кассе госбанка оставалось на-лицо всего лишь 1  1/2 милл. руб. Расходы были большие, и надо было изыскивать источники для их покрытия. Печатать собственные деньги Комитет вначале не хотел, дабы не понижать курса рубля. О поступлении налогов в этот период, конечно, не приходилось думать. Поэтому Комитет пробовал изворачиваться иными способами. На первых порах его поддерживала буржуазия: в Самаре Брушвиту удалось сделать заем среди местных финансистов и торгово-промышленников, в Симбирске и Казани Лебедев непосредственно после занятия этих городов получил довольно крупные суммы от растроганных толстосумов, кое-какие поступления подобного рода имелись и в других городах.


88
И. МАЙСКИЙ
Однако после короткого «медового месяца» увлечения Комитетом буржуазия перешла в оппозицию к новой власти, и карманы ее для Комитета закрылись. Тогда выступили на сцену вклады в банки и сберегательные кассы. После денационализации кредитных учреждений в них начался приток вкладов: обыватель в то время был еще достаточно наивен и верил, что Комитет может восстановить «нормальный» буржуазный порядок. Буржуазного порядка Комитет так и не восстановил, но деньги, вложенные доверчивыми людьми в банки, истратил. Когда иссяк и этот источник,  —
начали думать о других экспериментах. Назначенный в середине августа управляющим ведомством финансов Раков организовал в целях пополнения государственной казны продажу водки, но так как этого было мало, то вскоре были пущены в обращение бумаги некоторых займов, находившиеся в самарском государственном банке. Эти бумаги  —  огромные зеленые и желтые листы, крайне неудобные к употреблению,  —  штемпелевались особыми печатями и выбрасывались на рынок в качестве денежных знаков. «Раковки» однако не пользовались популярностью, и Комитету уже перед самым оставлением Самары пришлось прибегнуть к крайней мере: принять постановление о продаже некоторого количества мелкой серебряной монеты из металлических запасов, захваченных в Казани, по расчету 5 рублей бумажных за 1 р.


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 89
мелкого серебра. Постановление это, впрочем, не было приведено в исполнение (помешало падение Самары), и таким образом весь металлический запас, взятый в Казани, был в целости эвакуирован из Самары в Уфу, а затем из Уфы в Омск, где Колчак сумел уже «протереть ему глазки». Комитет членов Учредительного Собрания во всяком случае не израсходовал из находившихся в его руках золота и серебра ни копейки 1). С переездом в Уфу финансовое положение Комитета еще более ухудшилось, и тут он впервые вступил на тот путь, который фатально предуготован для всех правительств, действующих в эпохи революций,  —
он начал печатать свои деньги, получившие название «уфимок». Всего «уфимок» было выпущено приблизительно на 70 милл. р., и одно время они имели довольно широкое хождение на Урале.
В интересах справедливости необходимо отметить, что, проводя политику реставрации капитализма, Комитет стремился вносить в этот процесс известную планомерность и организованность, способные предупредить худшие проявления озверелой жадности и мести со стороны буржуазии. Так, напр., несмотря на всю вражду Комитета к «большевистским опытам», он времен-
1) Насколько помню, в Казани было захвачено 650 милл. руб. золотом, не считая серебра, платины и др. драгоценностей.


90
И. МАЙСКИЙ
но впредь до завершения денационализации промышленности оставил существовать Самарский Губсовнархоз, продолжавший даже публиковать свой официальный орган «Известия Самарского Губернского Совета Народного Хозяйства». Правда, руководителями совнархоза теперь вместо большевиков стали меньшевики. Точно также сохранены были в силе все распоряжения Советской власти о кожевенной монополии («Приказ № 41»), а все реквизированные большевиками дома, бани, гостиницы, кинематографы, промышленные предприятия местного значения и пр., впредь до окончательного разрешения вопроса о них, передавались в ведение органов городского и земского самоуправления («Приказы» №№ 21 и 101). Все это, конечно, было очень разумно, но все это нисколько не меняло того основного факта, что Комитет стремился к полному восстановлению капиталистической системы хозяйства.
В тесной связи с экономической политикой Комитета находилась и его социальная политика. Опять-таки и здесь необходимо отметить, что Комитет различными мерами пытался несколько смягчить для рабочих остроту перехода от советских условий к условиям капиталистическим. Так, в «Приказе № 4», опубликованном в день захвата власти Комитетом, говорилось:
«Самарский Комитет Всероссийского Учредительного Собрания предлагает всем органи-


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 91
зациям, руководящим деятельностью различных предприятий, как-то фабрично-заводским комитетам и пр., оставаться на своих местах. Приказывается предпринимателям и населению насильственно не смещать таковых. Виновные будут привлекаться к ответственности по законам военного времени».
В дальнейшем фабрично-заводские комитеты были сохранены, хотя функции их против советских времен, конечно, сильно изменились. Был снова введен в действие закон Временного Правительства о рабочих комитетах в промышленности от 23 апреля 1917 г.
«Приказом № 88» от 7 июля локауты были признаны незаконными, и лицам, их объявившим, угрожал военный суд. «Приказом № 89» от того же 7 июля все декреты по охране труда, изданные Советской властью, а также все заключенные при ней коллективные договоры признавались действующими впредь до отмены или пересмотра их в законном порядке. В «Декларации» Комитета от 24 июля указывалось, что «определенные законом права профессиональных союзов полностью сохраняют свою силу впредь до пересмотра законоположений о них». Вместе с тем «ведомству труда, ныне заменившему комиссариат труда», вменялось в строгую обязанность «иметь неослабное наблюдение за исполнением... законов и постановлений (о труде)», а «властям судебным и следственным»


92
И. МАЙСКИЙ
предлагалось «беззамедлительно расследовать и разрешать дела по нарушениям законов о труде».
Как видим, предупредительность Комитета по отношению к рабочим была очень велика: Комитет соглашался сохранить большевистское законодательство о труде впредь до пересмотра его новой властью (а это должно было занять порядочное количество времени). Чего же больше?! Притом не все из этих обещаний оставались лишь на бумаге. Комитет, усиленно искавший поддержки пролетариата, прилагал немало усилий к тому, чтобы в данной области его слова не слишком резко расходились с его делами.
Мало того. Комитет решился на еще более рискованную с его точки зрения, меру: он согласился терпеть существование Совета рабочих депутатов. «Большевистский» Совет, бывший в Самаре до прихода чехов, тотчас после переворота был распущен. Затем в июне месяце состоялась так называемая «рабочая конференция», на которой были установлены формы и сроки выборов в новый Совет. В августе этот совет начал функционировать с тем, чтобы в конце сентября умереть от «независящих причин». Совет рабочих депутатов времен Комитета был, конечно, совсем не то, что Совет рабочих депутатов большевистского периода. Тогда он был властью, теперь он представлял из себя лишь орган «общественного мнения пролетариата», т.-е. говорильню, решения которой


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 93
ни для кого не были обязательны. Разница —
весьма существенная. Но все-таки для Комитета, организовавшего гражданскую войну против большевиков, согласие на существование даже такого Совета было настоящим подвигом. Буржуазия и офицерство самого слова «Совет» не могли произносить без скрежета зубовного, а Комитет официально допускал его заседания! В этом лежала одна из главных причин ссоры между Комитетом и поддерживавшими его вначале правыми элементами,  —  ссоры, сыгравшей решающую роль в судьбах всей самарской эпопеи.
Повторяю, Комитет стремился (по крайней мере, в теории) проявить максимум предупредительности по отношению к рабочим. И все-таки... все-таки ему не под силу было завоевать сердце пролетариата. Даже если бы субъективные желания лидеров Комитета находили себе достаточно полное выражение в реальной жизни, чего на самом деле не было, и тогда позиция самарской власти в отношении рабочего класса была бы безнадежна. Ибо Комитет вполне определенно стоял на почве капитализма, а капитализм кладет весьма узкие пределы для возможных достижений социальной политики. И разве опыт Самары не является как раз блестящим подтверждением этой мысли?
Когда теперь я перелистываю сборник приказов и распоряжений Комитета по рабочему вопросу, меня невольно поражает ничтожность его


94
И. МАЙСКИЙ
законодательного творчества в данной области. В самом деле, за 5 месяцев своего существования, как полномочного государственного органа, Комитет успел издать (до меня и при мне) лишь положение о кассах безработных, некоторые поправки к большевистскому «Положению о страховых присутствиях», правила о приеме и увольнении рабочих в предприятиях, работающих на оборону, и, наконец, закон о 8-часовом рабочем дне. Это все. А ведь руководители Комитета искренно желали дать пролетариату максимум того, что они могли дать!
Закон о 8-час. рабочем дне, несомненно, был максимальным достижением Комитета в области социальной политики. Это был его самый крупный и существенный акт. И чрезвычайно любопытно ознакомиться с теми обстоятельствами, которые сопровождали рождение названного закона, так как они бросают яркую полосу света на общее положение дел, господствовавшее в Самаре.
Приняв в середине августа управление ведомством труда, я твердо решил немедленно приступить к осуществлению той программы социальных реформ, на которой я сговорился с Вольским. Однако через несколько дней после моего назначения «министром» мне пришлось ехать на челябинское совещание по организации «всероссийской власти», о котором речь еще будет ниже, и проведение намеченных мной мероприятий,


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 95
естественно, затормозилось. Только на обратном пути из Челябинска, сидя на площадке вагона, я набросал основные положения закона о 8-ми-час. рабочем дне и по возвращении в Самару энергично принялся за его проведение.
Закон мой не представлял из себя ничего особенно потрясающего. Он устанавливал нормальный 8-час. рабочий день во «всех промышленных, перевозочных и торговых предприятиях (частных, общественных и казенных), пользующихся наемным трудом», включая сюда и ремесленные мастерские; для подростков моложе 16 лет нормальное рабочее время определялось не свыше 6 час. в день; в предприятиях, особо вредных для здоровья, нормальное время подлежало дальнейшему сокращению; еженедельный праздничный отдых рабочего не мог быть ниже 36 час.; сверхурочные работы для взрослых ограничивались максимумом в 16 часов в месяц, а для малолетних до 16 лет и совсем запрещались. Вот и все. Тем не менее, при проведении закона мне пришлось натолкнуться на ряд серьезных препятствий сначала со стороны ведомства торговли и промышленности (не со стороны самого управляющего ведомством Филипповского, а со стороны всего его аппарата), а затем со стороны управляющего военным ведомством Галкина, который при обсуждении моего законопроекта в «Совете управляющих ведомствами» устроил настоящую обструкцию. Дол-


96
И. МАЙСКИЙ
жен отметить, что и часть членов Комитета относилась довольно кисло к моей «затее», усердно доказывая, что русское народное хозяйство вообще «не может выдержать» 8-ми-час. раб. дня. Понадобился сильнейший нажим со стороны Вольского, Зензинова и др. эс-эровских лидеров, понадобилось специальное подчеркивание огромного агитационного значения (дело происходило накануне уфимского государственного совещания) предлагаемого законопроекта для того, чтобы он благополучно миновал все подводные рифы и стал, наконец, законом. Я одержал победу, но, одержав ее, я стал сильно сомневаться в возможности осуществления той программы социальных реформ, которая была мной намечена при переговорах с Вольским о моем вступлении в правительство Комитета членов Учредительного Собрания. Если таковы были препятствия при проведении закона, который не требовал особых расходов от государства, то что же должно было ожидать меня при попытке осуществления других пунктов моей программы (напр., страхования), связанных с серьезными затратами со стороны казны! При этом обиднее всего было то, что доставшийся мне с таким трудом «Приказ № 273» (о 8-ми-час. раб. дне) в сущности реально ничего не давал рабочим, так как 8-час. рабочий день фактически уже применялся на фабриках и заводах, введенный явочным порядком тотчас после


ЭКОНОМИЧ. И СОЦИАЛЬН. ПРОГРАММА КОМИТЕТА 97
февральской революции. «Приказ № 273» имел почти исключительно лишь декларативное значение.
Да, Комитет мог мало предложить пролетариату, и в том была не злая воля его руководителей  —  наоборот, желания-то у них были по своему, добрые, — а железная логика жизненных отношений. Назвался груздем,  —  полезай в кузов!
Суммируем все сказанное выше, и для нас станет совершенно ясен один не подлежащий сомнению вывод: программа Комитета являла собой довольно точное воплощение программы обыкновенной буржуазной демократии, не больше. Пусть никого не смущает даже национализация земли, как будто бы признанная Комитетом. В огне революции все партии, по общему правилу, выглядят «краснее», чем они есть в действительности. Когда огонь гаснет, искусственная «краснота» блекнет. После опыта Самары и Сибири, с необыкновенной яркостью обнаруживших всю тряпичность и бесхарактерность эс-эровской партии, я ни минуты не сомневаюсь, что, останься с.-р. у власти,  —  национализации земли суждено было бы весьма кратковременное существование. Она естественно отпала бы, как случайная «краснота» эпохи революции при первом же серьезном нажиме справа. Да, программа Комитета была программой буржуазной демократии. Это было не очень много для эпохи социалистического пере-
Демократическая контр-революция. 7


98  И. МАЙСКИЙ
ворота. Это были детские сапожки, которые партия с.-р. хотела натянуть на ноги революционному великану.
Но осуществлялась ли в действительности хотя бы эта куцая и половинчатая программа? Творилась ли на «территории Учредительного Собрания», по крайней мере, хорошая буржуазная демократия?
Нет, и этого не было!
Для того, чтобы понять причины столь поразительной политической импотентности Комитета, необходимо несколько ближе присмотреться к характеру тех партийных группировок, которые в Самаре стояли у власти, а также ознакомиться с тем соотношением общественных сил, которое сложилось во второй половине 1918 г. на востоке России.


8.  Типы русского социализма.
В противоположность германскому социализму, который родился и вырос в пролетарских низах, русский социализм на первых ступенях своего развития носил, по преимуществу, интеллигентский характер. Истоки всех трех больших социалистических партий, на протяжении последних двадцати лет действовавших на политической арене,  — большевиков, меньшевиков и социалистов-революционеров,  —  одинаково восходят не к хижине рабочего, а к квартире интеллигентного «разночинца». Именно этот сравнительно немногочисленный слой людей, мелко-буржуазный по условиям своего экономического бытия и по своей психологии, первый в России воспринял идеи западного социализма и в течение известного периода играл роль «лейденской банки», заряженной большим запасом революционной энергии. Только в процессе дальнейшего развития, с середины 90-х г.г. прошлого столетия, произошла встреча социалистической интеллигенции с «народом» в лице, главным образом, городских рабочих
7*


100
И. МАЙСКИЙ
масс,  —  встреча, спаявшая социалистическую теорию с социалистической практикой и положившая начало тому мощному социалистическому движению, которое, в лице своей большевистской ветви, достигло таких беспримерных успехов в наши дни.
Если таким образом все три больших социалистических партии России вышли из одного и того же социального источника, то чем объясняется группировка интеллигентных «разночинцев» по трем различным лагерям?
Это очень интересный вопрос, на который до сих пор обращалось чрезвычайно мало внимания. Мне кажется, причин данного явления было несколько. Так, например, замечалось, что люди, своим прошлым или настоящим связанные с деревней, чаще шли к с.-р., в то время как чистые горожане тяготели преимущественно к большевикам и меньшевикам. Точно так же наблюдалось, что выходцы из более привилегированных слоев интеллигенции чаще шли к народникам, в то время как дети ее менее привилегированных групп скорее попадали к марксистам. Отдельные представители буржуазии и дворянства, иногда забредавшие в социалистический лагерь, по общему правилу, легче ассимилировались с социалистами- революционерами, чем с социал-демократами. Вообще связь с элементами более высокого социального порядка у эс-эров всегда была крепче, чем


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
101
у эс-деков,  —  не даром в до-революционные времена эс-эры не без основания считались самой богатой из всех социалистических партий.
Однако, на-ряду с указанными причинами, обусловливавшими распределение революционной интеллигенции по различным социалистическим лагерям, действовала еще одна и, на мой взгляд, самая существенная, это  —  темперамент, склад ума и характера каждого революционера. Мелкая буржуазия вообще отличается отсутствием ярко выраженного классового интереса,  —  оттого она так легко дробится на части под влиянием факторов второстепенного порядка. Особенно верно это по отношению к такой специфической группе мелкой буржуазии, как интеллигенция. Что ж удивительного, если личные свойства отдельного индивидуума играли крупную, даже решающую роль в выборе того или иного социалистического течения? Каждый естественно искал того, что было более созвучно его натуре.
И действительно, в рядах революционной интеллигенции постепенно отслоились и сложились три различных типа: большевистский, меньшевистский и эс-эровский. Три типа настолько характерных и особенных, что нередко их можно было отличить даже по внешности. Я знал людей, которые по костюму, манерам, складу лица, интонации голоса безошибочно определяли партийную принадлежность собеседника.


102
И. МАЙСКИЙ
Не вдаваясь в детали, можно утверждать, что с конца прошлого столетия вся русская революционная интеллигенция делилась на две основные группы: одна  —  рационалистического склада, у которой разум, сознание доминировали над чувством,   —  шла в лагерь марксизма, закладывая фундамент социал-демократического движения; другая  —  более эмоционального склада, в психологии которой крупную роль играли элементы чувства,  —  не удовлетворялась «узостью», «сухостью» и «доктринерством» марксизма и пополняла ряды народнического течения, нашедшего несколько позднее свое политическое выражение в лице партии социалистов-революционеров. В дальнейшем первая «рационалистическая» группа тоже разбилась на две части, но уже по признаку «активности»: все более активные и революционные представители марксистской интеллигенции ушли к большевикам, все более пассивные и умеренные элементы нашли себе убежище у меньшевиков. Так создались те три партийно-психологических типа, о которых я говорил выше. Подчеркиваю «партийно-психологических», так как здесь меня интересует именно психологическая, а не идейная сторона вопроса.
Каждый из трех партийно-психологических типов имел свои особые характерные черты. Большевики больше всего поражали своей необычайной революционной активностью. Это были


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
103
люди действия прежде всего, часто резкие, грубые, бесцеремонные, но зато всегда смелые, самоотверженные и решительные. Большевики отличались исключительной цельностью натуры.  Они,  —
что так редко встречается в жизни,  —  прекрасно умели сочетать революционную теорию с не менее революционной практикой. Внимание большевиков никогда не рассеивалось по сторонам, оно всегда было сконцентрировано на одном пункте. Это часто квалифицировалось, как узость, но это давало им огромную силу. Большевики действовали обычно в «ударном» порядке и потому очень часто побеждали своих политических и идейных противников даже тогда, когда сами находились в меньшинстве. Дисциплина, сплоченность, умелое руководство, чрезвычайная энергия наступления,  —  вот те моменты, которые обеспечивали большевикам их успехи.  Особенно хорошо все эти качества большевистской стратегии были известны меньшевикам, не раз испытавшим их сокрушительную силу на своих костях. В годы, непосредственно следовавшие за вторым съездом партии в 1903 г., появилось немало карикатур на ту внутрипартийную борьбу,  —  между большевиками и меньшевиками, которая тогда составляла главную злобу дня в лагере российской социал- демократии. Я помню в их числе картинку, изображавшую эту борьбу в виде инсценировки известной сказки «Как мыши кота хоронили», при чем


104
И. МАЙСКИЙ
роль кота играл Ленин, а роль мышей  —  Плеханов, Мартов, Мартынов и др. лидеры меньшевистского течения. Карикатура била не в бровь, а в глаз: она необыкновенно метко схватила как характеры действовавших лиц, так и самый тон их взаимоотношений.
Революционная активность удачно сочеталась в большевиках с ярко выраженной волей к власти и необыкновенной чуткостью к настроениям широких масс. Большевики никогда не боялись ответственности за обладание властью,  —  в собственной ли партии или в государстве, при условии, что им будет обеспечено господствующее положение. Убеждение в правоте собственных взглядов всегда так глубоко переполняло большевиков, что исключало с их стороны всякие сомнения и колебания. При этом чутье масс у них было поразительное. Большевики раньше и крепче других социалистических течений сумели связаться с рабочими низами, при чем их сторонники всегда вербовались не столько из верхов, сколько из самой гущи пролетариата. Как люди с практической сметкой, они умели брать быка за рога и обыкновенно нащупывали в своей агитации такие пункты, на которые откликались самые широкие массы. Философствующие меньшевики с невольной завистью изумлялись необыкновенной ловкости большевиков в выборе выдвигаемых ими лозунгов: эти лозунги всегда были чрезвычайно ясны и просты,


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
105
хорошо понятны массам и неизменно били в точку. Таких замечательных лозунгов большевики немало выбросили и на протяжении нынешней революции. Достаточно вспомнить хотя бы знаменитое «грабь награбленное», давшее могучий толчок той ломке старых социальных отношений, которая представляла важнейшую задачу революции в первый ее период. В тесной связи с тонко развитым чутьем масс стояла и большая политическая гибкость большевиков. Твердые и несгибаемые в теории, они обнаруживали вдумчивость и осторожность в тактике. Они всегда шли к одной и той же цели, но в выборе путей никогда не были доктринерами. Вместе с тем они никогда не позволяли тактике увлекать себя на путь слишком рискованных для партии экспериментов. Я помню, какую сенсацию в социалистических кругах вызвало решение большевиков участвовать в выборах в III Гос. Думу, после того как они бойкотировали выборы в I Думу и лишь наполовину приняли участие в выборах во II Думу. Эс-эры бойкотировали выборы в первые две Думы и остались при своем мнении и во время выборов в третью, а большевики послали в третью думу своих представителей. Тогда многим казалось, что эс-эры  —
истинные революционеры, а большевики  —  оппортунисты. Последствия, однако, показали, что большевики действительно служили революционному делу, а эс-эры лишь кокетничали революционными


106
И. МАЙСКИЙ
жестам Пожалуй, не меньшую сенсацию в 1920 г.  вызвало решение большевиков, этих страстных защитников советской системы, образовать Дальне-Восточную буферную республику, построенную на основах «демократической» конституции. А между тем уже сейчас несомненно, что это решение сослужило серьезную службу социалистической революции.
Сильные и энергичные, способные понимать массы и руководить массами, умеющие властвовать и бороться за власть, большевики были созданы не для затхлой обстановки парламентской легальности, а для горячей атмосферы баррикад, восстаний, революций. Судьба оказала им величайшую милость: она дала им жить в эпоху одной из наиболее грандиозных бурь в истории человечества.
Полную противоположность большевикам представляли меньшевики. Связанные с большевиками общностью теоретического мировоззрения, психологически они представляли совсем иной Тип людей. В меньшевиках совсем или почти совсем не было той концентрированной революционной активности, которая составляла такую отличительную черту большевиков. Меньшевики были ученые книжники, которые прекрасно знали Маркса, но которые не умели устроить ни одной сколько- нибудь удачной партийной интриги. Это были люди кабинетного склада и культурно-политических


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
107
устремлений, хорошие пропагандисты в рабочих кружках, значительно худшие агитаторы на массовых собраниях и уже совсем никуда негодные организаторы. В боевой обстановке меньшевики обычно выглядели как мокрые курицы. Зато дискуссии на отвлеченные темы умели вести воистину героически. Мне вспоминается такой случай.
Дело происходило в 1907 г. Трое членов Петербургского Совета Рабочих Депутатов 1905 г. бежали с поселения из Обдорска. По условию, я встретил их на берегу Иртыша, верстах в десяти ниже Тобольска. Со мной был еще один спутник  —  меньшевик, вызвавшийся помогать мне в предстоявшем предприятии. Приезжие валились с ног от усталости. Последние две ночи они не спали, так как торопились добраться в срок до Тобольска, плыть приходилось на лодке против течения, притом все время в крайне напряженном состоянии, из боязни погони. Я развел костер, и мы устроили упрощенный походный ужин. Среди беглецов случайно оказались представители всех трех социалистических партий  —  большевик, меньшевик и эс-эр,  —
после ужина большевик и эс-эр тотчас повалились на прибрежный песок и заснули. А меньшевик... ну, что мог сделать меньшевик?.. Меньшевик, конечно, вступил в теоретический спор! Приехавший со мной товарищ в то время изучал Бем-Баверка. Случайно он упомянул о Бем-


108
И. МАЙСКИЙ
Баверке в разговоре за ужином,  —  этого было достаточно. Меньшевик, у которого глаза слипались от утомления, сейчас же вцепился мертвой хваткой в моего спутника, и пошла писать губерния! Они проспорили до утра и, вставая среди ночи подложить валежнику в костер, я все время слышал горячие тирады о трудовой теории ценности и о теории предельной полезности. Так преданы были меньшевики прекрасной богине абстракции.
Зато практической жилки, чутья действительности в них почти совершенно не было. Когда меньшевики выдвигали «лозунги»,  —  это было всегда нечто такое сложное, запутанное и неясное, что тотчас же требовало издания пространных и глубокомысленных комментариев. Впрочем, меньшевики больше любили оперировать не с «лозунгами», а с «кампаниями», и здесь их непреодолимое стремление к политическим мудрствованиям находило себе уже вполне безбрежное выражение. Вообще это были люди не практики,  а теории  —  образованные, культурные, необыкновенно усидчивые, но мало пригодные для активной революционной борьбы. Не даром их последователи среди пролетариата вербовались, главным образом, из тоненького слоя рабочей интеллигенции, да притом еще почти исключительно среди печатников  —  этого наименее революционного отряда в мировом движении пролетариата. Меньшевистских рабочих


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
109
обыкновенно постигала жестокая судьба: они как-то незаметно отрывались от массы и сами до такой степени «объинтеллигентивались», что становились хуже всякого интеллигента. Тесной связи с подлинными пролетарскими массами меньшевики никогда не имели, да, по правде сказать, они немножко боялись этих масс: они их плохо понимали, не умели с ними разговаривать и как-то терялись в их присутствии.
В соответствии с общим складом своей натуры меньшевики никогда не имели хорошей, сплоченной партийной организации. Дисциплина в их рядах всегда была слаба, идейные споры и разногласия весьма многочисленны; единство партийного действия редко достигалось; тактическое же руководство, по общему правилу, было так «тонко», что вся сеть политических построений партии обыкновенно «рвалась» в самый критический момент. Воли к власти у меньшевиков не было никакой, наоборот, была «идиосинкразия» к власти. Меньшевики были рождены для роли мирной социалистической оппозиции в каком-нибудь не очень демократическом парламенте (вроде старого прусского ландтага), где они симулировали бы революционность, с пафосом громя закрывшего рабочее собрание полицейского, но они совершенно не годились в кормчие государственного корабля, особенно в бурную погоду. Надо отдать меньшевикам справедливость, они никогда и не стреми-


110
И. МАЙСКИЙ
лись занять место на капитанском мостике, они, напротив, старались бежать этого опасного места. Они все время смертельно боялись «ответственности», связанной с властью, и чувствовали себя воистину несчастными, когда обстоятельства вынуждали их принимать участие в правительстве. В эпоху Керенского я сотни раз слышал из уст ответственнейших мeньшeвикoв, до Мартова и Церетели включительно, горькие жалобы на жестокую судьбу, сводившиеся в конечном счете к возгласу:
— Хоть бы кто-нибудь пришел и взял у нас власть! Поскорей бы освободиться от этого бремени!
Да и что удивительного? Меньшевики не любят жизни, они любят теоретизировать о жизни. Мартову, этому характернейшему представителю меньшевистского психологического типа, весь мир рисуется в виде газетного листа, который должен быть заполнен меньшевистскими письменами. Писать статьи  —  об империализме, об угрозе новой войны, о голоде, об экономической разрухе  — это его дело, но поднять руку для практической, действенной борьбы против бедствий настоящего и будущего... Организовать восстание пролетариата против капитала... Закупить хлеб в Америке для голодающих... Снабдить Донбасс продовольствием, а Урал  —  новыми прокатными машинами... Нет, это Мартова не интересует! Этого Мартов не станет делать, пусть это делает кто-нибудь


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
111
другой! Мартов лучше сядет за стол и займется вычислениями, как можно совершить социалистическую революцию, не разбив при этом ни одного мелко-буржуазного носа...
Третий психологический тип в стане русского социализма представляют социалисты-революционеры. Они непохожи на первые два. Если большевики являются суровыми солдатами революции, а меньшевики  —  ее учеными бухгалтерами, то эс-эры всегда были и остались ее шумливыми и легкомысленными романтиками. Романтиками, которые на заре своей жизни грозились небо зажечь, а кончили тем, что свалились в гниющее болото реакции.
При встрече с эс-эрами вначале вы всегда испытывали очень приятное чувство. Хорошие люди, благородные стремления и притом масса активности,  —  чего же больше? Казалось, здесь именно формируются подлинные кадры революции, здесь растет и зреет полное веры и энергии ядро будущей освободительной армии. Среди эсэров не было ни меньшевистского начетничества, ии большевистского «доктринерства», которое и человека-то за человека не считало, если он не был пролетарием. И это многих располагало в их пользу. А затем великие традиции: ведь именно эс-эры являлись наследниками героической эпохи народничества, ведь именно к ним перешли весь блеск и все обаяние, связанные с именами Лизо-


112
И. МАЙСКИЙ
губа, Степняка, Перовской, Желябова, Фигнер и многих других. Словом, говоря словами поэта, у эс-эров:
И мантии блеск, и на шляпе перо,
И чувства  —  все было прекрасно!
Неудивительно, что в начале своего политического пути эс-эры пользовались большой популярностью в революционных кругах. Неудивительно, что они обладали огромной силой притяжения, в особенности для интеллигентной молодежи, столь падкой в прошлом на все благородное, возвышенное, слегка скрытое дымкой романтической неясности.
Однако, при более близком знакомстве, это первое хорошее впечатление начинало портиться. Ибо вы очень скоро замечали, что основной чертой эс-эровского характера является ярко выраженная эмоциональность. И если в обиходе личной жизни это преобладание чувства над рассудком могло доставлять приятные моменты, то, наоборот, в области теории и практики революционной борьбы оно приносило только одни кислые плоды. Присматриваясь ближе к идеологии, тактике, организации эс-эров, вы неизменно открывали, как основную, повсюду красной нитью проходящую черту,  —  крайнюю сумбурность, недисциплинированность мысли и действия, связанные притом с поразительной бесхарактерностью и даже трусостью.


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
113
Возьмем область теоретических воззрений. У большевиков и меньшевиков была стройная, цельная и глубоко продуманная программа, служившая становым хребтом всей их деятельности. А у эс-эров? У эс-эров такой программы никогда не было. Спросите, в самом деле, во что верит Виктор Чернов? На этот вопрос очень трудно ответить не только в применении к настоящему времени, но и в применении к его более благополучному прошлому. Немножко Канта, немножко Маркса, немножко Маха, немножко Михайловского и Лаврова, немножко синдикализма, немножко отсебятины,  —  такова программа Виктора Чернова, а вместе с тем и программа эс-эровской партии. Конечно, курочка по зернышку клюет,  —  сыта бывает, однако, если и партия, и ее лидер в течение двух десятилетий способны удовлетворяться подобной идеологической окрошкой,  —  не свидетельствует ли это о том, что основной чертой их характера являются какие-то органические хаотичность, сумбурность, недисциплинированность?
Не иначе и в области приложения теории к практике. Марксисты всегда стояли на классовой точке зрения, они доказывали, что исторически единственным носителем идей социализма может считаться лишь пролетариат. И потому они строили политическую партию пролетариата, как основу всякого революционного движения в России. Эс-эры с этим не были согласны. Они упрекали
Демократическая контр-революция.  8


114
И. МАЙСКИЙ
марксистов в непростительных «узости» и «доктринерстве». По мнению эс-эров, пролетариат представлял слишком узкую базу для социалистического строительства. Дело надо было ставить шире, гораздо шире. К чему строгие классовые перегородки? К чему идеологические рогатки? Это лишь проявление недоверия к народу. Прийдите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я создам из вас армию социалистической революции!  —  примерно, так думал и чувствовал настоящий эс-эр. В соответствии с этим, двери эс-эровской партии гостеприимно распахивались не только пред пролетариатом, но и пред «трудовой интеллигенцией» и пред «трудовым крестьянством». Пред последним в особенности. Эс-эры брались сочетать в единой политической организации все эти разнородные социальные элементы и притом сохранить неуклонную верность революционному социализму! Настоящая квадратура круга, но эс-эров это нисколько не смущало. Еще бы! В 1917 г. все царские генералы записались в эс- эровскую партию, и Виктор Чернов даже не поморщился. Наоборот, эс-эры были довольны: вот, мол, какова неодолимая сила наших идей! Даже генеральские лбы прошибает! Впрочем, почему же нет? Ведь, если разобрать хорошенько, генерал тоже служащий, т.-е. представитель «трудовой интеллигенции», а «трудовая интеллигенция»  — один из социалистических классов. Стало быть,


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
115
вступление генералов в партию ничего сомнительного из себя не представляет. Это вполне естественное и законное явление, а раз так, его надо приветствовать... Кто гонится сразу за тремя или более зайцами, тот рискует не поймать ни одного. Эта грубая народная поговорка полностью осуществилась на эс-эрах. Какой социалистический класс представляет сейчас Виктор Чернов в берлинских кафе?
А в сфере организации?. Эс-эровская партия существует около 20 лет, но в сущности она никогда не была настоящей партией. Какая партия! Всегда это был какой-то пестрый цыганский табор, в котором громко шумели люди самого различного племени и звания. Слишком широка была сеть, которую закидывали эс-эры, слишком неоднороден и улов. Единого мнения в партии никогда не существовало, всегда были течения, группы, подгруппы, кружки и, наконец, отдельные индивидуумы, которые рассуждали по принципу: партия — это я! Конечно, в каждой большой партии неизбежны разноречия во мнениях, без них вообще не может итти здоровое развитие партии, но то, что делалось у эс-эров, был настоящий разврат. Вспомним 1917 год, —  группа «Воли Народа», с такими махровыми представителями, как Савинков и Авксентьев, черновский «центр», левые эс-эры... Разве мыслимо было их совместное существование под одной крышей? Конечно, нет. Это ясно было
8*


116
И. МАЙСКИЙ
и в то время. А между тем все они оставались членами единой эс-эровской парти! Вспомним последующие годы, — группа «Народ», группа цекистов в России, группа цекистов за рубежом, Сибирский Крестьянский Союз, тамбовские повстанцы, Заграничный Административный Центр... И опять-таки все в одной партии! Каждая группа недовольна соседней, каждая обвиняет другую в узурпации партийного имени, и все-таки не расходятся! Эс-эры с гордостью говорят о свободе мнений, господствующей у них в партии, о свободе, которая является матерью истины. Пустые слова! Два десятилетия существует эс-эровская партия, а до сих пор никакой истины не открыла. Зато политической бестолковщины и неразберихи породила на целое столетие. И тут она остается верна себе. И тут, обычно-эс-эровские хаотичность, сумбурность, недисциплинированность, тесно связанные с расслаблением воли, с бесхарактерностью.
Но, несомненно, ярче всего типичные свойства эс-эровской натуры сказываются в области тактики. Это проявилось уже в самом выборе методов революционной борьбы. Марксисты говорили: мы признаем только такие методы борьбы, которые вовлекают в эту борьбу массу. Поэтому мы отвергаем террор против отдельных представителей власти, как специфически-индивидуалистический способ борьбы. Это было ясно и последовательно,


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
117
но именно поэтому эс-эрам и не нравилось. Помилуй бог, как просто! Никакой сложности, запутанности, хаотичности! Так эс-эры поступить не могли. И вот в соответствии с своей «интегральной» идеологией они начинают строить «интегральную» тактику. Они не могут быть столь «узкими», как марксисты. Они не могут из чисто «доктринерских» соображений отказаться от острого оружия борьбы против самодержавия, освященного кровью стольких героев революции... И затем следует вывод: эс-эры применяют все методы массовой борьбы, признаваемые марксистами  — пропаганду, агитацию, стачки, демонстрации, восстания и т. д., — а сверх того они применяют еще метод индивидуального террора, как средство дезорганизации противника и воодушевления масс. Этого требовала органическая сумбурность эс- эровской натуры и еще... их болезненная любовь к внешне-романтическим эффектам.
Но в тактике проявлялась не только эс-эровская сумбурность, в ней проявлялась также и эс-эровская бесхарактерность, переходящая нередко в простую трусость. В годы, предшествовавшие нынешней эпохе, как часто эс-эры нападали на меньшевиков за их «буржуазность» в оценке характера будущей революции! Меньшевики, как известно, считали, что пред революцией, неизбежность которой давно уже всеми ощущалась, стоят задачи превращения полу-феодальной цар-


118
И. МАЙСКИЙ
ской монархии в буржуазно-демократическую республику, которая откроет широкую дорогу для развития капитализма и таким образом подготовит почву для грядущего социалистического переворота. Социалистические задачи предстоящей революции они отрицали, как вредные утопические мечтания. На этой точке зрения меньшевики остались и до сих пор. Эс-эры в прежние годы смеялись над меньшевиками и не без основания говорили:
— Разве можно предписывать революции правила хорошего поведения? Разве можно ограничивать ее задачи исключительно лишь буржуазными достижениями? Наоборот, есть все основания полагать, что ближайшая революция далеко выйдет за рамки буржуазных возможностей, что она явится если не социалистической, то во всяком случае полусоциалистической.
И тут обыкновенно эс-эры начинали развивать свои проекты социализации земли, осуществление которых, по их мнению, должно было составить важнейшую задачу надвигающейся революции. Отдельные представители эс-эров шли еще дальше и высказывались за установление диктатуры трудящихся и за немедленную социализацию фабрик и заводов. Вот одно любопытное воспоминание.
В декабре 1905 г., в самом начале московского восстания, когда по России пошел неизвестно кем пущенный слух о полной победе московских революционеров, Совет Рабочих Депутатов г. Са-


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
119
ратова обсуждал вопрос о программе своих ближайших действий. Настроение было очень приподнятое и даже восторженное, час великого освобождения казался стоящим у ворот. Один из эс-эровских рабочих поднялся с места и горячо воскликнул:
— Товарищи! Я предлагаю немедленно итти к дворцу и арестовать Столыпина!
— Да, да, — раздалось со всех сторон, — пойдем и покончим с этим кровопийцей!
Столыпин, бывший в то время саратовским губернатором, жил в каменном двухъэтажном особняке и день и ночь охранялся сотней казаков. У нас же не было ничего, кроме пары браунингов. Предложение было явно нелепо, и мне, присутствовавшему в Совете в качестве официального представителя с.-д. организации (в то время в Саратове раскола на большевиков и меньшевиков еще не произошло), сравнительно легко удалось убедить присутствовавших отказаться от немедленной попытки штурмовать губернаторский дворец. Решено было отложить дело до завтра, а пока принять ряд необходимых подготовительных мер. Вслед затем я поставил вопрос о том, что будет делать Совет, если власть в городе перейдет в его руки. Завязались жаркие прения. В согласии с инструкцией, данной мне с.-д. организацией, я доказывал, что в этом случае Совет должен будет созвать на основе четырехчленной формулы городскую думу и передать ей захваченную им власть.


120
И. МАЙСКИЙ
— Как, — с негодованием воскликнул один рабочий, считавшийся у нас меньшевиком, — снова отдать власть в руки разных толстосумов, капиталистов? Так для чего же мы боролись? Для чего кровь проливали?
Меньшевика шумно поддержали другие члены Совета. Никто не хотел менять Совет на городскую думу. Какой-то рабочий-анархист, бог весть откуда забредший на Волгу, вдруг вскочил с места и, пламенно жестикулируя, произнес горячую речь, в которой доказывал необходимость захвата и удержания власти самим Советом.
— Мы должны не только захватить власть,  — воскликнул оратор, потрясая сжатыми кулаками,  — мы должны использовать ее в интересах рабочих! Мы должны немедленно захватить все находящиеся в городе фабрики и заводы и прогнать вон их теперешних владельцев. Да, я сознаю, что нам, может быть, не удастся удержаться, и что сила реакции нас, в конце концов, сомнет, — что ж? Пусть мы погибнем, но зато мы укажем путь грядущим поколениям!
Речь анархиста имела необыкновенный успех, ей восторженно аплодировали все рабочие без различия партийных оттенков и группировок. Положение мое, обязанного отстаивать данную мне организацией директиву, становилось все более трудным. Но совершенно критическим, оно стало, когда выступил официальный представитель с.-р.


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
121
в Совете А. И. Альтовский (тот самый, что судился по московскому эс-эровскому процессу) и полностью присоединился к голосам рабочих. Альтовский, подобно последним, требовал передачи власти Совету Рабочих Депутатов и настаивал на немедленном обобществлении фабрик и заводов. Эс-эровский оратор смеялся над «буржуазной умеренностью» с.-д. и, срывая шумные аплодисменты собрания, говорил о социалистических задачах революции.
Последующий ход событий, к сожалению, снял с очереди обсуждавшийся вопрос, но факт все- таки остается фактом: видный эс-эр еще в 1905 г. считал возможным ставить вопрос о социалистическом перевороте в плоскости практической политики сегодняшнего дня. И он был в то время не единственный.
И вот пришла, наконец, так долго жданная и желанная революция. Пришла в грозе и буре мировой войны, пришла полная мощи и энтузиазма, невиданных в истории, и смело ударила мечом в самые основы капиталистического общества. Да, эта революция далеко вышла за пределы буржуазных достижений, она стала социалистической революцией!
Что же эс-эры? Приветствовали ее восторженными кликами? Бросили все свои силы и энергию на укрепление ее позиций? Поклялись защищать до последней капли крови ее завоевания?


122
И. МАЙСКИЙ
Ничего подобного. Увидев грозный лик, так долго и настойчиво призываемой ими бури, эти высокопарные фразеры смертельно перетрусили и, забыв свои вчерашние слова, бросились вместе с помещиками, фабрикантами, генералами, офицерами и прочей черной сотней рвать зубами живое тело социалистической революции.
А вот другой пример. На протяжении минувших шести лет пред всеми социалистическими партиями не раз становился вопрос о власти — как решали эс-эры этот вопрос? Вспомним факты. В течение всей эпохи Керенского, эс-эры повсюду: в прессе, на митингах, на совещаниях и съездах не уставали воспевать «революционную демократию» и указывать на нее, как на единственную опору страны. Но когда в июле 1917 г. петроградский пролетариат предложил эс-эрам (и меньшевикам) установить господство «революционной демократии», что они сделали? Они в ужасе отпрянули назад. А когда двумя месяцами позже тот же вопрос был в упор поставлен на «Демократическом Совещании» в Петербурге, что сделал Виктор Чернов? Виктор Чернов воздерживался от голосования! То же самое было и в Самаре: не успели эс-эры здесь притти к власти, как им сделалось жутко от собственной смелости, и они стали тревожно оглядываться по сторонам в поисках за товарищами, которые согласились бы разделить с ними бремя «шапки Мономаха». Ко-


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
123
нечно, эс-эры не жалели при этом громких фраз  — о благе народа, о государственной ответственности, о демократии, но кто же не знает, что слова им даны для того, чтобы скрывать свои мысли? Просто в эс-эрах и на этот раз говорила обычная политическая трусость, всегда составлявшая одну из отличительнейших черт их характера.
Трусость и половинчатость  —  мать компромисса. Не того здорового компромисса, который, делая неизбежные уступки в путях и методах, никогда не уступает в преследуемых целях, а того гнилого компромисса, который есть компромисс ради компромисса, который не знает ни пределов, ни границ. Эс-эры всегда были и доныне остались подлинными виртуозами гнилого компромисса. Еще бы! Ведь связывать воедино ту идеологическую, тактическую, организационную и классовую окрошку, которая в сумме составляет эс-эровскую партию, можно было только с помощью перманентного компромисса, возведенного в принцип. Было где Чернову и К0 научиться тонкой мудрости соглашательства! Они и научились, привыкнув не только внутрипартийные вопросы, но и все сложнейшие проблемы современности решать в плоскости гнилого компромисса, под флагом выеденного яйца. Постепенно у них сложилась своеобразная психика, не терпящая острых углов и прямых линий, везде ищущая чего-то среднего, округлого, неопределенно-бесцветного. Эс-эры


124
И. МАЙСКИЙ
органически не могут сказать: «да» или «нет». Они непременно скажут так, что выйдет «ни да, ни нет, а понимай как знаешь». Это делается даже тогда, когда собственно не вызывается обстоятельствами, делается просто так, по привычке, по принципу, в убеждении, что каши маслом не испортишь. И так как связь с пролетариатом у эс-эров была всегда очень слаба, и так как они никогда не имели сдерживающего момента в лице достаточно «доктринерской» программы, то надо ли удивляться, что эс-эровские компромиссы неизменно давали крен направо? Надо ли удивляться, что они подчас заходили слишком далеко? Так далеко, что в 1921 г. лидеры эс-эровской партии оказались на службе у французской контр-разведки. Трусость и бесхарактерность эс-эров здесь дошли до своего логического конца.
Таковы три типа социализма, выработанных российской действительностью. Жизнь уже подвела некоторые итоги их работе и дала им оценку, как творческим силам исторического процесса. Достоинства и недостатки каждого типа особенно ярко выявлены эпохой революции, и мне здесь нет необходимости подробно останавливаться на данной теме.
Для меня достаточно будет указать, что Комитет членов Учредительного Собрания, как уже упоминалось выше, состоял, главным образом, из эс-эров и поддерживался меньшевиками. Этим


ТИПЫ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА  125
сказано очень многое. Самый действенный и революционный тип русского социализма,  —  тип, способный к борьбе за власть и к государственному строительству, в Самаре отсутствовал. Больше того, он вел против Комитета открытую войну. На сцене, в качестве носителей «демократической идеи» выступали люди эс-эровско-меньшевистского склада, т.-е. представители наиболее бесхарактерных, непрактичных и фантазерских элементов русского социализма. Комитет подобного состава едва ли справился бы с задачей создания демократической государственной власти даже при самых благоприятных внешних условиях Тем менее на это можно было рассчитывать при тех внешних условиях, в которых фактически протекала работа Комитета. Обратимся теперь к ознакомлению с названными условиями.


9.  Соотношение социальных сил.
Эс-эры неоднократно пытались доказывать (в последний раз на московском процессе), что за Комитетом стояли широкие народные массы. Некоторые даже утверждали, что самый Комитет явился продуктом стихийного движения антибольшевистски настроенных рабочих и крестьянских низов. Из предыдущего ясно, как мало соответствует истине это последнее утверждение. Но все-таки стояли ли за Комитетом широкие народные массы?
Посмотрим, что говорят факты.
Обратимся сначала к городу. Как относился к Комитету фабрично-заводский пролетариат?
Я уже упоминал, что большевистский Совет Рабочих Депутатов тотчас по занятии Самары чехословацкими войсками был распущен. Однако, вскоре после переворота, была созвана обще-городская рабочая конференция, на которой присутствовали представители от всех промышленных, торговых и транспортных предприятий г. Самары. В это время сотни большевиков уже сидели в


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
127
тюрьмах, большевистской прессы не существовало, свобода слова и собраний для большевиков была уничтожена. В руках с.-р. и меньшевиков находились все легальные средства воздействия на массы, и, однако, конференция, в подавляющем большинстве, оказалась анти-комитетской. Она не решилась, правда, открыто выкинуть коммунистического знамени, да это при господстве чехословаков в городе было невозможно, но она обнаружила свое враждебное к Комитету отношение настолько очевидно, что эс-эровские и меньшевистские лидеры невольно хватались за голову. Уже знакомый нам член Учредительного Собрания Климушкин, в своей речи на митинге, посвященном истории самарского переворота, вполне определённо заявил: «Рабочие нас совершенно не поддержали». А Брушвит на том же митинге прибавил: «Поддержка нам была оказана только со стороны крестьян, небольшой кучки интеллигенции, офицерства и чиновничества. Все остальные стояли в стороне». Пролетариат, как видим, и здесь не упомянут. Его настроение сразу и очень резко определилось.
В начале августа был создан новый Совет Рабочих Депутатов, о котором упоминалось выше. Политическое руководство в нем принадлежало меньшевикам, однако руководители никак не могли совладать с руководимыми. Это выявилось в самом же начале работы нового учреждения при обсу-


128
И. МАЙСКИЙ
ждении вопроса о задачах Совета. Чувствуя враждебное настроение большинства делегатов, меньшевики с помощью разных хитростей пытались оттянуть принятие решения по столь кардинальному пункту. Однако наступил момент, когда оттягивать дольше было нельзя. Тогда случилось то, что было неизбежно, но что совсем не входило в расчеты Комитета: Совет Рабочих Депутатов в заседании 30 августа принял большевистскую резолюцию. Она гласила следующее:
«Принимая во внимание поход реакции, расчищающей дорогу военной диктатуре, Совет считает своим долгом для предотвращения ее провозгласить:
1.  Всеобщее вооружение рабочих.
2.  Снятие военного положения.
3.  Немедленное прекращение политических арестов, расстрелов, самосудов и пр.
4.  Немедленное освобождение из тюрьмы всех политических заключенных.
5.  Отстаивание всех декретов, изданных Совнаркомом, как-то: 8-часовой рабочий день, контроль рабочих над производством, страхование от болезни, безработицы, инвалидности за счет предпринимателя и т. д.
6.  Отстаивание постановления III Всероссийского Съезда Советов о земле.
7.  Неприкосновенность личности и жилищ свобода слова, печати, собраний, стачек, профессиональных союзов и партийных организаций.


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
129
Провозглашенные выше лозунги С. Р. Д. Самары будет отстаивать всеми имеющимися у него средствами».
Кажется, достаточно определенно. Не удивительно, что после принятия резолюции, меньшевики, стоявшие во главе Совета, пришли в полное смятение, а эс-эры (многие из них относились к возрождению Совета с большим опасением) набросились на меньшевиков, как на главных виновников всей этой «неудачной затеи».
Такое же настроение господствовало и среди профсоюзов. С пришествием Комитета, профсоюзы не исчезли. Как я уже указывал выше, Комитет оставил в силе все рабочее законодательство большевиков, впредь до пересмотра его новой властью. Остались в силе все старые коллективные договоры, остались существовать и работать, правда, в иной роли, и профессиональные союзы. Я, с своей стороны, как управляющий ведомством труда, стремился всеми мерами обеспечить нормальную работу профсоюзов в том духе, как это понимается меньшевиками, и могу констатировать, что мои усилия не оставались безуспешными. Тем не менее, большинство профсоюзов относилось с самой нескрываемой враждебностью к Комитету. В правлениях профсоюзов почти везде работали большевики, скрывавшиеся под фирмой «интернационалистов» или беспартийных, на профессиональных собраниях вечно подымались вопросы о сидящих в
Демократическая контр-революция. 9


130
И. МАЙСКИЙ
тюрьме коммунистах и красноармейцах, в профессиональной прессе то-и-дело проскальзывали статьи, направленные против смертной казни, расстрелов, репрессий и т. п., и прямые и косвенные восхваления порядков, установленных в Советской России.
Непосредственные впечатления от столкновения с рабочей массой были не менее показательны. Каждый раз, как ко мне приходила Депутация от рабочих, я переживал тяжелые минуты. Я чувствовал глухую стену, стоявшую между мной и моими собеседниками. Я ловил косые взгляды, недоверчивые улыбки, враждебный огонек, мелькавший в глубине глаз. Точно рабочие хотели сказать:
— Да, мы с тобою разговариваем потому, что нужда заставляет нас пока это делать. Но ты наш враг. Мы стоим по разные стороны баррикад.
Мне вспоминается одно мое выступление в Совете Рабочих Депутатов. Вскоре после приезда из Москвы я сделал, по просьбе меньшевиков, доклад о положении дел в Советской России. Я изображал хозяйственный развал, господствовавший по ту сторону фронта, рассказывал о восьмушке хлеба, выдаваемой в день московским рабочим, изображал большевистский террор, наполняющий тюрьмы тысячами арестованных, и призывал самарский пролетариат поддержать Комитет членов Учредительного Собрания, как власть,


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
131
могущую создать царство истинной демократии. В течение всего моего доклада в зале «Триумфа», где заседал Совет, царило враждебно-настороженное молчание. Когда я кончил, раздалось несколько жидких хлопков с «меньшевистских скамей». Вся остальная масса сидела насупившись, угрюмо глядя в землю. Вдруг из задних рядов чей-то громкий голос вызывающе крикнул:
— Не верим!
Этот возглас подействовал точно электрическая искра: внезапно обширный зал огласился бурными рукоплесканиями.
Вспоминается мне и еще одно большое рабочее собрание. Дело происходило в начале сентября, накануне издания закона о 8-часовом рабочем дне. Между рабочими железнодорожных мастерских и железнодорожной администрацией произошел конфликт по вопросу о заработной плате. Вопрос рассматривался в ведомстве труда, потом был вынесен на собрание заинтересованных рабочих. Оно состоялось в огромном корпусе мастерских, среди паровозов, вагонов и слесарных верстаков. Народу было очень много. Рабочие сидели, стояли и висели, на полу, на окнах, на колоннах, поддерживавших здание, на токарных станках, на подъемных кранах, густой массой заливая пронизанное солнечными брызгами пространство. Меньшевики- профессионалисты изо всех сил старались побудить рабочих принять предложенный ведомством труда
9*


132
И. МАЙСКИЙ
компромисс. Рабочие шумно протестовали. В конце концов пришлось выступить мне и категорически заявить, что на дальнейшее повышение заработной платы Комитет не может пойти.
— У Комитета сейчас денег нет, — сказал я,  — и вы, как сознательные граждане, должны понять это и не настаивать на осуществлении невыполнимых требований.
Едва я успел произнести эти слова, как из толпы рабочих раздался громкий возглас:
— Вот придут большевики, — деньги найдутся!
В ответ со всех сторон понеслось шумное:
— Верно, верно, найдутся!
И опять собрание огласилось бурными рукоплесканиями.
Итак, совершенно ясно, что пролетариат не стоял за Комитетом. Да и что удивительного? Что мог предложить Комитет пролетариату? В лучшем случае 8-часовой рабочий день, который у него уже был. А большевики давали ему власть, власть в государстве, которая делала его хозяином страны, всемогущим творцом ее жизни. Сравнение было слишком не в пользу Комитета, и рабочие, естественно, мечтали о большевиках.
Справедливость требует признать, что отдельные группы рабочих, примыкавшие к меньшевикам, поддерживали «власть демократии», но это была совершенно ничтожная величина. Насколько


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
133
помню, в Самарской с.-д. организации того периода насчитывалось около 200 членов, из которых, во всяком случае, не менее половины было интеллигентов. Такое же положение господствовало и во всех других промышленных центрах «территории Учредительного Собрания». Рабочие массы Поволжья и Урала были против Комитета, они открыто стремились к восстановлению Советской власти.
Менее определенно было настроение крестьянства. Крестьянин по натуре анархичен. Он большой индивидуалист и очень не любит, когда кто-нибудь вмешивается в его дела, особенно, когда кто- нибудь пытается наложить руку на его хозяйство. Не подлежит сомнению, что продовольственная политика, проводившаяся Советской властью в 1918 году, вызывала немалое раздражение в рядах деревенского населения. При том объективном положении, в котором тогда находилась рабоче- крестьянская республика, эта политика, может быть, и была неизбежна, но ее психологический эффект в сознании земледельца от этого не менялся. Раздражение подчас принимало острые формы, чем ловко пользовались различные контрреволюционные элементы. То там, то сям вспыхивали крестьянские восстания, шедшие под лозунгом «Долой Советскую власть!». Подобные настроения, несомненно, имелись и в районе Поволжья и, конечно, облегчили возможность по-


134
И. МАЙСКИЙ
явления Комитета. Насколько знаю, однако, крестьянство особенной активности в этом отношении не проявило. Еще до самарского переворота, эс-эрам кое-где удалось сформировать небольшие крестьянские дружины, не игравшие, впрочем, крупной роли при низвержении Советской власти в Самарской губернии. После прихода чехо-словаков кулацкие элементы деревни подняли голову, повсюду стали уничтожать советы и восстанавливать прежнее сельское управление. Однако сколько-нибудь значительного притока добровольцев в войска Комитета из крестьянской среды не наблюдалось, и так как вскоре после самарского переворота наступил период полевых работ, то деревня, забывши про политику, целиком погрузилась в свои хозяйственные дела. Крестьяне были довольны, что никто их не тревожит, и на первый взгляд могло казаться, что они глубоко сочувствуют власти Комитета.
Однако такое положение продолжалось недолго. 30-го июня Комитет объявил призыв на военную службу родившихся в 1897 и 1898 годах, и это сразу испортило отношения между деревней и новой властью. Данное мероприятие было воспринято крестьянством, как покушение на свободу от всяких государственных повинностей, которая, казалось им, только что была завоевана. Деревня стала отказываться давать своих сыновей, Комитет вынужден был принимать репрессивные


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
135
меры, — это, конечно, обостряло положение. И так как репрессии осуществлялись руками старых царских генералов и офицеров, то очень часто они принимали характер диких расправ и издевательств над беззащитным деревенским населением. Тем больше масла подливалось в огонь. До какой степени остроты доходила борьба, может свидетельствовать история убийства видного с.-р. Цо- дикова. Он был командирован в Бузулукский уезд для урегулирования вопроса о выдаче рекрутов. Явившись в одно из непокорных сел с отрядом солдат, Цодиков созвал сход и потребовал подчинения приказу Комитета. Внезапно из толпы крестьян раздался выстрел, и Цодиков упал, как подкошенный. Несмотря на присутствие военного отряда, крестьяне категорически отказались выдать стрелявшего, и убийца Цодикова так и остался неразысканным.
Чем дольше продолжалось господство Комитета, тем сильнее росло оппозиционное настроение в деревне. В середине сентября в Самаре происходил губернский крестьянский съезд, — на нем положение эс-эров оказалось воистину критическим. Приехавшие делегаты не скрывали своего враждебного отношения к Комитету и в резких речах давали волю своему негодованию по поводу различных мероприятий новой власти. Я сам был раза два на заседаниях съезда и видел, что ситуация становится определенно угрожающей. Эс-


136
И. МАЙСКИЙ
эровские руководители съезда были в большом смущении. Многие боялись, чтобы крестьянский съезд не вырвался так же из-под опеки эс-эров, как вырвался из-под опеки меньшевиков Совет Рабочих Депутатов. На счастье эс-эров, в самый трудный момент, в Самаре появился Виктор Чернов. Его, как тяжелое орудие, немедленно бросили в зал заседаний крестьянского съезда. Маневр оказался удачным, и эс-эрам маленьким большинством голосов удалось кое-как провести резолюцию поддержки Комитету членов Учредительного Собрания. Однако это была Пиррова победа. В рядах лидеров Комитета она вызывала лишь мрачные предчувствия в отношении будущего.
Как видим, и крестьянство не могло считаться опорой Комитета. В лучшем случае оно было нейтрально, чаще  —  враждебно новой власти.
Таким образом то, что принято называть народными массами, было не за, а против Комитета.
Но может быть Комитету сочувствовали имущие классы? Может быть, его поддерживала буржуазия и те остатки поместного дворянства, которые еще имелись на-лицо?
Обратимся опять к фактам.
Самарский переворот буржуазия встретила с нескрываемым восторгом. Более дальновидные из ее политиков, с самого возникновения Комитета понимали, что господство «демократии» явится лишь переходною ступенью к господству черной


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
137
сотни, которая собственно и являлась основной целью их стремлений. Однако, из тактических соображений, они считали необходимым до поры до времени скрывать свои истинные намерения под защитным цветом Учредительного Собрания. Широкая масса буржуазии рассуждала проще. Она ненавидела большевиков, которые поставили ее в положение гонимого класса, и готова была приветствовать низвержение Советской власти, откуда бы оно ни пришло. Так как это низвержение пришло со стороны чехо-словаков и эс-эров, то буржуазный обыватель на первых порах готов был целовать и тех и других. Действительно, в начале господства Комитета, городские имущие классы оказывали ему нескрываемую поддержку, что ярче всего проявлялось в ассигновании торгово-промышленниками значительных сумм на содержание армии и государственного аппарата Комитета. В тот период и политические представители буржуазии, в лице кадетской партии, дружески похлопывали эс-эров по плечу и обещали им вполне лойяльное отношение к новой власти. С своей стороны, Комитет принимал все меры к привлечению буржуазных элементов в правительство- Переговоры об этом велись как до моего приезда в Самару, так и во время моего там пребывания. Беда была только в том, что кадеты упрямились. Если в Самаре, таким образом, не состоялась «коалиция» направо, то вина в том падает не


138-
И. МАЙСКИЙ
на Комитет, а на буржуазию. Комитет-то, с своей стороны, сделал все возможное для достижения этой цели.
Однако именины буржуазного сердца продолжались недолго. Буржуазия, как класс, очень мстительна, она не прощает попрания своих прав. Она не забывает убытков, причиненных ей восстанием народных масс. Это доказано июньскими днями 1848 года в Париже, это доказано историей Коммуны, это доказано Подавлением Венгерской и Финляндской революций в 1918 году. Буржуазия, напуганная призраком социального переворота, приходит в бешенство. Она теряет рассудок и в своем кровавом безумии часто действует во вред своим же собственным, правильно понятым, классовым интересам. Она требует военного диктатора тогда, когда в сущности для нее было бы выгоднее помириться на умеренной демократии. Но такова уж логика буржуазной психики.
Выше мы видели, что программа Комитета членов Учредительного Собрания была не чем иным, как программой буржуазной демократии. В рамках ее капитал совершенно свободно мог бы заниматься эксплоатацией труда и беспрепятственным накоплением прибылей и процентов. Выйдя из полосы бурь, комитетская государственность, конечно, значительно поправела бы и в конечном счете дала бы политический режим, напоминающий режим Франции или Германии. За спиной у Коми-


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
139
тета буржуазия могла бы жить, как у Христа за пазухой и, рассуждая здраво, она должна была бы употребить всю свою силу и влияние на укрепление его власти. Но толстосум, переживший унижения эпохи конфискаций и выселений 1918 года, жаждал мести и крови. «Демократический» Комитет его не удовлетворял, он хотел белого генерала, который стер бы с лица земли все «советы» и «комитеты» и покарал бы большевиков и сочувствующих большевикам вплоть до седьмого колена. Поэтому естественно, что, когда медовый месяц увлечения Комитетом прошел, буржуа стал ворчать и с каждым днем находить все больше недостатков в деятельности новой власти. Решающим моментом в переломе настроения имущих классов явилось, как уже упоминалось выше, постановление Комитета о созыве нового Совета Рабочих Депутатов в Самаре.
— Как, опять Совет? —  раздраженно вопрошали люди торгово-промышленного и вообще капиталом владеющего класса.
Сторонники Комитета пытались им доказывать, что это будет «Федот, да не тот». Однако буржуа ничего не хотел слушать и огорченно восклицал:
— Стоило ли свергать большевиков для того, чтобы на их место посадить полу-большевиков?
Приблизительно с конца июля буржуазия «территории Учредительного Собрания» перешла в открытую оппозицию к Комитету. Ее пресса, в


140
И. МАЙСКИЙ
особенности самарский «Волжский День», повела бешеную атаку против власти Учредительного Собрания. Ее политические лидеры все чаще стали выступать на съездах и собраниях с резкой критикой «демократического» правительства.
В конце июня в Омске состоялся съезд торгово- промышленников, на котором кадетский адвокат Жардецкий определенно поставил вопрос о военной диктатуре. Съезд согласился с ним и открыто выдвинул лозунг единоличной власти, как спасительницы России. В течение июля и августа эти черносотенно-монархические настроения, распространяясь с востока на запад, успели пустить прочные корни в кругах урало-поволжской буржуазии и к началу сентября выкристаллизовались в совершенно определенную черносотенную программу.
Как раз накануне уфимского государственного совещания в Уфе происходил новый съезд торгово-промышленников, на который явились 139 делегатов от Урала, Поволжья и Сибири. Первоначально, по замыслу инициаторов, этот съезд должен был заседать в Самаре. Однако управляющий ведомством внутренних дел Климушкин, достаточно знакомый с политической ориентацией буржуазии, запретил его созыв на подведомственной Комитету территории. Тем не менее съезд состоялся в Уфе, так как... уфимское военное командование, вопреки прямой воле центральной


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
141
власти, гарантировало «купеческому совдепу» полную безопасность.
Уфимский съезд состоялся и на нем буржуазия полностью открыла свое лицо. Председатель съезда казанский промышленник А. А. Кропоткин в приветственной речи заявил:
«Лица, участвовавшие в разрушении армии, в разрушении нашей родины (намек на с.-р. И. М.), не могут быть у власти, они должны быть устранены от нее. Теперь другие руки должны восстановить армию.
«Для того, чтобы сохранить Россию, нужна сильная власть с каменным сердцем и твердым разумом. Так как Россия воюет, так как фронт раскинут по всей России, не может быть в ней двух властей —  должна быть единая власть  —  военная».
Не менее характерно было выступление на этом съезде бывшего обер-прокурора Синода в правительстве Керенского, В. Н. Львова.
«Меня послали сюда, — заявил Львов, — тысячи мелких хуторян и крестьян-посевщиков, и это дает мне право говорить от имени демократии. Не той демократии, которая в течение нашей революции свои идеи видела только в том, что отнимала имущества других, но той, которая приобрела свое достояние кровным трудом и хочет сохранить его. Эта демократия есть истинный народ.
«Социалисты обманули народ. Они вовлекли его в величайшие несчастья. Народу, который тя-


142
И. МАЙСКИЙ
готится общиной и гибнет от нее, они навязали социализацию. Ради чуждых народу идей Маркса и Энгельса социалисты погубили страну. Ради идей Интернационала Россия была принесена в жертву».
Обрушившись далее на с.-р., как на главных виновников постигших Россию «несчастий», Львов продолжал:
«Нужно вернуться на старый проторенный и верный путь. В строительстве государственности мы должны положить основным принципом право собственности. И необходимо, чтобы каждый воин, идя в бой, знал, что идет защищать свой домашний очаг, свое имущество. Но это может сделать не мечущаяся власть, которая сегодня гонит большевиков, а завтра готова звать их обратно. Если социалисты заявляют нам, что они одни справиться с государственным строительством не могут и ищут нашей помощи, то государственная мудрость торгово-промышленников должна им ответить: освободите ваши места, мы справимся и без вас! Необходима твердая единая власть. Такой властью может быть только власть военного диктатора».
После целого ряда речей подобного же рода съезд вынес следующую красноречивую резолюцию о власти:
«Во имя спасения России, восстановления ее чести, единства и возрождения ее экономического


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
143
благосостояния все военное и гражданское управление должно быть объединено в лице верховного главнокомандующего, обладающего полнотой власти и ответственного только перед будущим Учредительным Собранием нового созыва, которое должно быть созвано не позднее одного года со дня заключения всеобщего мира.
«Первейшей задачей этой власти является воссоздание мощной армии, способной встать на защиту родины, воссоздать Российскую державу в ее законных границах и оградить ее от всякого посягательства на ее самостоятельность и государственность.
«Для создания армии необходим простор личного творчества, а это возможно лишь при уверенности для всякого гражданина, что личность его будет уважаема, а плоды трудов и его собственность обеспечена от захватов и насилий» 1).
И резолюция, и речи настолько определенны, что не требуют каких-либо дальнейших комментарий.
Наконец, для того, чтобы получить представление о политических настроениях, господствовавших в тот период среди остатков помещичьего класса, достаточно будет процитировать резолюцию «Союза земельных собственников Оренбург-
1) Отчет о съезде торгово-промышленников см. в уфимском «Голосе Рабочего» от 10 сентября 1918 г.


144
И. МАЙСКИЙ
ской губернии», принятую им накануне того же уфимского государственного совещания. В названной резолюции, между прочим, говорится:
«Необходимо немедленно и определенно указать населению, что страна управляется на точном основании законов бывшей Российской империи до февральской революции 1917 года...
«По установлении порядка в стране Всероссийское Учредительное Собрание должно быть переизбрано и выбрано на началах, в полной мере обеспечивающих нормальное отражение русской действительности по интеллекту, правопорядку и хозяйственности...
«Впредь до Всероссийского Учредительного Собрания необходимо восстановление цензового земства, как отражение воли хозяйственного большинства населения Оренбургской губернии» 1).
Как видим, имущие классы были также против Комитета.  С Комитетом произошла история,  которая всегда случается с теми, кто садится между двумя стульями: им были недовольны и слева и справа. Для рабочих он был недостаточно революционен, для буржуазии он был недостаточно черносотен. В результате для Комитета создавалось воистину трагическое положение: ни один из социально мощных классов не поддерживал его, наоборот, все они выступали его противниками.
1) «Голос Рабочего» от 1 сентября 1918 г.


СООТНОШЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ
145
Сочувствовала Комитету только городская интеллигенция, да небольшие группы рабочих и крестьян, примыкавшие к меньшевистской и эс- эровской партиям, но это была слишком узкая база, и держаться на ней долго, конечно, было невозможно. Вся беспочвенность Комитета была ярко демонстрирована результатом выборов в городские думы, происходивших в августе и сентябре месяце на «территории Учредительного Собрания».
В Самаре, где выборы происходили в середине августа, т.-е. в момент наивысшего расцвета власти Комитета (7-го августа была взята Казань), социалистическому блоку, включавшему в себя, главным образом, с.-р. и меньшевиков, удалось собрать около половины всех поданных голосов. Точные цифры таковы: из 40.837 голосовавших за социалистов подали бюллетени 19.191. Если принять при этом во внимание, что абсентеизм был громадный (в Самаре всего числилось 120.000 избирателей), то станет совершенно очевидным, как слабо было влияние Комитета даже в «столице Учредительного Собрания». В Оренбурге социалисты собрали 14.000 голосов из поданных 26.000  — это было сравнительно прилично. В Уфе дело сложилось уже гораздо хуже, — здесь из 98 гласных Городской Думы на долю с.-р. и меньшевиков приходилось только 31, а в Симбирске из 65 гласных думы к социалистам примыкали только 20.
Демократическая контр-революция. 10


146  И. МАЙСКИЙ
Аналогичная картина была и в большинстве других городов.
Ясно, что Комитет, не имея нигде прочной опоры, в сущности висел в воздухе. Надо ли при таких условиях удивляться, что, не располагая ни твердостью характера, ни, что особенно важно, реальной опорой в массах, он не был в состоянии осуществить на практике даже ту скромную программу буржуазной демократии, которая была написана на его знамени?


10.  Армия.
Бессилие Комитета осуществлять на практике свою демократическую программу прежде всего сказалось в области военного дела.
Проблема взаимоотношений между государственною властью и армией принадлежит, несомненно, к числу труднейших проблем всех времен и народов. Теоретически армия должна быть лишь орудием государства, практически же армия во всех странах сильно развитого милитаризма всегда являлась чем-то гораздо большим, чем простой инструмент исполнительной власти. Армия, держащая в своих руках в наиболее непосредственном смысле силу принуждения, слишком часто из слуги государства превращалась в господина над государством и, если обнаруживала при этом достаточные гибкость и благоразумие, на долгие годы и десятилетия закрепляла за собой свое привилегированное положение. Достаточно вспомнить хотя бы ту роль, которую милитаризм играл в старой императорской Германии, или ту роль, которую он сейчас играет во Франции. Повторяю,
10*


148
И. МАЙСКИЙ
проблема взаимоотношений между государством и армией вообще очень трудна, но труднее всего она становится в моменты острой гражданской войны, когда все вопросы политики, в сущности, сводятся к вопросам штыка.
В 1918 году для каждого из существовавших тогда в России правительств, вопрос об армии ставился так: кто кого? Правительство ли сумеет взять в руки защищающую его армию, превратив ее в инструмент своей власти, или же, наоборот, армия возьмет в свои руки охраняемое ею правительство, превратив его в простую этикетку на своей винтовке?
Большевистское правительство сумело взять армию в свои руки, потому что оно опиралось на горячую поддержку со стороны широчайших масс рабочих и крестьян. Корни его власти лежали глубоко в народной толще. Его существование не зависело от желания или нежелания военных кругов. Поэтому большевики могли превратить вооруженную силу в простой инструмент своего господства, несмотря даже на то, что на первых порах им приходилось пользоваться для организации армии силами старого контр-революционного офицерства.
Комитет членов Учредительного Собрания оказался в неизмеримо худшем положении. Сочувствия широких масс за ним не было, серьезных корней ни в одной влиятельной социальной группе он


АРМИЯ
149
не имел. Вдобавок люди, стоявшие у власти, отличались крайней непрактичностью и мягкотелостью которые в обстановке гражданской войны являются просто преступлением. В результате, Комитет не сумел подчинить себе армию, а, наоборот, сам превратился в ее игрушку. Практически это произошло следующим образом.
Как мы знаем, самарский переворот был произведен силами чехо-словаков. Однако тотчас после образования Комитета членов Учредительного Собрания началось формирование анти-большевистских войск русского происхождения. Уже 8 июня, т.-е. в первый день своего существования, Комитет опубликовал «Приказ №2» об организации «Народной Армии». Правила, на основе которых должна была комплектоваться эта армия, гласили следующее:
«1) Армия комплектуется призывом добровольцев.
«2) Минимальный срок службы  —  3 месяца; каждый, записавшийся на службу, не имеет права оставить ее ранее этого срока под страхом ответственности перед судом.
«3) Доступ в ряды Народной Армии открыт для всех граждан не моложе 17 лет, готовых отдать жизнь и силы для защиты родины и свободы.
«4) Все без исключения добровольцы состоят на готовом полном довольствии и получают жалованье в 15 р. в месяц.


160
И. МАЙСКИЙ
«5) Ввиду различных условий службы, ответственности и знаний добровольцев, устанавливаются следующие суточные деньги: рядовому бойцу  —  1 р. в сутки, отделенному командиру  —  2 р., взводному  —  3 р., ротному  —  5 р., батальонному  — 6 р., полковому  —  8 р., инспекторам по обучению войск  —  8 р.
«6) Сверх того каждый доброволец, имеющий на своем иждивении семью, независимо от занимаемой должности, получает пособие на содержание семьи сто рублей в месяц. В случае многосемейности (более 3 детей)  —  ставка увеличивается.
«7) Добровольцы, бросившие ради защиты родины должности в общественных и государственных учреждениях, сохраняют за собой должности до окончания срока службы».
Итак, в основу «Народной Армии» был положен принцип добровольчества. Одновременно были выпущены обращения к «Храбрым Солдатам», к «Гражданам г. Самары», к «Крестьянам Самарской губ.» и некоторые другие с призывом вступать в войска Комитета «на защиту поруганных прав народа и Учредительного Собрания». Отличительным знаком «Народной Армии» была принята георгиевская ленточка, о чем было особо объявлено в следующем витиеватом приказе:
«Воин, добровольно принявший на себя обязательство защищать свободу и родину от насилия, является выразителем идеи беззаветного мужества.


АРМИЯ
151
«Поэтому Комитет членов Учредительного Собрания постановляет установить для добровольцев Народной Армии отличительный знак  —  Георгиевскую ленту наискось околыша».
Формирование армии началось, и с первого же момента Комитет,  —  этот пламенный рыцарь прекрасной дамы «демократии»,  —  стал сдавать без боя одну демократическую позицию за другой.
Прежде всего необходимо было решить вопрос о лице, которое возглавляло бы всю военную работу. Если бы лидеры Комитета были настоящими революционерами, они, конечно, поставили бы на это, в тот момент наиболее ответственное, место вполне своего надежного человека. Такой человек имелся на-лицо,  —  это был уже упоминавшийся выше полковник Махин. Правда, в момент самарского переворота он находился в Уфе, но уже к началу июля, после падения Уфы, Махин оказался в рядах своих партийных товарищей, и мог бы быть назначен начальником штаба «Народной Армии». Сделал ли это Комитет? Нет, не сделал. И вот по какой причине.
Та небольшая военная сила, на которую самарские с.-р. опирались до свержения большевиков, состояла из подпольной офицерской организации, руководимой полковником Галкиным. Организация слыла «беспартийной», на самом деле она была переполнена черносотенцами и монархистами. Эта организация сыграла роль кадра при


152
И. МАЙСКИЙ
формировании «Народной Армии». Галкинские офицеры не могли простить Махину его «сотрудничества с большевиками», несмотря на то, что, как мы уже знаем, Махин попал в Красную. Армию по прямому приказу эс-эровского Ц. К. и что он сдал Уфу Комитету. Они считали его недостойным своего общества и отказывались работать вместе с ним. Конечно, это были ни на чем не основанные претензии, и в начале их было довольно легко переломить. Надо было только обнаружить твердость и решительность. Но ведь Комитет состоял из эс-эров, из благовоспитанных интеллигентов и прекраснодушных болтунов, и, конечно, он не сумел во-время показать кому следует кулак. Наоборот, сам Комитет капитулировал пред офицерством: Махин был отправлен командовать фронтом в Вольском направлении, а во главе «Народной Армии» был поставлен полковник Галкин, типичный солдафон царского времени, скрытый монархист и враг демократии, открыто заявлявший:
— С рабочими нечего миндальничать!
Сознавая всю опасность данного назначения, Комитет пытался парировать ее назначением в штаб армии в помощь Галкину эс-эров Боголюбова, Лебедева и Фортунатова. Однако Боголюбов вскоре ушел из штаба, Лебедев и Фортунатов же все время дрались на фронтах и в органической работе военного ведомства никакого участия не


АРМИЯ
153
принимали. В Самаре неизменно сидел Галкин, назначенный в дальнейшем управляющим военным ведомством, и строил «Народную Армию» так, как ему хотелось. Галкину же хотелось создать армию старо-монархического типа, построенную на палочной дисциплине, готовую быть слепым орудием в руках командующих классов. И он планомерно и сознательно стремился к достижению манившей его цели.
Для этого он прежде всего постарался убедить Комитет, что вооруженная сила должна быть построена на принципе «армия вне политики». Кое-кто из эс-эров вздумал было протестовать против столь далеко идущего нейтрализма, но Галкина поддержали Фортунатов, Лебедев и другие эс-эровские «военспецы», и бесхарактерное большинство Комитета, конечно, уступило. Тем самым эс-эровская партия отрезала себе возможность действительного контроля над положением дел в армии и на фронте.
Как известно, принцип «армия вне политики» всегда до сих пор на практике означал «армия для реакционной политики». Именно это самое произошло и в Самаре. Забронировав себя от слишком явного вмешательства Комитета в военные дела, полковник Галкин упрямо повел свою линию. Все командные места в частях «Народной Армии» он заполнял офицерами старого закала, отливавшими всеми цветами монархической окра-


154
И. МАЙСКИЙ
ски. Наиболее ответственные места были даны махровым черносотенцам, не перестававшим мечтать о возвращении царских времен. Комитет неоднократно предъявлял Галкину требования представлять ему на утверждение важнейших кандидатов на командные должности, но Галкин систематически игнорировал эти требования. В результате, вся головка армии оказалась составленной из врагов демократии, с трудом переносивших господство Комитета. Даже наиболее популярный из военачальников самарского правительства, ставший впоследствии столь известным, Каппель, не скрываясь, говорил, что по взглядам он, собственно, монархист, и что он идет с Комитетом только до тех пор, пока не будет свергнута власть большевиков. Бесконтрольное хозяйничание Галкина в вопросе о назначении офицеров приводило, подчас, к настоящим скандалам. Так, вскоре после захвата власти Комитетом выяснилось, что во главе военно-судебной части «Народной Армии» был поставлен генерал Тыртов, прославившийся тем, что в старой царской армии в качестве «председателя военно-полевого суда осудил к повешению большое число борцов за свободу». Такого издевательства не мог стерпеть даже беспозвоночный Комитет, и особым «Приказом № 66» от 1-го июля Тыртов был уволен от занимаемой им должности. Однако это был единичный случай. Как об-


АРМИЯ
155
щее правило, торжествовал Галкин, а не Комитет.
Формируя кадры черносотенных заговорщиков, Галкин не забывал вводить в армии и старые» милые сердцу этих заговорщиков порядки. Были восстановлены старые чины, введен в действие старый дисциплинарный устав, возрождены старые зубодробительные приемы в воспитании солдат. Галкину очень хотелось также украсить офицерство старыми золотыми погонами, но пока он не решался этого сделать и до поры до времени пошел на компромисс: погоны были установлены, но маленькие и притом защитного цвета. Их было почти не видно, но Галкин был доволен, что Комитетом признан самый «принцип погон» — за принципом уже естественно должны были последовать и самые галуны и звездочки.
Нельзя сказать, чтобы Комитет не видел надвигавшейся на него опасности. Нет, Комитет эту опасность сознавал и даже пытался с ней бороться, но беда была в том, что в своем стремлении обуздать монархические тенденции в армии, он неизменно обнаруживал поистине вопиющую бесхарактерность. Я помню такой случай. Воспользовавшись отъездом Галкина на челябинское совещание об организации всероссийской власти, Комитет произвел в офицерские чины ряд партийных эс-эров, желая таким путем несколько ослабить монархическое засилие в рядах командного состава


156
И. МАЙСКИЙ
«Народной Армии». Когда Галкин вернулся, он устроил грандиозный скандал по поводу того, что эти назначения были произведены без его ведома. Комитет перетрусил и... уступил: назначения были аннулированы, а заместителю Галкина, санкционировавшему назначения, был объявлен выговор.
Для характеристики положения в высшей степени показателен следующий красноречивый эпизод. Над зданием Комитета развевался красный флаг. Как-то раз, во второй половине августа, в Самару ночью приехала группа сибирских офицеров. Отправившись бродить по городу, они наткнулись на здание Комитета и с удивлением, во мгле предрассветных сумерек, увидали реющее над головой красное знамя. Вызвавши дежурного коменданта, офицеры в весьма нахальном тоне задали ему вопрос:
— Что это за красная тряпка болтается над зданием?
Комендант пытался их урезонить, но напрасно. Произошла перебранка. Комендант хотел арестовать офицеров, но вместо того сам был ими арестован. Инцидент привлек внимание других лиц, находившихся в это время в здании Комитета. Затрещали звонки телефонов, явился управделами Комитета и, узнав в чем дело, отправился к Галкину с предложением немедленно арестовать сибирских офицеров. Однако Галкин заявил:


АРМИЯ
157
— Я сам неоднократно говорил, что эту тряпку надо убрать.
Конечно, никаких действительных мер к обузданию сибирских офицеров Галкиным принято не было. Узнав обо всей этой истерии, члены Комитета сильно вспылили. На заседании Комитета 18 августа управляющему военным ведомством было выражено неодобрение за проявленные им во время описанного инцидента слабость и нераспорядительность. Галкин взбеленился и пригрозил своей отставкой. Это подействовало: на другой день, 19 августа, постановлением того же самого Комитета Галкин был произведен из полковников в генерал-майоры, и на этом весь инцидент был признан исчерпанным.
Припоминая теперь взаимоотношения между Галкиным и Комитетом, я должен констатировать, что этот бездарный и ограниченный офицер сумел положительно терроризовать «избранников народа» и совершенно подчинить их своему влиянию. Единственным оружием его было нахальство, но это оружие почти никогда не давало промаха. В каком унизительном положении находился Комитет, можно судить по тому, что он никак не мог добиться регулярного получения оперативных сводок. Вольский вел неоднократно переговоры об этом со штабом, Комитет делал не раз формальные постановления о доставлении ему сведений с театра военных действий, один раз


158
И. МАЙСКИЙ
Комитет даже объявил выговор Галкину за неполучение им информации с фронта,  —  все было тщетно. Военное командование не желало считаться с высшим органом государственной власти, а этот орган не находил в себе ни силы, ни решимости для того, чтобы принудить к повиновению непокорных офицеров. Когда, после падения Самары, Комитет переехал в Уфу, положение стало еще скандальнее: штаб категорически отказывался давать Комитету какие бы то ни было сведения о положении на фронте, и членам Комитета приходилось узнавать о ходе военных операций «частным путем» через знакомых офицеров, служивших в штабе. Так велик был авторитет той власти, которая считала себя единственно правомочной говорить от имени русского народа!
А между тем на «территории Учредительною Собрания», особенно на первых порах, имелись элементы, которые могли бы явиться серьезным противовесом Галкину и его офицерам. Состав «Народной Армии» был довольно пестр: на-ряду с монархическими офицерами там имелось достаточное количество интеллигенции, учащейся молодежи, крестьян и даже рабочих. Так, в районе Вольска и Николаевска на фронте оперировали отряды, составленные, главным образом, из крестьян. Отряды эти были не очень многочисленны и отличались большой неустойчивостью, но все-


АРМИЯ
159
таки они представляли известную реальную силу, настроенную анти-монархически. В Уфе существовал рабочий отряд, под командой Шоломенцова, состоявший преимущественно из уфимских железнодорожников, в Ижевском и Воткинском районах оперировали довольно многочисленные пролетарские части, вербовавшиеся из среды рабочих двух имевшихся здесь оружейных заводов. Образование рабочих анти-большевистских отрядов объяснялось теми ошибками, которые были сделаны первыми представителями Советской власти на Урале, и представляет собой, конечно, одну из досадных гримас революции. Но во всяком случае эти рабочие отряды в армии Комитета были и являлись, конечно, решительными врагами черносотенного офицерства. Далее, имелись небольшие эс-эровские отряды (например, конный отряд Фортунатова, насчитывавший 150 сабель), студенческие части, сильно сочувствовавшие эс-эрам, и некоторые другие, стоявшие на платформе демократии. Как видим, даже в среде добровольческих элементов «Народной Армии» было достаточно сил для того, чтобы поставить в должные рамки монархическое офицерство. Нужны были только смелость и решимость, только планомерная работа по объединению демократических элементов в армии. Но лидерами Комитета были эс-эры... и, конечно, они капитулировали пред натиском черной сотни.


160
И. МАЙСКИЙ
Я хорошо помню, какой переполох произошел как-то на частном совещании наиболее влиятельных работников Комитета, когда член Учредительного Собрания Н. И. Ракитников высказал мысль о необходимости, в целях борьбы с реакционным духом в армии, командировать членов Комитета в отдельные войсковые части в качестве комиссаров, наделенных широкими полномочиями. Мысль была, несомненно, здоровая: таким путем можно было, хотя бы до некоторой степени, ослабить монархическое засилие в рядах войск. Но присутствовавшие на совещании эс-эры пришли в сильное смятение. Принять предложение Ракитникова это значило, во-первых, поссориться с Галкиным, а, как я уже указывал, Комитет был терроризирован Галкиным, и, во-вторых, это слишком напоминало Красную Армию... большевиков... советскую власть, которые Комитет собирался сокрушать совсем иными «демократическими» средствами. Предложение Ракитникова так и не было осуществлено.
Формируемая Галкиным «Народная Армия» представляла собой такую возмутительную картину, что с протестом, наконец, выступили... чехо-словаки. Их командный состав открыто указывал Комитету на черносотенную опасность, гнездящуюся в «Народной Армии», и решительно настаивал на необходимости демократизации всего военного дела. Чтобы показать, как надо строить


АРМИЯ
161
«демократическую» армию, чехо-словаки предложили организовать особые русско-чешские полки, которые комплектовались бы из русских добровольцев, но находились бы под командой чешских офицеров. Русско-чешские полки сразу приобрели значительную популярность, так как господствовавший в них дух сильно отличался от духа, вносимого в армию галкинской бандой, и стали быстро усиливаться. Монархическое офицерство забило тревогу. Военное ведомство начало систематически саботировать формирование русско- чешских полков, задерживать снабжение их оружием, продовольствием и проч. После падения Самары, русско-чешские части были фактически сведены на-нет и затем вскоре исчезли. Комитет не сумел отстоять даже эту многообещавшую попытку, за которой стояла сила чешских штыков.
До сих пор я говорил лишь о добровольческих элементах «Народной Армии», но она не исчерпывалась только ими. Правда, в начале Комитет надеялся, что сможет ограничиться одним добровольным набором, однако надежда эта не оправдалась. Добровольцев объявилось всего лишь 5—6 тысяч, и так как потребности борьбы требовали значительно больших военных сил, то Комитету уже 30 июня пришлось объявить мобилизацию двух годов  —  1897 и 1898. Предполагалось,  что таким путем будет получено около 50 тысяч человек. Мобилизация с самого начала пошла туго  —
Демократическая контр-революция. 11


162
И. МАЙСКИЙ
крестьяне не желали давать своих сыновей в армию  —  и вместо ожидаемых 50 тысяч было набрано не больше 12—15 тысяч 1). Их заперли в казармы и начали обучать военному искусству по методам царского времени. Результат получился весьма плачевный. Мобилизованные крестьяне и рабочие сражаться против большевиков не желали; они либо разбегались при первом удобном случае по домам, либо сдавались в плен советским войскам,  предварительно перевязав своих офицеров. Как боевая единица, эти мобилизованные войска оказались никуда негодными, и Комитет, в конце концов, вынужден был держать их в тылу в расчете, что дальнейшая «учоба» выбьет у них дурь из головы. На фронте дрались чехи и добровольцы.
Не представляя таким образом никакой ценности для борьбы с большевиками, мобилизованные войска могли бы, однако, оказаться пригодными для борьбы с монархическим засилием в армии.  Но для этого надо было уметь к ним подойти. Для этого надо было действительно «демократизировать» военные порядки, надо было ввести тот институт комиссаров, который так пугал эс- эровских лидеров, надо было обуздать монархи-
1) Общая численность войск Комитета в момент наивысшего расцвета достигала приблизительно 30.000, не считая чехов. Число чехов на Волжском фронте колебалось между 5—10 тысячами чел.


АРМИЯ
163
ческих офицеров в их черносотенно-зубодробительных устремлениях. Ничего этого Комитет не сумел и не решился сделать. Лишенный воли и энергии, он просто плыл по течению, предоставляя хозяйничать Галкину и Ко. В результате в мобилизованных войсках начали вспыхивать восстания, за которыми следовали жестокие расправы (например, восстание Самарского полка, состоявшего, главным образом, из рабочих, восстание, подавленное штабом с чрезвычайной свирепостью).
Всякий раз, когда более дальновидные из эс-эров, особенно из их военных работников, указывали лидерам Комитета на недопустимость положения в армии и требовали принятия решительных мер для предупреждения грозящей катастрофы, партийные генералы благочестиво заявляли:
— Мы люди штатские и в военные дела не считаем возможным вмешиваться.
Попросту они трусили. Эти маргариновые демократы, готовые десять раз на дню клясться именем Учредительного Собрания, боялись шевельнуть пальцем для осуществления действительной демократизации армии. Они отдали без боя эту огромную силу в руки монархистов и тем самым подготовили свою собственную гибель. Воистину они заслужили эту гибель.
И*


11. Чехо-словаки.
Если, однако, несмотря на засилие монархистов в «Народной Армии», Комитет членов Учредительного Собрания не погиб через несколько же недель после своего возникновения, а продержался почти семь месяцев, то, несомненно, главной причиной тому были чехо-словаки.
Обстоятельства, вызвавшие вмешательство чехо-словаков в русскую революцию, до сих пор остаются еще недостаточно выясненными, и ближайшее будущее, вероятно, подарит нас целым рядом весьма пикантных разоблачений на этот счет. Поскольку, однако, позволяют судить имеющиеся пока сведения и факты, дело сводилось в основных чертах к следующему.
Так как в начале 1918 г. в результате Брестских переговоров русско-германская война была ликвидирована и началась массовая демобилизация армии, то естественно встал вопрос о дальнейшей судьбе чехо-словацких войск, находившихся на русско-германском фронте. Чехо-словаки обратились за инструкциями и указаниями


ЧЕХО-СЛОВАКИ
165
к французскому военному командованию. Париж решил вывести чехо-словацкие войска из России через Архангельск и Владивосток для того, чтобы подкрепить ими союзный фронт во Франции. Впоследствии мысль об отправке чехо-словацких войск через Архангельск была оставлена, но зато с тем большей энергией делались попытки найти выход через Дальний Восток.
Однако французский посол в России, Нуланс, поддерживаемый другими представителями Антанты в России, держался несколько иной точки зрения. Нуланс, принимавший активное участие в борьбе эс-эро-белогвардейских элементов против советской власти, считал более целесообразным использование чехо-словаков на месте в качестве вооруженной силы российской контр-революции. Он, поэтому, всячески тормозил отправку чехов во Францию, прилагая, наоборот, большие усилия к тому, чтобы вовлечь их в русскую гражданскую войну. Так как сношения между Петербургом и Парижем в то время были очень затруднены, то Нуланс в отношении чехов был почти в положении диктатора. Он поставил вопрос очень просто: если чехо-словаки хотят получить в результате победы Антанты независимую Чехо-Словакию, они должны оплатить ее рождение борьбой с советской властью в России. Этот ультиматум действовал совершенно неотразимо на психологию каждого чехо-словака. И так как французский посол в России вдобавок


166
И. МАЙСКИЙ
еще снабжал чешские войска необходимыми денежными средствами, то вполне понятно, что чехи должны были повиноваться его приказаниям.
Так была решена судьба чехо-словацких войск в России. Впоследствии, когда участие чехов в гражданской войне стало уже совершившимся фактом, оно было санкционировано французским правительством, а также председателем заседавшего в то время еще в Париже чехо-словацкого Национального Совета профессором Массариком.
Вмешательство чехов в российскую революцию навсегда останется тяжелым воспоминанием для трудящихся масс Советской Республики. Вольно или невольно чешские войска сделали этот шаг, но последствия его оказались для русских рабочих и крестьян воистину роковыми. Не вмешайся чехословаки в нашу борьбу, не возник бы Комитет членов Учредительного Собрания, и на плечах последнего не пришел бы к власти адмирал Колчак. Ибо силы самой русской контр-революции были совершенно ничтожны. А не укрепись Колчак, не могли бы так широко развернуть свои операции ни Деникин, ни Юденич, ни Миллер. Гражданская война никогда не приняла бы таких ожесточенных форм и таких грандиозных размеров, какими она ознаменовалась; возможно даже, что не было бы и гражданской войны в подлинном смысле этого слова. Весьма вероятно, что дело ограничилось бы лишь небольшими местными восстаниями контр-


чехо-словаки
167
революционного характера, с которыми советская власть справилась бы без большого труда. Словом, весь ход событий изменился бы. Вот почему, оценивая историческое значение вмешательства чехословаков в судьбы российской революции, трудно найти достаточно резкие слова для характеристики той черной и предательской роли, которую они сыграли. Да, чехо-словаки сделали много, очень много зла русскому народу, и память об этом зле не так-то скоро изгладится из его сознания.
Но если таким образом в обще-историческом масштабе чехо-словаки в 1918 г. выступали, как контр-революционная сила, то совсем иное значение они имели на «территории Учредительного Собрания» и в Сибири. Чехо-словацкая армия того периода (позднее, при Колчаке, она сильно почернела) была весьма далека от черносотенных настроений русского офицерства. По составу своему армия эта была довольно демократична: она состояла, главным образом, из крестьян и рабочих; в ней было много социалистов различных оттенков, как среди солдат, так и среди командного состава; отношение между низшими чинами и офицерами в ней носили вполне человеческий характер. Внутренняя организация армии сильно напоминала советскую систему, так как верховным органом последней являлся съезд представителей военных частей, избиравший Национальный Совет чехо-словацких войск в России. Чехо-словаки


168
И. МАЙСКИЙ
любили на каждом шагу повторять, что они тоже революционеры и что они не имеют ничего общего с русскими белогвардейцами и черносотенцами. В июле 1918 г. в Омске было опубликовано особое воззвание «от чехо-словацких социалистов русским социалистам», которое начиналось следующими словами:
«Товарищи рабочие и крестьяне! Советское большевистское правительство объявило войну чехо-словацкому революционному войску, т.-е. чехо-словацким рабочим революционерам, из которых состоит большинство чехо-словацкой армии».
Протестуя против агитации большевиков, заявлявших, что чехо-словаки являются контр-революционерами, авторы воззвания квалифицировали эти утверждения, как клевету, и затем продолжали:
«Наша армия — демократическая. В ней создалось и укрепилось единение всех честных борцов за освобождение своего народа... Мы, как социалисты, уверяем вас, что наша армия не будет и не может быть использована в целях контр-революции... Будьте убеждены, что мы вполне сочувствуем следующим вами выставленным лозунгам:
1)  Автономная Сибирь, соединенная с Федеративной Демократической Российской Республикой.
2)  Созыв Учредительного Собрания.
3)  Непризнание Брестского мира.


ЧЕХО-СЛОВАКИ
169
4)  Вооруженная борьба против германского империализма.
5)  Защита гражданских свобод.
6)  Охрана труда и защита профессиональных союзов.
7)  Передача всей земли народу.
8)  Недопущение военной диктатуры» 1).
Воззвание было подписано 18-ю видными социалистами по поручению всех социалистов чехо-словацких войск (а число их было очень значительно) и в общем довольно правильно отражало господствовавшее в то время в чехо-словацкой армии настроение.
Позднее, в конце августа, приветствуя Челябинское государственное совещание по организации центральной власти, представитель чехословаков, Богдан Павлу, между прочим, говорил:
«Мы, чехо-словаки, выступив три месяца назад, поставили пред собой задачу помогать русскому народу в осуществлении его идеалов, помогать ему в деле восстановления единой нераздельной России, для спасения завоеваний революции, для сохранения народовластия, для утверждения Учредительного Собрания» 2).
1) «Вестник Комитета членов Учред. Собрания» № 30 от 13 августа 1918 г.
2) «Вестник Комитета членов Учред. Собрания» № 49 от 6 сентяря 1918 г.


170
И. МАЙСКИЙ
И здесь по существу тот же основной лейтмотив, что и в воззвании чешских социалистов.
Ясно, таким образом, что на «территории Учредительного Собрания» чехо-словаки не только не были силой черносотенной, но, наоборот, являлись главной, почти единственной опорой той буржуазной демократии, которую стремился осуществить Комитет. Полковник Галкин до поры до времени должен был кокетничать с эс-эрами только потому, что в Самаре были чехи. Белогвардейские генералы в Сибири летом 1918 года должны были играть в парламентаризм опять-таки лишь потому, что в Омске, Ново-Николаевске, Томске стояли чехи. Если бы не чешские штыки, то черные генералы, конечно, уже летом 1918 года бесцеремонно покончили бы с бледно-розовыми демократами меньшевистско-эс-эровского толка. Оттого-то эти генералы так ненавидели чехов, стремясь при каждом удобном случае устроить какую- нибудь пакость своим «доблестным братьям и освободителям». Вместе с тем присутствие чехо-словацких войск естественно укрепляло положение эс-эров и меньшевиков и давало им возможность упрочить надолго свое политическое господство.
Но тут-то как раз и сказалась полная беспочвенность и беспомощность российской «демократии». Тут-то как раз и сказалось, что она не имеет никаких серьезных корней в массах, и что она


ЧЕХО-СЛОВАКИ
171
оказывается совершенно непригодной для настоящей государственной работы. Она занималась болтовней, когда надо было делать дело, она боялась бить стекла, когда горел весь дом. И это в конце концов погубило ее.
Пока чехо-словаки верили в жизнеспособность эс-эровско-меньшевистской «демократии», они оказывали ей энергичную поддержку. Они дрались на ее фронтах в ожидании, пока она сорганизует собственную армию, они помогали ей строить эту армию, они обуздывали черносотенных генералов, они открыто заявляли о своем сочувствии ей на различных съездах и совещаниях, созывавшихся для создания анти-большевистской «всероссийской власти», они, наконец, впоследствии, когда демократия была разгромлена Колчаком, спасали жизнь отдельных ее представителей, пряча их в своих штабах и отправляя за границу в своих эшелонах.
Однако в политике законодательствует не чувство, а рассудок. И по мере того, как начинала выясняться военно-государственная импотентность демократии», ослабевали и симпатии к ней со стороны чехо-словаков. Осенью 1918 г. чехословаки уже достаточно ясно выражали свое разочарование. Я помню, как в последних числах августа, встретившись со мной на Челябинском вокзале, уже упоминавшийся Богдан Павлу с горечью мне говорил:


172
И. МАЙСКИЙ
— Создание русской армии и у вас, на Волге, и в Сибири идет слишком медленно. Государственный аппарат также налаживается плохо. Вместо того, чтобы единым фронтом вести борьбу с большевиками, отдельные анти-большевистские правительства начинают грызню между собой. Нас, чехов, всем этим вы ставите в крайне затруднительное положение. Мы согласились вам помочь в расчете, что в течение двух-трех месяцев вы сумеете стать на ноги и дальше вести борьбу сами. Вместо этого вы заставляете нас драться на ваших фронтах. Чешские части уже три месяца находятся в непрерывных боях, они страшно устали, а смены им вы не даете. Так долго продолжаться не может. Если в ближайшем времени не произойдет радикальной перемены, нам придется пересмотреть свою позицию.
Это настроение в описываемое время было очень широко распространено среди чехо-словаков, и оно было вполне понятно. Проливать кровь в чужой стране за чужое контр-революционное дело многим из чехов совсем не улыбалось. Тем более, что в правильности этого дела далеко не все из них были уверены (среди чешских войск были части, которые высшее командование опасалось пускать на фронт из боязни, что они перейдут к большевикам). До поры до времени, конечно, действовала сила дисциплины и сознание, что борьбой в России покупается независимая Чехо-


ЧЕХ0-СЛОВАКИ
173
Словакия, но рано или поздно должен был наступить момент, когда влияние названных факторов должно было прекратиться. Такой момент наступил после уфимского государственного совещания, о котором речь будет ниже, когда с полной определенностью выяснилось, что «демократия» по дряблости и бессилию сдала черной сотне все важнейшие политические позиции.
С этого времени среди чехо-словаков начинается явный отлив симпатий к русской «демократии». Созданную на уфимском совещании коалиционную Директорию они поддерживают уже только с прохладцей, по обязанности, с эс-эрами, укрывшимися в Екатеринбурге и Уфе, они ведут двойную игру, а колчаковскому перевороту они не оказывают никакого сопротивления. Едва ли можно сомневаться, что большинство чехо-словаков не питало никаких симпатий к омскому диктатору, но, разуверившись после полугодового опыта в жизнеспособности русской «демократии», они считали теперь за лучшее занять по отношению к нему нейтральное положение. На фронтах за Колчака чехи не дрались, да Колчак и не рискнул бы обратиться к ним с подобным предложением. В эпоху Колчака чехи занимались, главным образом, охраной сибирской железнодорожной линии, в целости которой они сами были больше всех заинтересованы: ведь по этой линии должен был совершиться их исход на


174  И. МАЙСКИЙ
родину из суровых пространств революционной России.
Отказ чехов от поддержки «демократии» сыграл роковую роль в судьбах Комитета. Созданный чешскими штыками, он естественно должен был умереть, когда эти штыки прекратили ему служить. Ибо сам по себе Комитет был воплощенное бессилие, и это еще раз и необыкновенно ярко иллюстрировалось характером его деятельности в сфере внутренней политики, к которой я сейчас и перейду.


12.  Внутренняя политика.
В «Приказе № 1», изданном Комитетом 8 июня 1918 года, было сказано:
«Все ограничения и стеснения в свободах, введенные большевистскими властями, отменяются, и восстанавливается свобода слова, печати, собраний и митингов... Революционный трибунал, как орган, не отвечающий истинно-народно-демократическим принципам, упраздняется и восстанавливается Окружный Народный Суд».
Я не сомневаюсь, что те, кто подписывал этот «Приказ», имели самое искреннее желание осуществить на деле всю полноту столь пленявших их «демократических» свобод. Но политические партии судят не по их словам и даже не по их намерениям, а по их делам. Каково же было «дело» Комитета в данной области? как осуществлял он на практике все те великолепные свободы, которыми он так щедро осыпал подвластное ему население в своих приказах и воззваниях?...
Пусть говорят факты.
Обратимся прежде всего к гражданским свободам. Мера демократии в каждой стране определя-


176
И. МАЙСКИЙ
ется мерой свободы, предоставляемой не друзьям, а врагам существующего политического и общественного строя.  Что удивительного,  если английское правительство гарантирует самую широкую свободу консерваторам и либералам, — этой надежнейшей опоре нынешней капиталистической Англии? Это в порядке вещей. Судить о степени демократичности английского правительства можно лишь по той свободе, которую оно предоставляет рабочему классу и в особенности  —  его крайнему левому коммунистическому крылу. Если подойти с этой точки зрения к внутренней политике Комитета, то придется констатировать, что, несмотря на широковещательные заявления его лидеров, никакой «демократии» на подчиненной ему территории вообще не было.
Все население этой территории подразделялось на две части: «государственно-мыслящую» и «большевистскую». «Государственно-мыслящая» часть включала в себя меньшевиков, эс-эров, народных социалистов, кадетов и все элементы, стоящие вправо от последних. Правда, монархисты официально считались противниками Комитета, но последний, благодаря влиянию г.г. Галкиных и Ко, не имел возможности дать сколько-нибудь определенное выражение своему отрицательному к ним отношению. Я помню только два случая попытки удара направо, и оба они оказались ударом по воздуху. Вот они. С середины августа самарские


ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА
177
кадеты открыли жестокий поход против Комитета, при чем их газета «Волжский День» изо-дня-в-день помещала гнуснейшие статьи, направленные против «демократии» вообще и против эс-эров в особенности. В виде репрессии управляющий ведомством внутренних дел Климушкин арестовал одного из виднейших самарских кадетов Коробова, как раз опубликовавшего в «Волжском Дне» одну очень свирепую статью. Но Климушкин сделал расчет без хозяина. Едва Коробов очутился в стенах тюремной келии, как в городе поднялся необычайный шум. Забегали кадеты, заволновались торгово-промышленники, выступило с настоятельными «представлениями» военное ведомство, и в результате через три дня Коробов был освобожден. Другой случай относится уже к более позднему времени, когда Комитет после эвакуации Самары временно обосновался в Уфе. Тот же Климушкин как-то вызвал к себе редакторов издававшихся там правых газет и, не стесняясь в выражениях, задал им жестокий нагоняй за их нападки на Комитет и эс-эров. Однако этот начальнический окрик не возымел должного действия на редакторов, а Климушкину доставил много неприятностей.
В резком противоречии с этой почти эфирной нежностью обращения с правыми элементами стояло отношение Комитета к «большевистской» части населения. Под последней подразумевались, главным образом, революционные рабочие, партийные
Демократическая контрреволюция.  12


178  И. МАЙСКИЙ
большевики» меньшевики-интернационалисты и вообще все, сочувствовавшие советской власти. Здесь Комитету ни промышленники, ни офицеры не мешали, наоборот, они охотно брались играть роль «карающей руки», и в результате «большевики» на «территории Учредительного Собрания» оказались взятыми в железо.
Свободы печати для «большевиков» не существовало. Ни одной коммунистической газеты в районе действия Комитета не издавалось, потому что не могло издаваться. Меньшевики-интернационалисты сделали было попытку выпускать в Самаре еженедельный орган «Свободное Слово». Газета была маленькая и довольно бесцветная. Тем не менее, она была закрыта на втором номере. Да что «Сободное Слово»! Даже правительственная меньшевистская печать то-и-дело вызывала недовольство начальства. В Оренбурге, где царствовал атаман Дутов, редактор меньшевистской газеты «Рабочее Утро» был предан военно-полевому суду «за возбуждение одного класса против другого», и Комитету стоило немалого труда предупредить по отношению к нему кровавую расправу. В Самаре власти держались более тактично, тем не менее редактора меньшевистской «Вечерней Зари» то-и-дело вызывали либо к управляющему губернией, либо к чешскому коменданту города для строгих внушений и назиданий. Бывали случаи, когда управляющий губернией устраивал


ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА
179
собрания редакторов всех самарских газет, на которых он просто приказывал им, как газеты должны себя вести, о чем писать и о чем не писать.
Не иначе было с свободой слова и собраний. «Большевики», конечно, были лишены и этих двух основных прав буржуазной демократии. Кадеты могли сколько угодно ругать Комитет, но, если большевик выступал на каком-нибудь митинге, он мог быть уверен, что благополучно не вернется домой. В Совете Рабочих Депутатов, где большевики под фирмой «беспартийных» составляли большинство, им приходилось быть также очень осторожными со своими речами. Были случаи, когда члены Совета, критиковавшие с трибуны политику Комитета, при выходе на улицу арестовывались чинами охраны. Такой режим применялся не только в обычное время, но также и в период избирательных кампаний в местные самоуправления. Эс-эрам, очень любящим возмущаться «стеснением свободы слова и собраний» при выборах в Советы, следует почаще вспоминать, как в 1918 г. проводились выборы в городские думы на «территории Учредительного Собрания». Я уже упоминал выше, что губернские и уездные уполномоченные Комитета имели право запрещать всякие собрания и съезды по соображениям государственной безопасности. В провинции на основании этого права фактически была уничтожена свобода
12«


180
И. МАЙСКИЙ
собраний не только для «большевиков», но подчас даже для меньшевиков и эс-эров.
То же самое происходило и с свободой организаций. Конечно, коммунистическая партия и меньшевики-интернационалисты могли существовать только нелегально, но даже и положение профсоюзов было далеко не блестящее. Я, как министр труда, прилагал все усилия к тому, чтобы обеспечить нормальное существование профсоюзов в качестве органов защиты рабочего класса от эксплоатации предпринимателей; однако мои усилия далеко не всегда были успешны. Даже в Самаре профсоюзы сильно страдали от систематических выселений из квартир, от внезапных обысков, от арестов руководителей и т. д. В провинции дело обстояло гораздо хуже: там профсоюзы нередко влачили лишь призрачное существование. В Оренбурге стачки были запрещены под угрозой смертной казни. В Самаре этого, конечно, не было. Но когда, во время забастовки приказчиков, профсоюзом были выставлены на улицах стачечные пикеты, полицейские власти их разгоняли и арестовывали. Весьма показательна была также судьба Самарского Совета Рабочих Депутатов. В середине августа он начал свою работу, а в конце сентября он был насильственно ликвидирован военно-полицейскими мероприятиями. При этом произошел следующий любопытный инцидент. Накануне разгона Совета несколько эс-эровских военспецов


ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА  181
с капитаном Калининым во главе пришли ко мне и заявили, что считают дальнейшее существование Совета совершенно невозможным. Они утверждали также, что на этой точке зрения стоит и большинство Комитета. Я протестовал против подобной меры и предложил им подождать с
окончательным решением до тех пор, пока не выскажется меньшевистская организация. Военспецы согласились, и обещали пока Совета не трогать. Тем не менее, на следующее утро Совета не стало.
В полном соответствии с общим духом комитетской «демократии» находилось и осуществление принципа неприкосновенности личности. На «территории Учредительного Собрания» существовали две контр-разведки: русская и чешская. Русская была довольно плохо организована и потому проявляла себя сравнительно мало. Чешская была организована гораздо лучше и потому очень болезненно давала себя чувствовать населению. Обыски и аресты применялись контр-разведками весьма широко, и часто людей хватали направо и налево без сколько-нибудь достаточных к тому оснований. Бывали поистине поразительные случаи.
Однажды поздно ночью я вернулся с заседания правительства домой. Я жил в гостинице «Националь», где помещались члены правительства, члены Учредительного Собрания и вообще все власть имеющие люди. Открыв ключом дверь


182
И. МАЙСКИЙ
своего номера, я невольно остановился в изумлении: все вещи из моего номера исчезли. Исчезли не только мой чемодан, книги, лежавшие на столе, и бумаги, сложенные в столе, но даже моя постель, даже свечка, стоявшая на столике у постели. Комната была совершенно чиста. Пораженный непонятным исчезновением всего моего имущества, я обратился за разъяснением к швейцару. Швейцар заявил, что приходила чешская контр-разведка и забрала все мои вещи. Я поднял скандал и вызвал к телефону начальника контр-разведки. Когда я назвал себя и потребовал объяснений, в контр-разведке началось движение. Начальник последней заявил, что произошло недоразумение, и что вещи мне немедленно будут возвращены. Часа через два, уже почти на рассвете, вещи мне, действительно, доставили, при чем молодой чешский офицер, явившийся с моим имуществом, в ответ на резкое замечание с моей стороны, только свистнул и беспечно прибавил:
— Ну, это еще что! Вышла ошибка, только всего. Голова ни у кого не свалилась. Бывает хуже.
Если такие случаи возможны были с членами правительства, то легко себе представить, каково приходилось рядовому обывателю. Действительно, тюрьмы «территории Учредительного Собрания» были переполнены «большевиками», среди которых было много совершенно ни к чему не при-


ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА
183
частных людей. В Самаре, например, во время моего там пребывания, число заключенных доходило до 2.000, в Оренбурге было около 800, в Хвалынске — 700, в Бузулуке — 500 и т. д. При этом условия, в которых находились заключенные, были по большей части отвратительные. В камерах, рассчитанных на 20 человек, сидело по 60—80, питанье было плохое, а обращение нередко вызывало острые конфликты между охраной и арестованными.
Особенные безобразия происходили, конечно, в провинции. Так, Дутов в Оренбурге наложил на рабочие кварталы контрибуцию в размере 200 тысяч рублей (по тем временам крупная сумма). На уральских заводах, в Усть-Катаве, Миньяре и др., рабочих, заподозренных в большевизме, пороли розгами. Порка в широких размерах применялась и к крестьянам, отказывавшимся давать рекрутов, при чем в подобных подвигах упражнялись не только черносотенные офицеры, но и представители эс-эровской партии. Порками прославился, например, эс-эр Бобров, посланный Комитетом в деревенские районы для урегулирования столкновений, возникших в связи с мобилизацией.
Впрочем, не всегда дело ограничивалось только телесным наказанием. Я помню, как однажды в своем докладе правительству полковник Галкин сообщал, что в некоторых местах, отказавшихся


184
И. МАЙСКИЙ
давать солдат, карательные отряды обстреливали непокорные деревни артиллерийским огнем. Правительство санкционировало эту расправу.
В другой раз, уже перед самым оставлением Самары Комитетом, в расположенном неподалеку от последней фабричном центре Иващенково вспыхнуло восстание. Рабочие, в чаянии близкой помощи от подходившей Красной армии, изгнали представителей Комитета и объявили Советскую власть. В Иващенково были посланы воинские части. Так как Красная армия не успела во-время подойти, то карательный отряд Комитета произвел жестокое усмирение повстанцев. Подробностей этого усмирения я не знаю, но от ряда достоверных свидетелей слышал, что в Иващенкове было убито несколько сот человек.
Не довольствуясь жестокими репрессиями, происходившими в порядке повседневного факта, Комитет стремился облечь их в одежду формальной законности и закрепить их в качестве постоянно действующего института. Так, с самого начала его господства на железнодорожных и водных путях сообщения было объявлено военное положение со всеми вытекающими отсюда последствиями. 17 сентября 1918 года «Приказом № 281» Комитет учредил чрезвычайный суд, состоящий из четырех лиц: одного от чехов по назначению командующего Поволжским фронтом, одного от Народной Армии по назначению управляющего во-


ВПУ1РЕННЯЯ ПОЛИТИКА
185
енным ведомством, одного от военно-судной части, и одного от ведомства юстиции. На рассмотрение этого суда должны были передаваться не только такие преступления, как восстание против существующей власти, нападение на воинские части, государственная измена, шпионаж и т. п., но также и покушение на насильственное освобождение арестантов, призыв к неисполнению требований гражданской и военной власти, злонамеренное распространение ложных слухов и т д. По пункту 5 названного «Приказа», все виновные в совершении указанных преступлений подлежали наказанию смертною казнью. Очевидно, подобный суд полнее всего соответствовал «истинным народно- демократическим принципам», во имя которых Комитет при своем образовании декларировал уничтожение большевистских ревтрибуналов! Не следует думать при этом, что «Приказ № 281» остался только на бумаге. Наоборот, он очень быстро вошел в жизнь и отправил на тот свет немало граждан «территории Учредительного Собрания».
Несколькими днями позднее Комитетом было издано «Положение о министерстве охраны государственного порядка». Это положение предоставляло огромные полномочия министру охраны и всем подчиненным ему органам. В частности предусмотренным по положению губернским штабам охраны предоставлялось право: а) на предваритель-


186
И. МАЙСКИЙ
ное задержание всех лиц, внушающих основательное подозрение в совершении государственных преступлений или прикосновенности к ним, а равно в принадлежности к противозаконным обществам; б) на производство обысков во всех без исключения помещениях и наложение ареста, впредь до распоряжения подлежащего начальства, на всякого рода имущество, указывающее преступность действий или намерений (даже намерений!) заподозренного лица. Как видим, это положение юридически раз-на-всегда узаконяло бессудные обыски и аресты в любом количестве.
Такова была «демократическая» практика Комитета в области внутренней политики. Таковы факты. Возможно, что сторонники Комитета мне возразят: в обстановке гражданской войны никакая государственная власть не в состоянии обойтись без террора. Я готов согласиться с этим утверждением, но тогда почему же эс-эры так любят болтать о «большевистском терроре», господствующем в Советской России? Какое они имеют на это право? Террор был и в Самаре, на той единственной территории, где волей исторического случая и чехословацких штыков эс-эры на краткий срок оказались носителями государственной власти. И от этого террора партия социалистов-революционеров не сможет отмыть своих «белоснежных» риз сколько бы она ни старалась. Но разница между эс-эровским и большевистским террором заклю-


ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА  187
чается в том, что эс-эровский террор был направлен против революции и против рабочих, в то время как большевистский террор наносил и наносит удары контр-революции и буржуазии. Эта разница радикально меняет политическую и моральную оценку террора в том и другом случае. Всякий искренний революционер не сможет приять эс-эровского террора, но он без труда примет террор большевистский.


13.  Вопрос о единой всероссийской власти.
Еще одной и, пожалуй, самой поразительной иллюстрацией внутреннего бессилия Комитета была его политика в вопросе о создании «всероссийской власти». И так как на решении этого вопроса Комитет сломал себе голову, то на нем следует остановиться несколько внимательнее.
В самом начале существования Комитета члены его были твердо уверены, что именно Комитет станет единственным наследником советской власти на территории, отвоеванной чехо-словаками у большевиков. Свою уверенность они основывали, главным образом, на том соображении, что правомочным «хозяином земли русской» является только Учредительное Собрание, а впредь до созыва его, очевидно, тот орган, который почерпает свой государственный авторитет непосредственно из лона Учредительного Собрания. Таким органом был только Комитет. Всякие иные органы, могущие возникнуть в местностях, отвоеванных у большевиков, казались членам Комитета юридически незаконными, а политически неавторитетными


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 189
Мысль о том, что политическая авторитетность власти покоится не на мертвых юридических формулах, а на реальной силе, как-то плохо укладывалась в их эс-эровских головах. И потому на первых порах члены Комитета рисовали себе путь дальнейшего развития в виде присоединения одной области за другой к «территории Учредительного Собрания», управляемой Комитетом членов Учредительного Собрания в Самаре.
Однако действительность жестоко разочаровала эти ожидания. Ниспровержение советской власти в 1918 г. в Поволжье, Урале и Сибири происходило приблизительно одновременно в различных районах. Связь между этими районами восстанавливалась не сразу. Бывали периоды, когда два района, уже захваченные контр-революционерами, были отделены друг от друга районом, еще находившимся во власти большевиков. В течение всего лета шла упорная борьба на фронтах, и в то время как Самара была занята чехословаками 8 июня, непосредственная связь ее с Читой и Дальним Востоком была установлена только в конце сентября. И так как ни один город и ни один район не мог длительно существовать без какой-либо государственной власти, а единая власть, авторитетная для всех захваченных контрреволюцией территорий, сразу не могла создаться, то вполне естественно, что в различных местах стали возникать локальные власти. Первоначально


190
И. МАЙСКИЙ
все они рассматривали свое существование, как весьма кратковременное, ибо в 1918 году в контрреволюционном лагере были твердо убеждены в близком падении большевиков, после чего естественно должна была возникнуть единая всероссийская власть. Однако расчеты на быстрое исчезновение Советов оказались ошибочными. Шли месяцы, а Советы не обнаруживали готовности умереть. Местные правительства начинали отвердевать, оформляться, приобретать вкус к власти и расценивать свое существование уже как нечто более длительное и установившееся. Услужливые «ученые» и журналисты сейчас же находили идеологическое обоснование для сепаратистских стремлений провинциальных помпадуров, апеллируя к особым национальным, хозяйственным или географическим условиям данной местности (а в какой местности не найдется чего-нибудь особенного отличающего ее от другой?).
В результате в районах, расположенных к востоку от Волги, летом 1918 г. возникло несколько правительств или организаций, хотя бы отчасти имеющих правительственные функции. Одним из этих правительств был Комитет членов Учредительного Собрания. Другим, не менее важным правительством было Сибирское Правительство, имевшее свою резиденцию в Омске и простиравшее свою власть до Байкала. Далее, во второй половине июля, после взятия Екатеринбурга чехо-


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 191
словаками, в этом городе образовалось Областное Правительство Урала, претендовавшее на территорию Пермской губернии и на те части горнозаводского Урала, которые входят в состав Уфимской, Вятской и Оренбургской губерний. Правительство это состояло из кадетов, н.-с., эс-эров и меньшевиков под главенством умного и хитрого кадетского фабриканта Л. А. Кроля. Оренбургская и Уральская области управлялись войсковыми органами оренбургского и уральского казачества и хотя формально они признавали власть Комитета, тем не менее фактически являлись почти самостоятельными «державами», ведшими закулисные интриги с Омском против Самары.
К правительствам, построенным по территориальному принципу, присоединялись еще правительства, построенные по принципу национальному. Башкиры создали свое башкирское государство со своим башкирским советом министров. Киргизы организовали свою «Алаш-орду», которая, подобно казакам, путалась между Омском и Самарой. Наконец, на «территории Учредительного Собрания» пребывало еще так называемое «Национальное Управление тюрко-татарских племен». Происхождение последнего было следующее. В июле 1917 г. в Казани заседали три всероссийских мусульманских съезда  —  духовенства, военный и всеобщий,  —  объявившие «культурно-национальную автономию мусульман Внутренней Рос-


192
И. МАЙСКИЙ
сии и Сибири». Состоявшийся вскоре после того второй всеобщий мусульманский съезд принял конституцию этого своеобразного объединения, после чего 20 ноября 1917 года в Уфе был созван первый мусульманский парламент (Миллят-Меджлиси). Парламент оставил в наследство после себя «Национальное Управление тюрко-татарских племен» в составе председателя и трех ведомств  — духовного, просвещения и финансов. Вот это-то национальное управление в описываемое время пребывало в Уфе и тоже претендовало на роль своего рода экстерриториального правительства.
Как видим, правительств было очень много, но Комитет, ставивший своей целью воссоздание единой России, не переставал делать попытки к завязыванию сношений с иными государственными образованиями контр-революционного типа, возникавшими в тот период в различных частях бывшей Российской империи. Так, он посылал курьеров на Дон к генералу Алексееву, в Архангельск к Чайковскому, в Астрахань к Астраханскому казачьему войску.
Впрочем, вопрос о Доне или Архангельске пока что носил для Комитета чисто-теоретический характер,  —  наоборот, вопрос об Омске, Екатеринбурге, Уральске имел уже вполне актуальное значение. Интересы борьбы с большевиками, которая составляла главный стержень работы Комитета, настоятельно требовали объединения всех


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 193
контр-революционных сил. Естественно вставал вопрос о единой власти на тех территориях, которые летом 1918 г. были оторваны у большевиков. Кто же именно должен был быть этой единой властью?
Комитет полагал, что такой властью может и должен быть только он. Однако другие правительства против этого решительно возражали, отчасти по соображениям сепаратистского, отчасти по соображениям политического свойства. Так, например, сибирскому и обоим казачьим правительствам Комитет казался слишком «левым», и потому они никак не хотели допустить превращения его в верховную власть, которой они должны были бы подчиняться. Между различными местными правительствами начиналась взаимная борьба за власть, и победителем из этой борьбы могло выйти, очевидно, только то правительство, которое было сильнее других и обладало большей способностью приспособления к условиям переживаемой эпохи. Главным соперником Комитета выступало Сибирское Правительство, и так как в дальнейшем ему пришлось играть доминирующую роль в развертывавшихся событиях, то я считаю необходимым охарактеризовать его здесь более подробно.
В январе 1918 г. в Томске собралась Сибирская Областная Дума, составленная, как это часто практиковалось в то время, из представителей городов,
Демократическая контр-революция. 13


194
И. МАЙСКИЙ
земств, Советов рабочих депутатов, профсоюзов и т. п. учреждений и организаций. Цензовые элементы в Думу допущены не были. Этот областной парламент избрал правительство с П. Я. Дер- бером во главе. Кроме того, в состав правительства входили Вологодский, Иван Михайлов, Патушинский, Крутовский, Шатилов и др. Общая окраска правительства была умеренно-эс-эровская: членами его были как старые партийные эс-эры, так и сочувствующие эс-эрам или когда-то бывшие эс-эрами, но затем отошедшие от партии и превратившиеся просто в обывателей.
Однако времена были очень бурные. Волна октябрьской революции, катясь постепенно с запада на восток, в январе достигла Сибири. Выборы правительства Областной Думы происходили накануне захвата власти большевиками. Вслед затем разразился сибирский Октябрь, Дума разбежалась по домам, а избранное ею правительство ушло в подполье. Впрочем, менее скомпрометированные члены правительства жили открыто и занимались различными, не имеющими отношения к политике делами: кооперацией, юриспруденцией и т. д. Зато другая, более скомпрометированная часть эвакуировалась на восток и в поисках царства, где она могла бы «володети и княжити», постепенно докатилась до берегов Тихого Океана.


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 195
В июне месяце в Западной Сибири произошел чехо-словацкий переворот. Советская власть пала, и на смену ей первоначально пришел так называемый «западно-сибирский комиссариат», состоявший из эс-эров Линдберга, Бориса Маркова и Павла Михайлова (последние двое в январе 1920 года были зверски убиты семеновцами на Байкале). Но этот комиссариат просуществовал очень недолго и, в свою очередь, был сменен Сибирским Правительством, в состав которого вошли пять членов январского правительства Сибирской Областной Думы, как раз в этот момент находившиеся на территории, оккупированной чехо-словаками. Эти пять были: Вологодский, Иван Михайлов, Патушинский, Шатилов и Крутовский. Председателем правительства был Вологодский, томский адвокат, прекраснодушный эс-эр в прошлом и беспринципный обыватель в настоящем, человек совершенно безвольный и безличный. Действительной душой правительства являлся Иван Михайлов (сын известного народовольца Адриана Михайлова), молоденький херувим по внешности, но настоящий дьявол по своим внутренним качествам. Сибирское Правительство тотчас же стало формировать свои министерства, при чем министры и их товарищи образовали так называемый Административный Совет Правительства, мало-по-малу захвативший в свои руки реальную власть. В Административном Совете главную роль играл Иван
13*


196
И. МАЙСКИЙ
Михайлов, находившийся одновременно в тесном контакте с так называемой «военной партией».
Вооруженная сила, на которую опиралось Сибирское Правительство, кроме чехо-словаков, состояла еще из офицерских и казачьих частей, возглавлявшихся генералами Ивановым-Риновым и Гришиным-Алмазовым. Добровольческой армии типа самарской «Народной Армии» не было, но зато с самого возникновения Сибирского Правительства началось формирование армии, основанной на принципе мобилизации. Особенно близких отношений между Сибирским Правительством и чехо-словаками никогда не было,  —  поэтому, неудивительно, что Сибирское Правительство находилось в гораздо большей зависимости от черносотенной военщины, чем самарский Комитет. Мало- по-малу сибирские генералы стали приобретать все большее влияние на ход государственных дел. Им много помогал в этом Иван Михайлов, систематически работавший над усилением правых элементов в правительстве. В августе месяце процесс кристаллизации реакционных сил в Сибири продвинулся уже настолько далеко, что наиболее честные и дальновидные из эс-эров начинали не на шутку тревожиться. Параллельно с ростом правых настроений в правительственных кругах наблюдался также рост и резко областнических тенденций. Впрочем, этими тенденциями тогда были заражены очень широкие круги сибирской обще-


ВОПРОС 0 ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 197
ственности. Так, над креслом председателя в Сибирской Областной Думе красовалась надпись: «Через автономную Сибирь к возрождению свободной России».
Большие осложнения вызывал вопрос о Сибирской Областной Думе. Исторически и формально Сибирское Правительство было порождением этой Думы и, казалось бы, первым шагом его после своего вторичного рождения должен был быть созыв представительного органа, давшего ему жизнь. Однако Сибирская Областная Дума, избранная еще в эпоху господства «революционной демократии» и не включавшая в свой состав цензовых элементов, казалась «поумневшим» эс-эрам из Сибирского Правительства слишком левым учреждением. И потому они старались оттянуть ее возрождение. Только 15 августа, под давлением широкого общественного мнения, Сибирское Правительство вынуждено было созвать Областную Думу и, как водится в подобных случаях, патетически поклясться ей в своей глубокой преданности идеям «демократии». Одновременно, однако, Дума постановила о своем пополнении цензовыми элементами из кругов биржевых комитетов, союзов промышленников, объединений торговцев и т. п.
Впрочем, торжественные декларации не могли перекинуть мостика между Думой и правительством. С первого же момента возрождения Думы между ней и правительством начались трения.


198
И. МАЙСКИЙ
Областная Дума по традиции заседала в Томске, правительство же находилось в Омске. Это чисто географическое обстоятельство имело весьма серьезные политические последствия: правительство не чувствовало над собой контроля представительного органа, а представительный орган подозревал правительство в стремлении свести его влияние к нулю. Отсюда целый ряд конфликтов, взаимные подозрения и даже вражда. Далее, не без сильного влияния на положение вещей была действительная разница в настроениях Думы и правительства. Дума стояла на платформе буржуазной демократии, правительство же все более катилось по наклонной плоскости к военной диктатуре. Дума отстаивала тесную связь Сибири с остальной Россией, правительство, наоборот, становилось все более областническим. Правда, Вологодский и другие министры не раз заявляли, что они не мыслят себе Сибири иначе, как частью России, но это были лишь громкие слова. На практике Сибирское Правительство делало все возможное для того, чтобы затруднить связь Сибири с Европейской Россией. Поэтому борьба между Думой и правительством со второй половины августа стала основной чертой сибирской политической жизни, резко отличавшей ее от условий, господствовавших на «территории Учредительного Собрания».
Таков был главный соперник Комитета.


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 199
Отношения между самарским и сибирским правительствами с самого начала носили не слишком- то дружественный характер. Отчасти тут повинны были различия в их политических настроениях, отчасти же тут играла роль естественная склонность двух правительств ссориться друг с другом на том только основании, что они являются двумя различными правительствами. Конечно, большую агрессивность проявляла Сибирь. В чем проявлялись столкновения между обоими соперниками, лучше всего могут иллюстрировать следующие любопытные факты.
На границе между территорией Сибирского Правительства и «территорией Учредительного Собрания» находился город Златоуст с уездом. О «государственной» принадлежности Златоуста шли споры. На него претендовала Самара, его тянула к себе Сибирь, а позднее, когда возникло Областное Правительство Урала, оно считало Златоуст своей неотъемлемой собственностью. Сам Златоуст сильно колебался в выборе той или иной «ориентации». И вот в середине августа, не договорившись ни с кем из заинтересованных сторон, Сибирское Правительство просто декретировало, что Златоустовский уезд отныне составляет нераздельную часть подчиненной ему территории. Самара протестовала против самочинных действий Омска; тогда Омск в целях давления на Комитет установил на границе между самарским и сибир-


200
И. МАЙСКИЙ
ским «царствами» таможенную заставу и стал требовать пошлин с провозимых по железной дороге товаров.
Другой случай еще более характерен. Я уже упоминал про возникновение в Екатеринбурге Областного Правительства Урала. Оно мечтало об обеспечении горнозаводскому району Урала известной автономии с подчинением центральной государственной власти. Но так как центральной государственной власти еще не было, а реально существовали два правительства  —  самарское и омское, то екатеринбургскому правительству приходилось выбирать подчинение одному из двух. Оно торговалось с обоими, но долго не могло прийти ни с тем, ни с другим ни к какому соглашению. Наконец, как-будто бы наметилась возможность вступить в более тесные отношения с Самарой. Однако это совсем не входило в расчеты Сибирского Правительства,  —  тогда оно стало попросту аннексировать один за другим уезды, относившиеся к территории Областного Правительства Урала сведя, в конце концов, территорию последнего лишь к городу Екатеринбургу и окружающему его району.
Впрочем, несмотря на взаимную конкуренцию и борьбу между различными местными правительствами, мысль о создании единой государственной власти на отвоеванной от большевиков территории постепенно приобретала все большую популяр-


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 201
ность и, наконец, стала получать свое осуществление в действительности. Первым практическим шагом в этом направлении явилось совещание между представителями Комитета и Сибирского Правительства, состоявшееся 15—16 июля в Челябинске. Комитет здесь был представлен Брушвитом, Веденяпиным и полковником Галкиным, а Сибирское Правительство Иваном Михайловым, товарищем министра иностранных дел Головачевым и военным министром Гришиным-Алмазовым. На совещании произошел обмен мнений между сторонами по вопросу о методах организации центральной власти, при чем сибирские представители обнаружили резко выраженные сепаратистские тенденции. Так, Иван Михайлов прямо заявил: «Мы идем под флагом областничества». А Головачев добавил: «Сибирь не потерпит на своей территории никакой иной власти, кроме власти Сибирского Правительства» 1).
После довольно продолжительной дискуссии о преимуществах «Народной Армии» или сибирской армии, которой главным образом увлекались Галкин и Гришин-Алмазов, совещание постановило созвать на 6-е августа в том же Челябинске новое, более расширенное совещание, в котором должны были участвовать следующие элементы: 1) все
1) См. Самарскую «Вечернюю Зарю» от 10 августа 1918 г.


202
И. МАЙСКИЙ
члены Учредительного Собрания, которые к тому моменту окажутся на территории, отвоеванной у большевиков; 2) делегации от центральных комитетов политических партий и «Союза Возрождения»; 3) представители правительств, возникших на территориях, захваченных чехо-словаками. Это новое расширенное совещание должно было уже ближе подойти к вопросам, связанным с созданием единой государственной власти.
События на фронтах и борьба между отдельными правительствами помешали своевременному созыву указанного совещания. Вместо 6 августа оно собралось только 23. К этому времени уже с достаточной ясностью наметились два лагеря, которые для краткости можно обозначить как «самарский» и «сибирский». Оба лагеря заранее готовились к бою и принимали необходимые подготовительные меры. Оба лагеря, между прочим, старались импонировать друг другу и средним, колеблющимся элементам внешним блеском своего выступления на совещании. Сибирские делегаты с Иваном Михайловым и генералом Ивановым-Риновым во главе прибыли поэтому в Челябинск в особом поезде, над вагонами которого развевалось бело-зеленое знамя автономной Сибири. Они привезли с собой многочисленную свиту, среди которой ярко пестрели многочисленные военные формы всех родов оружия. Из Самары пришел также специальный поезд, в котором приехало около полусотни пред-


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 203
ставителей комитетского лагеря. Здесь военных было очень мало,  —  только полковник Галкин и несколько человек охраны поезда,  —  но зато тем богаче был представлен мир политических партий и национальных объединений. В Самарском поезде имелось десятка два членов Учредительного Собрания с Вольским во главе, были делегации эс-эров, меньшевиков, народных социалистов, были представительства от съезда земств и городов Поволжья, Урала и Сибири, от «Национального Управления тюрко-татар», от башкир, киргизов, туркестанцев и некоторых других малых национальностей. Кроме того, с самарским поездом приехал представитель «наших верных союзников»  —  уже упоминавшийся выше французский «консул» в Самаре  —  Комо. По дороге от Самары до Челябинска поезду устраивались торжественные встречи с приветственными речами представителей мест и ответными речами Вольского и других членов комитета. А на одной из уральских станций, если память мне не изменяет, на станции Вязовой, куда поезд прибыл ближе к вечеру, для самарской делегации был устроен блестящий ужин, прелесть которого еще более возрастала благодаря редкой красоте окружающей природы. Настроение у всех было очень приподнятое.
Но оно стало понемногу блекнуть, когда кончилась «территория Учредительного Собрания» и начались владения Сибирского Правительства.


204
И. МАЙСКИЙ
Здесь сразу окончилось наше «триумфальное шествие», и подул совсем иной ветер. Наш поезд проходил мимо безмолвных станций с развевающимся бело-зеленым знаменем. На челябинском вокзале нас никто не встретил, не было даже коменданта станции, и членам самарского правительства пришлось окольными путями узнавать, в каком помещении и когда должно открыться государственное совещание. Конечно, это была демонстрация со стороны Сибирского Правительства (Челябинск лежал уже на его территории); она давала некоторое представление о господствовавшем в его среде настроении.
Второе челябинское совещание продолжалось три дня  —  с 23 по 25 августа. В нем участвовали все те элементы, которые были предусмотрены соглашением 15—16 июля, кроме того, в качестве почетных гостей были представители «наших доблестных братьев чехо-словаков» и «наших верных союзников»,  —  последние в лице двух-трех персонажей весьма сомнительного свойства и вида. Председателем совещания был избран эс-эр Н. Д. Авксентьев, державшийся в стороне и от Комитета, и от собственной партии, и старательно подчеркивавший, что он выступает здесь не как партийный человек, а как член «Союза Возрождения».
Совещание не решилось, однако, и на этот раз взяться вплотную за вопросы создания центральной власти, а сочло за лучшее перенести их на


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 205
новое, третье по счету, совещание, еще более полное и широкое, чем происходящее. Челябинские заседания поэтому были посвящены почти исключительно лишь вопросам технического характера  —  о составе будущего совещания, о месте и сроке его созыва. Казалось бы поводов для принципиальных разногласий здесь не было. Тем не менее даже и по этим вопросам совершенно отчетливо наметилось расхождение между «правыми» и «левыми»,  явившееся слабым предвестником того, которое сыграло такую решающую роль в судьбах последовавшего затем Уфимского государственного совещания.
Это расхождение фиксировалось, главным образом, на двух пунктах: на месте будущего совещания и на его составе. По вопросу о таком, казалось бы, нейтральном предмете, как место, где должно собраться государственное совещание, возникли очень острые политические споры. Комитет настаивал на том, чтобы совещание собралось в Самаре. Официально свое предложение он мотивировал тем, что Самара является «подступом к Москве и Петрограду», и что, поэтому, совещание, созванное в Самаре, легче будет воспринято страной, как «всероссийское». Кроме того, указывалось на технические преимущества Самары в отношении помещений, типографий и т. п. Фактически Комитетом руководили несколько иные соображения. Комитет опасался усиления на совещании


206
И. МАЙСКИЙ
правых элементов и хотел парализовать эту опасность, перенеся совещание в самый крупный и наиболее живой город отвоеванной у большевиков территории. В Самаре совещание было бы в «демократическом» окружении, и здесь Комитет, в случае надобности, мог бы непосредственно апеллировать к «демократии».
Наоборот, Сибирское Правительство категорически настаивало на том, что государственное совещание должно происходить «в городе с наиболее тихой политической обстановкой». Поэтому оно решительно отводило «все места, находящиеся к западу от Уральского хребта» (слова Гришина-Алмазова). Кадет Пепеляев расшифровал это несколько неопределенное выражение, открыто предложив избрать местом будущего совещания Челябинск. К Челябинску склонились также симпатии казаков, с.-д. группы «Единство» и Областного Правительства Урала.
Так как, однако, Комитет и поддерживавшие его элементы (с.-р., меньшевики, н.-с., малые национальности) решительно возражали против сибирского захолустья, не без основания опасаясь, что черносотенное офицерство по-просту может там переарестовать и перестрелять членов совещания, то Авксентьев и другие члены «Союза Возрождения», стремившиеся играть роль примиряющего центра, в качестве компромисса предложили г. Уфу. Компромисс был принят, при чем его можно было


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 207
рассматривать, как победу Комитета: ведь Уфа находилась на «территории Учредительного Собрания».
Еще более острое столкновение возникло по вопросу о составе государственного совещания. Молчаливо было признано, что на совещание в Уфе будут допущены все те, кто допущен на совещание в Челябинск. Поэтому приобретал чрезвычайно важное значение вопрос о мандатах присутствовавших в Челябинске делегаций. Некоторые из мандатов были оспорены. Сюда относились: мандат Областного Правительства Урала, в реальности существования которого многие сомневались, мандат съезда земств и городов, как органа, не являющегося ни партией, ни правительством и, наконец, мандаты башкир, киргизов, тюрко-татар и других «инородческих» объединений. Для проверки мандатов была избрана специальная комиссия, в которую вошли по одному представителю от делегаций, признанных бесспорными (всего 12 человек); и вот то, что разыгралось на заседании мандатной комиссии, давало уже некоторое предвкушение о столкновениях, предстоящих в Уфе.
Председателем комиссии в интересах «беспристрастия» был избран представитель народных социалистов, как группы, занимающей более центральное положение. От эс-эров туда входил Зензинов, от меньшевиков  —  я, от кадетов  —  Пепе-


208
И. МАЙСКИЙ
ляев (впоследствии министр Колчака, вместе с Колчаком расстрелянный в феврале 1920 года в Иркутске), от Сибирского Правительства  —  генерал Иванов-Ринов, прославившийся в 1916 году уничтожением туркестанского города Джизака за отказ его населения итти на тыловые работы на фронте.
Теоретически в тот период я вполне признавал необходимость коалиции с буржуазными элементами для борьбы с большевиками. Но, признаюсь, когда в мандатной комиссии мне пришлось сесть за один стол с Ивановым-Риновым, у меня кошки заскребли по сердцу. Однако, сказавшим а приходится сказать и б. И было смешно, конечно, если бы, пойдя на Челябинское совещание, я стал бы уклоняться от непосредственной встречи с сибирским генералом.
Комиссия начала свои работы, и тут разыгрался один чрезвычайно острый инцидент. Мандаты Областного Правительства Урала и съезда земств и городов были очень быстро утверждены, но зато мандаты «инородцев» встретили бешеную атаку со стороны правой части комиссии, в особенности, со стороны Пепеляева и Иванова-Ринова. Пепеляев усиленно доказывал, что «инородцы» всегда были лишены государственного духа, что по существу они являются элементом, враждебным российской державе, и что поэтому их допущение на совещание по организации центральной власти не-


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 209
желательно. Иванов-Ринов энергично поддерживал Пепеляева, ссылаясь на свой опыт в Туркестане и Сибири и, под конец, стукнув кулаком по столу, выразительно закончил:
— Инородцев надо держать в ежовых рукавицах!
Я решительно напал на Пепеляева и Иванова- Ринова. Я резко критиковал их отношения к малым национальностям. Спор с каждой минутой все больше разгорался, и собрание мало-по-малу принимало вулканический характер. Уже послышались личные выпады, уже прозвучали крепкие слова. Председатель, желая ввести дебаты в парламентское русло, поднялся с своего места и, обращаясь к особенно волновавшемуся Пепеляеву, примирительно начал:
— Товарищ Пепеляев, ради бога успокойтесь!
Пепеляев вскочил, как ужаленный, и во все горло заорал:
— Я вам не товарищ! Прошу не забываться!
Выпад Пепеляева подействовал на меня, как удар хлыста. Я вскипел и, бросившись к кадетскому представителю, угрожающе закричал:
— Да, вы нам не товарищ! Прочь отсюда!
Собрание пришло в полное смятение и, казалось, вот-вот будет сорвано. Однако усилиями председателя и некоторых более нейтральных членов комиссии спокойствие постепенно было восстановлено, и работа возобновилась. В конце
Демократическая контр-революция.  14


210
И. МАЙСКИЙ
концов, и по этому вопросу победу одержала левая сторона: все «инородческие» мандаты были признаны.
Когда таким образом два важнейших вопроса  — о месте и составе государственного совещания  — были решены, по третьему вопросу  —  о сроке его созыва  —  уже легко было достигнуто соглашение. Государственное совещание должно было собраться в Уфе 1-го сентября и не расходиться до тех пор, пока не будет создана единая «всероссийская» власть. Так гласило челябинское постановление.
Обратный наш путь (из Челябинска в Самару) совершался уже не в столь торжественной обстановке, как первый. Меньше было торжественных встреч и широковещательных приветствий, больше прозаических просьб со стороны местных властей о деньгах, о подкреплениях, о военном снаряжении. Настроение делегаций, ехавших в комитетском поезде, теперь также было гораздо менее уверенным, чем неделю тому назад: правда, в Челябинске «демократия» одержала победу, но зато в Челябинске же окончательно выяснилось, что черная сотня организуется и представляет уж довольно внушительную силу. Окажется ли в состоянии «демократия» совладать с черной сотней? Сумеет ли она обезвредить белых генералов? Окажется ли победительницей на предстоящем уфимском совещании? Сомнение было заброшено в душу сторонников Комитета, и будущее рисова-


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 211
лось им уже в гораздо менее радужных красках, чем раньше. В частности, я сам, именно во время этой обратной поездки, решил, елико возможно, ускорить проведение закона о восьмичасовом рабочем дне (о нем я уже писал выше), рассчитывая, что эта мера, укрепляя положение Комитета в рабочих массах, тем самым усилит его позицию на уфимском совещании.
Один неприятный инцидент окончательно испортил настроение нашему поезду. В Златоусте в вагон Вольского вошел полковник Галкин и с несколько сконфуженным видом заявил:
— Нам придется здесь несколько задержаться.
— Почему?  —  раздалось со всех сторон.
— Потому что на линии между Уфой и Самарой не все благополучно... Появились какие-то банды.
И, слегка усмехнувшись, Галкин не то серьезно, не то иронически добавил:
— Если бы это был простой воинский поезд, им можно было бы рисковать. Всегда найдется замена. Но если мы потеряем пассажиров этого поезда, заменить их будет некем. Поэтому советую подождать.
Некоторые предлагали тем не менее ехать, но большинство склонилось к мысли, что лучше действительно задержаться. Поезд наш простоял в Златоусте около полусуток, потом столько же простоял в Уфе, и лишь с опозданием в 30 часов вышел, наконец, в Самару.
14*


212
И. МАЙСКИЙ
На рассвете среди степи поезд внезапно остановился. Все спали сторожко и потому тотчас же вскочили со своих мест. Я вышел из вагона и вместе с несколькими членами Учредительного Собрания направился к паровозу. Солнце еще только подымалось и в воздухе господствовала сыроватая, предрассветная мгла. Около паровоза стоял сторож ближайшей железнодорожной будки и горячо жестикулировал, рассказывая машинисту, что еще только вчера вечером здесь были красные части. Они покинули линию железной дороги несколько часов назад и должны были сейчас находиться на расстоянии каких-нибудь десятипятнадцати верст отсюда. Действительно, в разных местах, неподалеку от железнодорожного полотна, тлели угли еще не совсем догоревших костров, валялись объедки пищи и обломки крестьянских повозок. Ясно было, что здесь совсем недавно находился военный лагерь.
Впоследствии я узнал, что «банды», о которых говорил полковник Галкин, были партизанским отрядом Каширина и Медведева, состоявшим главным образом из уральских рабочих. Этот отряд, насчитывавший около трех тысяч человек, прорвал комитетский фронт и пересекал «территорию Учредительного Собрания», направляясь к северу на Каму, где стояли советские войска. К счастью для Комитета, этот отряд не знал, какой поезд приближается к месту его расположения, иначе


ВОПРОС О ЕДИНОЙ ВСЕРОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ 213
нам было бы не сносить своих голов. Охрана нашего поезда была совершенно ничтожна, и захватить его не представляло никакой трудности.
Судьба, однако, на этот раз решила иначе. «Поезд Учредительного Собрания» благополучно прошел на волосок от гибели, но в Самару мы все явились в очень подавленном настроении.


14.  Уфимское совещание.
Государственное Совещание открылось в Уфе не 1-го, как предполагалось, а лишь 8-го сентября. Задержка была вызвана, с одной стороны, некоторыми осложнениями на фронте, а с другой,  —  невозможностью для представителей сибирского правительства во-время прибыть в Уфу.
Совещание происходило в «Сибирской гостинице». Все помещение ее было временно реквизировано и предоставлено в исключительное распоряжение участников Совещания. Внизу была устроена комендатура, в номерах расположились делегаты правительств, партий и общественных организаций, в большом зале гостиницы, снабженном эстрадой, происходили пленумы совещаний, в малых залах заседали различные комиссии. Снаружи гостиница охранялась военными караулами, а внутри круглые сутки работал ресторан.
Состав Совещания был пестр и сравнительно многочислен. В него входили прежде всего представители различных правительств  —  самар-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
215
ского, сибирского, екатеринбургского, делегаты казачьих войск — оренбургского, уральского, астраханского, сибирского, енисейского, иркутского, семиреченского, все члены Учредительного Собрания, уполномоченные местных самоуправлений и национальных групп, а также политических партий (с.-р., c.-д., н.-с., к.-д., организации «Единства») и «Союза Возрождения России». Кроме того, по какой-то неведомой прихоти судьбы, в Уфе заседали представители белого правительства Эстонии, о котором в тот момент точно не было известно, существует ли оно в природе или нет. В общей сложности Совещание состояло из 160—170 человек, из которых около 60-ти были членами Учредительного Собрания.
В партийном отношении публика была весьма разношерстная: на левом фланге стояли меньшевики, на правом  —  казачьи генералы с оренбургским атаманом Дутовым во главе. Между этими двумя крайними точками располагались все остальные. Эс-эры были представлены своими лучшими силами,  —  здесь присутствовали Авксентьев, Брешковская, Аргунов, Моисеенко, Гендельман, Зензинов, Вольский, Веденяпин, Архангельский, Филипповский и др. Чернова, однако, не было, так как он еще не появлялся на «территории Учредительного Собрания». Видное место занимали «возрожденский» генерал Болды-


216
И. МАЙСКИЙ
рев и левый кадет с Урала Л. А. Кроль. Из представителей национальных групп бросались в глаза киргиз Букейханов и башкир Валидов.
Процедура открытия Совещания была обставлена весьма торжественно и в полном соответствии с требованиями «старого режима». 8-го сентября днем на Соборной площади был отслужен молебен, за которым последовал воинский парад. Меньшевики и левая часть эс-эров на площадь не пошли, но правые эс-эры сочли своим долгом во имя «единения всех государственномыслящих элементов» подойти под благословение служившему молебен епископу Андрею. Самое открытие Совещания состоялось в 5 часов дня в большом зале «Сибирской гостиницы», при чем на нем в качестве почетных гостей, кроме чехов и французского представителя Жано, присутствовали только что упоминавшийся епископ Андрей и мусульманский муфтий.
Первую приветственную речь произнес Авксентьев. Она продолжалась 45 минут и была наполнена тем ничего не выражающим словесным хламом, до которого всегда был таким охотником этот громогласный оратор. Из слов Авксентьева можно было однако понять, что он очень рад видеть собравшихся здесь представителей «возрождающейся России», что он верит в успех начинаемого дела, и что он глубоко благодарен «братьям» чехо-словакам и «верным и бла-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
217
городным союзникам», без которых не могло бы собраться Уфимское Совещание. В своей речи Авксентьев, между прочим, сообщил, что делегация сибирского правительства еще не успела прибыть,  —  она должна была явиться на два-три дня позже,  —  но что сибирское правительство «душою с нами и переживает те же чувства и чаяния, что и мы».
Зато Сибирская Областная Дума своевременно прислала свою делегацию в Уфу, и выступивший от ее имени, с приветствием эс-эр Карпов посвятил свою речь восхвалению принципов народовластия и утверждению авторитета Учредительного Собрания. Самарская публика ему усиленно хлопала, но на лицах правых выступление Карпова вызвало лишь кислую гримасу.
Дальнейшая часть заседания прошла серо и однотонно: все приветствовали, и все выражали надежды, хотя, повидимому, лишь немногие верили в их осуществление. Единственно ярким моментом явилось выступление председателя Комитета членов Учредительного Собрания Вольского. В своей краткой речи, являвшейся как бы ответом на еще не высказанные, но уже явственно носившиеся в воздухе черные вожделения правых, он, между прочим, сказал:
«Есть только один путь, которым государство может превратить народ в государственную силу,  —  это путь народовластия. Других путей


218
И. МАЙСКИЙ
нет... Мы верим, Совещание ни на секунду не забудет, что государственность без народа не существует. Если это будет всеобщей точкой зрения Совещания, то нетрудно будет найти пути, способы и формы образования временной государственной власти впредь до открытия Всероссийского Учредительного Собрания» 1).
Вольскому была устроена шумная овация со стороны левого крыла Совещания, в которой впрочем приняли участие и люди центра и даже отдельные представители правых. Молчание сохраняла лишь сравнительно немногочисленная группа казачьих генералов и наиболее черносотенных из кадетов. Овация послужила первой пробой сил, и с несомненностью выяснила, что пока на Совещании доминирует левое «самарское» крыло. О том же гласили и выборы президиума: в него вошли Авксентьев, Моисеенко, Роговский и Мурашев, три эс-эра и один меньшевик. Правые в президиуме совсем не были представлены. Засилие левых было ясно видно даже на глаз. На первое заседание члены Комитета Учредительного Собрания и все им сочувствовавшие явились с красными гвоздиками в петлицах. Большая часть зала пестрела красными цветами. Для атамана Дутова это оказалось уж «слишком».
1) «Вестник Комитета членов Учредит. Собрания» № 52, от 10 сентября 1918 г.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
219
Он встал и до окончания заседания вышел из зала, демонстративно громко бросив своему соседу:
— От красной гвоздики у меня голова разболелась!
Первое заседание окончилось избранием мандатной комиссии и несколькими постановлениями чисто формального характера. К настоящей работе решено было не приступать до приезда представителей сибирского правительства. Так как они запоздали не на два, а на четыре дня, то следующий пленум состоялся только 13-го сентября. В промежутке усиленно шла закулисно-кулуарная работа, которая составляет центр тяжести каждого съезда. Делегации в «частном порядке» знакомились с мнениями друг друга, пытались создать группировки и нащупать почву для каких-нибудь соглашений и компромиссов. Особенную прыткость в этом отношении обнаружили двое членов Учредительного Собрания  —  В. Я. Гуревич и Е. Ф. Роговский. Их то-и-дело можно было видеть перебегающими из одного номера в другой с таинственно-озабоченными лицами и с соблазнительно выглядевшими записными книжками в руках. Они вечно шушукались то с эс- эрами, то с генералом Болдыревым, то с казачьими атаманами, стремительно носились по коридорам гостиницы и вообще в поте лица своего создавали «единство всех государственно-мыслящих сил».


220
И. МАЙСКИЙ
Второе заседание 13-го сентября было целиком посвящено оглашению деклараций, в которых различные правительства, партии и группы излагали свою точку зрения на желательное разрешение стоящей перед Совещанием задачи.
На крайнем левом фланге стояли меньшевики. У меня случайно сохранилась декларация, оглашенная мной в заседании 13-го сентября от имени с.-д. делегации, и так как этот документ ярко отражает взгляды меньшевиков того периода в Поволжье и Сибири, я считаю не бесполезным привести его здесь полностью. Вот что он гласил:
«Задача борьбы против германского империализма и большевистской диктатуры, задача возрождения России из развалин глубокого экономического и политического распада повелительно диктуют безотлагательное создание авторитетной власти, способной твердо и искусно руководить судьбами страны в годину великих испытаний. Эта власть должна быть едина, ибо только единая власть, при условии признания местной автономии, может погасить в себе противоречивые стремления отдельных областей и народностей, в сумме составляющих Российскую державу. Эта власть должна быть сильна, ибо только сильная власть окажется в состоянии справиться с беспримерными трудностями нынешнего положения. Эта власть должна быть демократична, ибо только демократическая власть сможет в исключитель-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
221
ных обстоятельствах переживаемого момента установить прочный государственный и экономический порядок, опирающийся на политические и социальные завоевания февральской революции.
«Для нас, как представителей рабочего класса, вопрос об организации государственной власти, помимо общего, имеет еще свое особое значение.
«Пролетариат в октябрьские дни поддержал коммунистическую партию, по несознательности своей полагая, что одним ударом он сбросит с себя те социальные цепи, которые связывают его в рамках капиталистического строя. Неимеющие достаточного опыта классовой борьбы рабочие массы легко поддались уверениям, что установление диктатуры пролетариата в России зажжет пожар социальной революции во всем мире и прекратит мировую войну, истощающую силы всех народов. Но именно рабочий класс сильнее всех других классов пострадал от октябрьского переворота.
«Непрекращающаяся гражданская война, глубокое разложение народного хозяйства, растущая безработица, режим политического гнета в районах германской оккупации и жестокого политического террора в пределах Советской России  —  вот что принес с собой пролетариату октябрьский переворот. Так называемая «рабоче-крестьянская власть» превратилась в диктатуру вождей


222
И. МАЙСКИЙ
коммунистической партии, ради сохранения своего положения вступивших в союз с германским империализмом для борьбы с союзниками России.
«Естественным результатом подобного положения явилось пробуждение духа протеста и борьбы против большевистского режима в рядах пролетариата и широких слоев демократии. И если в этой борьбе процесс сплочения и нарастания внутренних сил страны шел не так быстро, как нам того хотелось бы, то это в значительной степени объяснялось опасениями демократии за будущее. Демократия не имела уверенности, что наследником большевистской власти не явится власть политической и социальной реакции. В ней сильны были опасения, что даже при установлении демократии на развалинах большевистской диктатуры государство может потерять способность самостоятельного развития, попав в зависимость от внешних политических сил. Все эти моменты продолжают действовать и в настоящее время, ослабляя активную борьбу демократии против большевистской власти в пределах Советской России.
«Вот почему мы, как партия рабочего класса всей России, в интересах восстановления единства и независимости страны, при создании всероссийской государственной власти с особенным вниманием учитываем то влияние, которое характер и структура этой власти могут оказать


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
223
на настроение широких слоев демократии в районе большевистского господства. Для нас приемлемы только такие формы власти, которые, обеспечивая основные завоевания революции, осуществимые в рамках капиталистического строя, способствовали бы мобилизации демократических сил против большевизма в сфере Советской России.
«До сих пор вся борьба демократии против большевистской диктатуры шла под знаменем полновластного Учредительного Собрания. Именно это знамя объединяло силы демократии и противопоставляло их силам реакции, которые, ради свержения большевистского господства и подавления трудящихся классов, заигрывали с германским империализмом или даже, как на Украине и на Дону, открыто опирались на него. Вместе с тем знамя защиты Учредительного Собрания было знаменем непризнания Брестского договора, знаменем возрождения страны внутренними силами демократии.
«Исходя из этих соображений, мы решительно отвергаем всякие попытки насаждения военной диктатуры, усиленно выдвигаемой в последнее время с разных сторон, в том числе и влиятельными торгово-промышленными кругами.
«Наоборот, мы полагаем, что в интересах укрепления внутреннего единства страны, в интересах введения до крайности обостренного классового озлобления в рамки нормальной классовой


224
И. МАЙСКИЙ
борьбы желательно образование всероссийской власти на началах коалиции демократических и цензовых элементов, объединенных на определенной политической программе. Однако это соглашение не может покупаться ценой отказа от основных завоеваний февральской революции или такой структуры государственной власти, которая будет препятствовать мобилизации демократических сил.
«Не менее решительно, чем военную диктатуру, мы отвергаем и сосредоточение всей верховной власти в руках одного бесконтрольного органа  —  будь то Директория из нескольких лиц или власть полномочного премьера, формирующего правительство по своему усмотрению.
«Правительство подобного рода не может быть той твердой властью с устойчивым направлением внутренней и внешней политики, которая нужнее всего в настоящее время. Ибо оно поддавалось бы воздействию со стороны безответственных кругов и лиц, как бы хорошо ни был подобран его персональный состав. Образование безответственного и бесконтрольного правительства не выведет страны из того состояния неустойчивости, в котором она находится, не даст ее населению уверенности в завтрашнем дне, которая так необходима для производительного труда.
«Нет, только та власть окажется в силах справиться с стоящими перед ней исполинскими


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
225
задачами, которая будет опираться в своей работе на постоянно действующий представительный орган, выражающий волю, желания и стремления всего населения страны.
«Таким органом может быть только тот орган, вокруг которого уже в настоящее время концентрируются силы демократии, под знаменем котоpoгo уже велась борьба с большевистской диктатурой за народовластие. Это Учредительное Собрание первого созыва и действующий от его имени наличный состав членов Учредительного Собрания.
«Мы не закрываем глаз на то, что со времени выборов Учредительного Собрания произошел значительный сдвиг в общественных настроениях,  —  поэтому мы считаем крайне необходимым назначение в кратчайший срок перевыборов в Учредительное Собрание. Однако мы признаем, что  —  впредь до созыва нового Учредительного Собрания — нынешнее Учредительное Собрание является наиболее полным и законным представительством всей страны. Одно лишь ограничение представляется нам желательным: памятуя о переменах, происшедших в настроении избирателей с ноября 1917 г., Учредительное Собрание настоящего состава должно изъять из сферы своей компетенции издание основных законов Государства Российского.
«Впредь до открытия Учредительного Собрания, всероссийская власть должна опираться и
Демократическая контр-революция.  15


226
И. МАЙСКИЙ
должна быть ответственной перед съездом наличных членов Учредительного Собрания. Однако во имя возможно более широкого объединения общественных сил, представленных на настоящем Государственном Совещании, мы считаем нужным настаивать на самоограничении сферы компетенции съезда членов Учредительного Собрания до максимальных пределов, допускаемых основной целью, стоящей сейчас пред страной,  —  пробуждением народной самодеятельности и сплочением всех живых сил страны, способных к борьбе за возрождение единой, независимой и демократической России.
«В ответ на все возражения против установления зависимости власти от Учредительного Собрания мы считаем необходимым особенно подчеркнуть, что Учредительное Собрание первого созыва является единственным органом, на котором лежит печать всенародного избрания и всенародной ответственности за судьбы страны. Таких прав и такой ответственности не имеет ни одна из делегаций, участвующих в настоящем Государственном Совещании, и долг всех истинных представителей демократии — помочь членам Учредительного Собрания выполнить обязанности, которые на них возложила вся Россия, когда она еще самостоятельно и независимо распоряжалась своей судьбой.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
227
«Наша партия, партия рабочего класса, помнит этот свой долг и готова всемерно поддержать власть Учредительного Собрания.
«Наша партия выражает вместе с тем глубокое убеждение, что, только идя намеченным ею путем, Россия сможет преодолеть смертельные опасности, стеснившиеся вокруг нее со всех сторон, и в упорной борьбе с внешними и внутренними врагами выйти на широкую дорогу демократического государственного строительства».
Итак, меньшевики стояли на точке зрения коалиционной центральной власти, ответственной перед Учредительным Собранием нынешнего состава или его временным заместителем, Комитетом членов Учредительного Собрания. Ту же линию поддерживали эс-эры и сам Комитет членов Учредительного Собрания. Они только несколько конкретизировали эти общие положения, требуя, чтобы центральная власть состояла из Директории в 5—7 человек, образующей при себе деловой кабинет министров. Приблизительно на той же платформе стояли и национальные группы, предлагавшие Директорию в 7 человек (4 от Комитета членов Учредительного Собрания, 1 от сибирского правительства, 1 от казаков и 1 от национальностей), ответственную перед Съездом наличных членов Учредительного Собрания.
На крайнем правом фланге стояли кадеты, которые устами Л. А. Кроля открыто заявили,
15*


228
И. МАЙСКИЙ
что принципиально стоят на точке зрения единоличной диктаторской власти, но ввиду невозможности создать ее в данный момент, готовы мириться, как с меньшим злом, с Директорией, однако при условии, что последняя будет полновластна и не ответственна ни пред каким представительным органом впредь до нового Учредительного Собрания, срок созыва которого они, однако, отказывались даже приблизительно указать. Позицию кадетов всецело поддерживало сибирское правительство 1), от лица которого выступали И. И. Серебренников и В. В. Сапожников, и «Союз Возрождения России», от имени которого говорил генерал Болдырев. Столь резкое отрицание принципа народовластия пришлось не по вкусу даже казачьим представителям, в среде которых имелось некоторое количество более прогрессивных элементов (например, уральское казачество). Поэтому, примыкая в общем и целом к взглядам к.-д., казаки однако считали необходимым впредь до избрания нового Учредительного Собрания созывать государственные совещания типа уфимского в тех случаях, когда Директории придется решать вопросы о войне и мире.
Между указанными крайними флангами имелся центр, наиболее яркими представителями кото-
1) См., между прочим, Г. К. Гинс: Сибирь, союзники и Колчак, 1921, Пекин, т. I, стр. 205.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
229
poro были народные социалисты. Они полагали, что центральная власть должна состоять из Директории, назначающей деловой кабинет министров, и быть ответственной пред периодически созываемым государственным совещанием такого же характера, как уфимское. Н.-с. поддерживали представители екатеринбургского правительства, эстонского правительства и с.-д. группы «Единства», при чем представители эстонского правительства требовали, чтобы члены Директории вышли из своих политических партий, а представители «Единства» полагали, что постоянное государственное совещание должно быть наделено по отношению к Директории только правом интерпеляции, дабы «не мешать» последней работать.
Кроме представителей российских правительств и партий, на том же заседании 13-го сентября выступили и чехо-словаки. Еще накануне уфимского совещания Чехо-Словацкий Национальный Совет в России опубликовал особую декларацию по вопросу о создании всероссийской власти, в которой, между прочим, писал:
«Чехо-словацкое войско в надежде, что русское общество возьмется за дело восстановления своей военно-государственной организации, решило принести посильную жертву во имя спасения братской России. К сожалению, дело восстановления не только политической, но и военной власти


230
И. МАЙСКИЙ
подвигается слишком медленно... До сих пор тяжесть военных действий не равной мерой падает на чехо-словацких солдат. Принцип создания добровольческой армии ни в Сибири, ни на территории самарского Комитета не дал удовлетворительных результатов. Частичная мобилизация была осуществлена только на территории самарского Комитета среди казаков и башкир, но результаты этого призыва до сих пор мало были использованы на фронте... Вместо обще-государственного строительства мы являемся свидетелями какой-то таможенной войны между отдельными частями русского государства. Отсюда уже недалеко к незнанию или непризнанию единого русского государства».
Заканчивая свою декларацию, Чехо-Словацкий Национальный Совет выдвигал следующую программу для создания единой всероссийской власти: возрождение и объединение России, непризнание Брест-литовского мира и возобновление борьбы совместно с союзниками против центральных империй. Будущее всероссийское правительство должно было, по мнению чехов, сосредоточить в своих руках управление делами военными, финансовыми и иностранными, в остальном соблюдая принцип широкой автономии областей 1).
1) См. Самарский «Волжский День» от 5 сентября 1918 г.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
231
На описываемом заседании представитель чехословацких войск, передавши содержание только что изложенной декларации, с особенной энергией подчеркнул крайнюю необходимость поспешить с созданием всероссийской власти.
— Положение,  —  говорил он,  —  с каждым днем становится все серьезнее. Нельзя терять ни минуты. Уфа и Казань являются двумя грозными предостережениями (оратор имел в виду прорыв отряда Каширина под Уфой в конце августа месяца и неудачи под Казанью, совпавшие с началом совещания). Если их голос не будет услышан, гибель «русской государственности» неизбежна. Чехов не столько интересуют детали организации будущей власти, сколько самый факт создания этой власти. Она должна быть создана, и чехи надеются, что здесь в Уфе она действительно будет создана.
Выступление чехов на заседании 13-го сентября несомненно было ярким фактом вмешательства иностранцев во внутренние русские дела. Оно шло в разрез с прежними горделивыми заявлениями Комитета членов Учредительного Собрания о том, что он принимает вооруженную помощь союзников лишь при условии их полного воздержания от какого бы то ни было влияния на политическую жизнь страны. Однако теперь никто из членов Комитета даже не моргнул глазом. Их уверенность в своей силе к этому времени уже настолько


232
II. МАЙСКИЙ
ослабела, что они были довольны чешским выступлением: ведь оно представляло весьма увесистый козырь в борьбе за создание всероссийской власти, которое саботировали местные правительства, в особенности правительство Сибири.
После оглашения деклараций Совещание единодушно решило, что все вопросы, стоящие на его обсуждении, должны решаться не с помощью голосования, а путем соглашения всех участвующих в Совещании делегаций. Затем было постановлено, что вопрос о создании всероссийской власти для предварительной разработки сдается в «согласительную комиссию», в которую должны войти по одному представителю от каждой делегации. На следующий день, 14-го сентября, названная комиссия было сформирована в составе 23 лиц, и немедленно приступила к своим работам.
День образования «Согласительной Комиссии» явился вместе с тем днем одного чрезвычайно важного события, которое сыграло решающую роль в судьбах Уфимского Совещания: 14-го сентября пала Казань, занятая красными войсками. Эта дата является как бы водоразделом между двумя периодами Государственного Совещания. До 14-го сентября перевес на Совещании в общем и целом был на стороне «левого» лагеря, после 14-го сентября перевес все больше начал склоняться на сторону правых элементов. Таков был морально-политический эффект первого серь-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
233
езного поражения на фронте, понесенного Комитетом членов Учредительного Собрания.
Взятие Казани большевиками сыграло известную роль и в моей личной судьбе. Так как в Уфе были получены сведения, что в связи с неудачами на фронте настроение в Самаре становится неуверенным, было решено, что все члены Уфимского Совещания, являющиеся в то же время членами Совета Управляющих Ведомствами, должны немедленно вернуться к исполнению своих обязанностей. Вечером 14-го сентября я вместе с Филипповским, Раковым и др. коллегами по правительству выехал из Уфы и на следующий день к ночи очутился в Самаре. В «столице Учредительного Собрания» было объявлено военное положение, и после 11 часов вечера никто не имел права появляться на улице. Мы долго звонили с вокзала в помещение Комитета и еще дольше дожидались высланного за нами автомобиля. Только около двух часов нам удалось, наконец, покинуть наш вагон. Ночь была темная и туманная. Огни в домах были везде потушены, и на улицах не было видно ни души. Город казался точно вымершим. На каждом углу стояли военные патрули. Наша машина с гулким ревом прорезала жуткую тишину, нависшую над Самарой, и яркие огни ее фонарей фантастически отражались в волнах клубящегося тумана. Несколько раз нас останавливали по дороге разъезды и проверяли наши доку-


234
И. МАЙСКИЙ
менты. Все это производило довольно гнетущее впечатление, и когда наш мотор, наконец, остановился у гостиницы «Националь», где помещались члены правительства, мы все невольно вздохнули с облегчением.
С следующего дня началась обычная деловая работа, но мысленно мы ни на минуту не отрывались от Уфы. Мы на все лады судили и рядили о возможных исходах Государственного Совещания и с нетерпением ожидали сообщений и известий обо всем, там происходившем. Мы старались также отсюда, из Самары, оказывать возможное влияние на ход уфимских дел. Обычно каждый вечер перед заседанием Совета Управляющих Ведомствами я говорил по прямому проводу с Уфой, приходил с лентой разговора в руках на заседание Совета, где полученные новости подвергались детальному обсуждению, и затем, если оказывалось необходимым, после окончания заседания передавал наши мнения и пожелания по проводу в Уфу. Благодаря этому мы все время находились в тесном контакте с Государственным Совещанием, внимательно следили за происходившими там событиями и заранее знали о всех намечающихся проектах и комбинациях. Однако, чем дольше тянулись переговоры, тем менее оснований мы имели для каких-либо оптимистических ожиданий.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
235
Порядок работ «Согласительной Комиссии» был намечен следующий: сначала она должна была разрешить вопрос о конструкции всероссийской власти, а затем уже заняться персональным составом будущего правительства. «Согласительная Комиссия» работала очень усердно, заседая утром и вечером, но все-таки ей потребовалось целых пять дней для того, чтобы прийти к некоторым заключениям относительно характера, который должна была носить всероссийская власть. Внутри Комиссии пестрота мнений была очень велика, и привести ее к одному знаменателю было делом не легким.
Как и на пленуме Совещания, в комиссии на крайнем левом фланге оказались меньшевики, которые категорически настаивали на подчинении будущей власти Учредительному Собранию первого созыва, а впредь до его открытия самарскому Комитету. Эта точка зрения очень скоро была отвергнута всеми остальными делегациями, включая делегацию П. С.-Р., и тогда представитель с.-д. заявил, что он остается дальше в Комиссии лишь в качестве «наблюдателя».
Затем начался длительный торг между «левой» и «правой». Правая, группировавшаяся около сибирского правительства, требовала полной безответственности всероссийской власти, левая, с эс-эрами во главе, вначале не хотела об этом и слышать. Однако правые, ободренные неудачами


236
И. МАЙСКИЙ
Комитета на фронте, наступали все решительнее и нахальнее. Под их натиском левая очень быстро стала гнуться и сдавать позиции, тем более, что в рядах левой никогда не было полного единства. Левая, после самоустранения меньшевиков, состояла главным образом из эс-эров и представителей национальных групп. Надо откровенно сказать, что «националы» держались в Уфе гораздо крепче и лучше, чем эс-эры. Не эс-эры подпирали «националов», а, наоборот, «националы» все время подпирали эс-эров. В эс-эровском же лагере происходило столь обычное для этой партии внутреннее дробление. Наиболее многочисленно было левое крыло эс-эров с Вольским во главе. Оно настаивало на подчинении всероссийской власти Учредительному Собранию и грозило пойти чуть ли не на разрыв, если его требование не будет исполнено. Конечно, это были только слова, которые, как показало дальнейшее, не принимались всерьез даже теми, кто их произносил. Менее многочисленно было правое крыло, во главе которого стоял Авксентьев, поддерживавшийся Аргуновым,  Брешковской, Моисеенко и др. Однако влияние правого крыла далеко превосходило его численное значение благодаря тем связям, которые оно имело с сибирским правительством и казаками. Между правым и левым крылом суетилась третья группа во главе с Гендельманом, которая пыталась играть роль «чест-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
237
ного маклера» между обеими спорящими сторонами. И так как эс-эры всегда остаются эс-эрами, то в результате мышиной возни в недрах эс-эровской фракции линия ее поведения на Совещании день ото дня все больше загибалась вправо. Начав совместно с меньшевиками с категорического требования подчинения будущей всероссийской власти Учредительному Собранию (или Комитету членов Учредительного Собрания), эс- эры постепенно под давлением правых спускались со ступеньки на ступеньку и, наконец, пришли почти к полному отказу от своей первоначальной политической программы.
В самом деле, принятые комиссией и одобренные пленумом в заседании 18-го сентября общие положения о характере и программе всероссийской власти по существу представляли победу правых элементов. Согласно этим положениям, всероссийская власть должна была состоять из пяти лиц, персонально избираемых Уфимским Совещанием и фактически ни пред кем и ни пред чем не ответственных. Пятерка являлась Директорией, которая должна была создать ответственный перед ней деловой кабинет министров. В утешение эс-эрам постановлялось, что Директория обязана дать отчет о своей деятельности данному Учредительному Собранию после возобновления им своих заседаний. При этом было определено, что Учредительное Собрание возобновляет свои


238
И. МАЙСКИЙ
заседания 1 января 1919 года, если к этому времени будет иметься на-лицо 250 депутатов. Если же такое число их к указанному сроку не соберется, то Учредительное Собрание открывается 1 февраля 1919 года при кворуме в 170 человек. Делая эти уступки, правые решительно ничем не рисковали: для всякого, находившегося в то время в Заволжьи, было совершенно ясно, что потребного для открытия Учредительного Собрания количества депутатов не удастся собрать ни к 1 января 1919, ни к 1 января 1920 г. Директория таким образом получала в свои руки всю полноту власти.
Наоборот, левые теряли от заключенного компромисса очень много. Всероссийское правительство становилось не только бесконтрольным, но даже и тот оплот эс-эров, который представлял из себя Комитет членов Учредительного Собрания, теперь должен был пойти на слом. В резолюции, принятой Государственным Совещанием 18-го сентября, между прочим, значилось, что «все функции областных правительств должны быть переданы центральному правительству, как только оно потребует», и что «мудрости правительства представляется во всем остальном установить границы взаимной компетенции между ним и местными органами власти». На бумаге это означало, что как самарское, так и сибирское и все прочие областные правительства отныне подлежат


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
239
уничтожению. На практике, однако, ввиду черных туч, сгущавшихся на горизонте, можно было предвидеть, что данное решение своим острием прежде всего обратится против Комитета членов Учредительного Собрания.
Но что же должны были делать впредь до открытия Учредительного Собрания его на-лицо находящиеся члены?
Соглашение определяло их роль весьма странно. Все они в совокупности должны были образовать «Съезд членов Всероссийского Учредительного Собрания», представляющий собой «постоянно действующее государственно-правовое учреждение» (§ 2-й «Положения о Съезде членов Всероссийского Учредительного Собрания»). Цели «Съезда» определял § 5-й «Положения», который гласил следующее:
«Съезд имеет своей задачей обеспечить возобновление деятельности Всероссийского Учредительного Собрания к 1 января 1919 года при кворуме в 250 членов и, в крайнем случае, к 1-му февраля того же года при кворуме в 170 членов. С этой целью Съезд принимает все необходимые меры к ускорению приезда всех членов Учредительного Собрания, производит предварительную проверку депутатских полномочий, имеет попечение о производстве выборов в тех избирательных округах, где они еще не были произведены или закончены, образует комиссии для подго-


240
И. МАЙСКИЙ
товительной разработки важнейших законодательных мероприятий для Учредительного Собрания  —  и вообще производит все действия, направленные к возобновлению деятельности Учредительного Собрания и подготовке его работ».
§ 12-й особо формулировал право «Съезда» издавать «свой печатный периодический орган, свои труды и работы, способствующие деятельности Всероссийского Учредительного Собрания». Все расходы, связанные с деятельностью Съезда, должны были покрываться из средств государственного казначейства (§ 4), а взаимоотношения «Съезда» и Директории определялись следующим пунктом:
«Съезд действует в сфере своей компетенции самостоятельно, независимо от Временного правительства и его органов, сам устанавливает продолжительность своих сессий и сроки своих заседаний. Кворум и внутренний распорядок работ Съезда определяется особым наказом, выработанным Съездом и распубликованным согласно постановления о том Съезда».
Далее устанавливалось (§ 3), что члены «Съезда» не могут без разрешения последнего подвергаться обыску или аресту, и что в распоряжение «Съезда» правительством должна быть предоставлена особая воинская команда (§ 11).
Таким образом на-ряду с Директорией создавался своеобразный представительный орган, насколько мне известно, еще не имевший преце-


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
241
дентов в политической истории. Директория перед ним не была ответственна, но и он не был подчинен Директории. Два эти учреждения просто существовали рядом на одной территории, не имея между собой никакой органической связи.
Вместе с тем нетрудно было предвидеть, что в процессе дальнейшего развития между этими двумя учреждениями неизбежна была борьба. Правда, «Положение» определяло задачи «Съезда» не то в виде какой-то транспортной конторы по доставке в Поволжье членов Учредительного Собрания, не то в виде агитационно-пропагандистского отдела эс-эровской партии, однако едва ли могло подлежать сомнению, что «Съезд» в своем собственном сознании ощущал себя органом власти, лишь временно приостановившим выполнение своих функций. Через 3—4 месяца период политической спячки должен был кончиться, и «Съезд» должен был снова превратиться в лице Учредительного Собрания в единственного и исключительного «хозяина земли русской». «Съезд» таким образом был вторым правительством в скрытом виде. Два правительства на одной территории  —  вещь, конечно, совершенно невозможная, и открытая война между ними должна была начаться тем скорее, чем дальше расходились бы их политические линии. Последствия вполне доказали правильность указанных соображений, но в то время о будущем думали мало.
Демократическая контр-революция. 16


242
И. МАЙСКИЙ
Просто надо было найти выход из тупика, в который попало Уфимское Совещание, и все были удовлетворены, что достигнуто какое-то соглашение  —  умное или глупое, безразлично,  —  в данный момент приемлемое для обеих сторон.
Суммируя все сказанное выше, нельзя было не прийти к выводу, что решения Уфимского Совещания 18 сентября являлись крупным поражением «левого» лагеря. Одна, и чрезвычайно важная, позиция была потеряна, главным образом, благодаря мягкотелости и раздробленности эс- эровской партии. Однако битва еще не была окончательно проиграна. Предстояло еще наметить персональный состав Директории. Это была также весьма серьезная позиция, ибо от того, кто именно будет возглавлять всероссийскую власть, в сильнейшей степени зависело, как и против кого будет использована только что созданная конституция. Но и эту, вторую, позицию левое крыло не сумело защитить и сдало ее без сколько- нибудь серьезного боя черной сотне.
Меньшевики и здесь, в вопросе о персональном составе правительства, продолжали разыгрывать роль благородных «наблюдателей». Эсэры же первоначально выдвинули следующий список: Тимофеев, Зензинов, Вологодский, Болдырев и Астров. Он не отличался излишней левизной, так как на двух партийных эс-эров (Тимофеева и Зензинова) в нем приходилось двое


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
243
не-социалистов (ген. Болдырев и кадет Астров) и один социалист весьма подозрительного свойства (председатель сибирского правительства Вологодский).
Но для правых даже и такой список оказался слишком «красным». Как раз к тому времени, когда на государственном совещании стал вопрос о персональном составе Директории, в Уфу экстренно прибыли два новых представителя сибирского правительства  —  товарищ министра внутренних дел Старынкевич и казачий атаман Иванов- Ринов. Они имели задачей укрепить черносотенную линию первых делегатов сибирского правительства — Серебренникова и Сапожникова, и тотчас же по приезде начали стремительную атаку против левого крыла. Эс-эровскому списку будущего правительства правые противопоставили свой список, состоявший из Чайковского, Авксентьева, Болдырева, Астрова и Вологодского. В этом списке уже не было ни одного действительно партийного эс-эра, так как Авксентьев все время на совещании выступал в качестве представителя «Союза Возрождения». Чайковский, глава Архангельского правительства, был н.-с. весьма правых устремлений и в сущности мало чем отличался от кадетов. Директория, составленная по рецепту правых, должна была воплощать почти в совершенно неприкрытом виде власть крупной буржуазии и офицерства.
16*


244
И. МАЙСКИЙ
Началась опять нудная и томительная игра в компромисс, продолжавшаяся четыре дня. Возможных кандидатов в члены правительства усердно тасовали, как колоду карт, называя самые разнообразные политические и военные имена антисоветского лагеря, очень часто не имея даже никакого представления о том, как бы отнеслись соответственные лица к предложению войти в состав Директории. Всероссийское правительство формировали не только из деятелей, находившихся по сю сторону фронта, но также и из деятелей, находившихся либо в Советской России, либо в других районах страны, недоступных для «территории Учредительного Собрания» (например, на Дону, на Украине и в Архангельске).
В этом длинном торге о составе Директории правые проявляли крайнее упорство. Лидеры последних не хотели итти ни на какие уступки, и даже угрожали срывом Совещания. Конечно, бесхарактерная эс-эровская масса, в конце концов, потеряла дух и сдала все свои позиции. Список правых был принят целиком: Авксентьев, Болдырев, Астров, Вологодский и Чайковский. Так как однако некоторых из избранных не было налицо (Астрова, Чайковского и Вологодского), то решено было наметить еще пять заместителей членов правительства. В число последних попали: Аргунов, генерал Алексеев, кадет Виноградов, профессор Сапожников и, наконец, Зензинов.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
245
Эс-эрам, таким образом, удалось в последнюю минуту проскочить сквозь игольное ушко и провести одного из своих партийных людей в состав кандидатов. Но это была все-таки очень слабая компенсация за то огромное поражение, которое они понесли в Уфе.
Ни Астров, ни Чайковский так до конца и не приехали в Заволжье, Вологодский долгое время оставался на Дальнем Востоке,  —  поэтому фактическая Директория сложилась из следующих пяти лиц: Авксентьев, Зензинов, Сапожников, Виноградов и генерал Болдырев. В последние дни существования Директории, Вологодский вернулся с Востока и заместил собой Сапожникова. В таком виде Директория менее чем через два месяца после своего рождения, сошла со сцены, получив грубый пинок от адмирала Колчака.
23-го сентября на торжественном пленуме Государственного Совещания состоялось провозглашение Всероссийского Временного Правительства. Зал «Сибирской гостиницы» был переполнен, везде сияли огни, и многим казалось, что они являются участниками действительно крупного исторического события. Члены правительства были приведены к присяге и торжественно поклялись свято соблюдать основы достигнутого соглашения. Авксентьев был упоен и громовым голосом обещал всемерно охранять принципы


246
И. МАЙСКИЙ
народовластия. Каким мыльным пузырем оказалась вся эта уфимская траги-комедия! Да, она, конечно, останется в истории, но останется лишь памятником того, как часто люди бывают совершенно неспособны критически оценить свои собственные деяния. Думают, что взгромоздили Монблан на Юнгфрау, а на самом деле барахтались в куче песку...
Впрочем, справедливость требует сказать, что уже и тогда имелись люди (из числа меньшевиков и левого крыла эс-эров), отдававшие себе отчет в опасности создавшегося положения. Они были недовольны и вместе с тем пришиблены ходом и исходом Уфимского Совещания. Это не только мое теперешнее ретроспективное умозаключение. В тот самый день и даже тот самый час, когда в большом зале «Сибирской гостиницы» рождалось Всероссийское Временное Правительство, я говорил по прямому проводу из Самары с членом Учредительного Собрания М. А. Веденяпиным в Уфе. Лента этого разговора лежит теперь передо мной, и вот, что в ней содержится:
«Майский. Сейчас только что закончилось заседание Совета Управляющих Ведомствами по вопросу о сформировании Директории. Совет поручил мне передать Комитету членов Учредительного Собрания следующее: Совет сильно разочарован составом Директории, однако полагает, что задача демократии  —  твердо отстаивать свои


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
247
позиции до последней возможности. Если мы потерпели поражение в вопросе о составе Директории, то должны постараться взять реванш на другой позиции, именно на составе делового кабинета. По этому вопросу Совет полагает, что надо добиваться следующих целей: 1) чтобы значительное большинство деловых министров были определенными демократами (до народных социалистов включительно), 2) чтобы не менее половины деловых министров были людьми, стоящими на позиции Комитета членов Учредительного Собрания, 3) чтобы в руках сторонников Комитета были во всяком случае портфели иностранных дел, внутренних дел, государственной охраны, земледелия и труда, 4) чтобы военным министром было лицо, пользующееся доверием Комитета. Примите все это к сведению и действуйте в указанном направлении.
«Веденяпин. Думаю, что достигнуть чего-либо невозможно. Ваши пожелания будут переданы, и по мере сил наши товарищи будут их отстаивать. Временное правительство уже существует и сейчас приняло присягу.
«Майский. Неужели вы думаете, что окажется невозможным повлиять в желательном для нас направлении на состав делового кабинета?
«Веденяпин. Боюсь ответить вам определенно, но уверенности у меня на составление такого


248
И. МАЙСКИЙ
кабинета нет. Я же вообще не пессимист. Думаю, что оцениваю положение трезво.
«Майский. Думаете ли поставить вопрос, чтобы формирование кабинета происходило, по крайней мере, по неофициальному соглашению заинтересованных групп?
«Веденяпин. Формирование делового кабинета теперь зависит от Временного правительства, и мы можем влиять на его состав только частным образом, что мы и будем делать.
«Майский. Итак, поздравляю вас с рождением Всероссийской власти. Не думал, что придется встречать это событие с такими смешанными чувствами. Что день грядущий нам готовит?
«Веденяпин. Извещаю вас о смерти Комитета. Это наше общее настроение».
Веденяпин был прав: день рождения Директории был в то же время днем смерти Комитета. Но уже на следующий день, 24-го сентября, обнаружилось, что и Директория не жилец на белом свете, и что эс-эры в каком-то трусливом самоисступлении стремительно бегут навстречу своей собственной гибели. Вот как это случилось.
Выше я уже говорил, что с начала осени 1918 года вся политическая жизнь в Сибири стояла под знаком борьбы между реакционным сибирским правительством и эс-эро-демократической Сибирской Областной Думой. Первая после переворота сессия последней была открыта


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
249
15-го августа, но уже 20-го августа занятия Думы были прерваны, и возобновление ее работ было назначено на 10-е сентября. За 3-недельный промежуток, отделявший обе сессии Думы, в жизни сибирского правительства совершились большие перемены. 4—5 сентября в Омске произошел маленький министерский переворот, закончившийся смещением военного министра Гришина-Алмазова и назначением на его место атамана Иванова-Ринова, первым приказом которого было восстановление в армии погон, вторым  —  предание суду всех работавших с большевиками офицеров. Вскоре после Гришина-Алмазова из сибирского правительства вышел ввиду принципиальных разногласий министр юстиции Патушинский, принадлежавший к левому крылу последнего. Приблизительно около того же времени, в связи с открытием пути на Дальний Восток, туда уехал Вологодский для урегулирования создавшегося там весьма сложного политического положения 1).
1) Во Владивостоке в это время находилась вторая часть избранного в январе 1918 года сибирского правительства во главе с П. Я. Дербером, пробравшаяся туда в перйод господства большевиков. Теперь эта вторая половина претендовала на власть и настаивала на слиянии обеих половин в единое целое. В случае осуществления данного плана в сибирском правительстве оказалось бы «левое большинство». Это совсем не улы-


250
И. МАЙСКИЙ
Все это знаменовало собой дальнейшее поправение сибирского правительства.
10-го сентября открылась вторая сессия Областной Думы, и борьба между правительством и Думой возобновилась в чрезвычайно обостренной форме. Прежде всего Дума немедленно после открытия своих заседаний избрала особую делегацию для отправки на Дальний Восток, которая должна была действовать там параллельно с Вологодским и парировать его выступления. Делегация эта выехала из Томска, но в Иркутске была задержана по распоряжению сибирского правительства. Таким образом создался открытый конфликт между властью законодательной и властью исполнительной.
Далее, 18-го сентября, с.-д. фракция внесла в Думу вопрос о необходимости выяснить отношения Думы к сибирскому правительству. Вопрос этот обсуждался в закрытом заседании, кончившемся решением принять энергичные меры против беззаконий сибирского правительства. В тот же день председатель думы Якушев вместе с министром национальностей Шатиловым (относившимся к группе «левых») и только что прибывшим с Дальнего Востока членом дальне-восточной части
балось Вологодскому и Ко, державшим курс на чистую буржуазную реставрацию. Вологодский и имел своей главной задачей как-нибудь «обезвредить» дальне-восточную часть сибирского правительства.


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
251
сибирского правительства Новоселовым выехал в Омск. Здесь сторонники Областной Думы сделали попытку устроить маленький государственный переворот, введя революционным путем в состав правительства только что названного Новоселова. Так как в это время Вологодский и Серебренников отсутствовали (первый был во Владивостоке, а второй в Уфе), то с включением в состав правительства Новоселова в нем получалось «левое» большинство.
Омские реакционеры сразу же почуяли опасность и не замедлили принять предохранительные меры. Постановлением сибирского правительства от 21-го сентября заседания Областной Думы были вновь прерваны на неопределенный срок. В то же время председатель думы Якушев и «левые» министры Крутовский, Шатилов и Новоселов были арестованы черносотенными офицерами, при чем первые трое через сутки были освобождены. Новоселов же днем позже был найден убитым в загородной роще.
Областная Дума реагировала на все эти события постановлением от 22-го сентября, гласившим следующее:
«1) На основании «Положения о временных органах управления в Сибири» считать административный совет (сибирского правительства) незаконно созданным и подлежащим немедленному роспуску.


252
И. МАЙСКИЙ
«2) Постановление административного совета от 21 сентября 1918 года о перерыве занятий Думы и ее комиссий считать недействительным.
«3) Министра финансов Ивана Михайлова и тов. министра внутренних дел Александра Грацианова считать уволенными от занимаемых должностей и подлежащими суду по обвинению в государственном перевороте.
«4) Временным Сибирским правительством считать правительство в избранном Думой в январе 1918 г. составе, за исключением министра финансов Ивана Михайлова.
«5) При условии невозможности продолжать работы Сиб. Обл. Думы временно предоставить все права Думы, а также право временного устранения министров и всех должностных лиц от занимаемых должностей Комитету Сибирской Областной Думы в составе: П. Я. Михайлова, М. С. Фельдман, А. М. Капустина, С. А. Таракановой, С. Д. Майдышева, Л. С. Зеленского, под председательством председателя Сиб. Обл. Думы Ив. Ал. Якушева и президиума Сиб. Обл. Думы для восстановления насильственно прерванной деятельности Обл. Думы и совета министров и предоставления им возможности исполнять возложенные на них обязанности.
«6) По миновании чрезвычайных обстоятельств и выполнении поставленных целей означенному


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
253
Комитету Сиб. Областной Думы сложить свои полномочия и дать отчет в своей деятельности Областной Думе».
Это было прямым объявлением войны, но соотношение сил между борющимися сторонами оказалось слишком неравным: сибирское правительство опиралось на сравнительно многочисленные офицерские отряды, за Думой же, в сущности, не стоял никто. Правда, чешские части, расположенные в Томске, сочувствовали Думе и даже обещали ей помочь. Но центральное чешское командование держалось пассивно, и это не могло не действовать расхолаживающим образом на местную чешскую инициативу. Поэтому для томского губернского комиссара Гаттенбергера не составило большого труда разогнать Думу, опечатать ее помещение и арестовать наиболее видных членов ее президиума. Конфликт между сибирским правительством и Областной Думой в рамках чисто сибирских отношений должен был кончиться неизбежным разгромом этой последней. Если что-нибудь могло отвратить фатальный ход событий, так только вмешательство со стороны, вмешательство «демократических» сил, находившихся по ту сторону Урала. Увы!  —  эти силы в тот момент были уже настолько изъедены процессом внутреннего разложения, что, как сейчас увидим, никаких надежд на них возлагать не приходилось.


254
И. МАЙСКИЙ
Известия о рассказанных выше событиях пришли в Уфу на следующий день после Образования Директории. И новому всероссийскому правительству необходимо было сразу же отозваться на них и сказать свое слово по столь острому и чреватому величайшими опасностями вопросу. В самом деле, разгром Сибирской Областной Думы означал чрезвычайное усиление в Сибири черносотенных элементов, а это не могло не представлять весьма реальной угрозы не только для «левого» самарского лагеря, но даже и для самой Директории. Необходимо было действовать быстро, твердо и решительно. Жизнь поставила всероссийское правительство на самом пороге его существования перед суровым экзаменом, и на нем это правительство должно было показать, на что оно способно.
Всероссийское правительство оказалось неспособным решительно ни на что! И не только оно: ни на что не способной оказалась и эс-эровская партия!
Представители чехо-словаков, присутствовавшие на Государственном Совещании, были крайне раздражены сибирскими событиями. Они заявили Директории и эс-эрам, что предоставляют свои вооруженные силы в их распоряжение. Они предлагали двинуть чешские батальоны на Омск и сразу покончить с гнездившейся там нечистью. Видимо, отголоски этих настроений очень быстро


УФИМСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
255
докатились до сибирской столицы, потому что 24-го сентября чешский полковник Зайчек арестовал в Омске, по собственной инициативе, товарища министра внутренних дел Грацианова и пытался арестовать министра финансов Ивана Михайлова.
Казалось, после целого ряда ударов судьба, наконец смилостивилась над эс-эровской партией. Счастье само собой давалось ей в руки. Наступил момент, когда одним решительным ударом эс- эры могли восстановить свое сильно поколебленное влияние и даже  —  кто знает?  —  стать политическими гегемонами на всей территории от Волги до Владивостока.
Что же сделали эс-эры?
Всю ночь с 24-го на 25-е сентября они совещались о создавшемся положении и, в конце концов, постановили... чешское предложение отклонить Вместо чешских батальонов в Омск был послан заместитель Авксентьева, Аргунов, который очень быстро пришел к заключению, что всю сибирскую историю необходимо решить в порядке гнилого компромисса.
Эта ночь по справедливости может считаться началом конца демократической контр-революции в Поволжье и Сибири. Она оттолкнула чехов от эс-эровско-меньшевистских элементов и тем самым подготовила близкую гибель как Комитета членов Учредительного Собрания, так и Директории.


15.  Падение Самары.
В то время как в Уфе совершалось рождение Всероссийского Временного Правительства, Самара переживала период медленной агонии. Как уже упоминалось выше, 14 сентября пала Казань. Спустя неделю та же участь постигла Симбирск. Напор красных войск с каждым днем становился все сильнее, при чем движение на Самару шло с разных сторон одновременно  —  с севера от Симбирска, с юга от Вольска и с запада от Пензы. Чувствовалось, что в стане противников завелась какая-то опытная и искусная рука, которая сразу подтянула советские армии и ловко использовала все промахи и ошибки с нашей стороны. Мы считали, что эта перемена  —  дело германцев. Очевидно, на волжский фронт прибыли немецкие офицеры, а, может-быть и немецкие части, и их-то военному превосходству мы были обязаны своими поражениями. Впоследствии я узнал, что никаких германцев на волжском фронте осенью 1918 года не было, но тогда при всяком удобном и неудобном случае мы упорно твердили, что нам «немка гадит».


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
257
Чем хуже становилось положение на фронте, тем тревожнее и неувереннее делалось настроение в Самаре. Никто точно ничего не знал, но все шептались и передавали друг другу самые невероятные слухи. Говорили о том, что большевики не сегодня-завтра войдут в город, рассказывали,  что Симбирск выгорел дотла,  а в Хвалынске произошел бой, во время которого с обеих сторон было убито пять тысяч человек. Передавали, что Троцким издан приказ, разрешавший Красной армии невозбранно грабить Самару в течение трех дней после ее занятия. Утверждали, что большевистские суда ночью подходят к самому городу и подкладывают мины под стоящие на реке пристани и пароходы.
Зловещий призрак паники вставал над Самарой и наполнял тысячи сердец трепетом и смятением. Всякий звук, похожий на выстрел, заставлял людей настораживаться, каждый залп, раздававшийся на учебных полях, приводил обывателей в содрогание. Подвоз на базар из окрестностей сильно сократился, лавки торговали плохо и нерегулярно. При каждой тревоге окна и двери магазинов моментально закрывались, а их хозяева искали спасения в погребах и подвалах. Вся более зажиточная публика непрерывной вереницей тянулась вон из города, на восток, в Уфу, в Екатеринбург, Челябинск, Сибирь. Поезда были переполнены уезжающими «буржуями»,
Демократическая контр-революция. 17


258
И. МАЙСКИЙ
проклинавшими Комитет и с ужасом говорившими о предстоящем большевистском нашествии. Когда во второй половине сентября правительство начало эвакуацию золотого запаса, захваченного в Казани, из Самары в Уфу, обыватель окончательно убедился, что в воздухе пахнет порохом. Я помню, как один почтенный мещанин, наблюдая вывоз небольших ящиков с золотом из подвалов Государственного банка, раздумчиво умозаключал:
— Золото повезли, ну, значит, конец приходит... В мае месяце вот эдак же большевики собирались, а таперича, значит, комитетские... Фюить!.. И чего только люди дерутся? Чего они между собой не поделили?
Я невольно усмехнулся и спросил философствующего мещанина:
— А кто же по вашему лучше: большевики или комитетские?
Он махнул рукой и неопределенно засмеялся:
— А нам все равно, что за начальство,  —  только бы спокой дали.
Но были в Самаре люди, которые наблюдали приготовления Комитета к уходу не с ужасом или равнодушием, а со вздохом облегчения и злорадством. То было население окраин, то были рабочие с фабрик, заводов и мастерских. Они с тайной радостью ждали занятия города красными войсками и нетерпеливо считали дни опосты-


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
259
левшей «учредиловской» власти. В этих кругах все чаще прорывалась наружу скрываемая раньше ненависть к тогдашним господам положения. На рабочих собраниях меньшевиков больше совсем не слушали, а мальчишки на улицах забрасывали камнями проезжавшие мимо автомобили членов правительства.
В комитетских кругах в эти дни настроение тоже было унылое и подавленное. Все видели и чувствовали, как жалко рушится здание, над возведением которого эс-эры и меньшевики четыре месяца работали с таким увлечением и надеждами, и никто не мог указать какого-нибудь средства спасения. Членам Комитета было смертельно жаль уходить из Самары, и вместе с тем они не знали, как ее удержать. Мне вспоминается такая сценка. Однажды в последних числах сентября в помещение Комитета приехал чехо-словацкий «посол» в Самаре Власак. Несколько членов правительства вместе с Власаком вышли на большой балкон, обращенный в сторону Волги. Осень в тот год выдалась прекрасная  —  тихая, ясная, с ярким солнцем и хрустальными далями. С балкона открывался прекрасный вид на Самару, уступами сбегающую к берегу Волги, на широкую полосу волжской воды и на еще более широкие, уже слегка желтеющие степи за Волгой. Оттуда, из этих степей, доносился легкий аромат умирающей травы и веяло свежестью
17*


260
И. МАЙСКИЙ
безграничных просторов. Впечатлительный Власак как-то непроизвольно воскликнул:
— Разве вы не видите, как чудесна Самара? Нет, мы ни за что не отдадим Самару! Мы должны ее удержать!
И все присутствующие также невольно откликнулись:
— Да, мы должны ее удержать и удержим!
Но это были лишь красивые слова. Суровая действительность говорила совсем иное. Красные войска неудержимо надвигались, а нам нечем было их отражать, Чехи устали от непрерывных четырехмесячных боев и теперь категорически требовали отдыха. Добровольческие отряды были сильно потрепаны и слишком незначительны для того, чтобы сдерживать наступление большевиков. Посланные на фронт мобилизованные части совершенно отказывались сражаться и либо сдавались в плен, либо разбегались по домам. Брошенные навстречу красным башкирские полки очень скоро были сбиты с своих позиций и стремительно катились назад, в сторону Самары. Притиснутый к стене Комитет просил помощи у Дутова, но хитрый атаман под разными предлогами отказывался посылать на фронт своих оренбургских казаков. Еще бы: он втайне радовался, что Самара доживает последние дни.
Одно непредвиденное обстоятельство нас окончательно добило. 26 сентября в Уфе должно бы-


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
261
ло происходить торжественное открытие «Съезда членов Учредительного Собрания». Хотя «Съезд» юридически уже не являлся органом законодательной власти, тем не менее Совет Управляющих Ведомствами решил в полном составе явиться на первое заседание «Съезда», желая этим демонстративно подчеркнуть, что он по-прежнему считает себя политически ответственным только пред Учредительным Собранием. Демонстрация наша удалась и несомненно доставила несколько приятных минут Вольскому и его единомышленникам. Но то, что мы увидели при этом беглом налете на Уфу, произвело на нас такое удручающее впечатление, что мы не могли не впасть в состояние полного уныния.
Это был момент, когда Директория и эс-эры только-что ликвидировали  —  преступно и нелепо  —  описанную в прошлой главе «сибирскую историю». Хотя Авксентьев и К° старались оправдать себя «государственными соображениями», тем не менее все прекрасно чувствовали, что сделана роковая ошибка и притом исключительно лишь по собственной трусости. Настроения в «Сибирской гостинице», где продолжали пребывать и Всероссийское правительство и «Съезд членов Учредительного Собрания», были хмурые и упадочные. Никто не знал, что надо было делать, и все с жуткой тревогой смотрели в будущее. В Директории господствовала полная растерян-


262
И. МАЙСКИЙ
ность. Всероссийское правительство не имело ни министров, ни аппарата, ни твердой воли и ясно продуманной программы. Всероссийское правительство не знало, что ему делать: оставаться ли в Уфе или ехать в Екатеринбург, или устраиваться в Омске? Назначенный верховным главнокомандующим генерал Болдырев не имел ясного представления ни о положении дел на фронте, ни о количестве подчиненных ему вооруженных сил, ни о степени возможности для него реально распоряжаться этими силами. Члены Учредительного Собрания также находились в состоянии глубокой прострации. Они спорили о том, как оформить свои отношения с Директорией, по какому руслу повести свои работы и в каком городе устроить свою резиденцию. Одни говорили, что Директория и «Съезд» непременно должны функционировать в одном и том же центре, другие допускали возможность раздельного жительства. Все было так неясно, сбивчиво, неуверенно. Главное же  —  во всем, что происходило в Уфе, не чувствовалось живого дыхания жизни, не было ни грана энтузиазма и двигающей горами веры. Везде были лишь тлен и разложение. Один видный эс-эр, с которым я поделился своими нерадостными впечатлениями, откровенно мне сказал:
— Мы запутались! Но теперь уже поздно,  — надо как-нибудь доигрывать игру.


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
263
Только два человека в «Сибирской гостинице» в эти дни чувствовали себя, повидимому, прекрасно. Это были уже упоминавшиеся выше Гуревич и Роговский. Они теперь усердно стряпали «деловой кабинет» Директории. Вид у них был такой же озабоченный, как и раньше, они по- прежнему неустанно бегали по номерам и коридорам гостиницы, шушукались и многозначительно улыбались и вообще имели вид людей, которые держат в руках ключи от царства небесного. Оба бойких комиссионера Директории с упоением составляли, пересоставляли и еще раз переделывали заветные списки членов будущего кабинета, и за этим приятным занятием совершенно не замечали, как под ногами всего населения «Сибирской гостиницы» начинает отчетливо вырисовываться бездонная пропасть.
Из Уфы в Самару все члены Совета Управляющих Ведомствами явились совершенно убитыми. Шатавшаяся раньше вера в возможность благополучного выхода из создавшегося положения теперь окончательно рухнула. На будущее больше никто не надеялся. Настроения стали предсмертными, и решения правительства все чаще начали диктоваться стремлением «как-нибудь доиграть игру». Нисколько не удивительно поэтому, что в заседании Совета Управляющих 29 сентября по инициативе самого Вольского был поставлен


264
И. МАЙСКИЙ
вопрос о ликвидации Комитета членов Учредительного Собрания.
Как мы знаем, Уфимское Совещание постановило, что «все функции областных правительств должны быть переданы центральному правительству, как только оно потребует». Но пока центральное правительство от нас ничего решительно не требовало. Оно еще не знало, что с самим собой делать. С точки зрения той политической борьбы, которая в описываемый момент шла около Директории между самарской «левой» и сибирской «правой», продолжение существования Комитета и его правительства было просто необходимо. Их наличие являлось бы известным противовесом черносотенным влияниям Омска и могло бы несколько выравнивать влево общую линию Директории. С ликвидацией поэтому можно и должно было погодить.
Тем не менее в заседании 29 сентября единогласно было постановлено Комитет распустить, избрать ликвидационную комиссию из пяти лиц и оставить только Совет Управляющих Ведомствами, как орган областной власти на «территории Комитета членов Учредительного Собрания». Каковы должны были быть взаимоотношения между Советом Управляющих Ведомствами и Всероссийским Временным Правительством, никто точно не знал, и для разработки этого вопроса на том же заседании была избрана специальная


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
265
комиссия, которая, однако, своей работы так и не закончила.
Двумя днями позже был сделан дальнейший шаг в том же направлении. Совет управляющих ведомствами составил и послал Всероссийскому Временному Правительству особую декларацию, в которой он заявлял о своем желании покончить жизнь «самоубийством». Указав, что с созданием Директории и «Съезда членов Учредительного Собрания» в сущности выполнены те цели, ради достижения которых четыре месяца назад был создан Комитет членов Учредительного Собрания, декларация заканчивалась следующими слвами:
«По мнению Совета Управляющих Ведомствами, в настоящее время, когда со стороны государственной власти требуется крайнее напряжение сил, быстрота и решительность действий, было бы в высокой степени желательно, чтобы управление указанной территории (т.-е. «территории Учредительного Собрания») осуществлялось непосредственно Всероссийским Временным Правительством через назначаемое им особо-уполномоченное лицо с двумя помощниками, также по назначению центральной власти».
Итак, генерал-губернатор вместо «демократического» органа областной власти! Куда же дальше? Действительно, члены Комитета хотели как можно скорее «доиграть игру».


266
И. МАЙСКИЙ
Между тем положение на фронте становилось все более безнадежным. Красные приближались, а мы панически отступали. Хуже всего было то, что правительство ничего толком не знало о действительном положении дел. Я уже упоминал выше, что Галкин считал излишним подробно информировать Комитет о военных событиях. Но в эпоху расцвета Комитета он все-таки стеснялся и по требованию Вольского давал достаточно полные сводки о состоянии фронтов. Теперь, предчувствуя близкую гибель Комитета, он окончательно обнаглел и на все запросы Совета Управляющих Ведомствами отвечал либо презрительным молчанием, либо ничего не говорящими общими местами. Это не мешало, однако, ему каждый день предъявлять к Совету новые требования по части выдачи денег, провианта, обмундирования, о дальнейшей судьбе которых ничего не было известно. Если кое-что о положении дел на фронте мы все-таки знали, то объяснялось это тем, что в штабе имелись эс-эровские офицеры, которые передавали нам все наиболее важные сообщения.
Несмотря на это, мы жили в атмосфере постоянной неизвестности и в любой момент могли быть ошарашены какой-нибудь катастрофической неожиданностью. Я помню, например, такой случай. Как-то раз, часов около 3-х ночи, когда я уже спал, Гендельман постучал ко


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
267
мне в номер и войдя, сильно встревоженный, сказал:
— Я должен вас предупредить об одной весьма неприятной вещи. Мы только что узнали, что какая-то большевистская часть прорвала фронт и подвигается к Самаре. Для ликвидации прорыва посланы войска, но полной уверенности, что они во-время поспеют на место, у нас нет. Если большевиков не перехватят у железной дороги, к утру они будут в городе. Известите об этом своих и будьте наготове.
Я вскочил и начал по телефону уведомлять товарищей о грозящей опасности. Вскоре в моем номере собрались наиболее видные члены меньшевистской организации, некоторые явились с оружием в руках. В полной «боевой» готовности мы просидели всю ночь в ожидании врага и только, когда уже высоко поднялось солнце, получили известие, что прорыв ликвидирован и большевики отбиты от Самары.
Близость конца с каждым днем становилась все более очевидной. 1-го октября Совет Управляющих Ведомствами решил приступить к эвакуации Самары. Был разработан подробный план вывоза из города наиболее необходимых людей и имущества и для осуществления этого плана была назначена диктаторская тройка во главе с рекомендованным Галкиным генералом Трегубовым. На заседаниях правительства Трегубов


268
И. МАЙСКИЙ
вел себя крайне энергично и сумел создать о себе представление, как о человеке смелом и распорядительном. Мы полагали, что дело эвакуации находится в надежных руках. На деле оказалось, что Трегубов  —  старая калоша и вдобавок еще трус, больше всего заботящийся о самом себе. Когда наступил действительно критический момент, и нам необходимо было очищать Самару, мы попали в самое ужасное положение. Тогда мы проклинали день и час, когда согласились выдвинуть на столь ответственный пост креатуру полковника Галкина.
На-ряду с эвакуацией происходила спешная мобилизация всех наличных боевых сил. В городской думе устраивались торжественные заседания представителей самарской общественности, на которых выносились решения «заложить жен и детей», но во что бы то ни стало отстоять Самару. Была устроена новая специальная запись добровольцев. Эс-эры сформировали партийную боевую дружину, в которую вошли не только мужчины, но и значительное число женщин. Одна молодая эс-эрка решила во что бы то ни стало поступить в кавалерийский отряд Фортунатова, другая непременно хотела стать конным разведчиком. Члены эс-эровского Ц. К. пытались было охладить их боевой пыл, но в конце концов уступили: обе амазонки скоро оказались на седле. Меньшевики тоже решили было создать свою


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
269
боевую дружину, но, как и подобает меньшевикам, не сумели осуществить своего намерения. Дня за три до падения Самары был издан приказ о мобилизации всего мужского населения для охраны города, но это было последним отчаянным жестом погибавшей власти и не имело никаких реальных последствий.
Несмотря, однако, на все приготовления, как- то не верилось или, быть-может, не хотелось верить, что Самара стоит накануне гибели. В таком настроении сильно повинен был полковник Галкин, не дававший нам правильной информации о положении дел на фронте и даже возбуждавший в нас нередко своими сообщениями совершенно необоснованные надежды. Насколько плохо мы ощущали реальное состояние вещей, можно судить по тому, что еще 3 октября вечером я, в сравнительно спокойном настроении, присутствовал на свадьбе одного товарища. На этой свадьбе происходило все то, что обыкновенно происходит на свадьбах: пили, ели, играли на рояли, танцевали и высказывали добрые пожелания. Общее настроение, конечно, было не особенно радужное, но все- таки никому не приходило в голову, что опасность стоит непосредственно у дверей. А на следующее утро, 4-го октября, по Комитету и его учреждениям внезапно был дан приказ: немедленно грузиться в вагоны, потому что красные не сегодня- завтра войдут в город.


270
И. МАЙСКИЙ
Началась погрузка. С тех пор прошло больше четырех лет, но я до сих пор не могу хладнокровно вспомнить того кошмара, который последовал после только что упомянутого приказа. Генерал Трегубов бежал из Самары с первым отходящим поездом. Эвакуационная комиссия перестала существовать. В ее канцелярии не осталось никого, кроме ничего не знавшего младшего делопроизводителя. Бланков и печати не было,  —  они оказались увезенными все тем же генералом Трегубовым. Надо было выдавать пропуски и документы, и никто не мог этого сделать. Разработанный заранее план эвакуации оказался с самого начала сорванным. Всякий порядок исчез, и каждое учреждение, не слушая никого и не сообразуясь ни с чьими распоряжениями, бросилось на вокзал, стремясь заранее захватить себе место. Получилась невероятная суматоха и кутерьма. На железной дороге не были заготовлены ни вагоны, ни паровозы. Привезенное имущество  —  государственное и частное  —  беспорядочно сваливалось в кучу. Очень скоро на перроне выросли колоссальные горы багажа, достигавшие второго этажа вокзального здания. Тысячи людей наводнили станцию. Служащие государственных учреждений, члены партий, общественные деятели, напуганные обыватели, все, кто так или иначе мог опасаться неприятностей от встречи с большевиками, заполнили все помещение вокзала, все плат-


ПАДЕНИЕ САМАРЫ  271
формы и даже часть путей. Давка была невероятная. Мужчины нервничали и суетились, женщины плакали, маленькие дети оглашали воздух громкими криками. Печать паники и озверелой борьбы за жизнь лежала на всех лицах. Каждый думал: «Только бы мне уйти, а других пусть хоть чорт заберет!» — и свирепо расталкивал локтями собравшуюся толпу, пробираясь к заветному месту в товарной теплушке.
Правительство решило эвакуироваться в Уфу. В Самаре оставался только Вольский и еще несколько человек из высшей администрации для того, чтобы уйти из города вместе с отступавшими войсками. Для правительства был приготовлен специальный поезд из нескольких классных вагонов. Он стоял на одном из дальних путей, на высоком обрыве, с которого открывался широкий вид на город, на окрестности, на прилегающие к Волге поля и леса. В момент опасности все представления о ступенях и рангах стираются, поэтому, не удивительно, что правительственный поезд очень скоро оказался битком набитым не только членами правительства и их семьями, но также и людьми самых разнообразных званий и положений. Все считали, что правительственный поезд пойдет в первую очередь и стремились протиснуться в него, как в царство небесное. Так как, однако, все желающие никак не могли уместиться в немногих комитетских вагонах, то


272
И. МАЙСКИЙ
беженцы нашли следующий остроумный выход: они грузились в постепенно подаваемые теплушки и затем прицепляли эти теплушки к правительственному поезду. В течение ночи с 4 на 5 октября правительственный поезд увеличился таким путем с нескольких вагонов до нескольких десятков.
Однако с движением вперед дело обстояло совсем плохо. Погрузка началась вечером 4-го, и тогда же правительство затребовало паровоз для своего поезда. Паровоз был обещан через полчаса, но прошла вся ночь, а паровоза не было. Наступило утро 5-го октября. Комендант поезда сбился с ног, бегая то к начальнику станции, то в депо и требуя немедленной прицепки паровоза. Ему обещали, но паровоза все-таки не было.
Наступил полдень. Погода выдалась на редкость прекрасная: ясное небо, светлое солнце и легкий осенний ветерок в прозрачном воздухе, но в вагонах правительственного поезда царили смятение и тревога. Большевики несомненно приближались к городу. Орудийная пальба становилась слышна все явственнее. То  там, то сям загоралась песня пулемета и как-то моментами вспыхивала ружейная трескотня. Со всех сторон приходили зловещие сообщения:
— Красные в пяти верстах от Самары!
—  Народная армия в панике бежит!
— Рабочие на заводах объявили восстание!


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
273
— Большевистские разъезды видели у самой заставы!
— К вечеру город будет в советских руках!
А паровоза все не было, и правительственный поезд продолжал стоять на месте.
Тогда члены Комитета лично принялись за хлопоты. В одиночку и группами они отправлялись к начальнику станции, к русскому коменданту вокзала, к чешскому коменданту вокзала и настойчиво убеждали их немедленно отправить правительственный поезд. Начальник станции клялся и божился, что он уже десять раз делал соответственное распоряжение, но это распоряжение отменял русский комендант. Русский комендант, в свою очередь, уверял, что он столько же раз уже давал все необходимые инструкции железнодорожникам, но что ему мешает чешский комендант. Чешский комендант  —  молодой офицерик с необыкновенно наглым лицом  —  принимал министерский вид и хладнокровно заявлял:
— Ничего не могу сделать! Все пути забиты. Надо подождать.
И, когда ему пытались возражать, он, едва поворачивая голову, небрежно бросал:
— Ничего не могу сделать! Эй, там, следующий... В чем дело?
Для нас было совершенно ясно, что чехи, которые были фактическими хозяевами на железной дороге, просто издеваются над нами, но мы
Демократическая контр-революция.  18


274
И. МАЙСКИЙ
были бессильны что-либо против них предпринять. Нетерпеливый Климушкин, несмотря на все уже полученные ранее афронты, решил сделать еще одну попытку. Он поймал чешского коменданта на перроне и начал настойчиво требовать от него паровоза. Комендант обругал Климушкина «истинно-русскими словами» и хладнокровно прошел мимо, не обращая внимания на угрожающие жесты «министра внутренних дел».
Наступило три часа, а паровоза все не было. Напряжение в правительственном поезде достигло высшего предела. Ружейная и орудийная пальба слышалась уже совсем близко, позади небольшого леса, примыкавшего к западной стороне города. Несомненно большевики наступали и очень быстро продвигались вперед. Теперь каждая минута была дорога, ибо падение Самары становилось, видимо, вопросом часов. Но мы по-прежнему стояли на высоком обрыве и должны были любоваться открывавшейся перед нами красивой панорамой.
Вдруг откуда-то из-за поворота вывернулся длинный эшелон, переполненный солдатами. Он быстро промчался по бегущей внизу колее и скрылся в отдалении. Через десять минут  —  следующий эшелон. Через четверть часа после второго  —  третий такой же эшелон. Потом еще и еще эшелоны.
— Кто это? Кто это?  —  Испуганно раздалось со всех сторон.


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
275
Кто-то крикнул:
— Это чехи! Они уходят с фронта!.. Мы погибли!..
Действительно, то были чешские войска. Среди пассажиров бесконечно выросшего правительственного поезда началась настоящая паника. В вагон, где помещались члены правительства, явилась депутация от беженцев и стала их Христом богом молить принять экстренные меры для получения паровоза. Мы решили сделать еще одну последнюю попытку.
Около пяти часов вечера я, вместе с несколькими членами правительства, отправился в город. Там находился чешский штаб, и мы хотели категорически потребовать от последнего немедленной отправки нашего поезда. На наше счастье у вокзала оказалась чья-то машина,  —  недолго думая, мы сели в нее и понеслись по улицам. Нашим глазам открылась жуткая и зловещая картина. Весь город точно притаился и чего-то напряженно ждал. Людей почти нигде не было. Все дома были на запоре, во многих домах даже ставни закрыты. Трамвай не ходил, в садах не слышно было ни говора, ни смеха. Печать смерти лежала на всем окружающем, и только доносившийся с Волги грохот орудийной перестрелки нарушал это мрачное и тяжелое безмолвие.
Мы остановились у здания Комитета. Еще вчера такое шумное и оживленное, оно сегодня
18*


276
И. МАЙСКИЙ
поражало своей заброшенностью и пустынностью. В обширных комнатах не было ни души. Столы были сдвинуты в беспорядке, на полу валялись обрывки бумажек, куски веревок, старые папки от дел, полуразодранные книги. Кое-где виднелись наполовину уложенные ящики с какими-то официальными материалами: видимо, их собирались взять с собой при эвакуации, но, не успев упаковать, бросили на произвол судьбы. Пробежав несколько комнат и не найдя в них никого, мы решили было уже возвращаться к автомобилю, как вдруг услышали неподалеку в стороне чьи- то голоса. Мы вошли в зал, где обыкновенно происходили заседания правительства, и невольно остановились в недоумении.
По средине зала стоял небольшой стол. За столом сидел Вольский и еще несколько эс-эров. На столе стояли бутылки и рюмки, виднелись селедка, хлеб и еще какие-то закуски. Лица у всех были красные и возбужденные. При нашем появлении Вольский поднялся с места и, держа в руке наполненную рюмку, демонстративно-громко крикнул:
— Пью за мертвую Самару! Вы разве не слышите, что она уже смердит?..
Он залпом опорожнил рюмку, швырнул ее на пол так, что во все стороны полетели осколки, и затем с каким-то глухим надорванным хохотом опустился на стул.


ПАДЕНИЕ САМАРЫ
277
Нам стало невольно не по себе. Мы повернулись и поспешили уйти, но до самого выхода нас преследовали жутко-трагические звуки:
— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!
Это Вольский смеялся над гибелью комитетской Самары...
В чешском штабе нас ждало тяжелое испытание. Когда мы обратились с нашим требованием к начальнику штаба, он расхохотался нам в лицо и стал громко кричать:
— Где ваша армия? Ха-ха-ха! Скажите, где ваша армия?
Мы отвечали, что пришли не для теоретических дискуссий, а для получения паровоза, и просим господина начальника немедленно же распорядиться по телефону об отправке правительственного поезда.
Услышав слово правительство, чех пришел в еще более веселое настроение.
— Правительство?  —  хохотал он.  —  Вы правительство?..
Он скатал из бумаги шарик и презрительно бросил его в нашу сторону. Это было уже слишком. Мы пришли в бешенство и с угрожающими жестами бросились к офицеру. Видимо, наши лица не обещали ничего хорошего, потому что чех внезапно изменил свое поведение и уже совсем другим тоном заявил:
— Хорошо, я сейчас дам распоряжение.


278
И. МАЙСКИЙ
Действительно, он тут же при нас позвонил по телефону на вокзал чешскому коменданту и приказал прицепить паровоз к нашему поезду. Мы не удовлетворились этим и сверх того потребовали от него соответственной бумажки. Он дал нам и бумажку. Затем мы повернулись и, не попрощавшись, вышли. Еще через полчаса мы были на вокзале.
Только поздно вечером наш поезд, наконец, тронулся. Была кромешная тьма. Медленно, точно ощупью, мы долго шли между слепыми линиями стоявших по обе стороны товарных вагонов. Потом началась степь. Через каждые полчаса поезд неожиданно останавливался и подолгу стоял. Потом так же неожиданно он приходил в движение и катился дальше.
Настроение пассажиров все время было крайне напряженное и взволнованное. Ходили слухи, что красные части идут в обход и верстах в двадцати к востоку от Самары хотят перерезать железно-дорожную линию. Если бы им это удалось, мы оказались бы в мышеловке. И все задавали себе тревожный вопрос: сумеет ли Народная армия отбить фланговое движение противника? Успеет ли наш поезд пройти угрожающее место раньше, чем туда явятся большевики?..
Часа в три ночи, наконец, стало известно, что опасность миновала (обходное движение было


IIАДЕНИЕ САМАРЫ  279
отбито чехами), и наш поезд постепенно погрузился в сон. Но мне не спалось. Я стоял на площадке вагона, и тяжелые, смутные чувства теснились в моей груди. Позади, во мраке ночи, под огнем орудийных выстрелов гибла «демократическая» Самара, с которой у меня было связано столько надежд и ожиданий. Впереди  —  в неясно-враждебных очертаниях вырисовывалась хмурая «соглашательская» Уфа. И я с внутренней тревогой задавал себе вопрос: что-то она нам даст? Куда толкнет нас теперь капризный поворот событий?..


16.  На восток!
В ночь с 6 на 7-ое октября Самара была занята красными войсками. С падением «столицы Учредительного Собрания» демократической контрреволюции Востока был нанесен смертельный удар. Правда, она еще не сразу испустила дух. Однако все то, что происходило после потери Самары, было уже только предсмертным трепыханием. «Демократия» походила на тяжело раненую птицу, которая, собирая последние силы, делает судорожные скачки по земле, стараясь уйти от настигающей ее гибели. Но и умереть можно разно: с высоко-поднятой головой и как мокрая курица. Поволжская «демократия» умерла как мокрая курица.
Поезд Самарского правительства прибыл в Уфу 6-го октября вечером. На вокзале его встретили местные власти, и сразу же началось размещение беженцев по гостиницам, школам и казармам города. Поздно ночью все оказались на своих местах, а на следующий день суровые запросы действительности вступили в свои права. Чле-


на восток!
281
ны правительства расположились в «Сибирской гостинице». Третий раз на протяжении месяца мы попадали в эти проклятые стены, и с каждым разом они становились для нас все ненавистнее. Сейчас это чувство было особенно остро и болезненно. Стояла осень, улицы города утопали в грязи, в окна уныло смотрели пожелтелые деревья, а с запада неслись зловещие сообщения о проигранных битвах, о паническом бегстве «Народной Армии», о полном крушении того Горделивого политического здания, которое мы строили в течение минувших четырех месяцев. На душе было скверно и гнусно. Впервые, пока еще робко и неясно, в сознании начинал вставать вопрос о разумности нашей общей линии поведения. Впервые в душу закрадывалось сомнение в исторической правомерности вооруженной борьбы с большевизмом. А тут еще эти опостылевшие стены «Сибирской гостиницы», с которою было связано так много тяжелых и мучительных воспоминаний!
Уже 7-го октября утром состоялось заседание Совета Управляющих Ведомствами, и перед нами по весь рост встал кардинальный вопрос момента: что же дальше?
Положение было действительно исключительно трудное.
Директории в Уфе мы уже не нашли: она уехала оттуда дня за три до нашего прибытия. История этого отъезда была настолько любопытна,


282
И. МАЙСКИЙ
что ей стоит посвятить несколько минут внимания.
Я уже рассказывал о торжественном открытии «Съезда членов Учредительного Собрания», происходившем 26-го сентября; на следующий день вечером члены Директории Авксентьев и Зензинов обратились к Ц. К. эс-эровской партии и к Бюро «Съезда членов Учредительного Собрания» с просьбой устроить совместное Совещание для решения вопроса о резиденции Всероссийского Временного Правительства. Совещание состоялось, и на нем обнаружилось, что в среде Директории по этому вопросу борются два мнения. Правая часть Директории склонялась к тому, чтобы в качестве резиденции признать Омск. Левая часть Директории, т.-е. Авксентьев и Зензинов, была несогласна с этим мнением. Зензинов был категорически против Омска, так как боялся, что там Директория превратится в игрушку в руках черносотенных генералов. Наоборот, Авксентьев в принципе допускал возможность переезда в Омск, заявляя, что борьба между Директорией и сибирскими реакционерами неизбежна, и что сломить шею Омскому правительству будет легче, находясь в самом Омске. Однако, принимая во внимание, что переселение Директории в Омск сейчас вызвало бы очень неблагоприятное впечатление в кругах «демократии», Авксентьев в качестве тактического компромисса соглашался на


На восток!
283
установление резиденции Директории в Екатеринбурге. Остальные присутствовавшие на совещании эс-эры самым решительным образом высказывались против Омска, мало сочувствовали переезду в Екатеринбург, и настаивали на избрании резиденции либо в Самаре,  либо,  в крайнем случае,  — в Уфе. Ни к каким определенным заключениям данное совещание не пришло, а на следующий день стало известно, что Директория решила ехать в Екатеринбург.
Прошло два дня, и вдруг разнесся слух, что Директория перерешила: она больше не едет в Екатеринбург, она остается в  Уфе. Действительно, Директория признала за лучшее никуда не трогаться с места, а начать налаживать свой правительственный аппарат здесь же, на перепутьи между Волгой и Сибирью. Однако и это решение оказалось очень недолговечным. Еще через два дня Авксентьев и Зензинов устроили новое совещание с Бюро «Съезда членов Учредительного Собрания» и на нем категорически поставили вопрос о необходимости ехать в Омск. Главным мотивом для подобного шага Авксентьев выдвигал необходимость сокрушения сибирского правительства, ибо только в этом случае Директория сможет стать действительной властью и получить от держав Антанты признание, деньги и оружие. Во время последовавших затем дебатов, в которых многими членами совещания было указано на опасность


284
И. МАЙСКИЙ
переезда в Омск, Авксентьев упрямо твердил, что другого выхода нет, и что надо вооружиться лишь твердостью и решимостью для того, чтобы покончить с гнездом сибирской реакции. Участники совещания на этот раз оказались более сговорчивыми (многих видных эс-эров в тот момент не было в Уфе) и, в результате, Авксентьев и Зензинов получили от своих партийных товарищей нечто вроде благословения на перенос «столицы» в Омск. Двумя днями позже Директория покинула Уфу, увозя в двух специальных поездах свою многочисленную свиту из членов Учредительного Собрания, генералов, офицеров и разных сомнительных прихлебателей всякого рода и звания.
Итак, Директория, худо ли, хорошо ли, определила свое местопребывание. Но где же должен был находиться «Съезд членов Учредительного Собрания»? На этот вопрос последний никак не мог найти удовлетворительного ответа. Среди членов «Съезда» намечались две группировки: одна, левая, склонялась к мысли о том, что «Съезд» и Директория могут существовать в разных городах, правая, наоборот, считала, что «Съезд» и Директория непременно должны быть в одном месте. Поэтому левые думали об Уфе или Екатеринбурге, а правые настаивали на переезде в Омск. Хуже всего было то, что ни та, ни другая группа не имела вполне ясных и определенных решений. У обеих были только мнения, предположения,


на восток!
285
настроения. Притом внутри каждой группы был также весьма пестрый разброд. В результате «Съезд членов Учредительного Собрания» больше двух недель топтался на месте, не зная куда двинуться, не имея мужества так или иначе определить свою судьбу. Когда Самара пала, и Совет Управляющих Ведомствами появился в Уфе, дальнейшие проволочки стали больше невозможными. Тогда «Съезд», наконец, решил ехать в Омск, где уже находилась Директория. Однако, накануне предположенного дня отъезда, из Омска были получены тревожные телеграммы, и «Съезд» снова впал в состояние столь свойственной ему размагниченности. После нового продолжительного обсуждения было постановлено отъезда не откладывать, но в Уфе окончательного решения о резиденции «Съезда» не принимать, а отложить принятие этого решения до Челябинска, куда вызвать представителей из Омска и Екатеринбурга. 12-го октября верховный орган российской «демократии» выехал из Уфы на восток, не имея никакого представления о том, куда и зачем он едет. Просто его как щепку несла стихийная волна событий. Трудно было придумать более нелепое и позорное положение.
Таким образом после бесконечных колебаний и проволочек «Съезд членов Учредительного Собрания» «тоже самоопределился»  или, вернее, его «самоопределили» внешние обстоятельства.


286
И. МАЙСКИЙ
Оставалось решить судьбу третьего государственного органа, находившегося в Уфе  —  Совета Управляющих Ведомствами. С этим вопросом было покончено быстро и легко. Выше я уже упоминал, что еще в Самаре Совет признал за благо самоупраздниться и даже избрал на сей предмет ликвидационную комиссию. В Уфу Совет прибыл в сильно сокращенном составе, так как несколько членов его остались с армией, а другие были командированы в Екатеринбург и Омск. Почва из- под ног самарского правительства явно уходила, красные войска неудержимо теснили «Народную Армию», и отдельные большевистские отряды появлялись на расстоянии каких-нибудь ста верст от Уфы (в северном направлении). О каком-нибудь нормальном функционировании правительственного аппарата не могло быть и речи. Уфа все более превращалась в прифронтовую полосу, и это естественно вызывало потребность в введении в Уфимском районе методов военного управления. Тем больше оснований было у Совета Управляющих Ведомствами ускорить свою ликвидацию. Он вновь поднял вопрос о назначении на его место чрезвычайного уполномоченного Директории, но так как последняя была лишена возможности быстро осуществить пожелания Совета, а обстоятельства не допускали промедления, то Совет по соглашению со «Съездом членов Учредительного Собрания» решил временно продолжить


На восток!
287
свое существование в качестве областной власти, подчиненной Директории. Ввиду того, однако, что подведомственная ему территория и объем работы сильно сократились, Совет счел излишним сохранять свой прежний сравнительно многочисленный состав. Вместо 16 министров теперь было оставлено всего 4, распределившие между собой все наличные «портфели». Эти четверо были: Филипповский (председатель Совета и Управляющий Ведомством Торговли и Промышленности), Веденяпин (иностранные дела, почта и телеграф), Климушкин (внутренние дела, земледелие, государственная охрана) и Нестеров (пути сообщения, труд, юстиция). Как показало дальнейшее, этот сокращенный Совет оказался наиболее стойким и долговечным из государственных учреждений поволжской «демократии».
Описанное решение Совета Управляющих известным образом определяло и мою личную судьбу. Еще в Самаре 2-го октября я получил из Уфы следующую телеграмму:
«Временное Всероссийское Правительство просит Вас прибыть в город Екатеринбург для переговоров по вопросу об организации Министерства Труда. Управляющий Делами Временного Всероссийского Правительства Кругликов».
Конечно, ни в момент получения Телеграммы, ни в последующие кошмарные дни падения Самары и эвакуации на восток я не мог думать об


288
И. МАЙСКИЙ
исполнении просьбы Всероссийского Правительства. В это время мне было не до того. Но теперь, когда решение Совета Управляющих Ведомствами освобождало меня от возложенных на меня обязанностей, я не видел оснований для отказа от переговоров с Директорией по вопросу об организации Министерства Труда. Разница состояла лишь в том, что ехать приходилось не в Екатеринбург, о котором мечтала Директория в момент отправки телеграммы, а в Омск, где Директория сейчас находилась. Вместе со мной поехали еще десятка два из моих ближайших сотрудников по Ведомству Труда, так как в случае успеха предстоявших переговоров мне сразу же понадобился бы основной кадр работников для формирования нового министерства. И я, и мои сотрудники присоединились к поезду «Съезда членов Учредительного Собрания» и вместе с последним 12 октября вечером покинули Уфу.
Железнодорожное движение было сильно расстроено, и нам потребовалось целых три дня для того, чтобы преодолеть расстояние от Уфы до Челябинска. Все время пути стояла ясная осенняя погода, слегка холодило, но солнце ярко освещало красивые Уральские горы, подернутые пожелтевшим бархатом умирающей листвы. «Поезд Учредительного Собрания» подолгу стоял на попутных станциях, но теперь вокруг него


На восток!
289
уже не кипела та жизнь, которую он вызывал всего лишь семь недель тому назад. Точно вместе с осенью увяла притягательная сила и Учредительного Собрания. В самом поезде тоже господствовали уныние и апатия. Не было почти никаких заседаний, старались избегать говорить о том, что висело угрозой над всеми. Играли в карты, любовались открывающимися панорамами и вообще пытались изображать из себя беспечных путешественников, живущих впечатлениями сегодняшнего дня. Чувствовалось, что все очень довольны затяжкой путешествия, так как это отсрочивает наступление того страшного момента, когда надо будет опять вернуться к политике, что-то решать, что-то делать, в чем-то проявлять свою волю.
Но всему бывает конец, и 15 октября вечером поезд Учредительного Собрания медленно подкатил к Челябинскому вокзалу. Здесь его уже ожидали приехавшие из Омска члены Учредительного Собрания Н. Я. Быховский и Н. В. Фомин, а также вызванный из Екатеринбурга член Учредительного Собрания И. М. Брушвит. Тотчас же в поезде было устроено экстренное совещание членов «Съезда» и других наиболее ответственных работников, на котором был вплотную поставлен вопрос, куда ехать.
Совещание носило весьма драматический характер, и я до сих пор помню его мельчайшие
Демократическая контр-революция. 19


290
И. МАЙСКИЙ
подробности. Несколько десятков человек сбилось в плотную кучу в тесном помещении вагона. Одна единственная свеча тускло освещала сжатое между полками и сидениями пространство. При каждом порыве ветра пламя колебалось, и тогда по стенам бегали какие-то призрачно-фантастические тени. Все лица были бледны, а глаза горели лихорадочным напряжением. В такой обстановке Н. Я. Быховский делал доклад о положении в Омске. Нервно подергивая всеми четырьмя конечностями, волнуясь и спеша, то-и- дело подымая голос до тончайшего фальцета, он рассказывал о том, что Омск превратился в гнездо самой черной и кровожадной реакции. Директория попала там во вражеский стан. Ее всячески теснит Сибирское правительство и на каждом шагу дает ей почувствовать, что оно является здесь хозяином, и что ему не нужны никакие претенденты на власть со стороны. Репрессии против левых в Омске с каждым днем усиливаются: закрыта эс-эровская газета, не допускаются рабочие митинги и собрания, каждый день арестуются неугодные лица по обвинению в «большевизме». Многочисленные отряды казачьих атаманов, расположенные в городе, совершенно терроризируют население. Буржуазия и интеллигенция в большинстве настроены крайне враждебно к самарской «демократии». И Сибирское правительство, и офицерство, и обыватели


На восток!  291
открыто похваляются, что не допустят существования в Омске «Учредительного Собрания». Имеются сведения, что среди военно-монархических элементов образованы террористические группы, готовящиеся убивать наиболее видных вождей «демократического лагеря», в частности, Чернова, Вольского и др. Исходя из всех этих обстоятельств, Быховский заклинал членов Учредительного Собрания не ехать в Омск, а поискать какого-нибудь другого места для своей резиденции. Фомин, в общем и целом, подтверждал сказанное Быховским и при этом добавлял, что Директория также не рекомендует «Съезду членов Учредительного Собрания» переселяться в Омск.
Сообщения Быховского и Фомина создали среди эс-эров почти паническое настроение. Никаких возражений они не слушали. Вопрос об Омске сразу как-то сам собой отпал,  —  никто не хотел туда ехать. Но поскольку Омск выходил из игры, на выбор оставался только один Екатеринбург. Поэтому «Съезд» тут же принял решение избрать своим местопребыванием Екатеринбург, несмотря на то, что Брушвит и об Екатеринбурге не мог сообщить особенно утешительных сведений. Впрочем, по милости сибирских властей, «поезд членов Учредительного Собрания» был задержан в Челябинске на целых три дня и только 18 октября, наконец, двинулся по направлению к столице Урала.
19*


292
И. МАЙСКИЙ
Впечатление, произведенное на меня и на нескольких других ехавших со мной меньшевиков ночным совещанием в вагоне, было самое отвратительное. Для нас стало окончательно ясно, что самарский Комитет членов Учредительного Собрания теперь совершенно разложился и превратился в труп, который не достоин даже похорон по первому разряду. Поэтому, непосредственно после описанного совещания мы тут же в поезде собрали свою группу и решили отныне отделить свою судьбу от судьбы эс-эров и Учредительного Собрания. Конечно, и мы в то время путались между трех сосен, и мы не умели тогда найти действительно правильной линии поведения, но та растерянность и бессилие, которые в Челябинске обнаружили эс-эры, даже и для нас были совершенно нестерпимы. Считая, что центр политической борьбы сейчас переносится в Омск, мы на том же заседании решили немедленно отправиться в сибирскую столицу. Обстоятельства нам благоприятствовали: несколько часов спустя после нашего прибытия в Челябинск туда пришел поезд члена Учредительного Собрания Е. Ф. Роговского, ехавшего с отрядом особого назначения в Омск. Мы пересели в этот поезд и 16 октября тронулись дальше на восток.
Переезд от Челябинска до Омска остался в моей памяти каким-то смутным и тяжелым пятном. Настроение у меня было весьма пониженное.


На восток!
293
Я не склонен был принимать за чистую монету все то, что в Челябинске рассказывал на смерть перепуганный Быховский, но все-таки для меня не подлежало сомнению, что дела в Омске принимают скверный оборот. Силы «демократии» на моих глазах таяли и разлагались. Лучшим свидетельством тому было ночное совещание в Челябинске. Наоборот, силы черной реакции быстро возрастали и грозили в ближайшем будущем стать совершенно неодолимыми. Объективное положение делало неизбежной решительную борьбу за власть между правым и левым крылом контрреволюционного фронта, но левое крыло все больше хирело на моих глазах. Невольно вставал грозный и мучительный вопрос: где же выход? Годом позднее я нашел ответ на этот вопрос, но тогда у меня ответа еще не было. И, следя в окно вагона за быстро мелькающей панорамой великой западно-сибирской равнины, я с тяжелым чувством должен был констатировать почти полную безнадежность дела «демократии». С глухой тревогой я подъезжал к Омску, наперекор рассудку, стремясь себя убедить, что не все еще потеряно. Однако первые же омские впечатления безжалостно разбили последние следы моей веры.


17.  В Омске.
Когда утром 18-го октября я очутился на улицах Омска, меня охватило странное чувство. Я знал Омск очень хорошо. В Омске прошли мое детство и ранняя юность. Здесь в 1901 году я кончил гимназию, и отсюда началось мое жизненное плавание. В последний раз я был в Омске в 1903 году, и в моей памяти отчетливо сохранился образ того старого Омска, с которым я сроднился на первых ступенях моего сознательного бытия.
Омск времен моего детства и юности представлял собой далекое провинциальное захолустье, о котором в столицах говорили:
— Три года скачи,  —  не доскачешь.
Действительно, еще в начале 90-х годов прошлого столетия путешествие от Москвы до Омска занимало не меньше 3-х недель, и даже к началу XX века, когда прошла Сибирская железная дорога, оно поглощало около недели. Сам Омск был город маленький и тихий. Одноэтажные деревянные дома, три-четыре белокаменных церкви,


В ОМСКЕ
295
два убогих моста через Омь, остатки старинных укреплений на берегу Иртыша, несколько двухъэтажных каменных зданий под железной крышей, в которых помещались правительственные учреждения, длинные красные казармы по окраинам города и белое здание тюрьмы на выезде,  — таков был Омск моих воспоминаний. Зимой город был завален громадными сугробами снега, летом задыхался в тучах песчаной пыли. Весной и осенью улицы превращались в непролазное болото, а на базарной площади лошади вязли в грязи по брюхо. Для спасения погибающих животных собирались целые толпы народа. Фонарей не было, и ночью город тонул в непроглядной тьме. Население Омска, исчислявшееся в 35 тысяч, носило какой-то случайный характер. У него не имелось никакой органической связи с местом, ибо в Омске того периода не было ни промышленности, ни серьезной торговли, ни тесной спаянности с окружающими сельско-хозяйственными районами. «Искусственный город»  —  говорили о нем его обитатели. И в этой характеристике действительно было много верного. Ибо Омск представлял сначала крепость, а потом превратился в административную столицу Западной Сибири, населенную пришлым чиновничеством и неизвестно откуда выросшим мещанством. Генерал-губернатор был здесь бог и царь, а все остальное существовало между прочим, так себе.


296
И. МАЙСКИЙ
Жизнь в этом городе была скучная и нудная, как в застоявшемся, покрытом плесенью болоте. Не жизнь даже была, а скорее просто существование. В центре мира стояла собственная утроба. Хлеба, мяса, рыбы и прочей снеди было много, и местное население делало из них по истине гомерическое употребление. Не ели, а жрали, не пили, а упивались, к чаю по утрам всегда готовы были горячие жирные «шаньги», за обедом съедали целые миски пельменей. На масленице блины истребляли до получения заворота кишек, а на Пасхе христосовались до тех пор, пока не распухали губы. Подвыпившие купчики били стекла в единственном ресторане города, и дико носились по улицам на тройках с колокольцами, опрокидывая и давя пешеходов.
Ни культурной, ни политической жизнью в городе и не пахло. Театра не было, лишь в пасхальные дни на базарной площади выростали убогие балаганы, да местные любители из чиновничьей среды от времени до времени устраивали хромоногие спектакли. Печать была представлена маленькой газеткой «Степной Край», выходившей два или три раза в неделю и громившей местных «отцов города» за дурные свойства уличных тротуаров. Еще я помню в газетке много писалось о бродячих собаках, которые были столь нахальны, что кусали всех обывателей, не разбирая ни ранга, ни положения. Чиновничество  —


В ОМСКЕ
297
гражданское и военное  —  жило от «двадцатого» до «двадцатого», занималось сплетнями и пересудами, вечера проводило в клубах за пулькой и пьянством. Офицеры упражнялись в сочинении «патриотических» песен для употребления в подчиненных им ротах и батальонах. С легкой руки одного бравого штабс-капитана весь омский гарнизон долго распевал следующее глубокомысленное четверостишие:
Орбельяни — генерал
И Свечинин тоже,
А Барятинский узнал,
Что они похожи.
Либеральная интеллигенция, вербовавшаяся главным образом из чиновников переселенческого управления, местных врачей и адвокатов, ходила по вечерам друг к другу в гости, читала «Крейцерову сонату» Толстого и во всех вопросах внутренней и внешней политики ориентировалась по «Биржевке». Во время дела Дрейфуса у всех либералов на столах стояли портреты Эмиля Золя и Лабори 1), а во время англо-бурской войны во всех приличных домах распевали бурский на-
1) Дрейфус  —  французский офицер, неправильно осужденный военным судом, так как он был евреем. Эмиль Золя выступил обвинителем судей Дрейфуса и всего вообще французского милитаризма. Лабори  —  известный французский адвокат, помогавший Золя в его борьбе.


298
И. МАЙСКИЙ
циональный гимн. Летом все интеллигенты — либеральные и не-либеральные  —  выезжали на дачи: снимали у окрестных киргиз юрты и ставили их группами в загородной роще или около «санитарной станции». Здесь все отдыхали, т.-е. спали по 16 часов в сутки, устраивали пикники с выпивкой и удили рыбу в Иртыше.
Молодое поколение было представлено гимназистами, кадетами и учениками так называемого уездного училища, в просторечии именовавшимися «уездниками». Гимназисты дразнили кадет словами: «Кадет на палочку надет». В свою очередь кадеты называли гимназистов: «Ослиная голова» (так они расшифровывали стоявшие на бляхах гимназических поясов буквы «О. Г.», означавшие «Омская Гимназия»). Из-за обмена подобными любезностями между кадетами и гимназистами сплошь да рядом разыгрывались бои, происходившие главным образом в полузасыпанных рвах старой омской крепости. Исход сражения обыкновенно решали «уездники»  —  в зависимости от того, к кому они присоединялись. Иногда в этих своеобразных мальчишечьих потехах принимало участие по нескольку десятков, а то и свыше сотни человек,  —  тогда весь город начинал говорить о великом «побоище», и в честь особенно отличившихся «героев» местными бардами слагались восторженные оды. В остальное время учащиеся зубрили свои уроки» усердно


В ОМСКЕ
299
ухаживали за гимназистками и епархиалками, а, кто был постарше, начинал тянуться к табаку и водке.
Таков был Омск на рубеже XX столетия. Таким он остался в моей памяти.
И вот теперь, полтора десятка лет спустя, я ходил по улицам Омска и испытывал какое-то странное ощущение. Я узнавал и вместе с тем как будто бы не узнавал столь хорошо знакомый мне город. За то время, что я его не видал, он сильно разросся. Трехверстное пространство, отделявшее раньше город от железно-дорожной станции, было почти сплошь застроено. На севере знаменитая «загородная роща» была в большей части своей вырублена, и маленькие одноэтажные домики покрывали очистившуюся территорию. Появились громадные каменные дома, притом не имевшие никакого отношения к казенным учреждениям. Это были здания банков, контор, магазинов, ибо в XX веке Омск превратился в крупнейший торговый пункт Западной Сибири. В центре и на окраинах дымились высокие труби фабрично-заводских предприятий. У самого устья Оми высилась исполинская мачта радиостанции. Через Омь был перекинут уже вполне современный железный мост, а на центральных улицах появились каменные мостовые. Густая сеть телефонных и телеграфных проводов изрезывала в различных направлениях городскую тер-


300
И. МАЙСКИЙ
риторию, накладывая на Омск какой-то отпечаток европеизма.
Я и раньше знал, что население Омска ко времени мировой войны сильно увеличилось: мне называли цифры, колеблющиеся между 100— 150 тысячами человек. Но то, что я увидал в октябрьские дни 1918 года, далеко превосходило все мои ожидания. В то время Омск стал центром, куда из Петрограда, Москвы, с Поволжья и Урала бежала теснимая революцией буржуазия. Омск также был пунктом притяжения для контрреволюционных военных сил. Будучи резиденцией сибирского правительства, которое прочнее других связалось с державами Антанты, он естественно являлся средоточием иностранцев. Здесь были французы, англичане, итальянцы, японцы, статские и военные, спекулянты и дипломаты. По улицам то-и-дело маршировали чехи с своими бело-красными значками, англичане в серо-зеленом хаки, французы в темно-синих плащах с широкими кепками на головах. Над лучшими зданиями в городе развевались разноцветные иностранные флаги. Тут помещались какие-то Консульства, миссии, представительства «союзных» государств. Кафе и ресторанов было очень много, в них гремела музыка и они всегда были переполнены пестрой толпой, швырявшей деньгами направо и налево. По улицам гудели автомобили, и в роскошных колясках проезжали ярко-на-


В ОМСКЕ
301
крашенные кокотки. Я не знаю, каково было количество населения в Омске эпохи Директории  —  в то время говорили о полумиллионе,  —  но во всяком случае для самого невнимательного глаза было видно, что город переполнен до краев. Уплотнение достигло невероятной степени: жили по 6—7 человек в одной комнате. И, однако, все не могли разместиться. Поэтому в окрестностях города тысячи людей ютились просто в шалашах и в наскоро вырытых самодельных землянках.
В городе ярко билась политическая жизнь. Вместо прежнего «Степного Края» сейчас выходило несколько больших газет, представлявших всю гамму политических цветов, от меньшевиков до монархистов. На фасадах домов то-и-дело попадались красноречивые вывески: «Омский Комитет Р. С.-Д. Р. П.», «Омский Комитет П. С.- Р.». «Восточный Отдел Ц. К. конституционнодемократической партии» и т. д. В залах кинематографов и театров, которых за минувшие 15 лет было выстроено довольно много, происходили митинги и собрания, на которых выступали лидеры различных партий. Над зданием, где когда- то жил генерал-губернатор, и где в царские дни взвивался императорский штандарт, теперь веяло бело-зеленое знамя сибирского правительства. На улицах в учреждениях, в частных домах  — везде можно было услышать только политические раз-


302
И. МАЙСКИЙ
говоры. Появились даже специальные политические салоны, в которых жены сибирских министров пытались играть роль знаменитой мадам Ролан.
Да, Омск, который я видел теперь пред своими глазами, сильно отличался от того Омска, который сохранился в моих воспоминаниях. Это не было больше глухое провинциальное захолустье. Это была «столица», несомненная «столица», но только во всем ее облике было что-то неопрятное, блудливое, цыганское. Точно эта «столица» сама была поражена неожиданно свалившимся на нее счастьем, не верила в его долговечность и потому жила только сегодняшним днем. Со всех углов, ото всех людей цыганской «столицы» несло старым, столь когда-то прославленным возгласом:
— После нас хоть потоп!
Впрочем, обстоятельства не позволяли мне слишком долго отдаваться философическим размышлениям. В первый же день моего приезда я отправился к В. М. Зензинову. Директория помещалась в небольшом двухъэтажном здании на самой окраине города, в двух шагах от вокзала городской ветки. Кажется, раньше в этом здании находилось реальное училище. Лучшего помещения для Всероссийского Временного Правительства в Омске не нашлось. И это было настоящим символом: так характеризовалось отношение


В ОМСКЕ
303
сибирской власти к Директории, так расценивалась роль Директории в Сибири!
Помещение Директории было переполнено солдатами, офицерами, журналистами, политиками, среди которых я увидал много знакомых фигур и лиц. Все это были по-преимуществу осколки поволжского фронта. В приемной членов правительства была большая толкотня и я не сразу попал к Зензинову. Когда, наконец, я вошел к нему в кабинет, меня поразила господствовавшая здесь атмосфера безмятежности и спокойствия. В большой комнате, бывшей раньше классом, стоял письменный стол, справа и слева находились еще несколько столов, шкаф с книгами и еще какая-то мебель. Сбоку сидел секретарь и что-то мирно писал. Сам Зензинов просматривал какую-то рукопись и молча улыбался.
Я показал ему цитированную выше телеграмму Кругликова с приглашением вступить в переговоры об организации министерства труда и заявил, что готов выслушать его соображения по данному поводу. В ответ Зензинов стал жаловаться мне на тяжелое положение, в которое Директория попала в Омске. Правда, встреча ей была устроена торжественная  —  речи, парад, цветки т. д.,  —  но все это была лишь одна внешность. В действительности сибирское правительство смотрит на Директорию как на незванного гостя, который, по известной пословице, хуже


304
И. МАЙСКИЙ
татарина. Ибо Директория является носительницей идеи всероссийской власти, а сибиряки почти все сплошь областники. Свое нерасположение к Директории они проявляют на каждом шагу, часто впадая в самую обывательскую мелочность. Так, например, Директория целую неделю должна была жить в вагонах, потому что сибирское правительство яко бы не могло отыскать для нее в городе подходящего помещения. Только после категорического требования генерала Болдырева ей отвели, наконец, эту жалкую «халупу». Когда члены Директории хотят говорить по прямому проводу с Екатеринбургом или Уфой, они, носители верховной всероссийской власти, должны каждый раз просить разрешения у сибирского министра почт и телеграфа. Подобных случаев очень много, и они чрезвычайно нервируют настроение Директории.
— Вообще, — закончил Зензинов — мы чувствуем себя здесь точно во вражеском лагере. Вот поживете, сами увидите.
Я спросил, в каком положении находится дело с формированием делового кабинета министров. Зензинов ответил:
— Переговоры ведутся, но пока без особого результата. Ждем не сегодня-завтра приезда Вологодского с востока и тогда надеемся прийти к каким-нибудь результатам. Хорошо также, что приехал Роговский со своим отрядом,  —  это не-


В ОМСКЕ
305
сколько укрепит наше положение. Относительно вашей кандидатуры могу сказать одно: я и Авксентьев ее всецело поддерживаем, другие члены Директории возражать едва ли будут, но со стороны сибиряков весьма вероятны протесты. Все это должно выясниться в ближайшие дни. А пока приходится подождать.
Слова Зензинова по существу были очень зловещи, но произносились они таким безмятежным тоном, с таким детски-невинным, отрешенным от всего земного лицом, что невольно рождался вопрос: шутит он или говорит серьезно? Помню, передавая в тот день одному приятелю впечатление от свидания с Зензиновым, я употребил такое выражение:
— Это один из таких министров, которые последними узнают о государственном перевороте.
И, как показали последствия, я не очень ошибся в своей характеристике.
Следующие дни я посвятил детальному ознакомлению с политическим положением в городе. Результаты моих изысканий были самые убийственные. Зензинов нисколько не преувеличивал, говоря, что Директория находится во вражеском стане. Действительно, сибирское правительство, с Иваном Михайловым во главе, открыто стало на путь самой черной реакции. Оно мобилизовало буржуазное общественное мнение против Директории, членов которой изображало в виде кроваво-
Демократическая контр-революция. 20


306
И. МАЙСКИЙ
красных революционеров. Под фирмой сибирского правительства крепли и множились офицерско- казачьи банды, ярко отливавшие монархическими цветами. В ресторанах, клубах и кафе открыто распевали «Боже, царя храни». Скоро сибирское правительство превратилось в простую игрушку в руках черносотенной военщины. Банды на глазах у всех готовили государственный переворот: об этом шушукались по всем углам города, об этом все передавали на ухо друг другу. Указывали точно, где помещается штаб заговорщиков, называли и имена главных руководителей. Рассказывали об образовании боевых террористических организаций, которые должны были покончить с наиболее крупными социалистами. Какие-то подозрительные люди начали выслеживать членов Директории. Ряд видных эс-эров и меньшевиков получили угрожающие письма. Кое- кому из левых весьма прозрачно «советовали» лучше убраться по-добру по-здорову из Омска. Настроение становилось все более тревожным и напряженным. Помню, как однажды Зензинов мне сказал:
— Когда поздно вечером после заседаний Директории я возвращаюсь домой и на крыльце ожидаю, пока мне отворят дверь, я стою с взведенным револьвером в руках и глазами стараюсь пронзить ночную темноту. Каждый момент я ожидаю выстрела или удара.


В ОМСКЕ
307
Помню также, как член эс-эровского Ц. К. Раков, встретив как-то меня в компании других самарцев, стал почти истерически кричать:
— Ну, что вы тут делаете? Зачем вы не уезжаете из Омска? Бегите возможно скорее из этого проклятого места! Здесь каждый миг вы можете быть убиты или зарезаны. К чему бесполезная растрата сил? Пусть в городе остаются только те, кому это абсолютно необходимо, а прочие должны себя поберечь для дальнейшей борьбы!
Эти опасения были далеко не безосновательны. В один прекрасный день неизвестно куда исчез старый эс-эровский боевик Б. Н. Моисеенко. Он был секретарем «Съезда членов Учредительного Собрания» и имел с собой на руках около двух с половиной миллионов рублей денег (сумма по тому времени громадная). На ноги были подняты все милицейские и военные власти, однако розыски Моисеенко оказались тщетными. Спустя некоторое время стало известно, что Моисеенко был схвачен какой-то офицерской бандой и после жестоких пыток убит. Труп его бандиты бросили в Иртыш. Их привлекали, повидимому, деньги, находившиеся на руках у Моисеенко, однако расчеты убийц не оправдались. Денег при Моисеенко не оказалось, так как они хранились в одном из вагонов поезда Роговского, с которым вместе он приехал. Впоследствии, уже
20*


308
И. МАЙСКИЙ
после воцарения Колчака, омская буржуазная пресса распространяла «пикантные» слухи о том, будто бы Моисеенко вовсе не убит, а просто бежал, увезя с собой доверенные ему суммы.
Картина получалась таким образом грозная и зловещая. Если «демократия» в лице Директории хотела отстоять свое право на существование, необходимо было действовать быстро и решительно. Имелись ли однако на-лицо силы, на которые «демократия» могла бы опереться? Надо откровенно сказать, что русских сил для этого имелось очень немного. Омские рабочие относились к Директории более чем прохладно, не делая большой разницы между ней и сибирским правительством (по существу они, конечно, были правы). Сибирское крестьянство событиями в городе особенно не интересовалось. Оставались лишь интеллигентско-партийные элементы из эс-эровского и меньшевистского лагеря плюс небольшой отряд Роговского, но этого было, конечно, мало. Зато Директория могла опереться на чехов. В Омске их было расквартировано в то время свыше 3.000, они были хорошо вооружены и крайне враждебно относились к сибирскому правительству. В довольно прозрачной форме чешское командование дало понять эс-эрам, что стоит только кликнуть клич, и чехи «в два часа» расчистят омское болото. И, пожалуй, в тот момент это были не только слова.


В ОМСКЕ
309
Итак, надо было действовать быстро и решительно. Приблизительно через неделю после моего приезда я пришел к Авксентьеву и в упор поставил ему вопрос о том, что думает делать Директория для защиты своей жизни. Авксентьев отвечал:
— Мы все прекрасно сознаем, что живем под постоянной угрозой переворота, но, к сожалению, мы ничего не можем поделать. У нас нет сейчас в руках никакой реальной силы, и нам поневоле приходится ждать.
Я стал горячо возражать.
— Как нет никакой реальной силы? Есть отряд Роговского, есть надежные части «Народной Армии», которые нетрудно подтянуть к Омску, есть, наконец,  —  и это особенно важно  — чехо-словаки в Омске, которые готовы поддержать Директорию. Надо проявить лишь энергию, и черносотенные банды будут разбиты, потому что реальная сила их в сущности не так уж велика. Пассивно ждать хода событий  —  плохая политика. Это значит обрекать себя на неизбежную гибель.
— Я, пожалуй, готов с вами согласиться,  — заметил Авксентьев,  —  что кой-какие реальные силы есть. Если опереться на чехов, то дело можно даже считать выигранным. Мы с Зензиновым пошли бы на такую комбинацию, но в Директории ведь не мы одни. Болдырев же категорически


310
И. МАЙСКИЙ
возражает против втягивания иностранцев в наши дела, а Виноградов предпочитает по этому вопросу отмалчиваться. О Вологодском я не говорю,  —  он просто шпион сибирского правительства в Директории.
— Как?  —  невольно расхохотался я,  — Болдырев против втягивания иностранцев в наши дела? Ну, а как же создался Комитет членов Учредительного Собрания? Как возникло сибирское правительство? Как родилась Директория? Ведь все это дело чехов, т.-е. иностранцев. Снявши голову, по волосам не плачут.
— Мы с Зензиновым говорим Болдыреву то же самое,  —  ответил Авксентьев,  —  но он с нами не соглашается. Что ж с ним поделаешь? А без Болдырева у нас нет большинства в Директории.
— Какой же выход вы усматриваете из нынешнего положения?
Авксентьев немного помолчал и затем ответил:
— Положение, конечно, очень трудное, но мы не теряем надежды. Болдырев ежедневно объезжает казармы и знакомится с войсками. Его авторитет постепенно растет. Шаг за шагом он прибирает к рукам военный аппарат. Я думаю, через месяц сибирскую армию уже нельзя будет двинуть против Директории. Затем мы ожидаем признания со стороны союзников,  —  это должно


В ОМСКЕ
311
укрепить наш авторитет. Наконец, я сильно рассчитываю на нашу тактику «обволакивания». Директория постепенно переварит сибирское правительство, ассимилируя его более демократические элементы и пополняя их самарскими. Все это вместе взятое открывает перспективы, и я отнюдь не склонен падать духом.
— Ну, а если сибирское правительство не даст вам достаточно времени для того, чтобы вы могли его переварить? Что тогда?  —  быстро спросил я.
Авксентьев неопределенно пожал плечами и заметил:
— Тогда будь, что будет... Во всяком случае я не возьму на свою совесть разнуздывания гражданской войны внутри анти-большевистского лагеря.
Так говорил не мальчик, не юноша, а «умудренный опытом» политический деятель, выдвинутый Уфимским Совещанием на пост главы всероссийской власти. Воистину плох был этот опыт, воистину безнадежен был тот политический деятель, которого опыт должен был воспитывать!
От Авксентьева я отправился к Зензинову. Я считал тогда последнего человеком более левого уклона и надеялся найти у него больше сочувствия моим планам, чем я нашел его у Авксентьева. Я изложил ему свои соображения и в заключение сказал:


312
И. МАЙСКИЙ
— Если Директория действительно решится на подлинную борьбу с сибирским правительством, если она открыто пойдет на разгром черносотенной военщины, я готов служить ей, чем могу. В этом случае я не только согласен, я буду настаивать на том, чтобы мне было предоставлено место в правительственном аппарате Директории, ибо я хочу принять самое активное участие в последней попытке демократии отстоять самое себя.
Увы!  —  и у Зензинова я не получил удовлетворительного ответа. Он, правда, в принципе соглашался со мной, но ссылался на те же несогласия внутри Директории и на категорический отказ Болдырева обращаться за помощью к чехо-словакам. Когда же я намекнул на то, что разогнать омских белогвардейцев можно, в конце концов, и без Болдырева, Зензинов пришел в сильное волнение, столь мало гармонировавшее с его обычной безмятежностью, и дрогнувшим голосом заявил:
— Я не считаю возможным нарушать то соглашение, которое с таким трудом было достигнуто в Уфе и которое мы клялись свято соблюдать. Если Директория распадется, Россия погибла.
Вот какого высокого мнения был Зензинов о Директории! Сейчас, пять лет спустя, все это кажется невероятно смешным, но тогда... тогда было совсем иначе. Тогда Зензинов был убежден, что


В ОМСКЕ
313
его устами глаголет самая подлинная политическая мудрость, и что во имя спасения России он должен уподобиться Щедринскому барану, который терпеливо ожидает того момента, когда волк его задерет 1).
1) Совсем недавно Зензинов пытался доказать (см. берлинские «Дни» №86 от 10 февраля 1923 г.), что никаких переговоров со мной о занятии мной министерского поста у Директории не было. Было же, по словам Зензинова, вот что: Директория «при формировании кабинета министров в сентябре-октябре 1918 г.  —  действительно, имела в виду И. Майского, бывшего до того управляющим ведомством труда при самарском комитете членов Учредительного Собрания. Члены правительства  — Н. Д. Авксентьев и я — предлагали его кандидатуру на пост министра труда или его товарища. Но остальные три члена правительства  —  В. Г. Болдырев, В. А. Виноградов и П. В. Вологодский  —  высказывались против, и кандидатура эта была отвергнута. Поэтому никаких переговоров с И. Майским о занятии им поста министра труда не было. В середине ноября приехавший в Омск И. Майский, действительно, имел со мной лично по этому поводу разговор, по в этом разговоре сам И. Майский энергично настаивал передо мною на предоставлении ему места в кабинете министров. На эту просьбу я вынужден был ответить ему отрицательно, посоветовав выждать время».
Я не знаю, какие разговоры обо мне вели Зензинов и Авксентьев со своими коллегами по Директории, но зато я очень хорошо знаю, какие разговоры они вели со мной. Со мной они говорили от имени Директории и притом не один раз, а несколько. То, что выше


314
И. МАЙСКИЙ
Беседы с Авксентьевым и Зензиновым произвели на меня удручающее впечатление. Но я еще не терял окончательной надежды. Двумя днями позже я увидал Роговского и завел с ним разговор на ту же интересовавшую меня тему. Я никогда не мог понять, почему эс-эры выдвигали на видное место этого мелкого и ограниченного человека. В эпоху Керенского он пробыл три недели в роли Петроградского градоначальника, и после этого приобрел в партийных кругах репутацию «сильного человека». В Самаре его сделали председателем Совета Управляющих
изложено в тексте, вполне соответствует действительности. Подтверждением этого может служить, между прочим, свидетельство одного из тогдашних министров сибирского правительства  —  Г. Гинса, который в своей книге «Сибирь, союзники и Колчак» (т. I, стр. 274) сообщает, что в числе выставленных первоначально (т.-е. еще до моего отказа) Директорией кандидатур в члены кабинета значился и я. Зензинов либо сознательно извращает факты, либо не помнит того, что происходило в 1918, г. Он, например, пишет, что я приехал в Омск в середине ноября,  —  какие же в это время могли итти разговоры о министерских портфелях? В середине ноября кабинет уже был сформирован, и сама Директория доживала свои последние дни. В действительности я приехал в Омск на месяц раньше, и все мои переговоры с Директорией относятся ко второй половине октября. Зензинов, видимо, так сильно был ушиблен Колчаком, что потерял не только голову, но и память. Я во всяком случае отвечать за это не могу.


В ОМСКЕ
315
Ведомствами и дали заведывание государственной охраной. Председателем он оказался весьма посредственным, а государственной охраны совсем не сумел организовать. Тем не менее он продолжал сохранять свою славу и после образования Директории был тотчас же назначен «Главноуправляющим Ведомством Государственной Охраны». Это был первый «всероссийский министр», рожденный Директорией. Получение столь высокого звания окончательно вскружило слабую голову Роговского. Не имея ничего, кроме бумажных прерогатив, он вообразил себя настоящим властителем и, идя по линии наименьшего сопротивления, весь ушел в создание соответственного «министерского» антуража: завел себе специальный поезд, окружил себя блестящей военной свитой и с нами, своими вчерашними товарищами по самарскому правительству, стал разговаривать не иначе, как в нос, и притом тщательно изучая во время разговора изящную округлость своих выхоленных ногтей. В пути он всегда был окружен тремя или четырьмя адъютантами в офицерской форме, которые ходили за ним буквально по пятам. Даже когда г. «всероссийский министр» отправлялся в уборную, перед дверью последней вытягивался один из адъютантов и подобострастно ожидал, когда г. министр снова появится, окончив свое дело. В Омск Роговский приехал с отрядом осо-


316
И. МАЙСКИЙ
бого назначения человек в 150—200, про который он говорил, что может на него положиться, как на каменную гору. Этот отряд он мечтал развернуть в батальон и даже в несколько батальонов. А пока он с надменно-самоуверенным видом ходил по зданию Директории и каждому заявлял, что ему все известно и что он готов ко всякой случайности.
На мои указания, что в воздухе пахнет государственным переворотом, и что необходимо немедленно же принимать энергичные меры против заговорщиков, Роговский отвечал, что мои страхи преувеличены и что никакой непосредственной опасности нет. Он даже тонко намекнул, что, мол, уважающему себя политическому деятелю неприлично поддаваться обывательской панике. Тем не менее я продолжал настаивать на своем, тогда Роговский согласился еще раз проверить имеющиеся у него сведения. На следующий день, 27-го октября, я пришел к нему и получил категорическое заверение: никакого заговора нет, ничто Директории не угрожает. А три недели спустя члены Директории были арестованы Омскими казаками!
Ответ «Главноуправляющего Государственной Охраной» явился для меня последней каплей. Итак, Авксентьев и Зензинов видели опасность, но не считали возможным против нее выступать, а Роговский даже и опасности не видел! Это бы-


В ОМСКЕ
317
ли три эс-эровских столпа Директории. Если они не позаботятся о защите «всероссийского правительства» от атаки со стороны белогвардейцев, то кто же?
Положение достаточно определилось. Я понял и почувствовал, что дальше с Директорией мне не по пути. Я готов был сделать последнюю отчаянную попытку спасти «демократию» от натиска черной сотни. Но я совсем не расположен был играть глупую и позорную роль Щедринского барана. Я сообщил Зензинову, что при создавшихся условиях снимаю свою кандидатуру в министры труда, и считаю себя в дальнейшем свободным от всяких обязательств по отношению к Директории. Кое-кто из омских меньшевиков, видимо, по поручению Директории, пробовал переубедить меня и заставить взять назад свое решение, но эти попытки оказались тщетными. Я отошел в сторону, превратившись в простого гражданина, и с этого момента потерял непосредственную связь с правящими кругами.


18.  Агония „демократии“.
Между тем события продолжали итти своим фатально неумолимым ходом. Последние дни октября окончательно решили судьбу Директории. Почти с самого момента появления Всероссийского Правительства в Омске между ним и сибирским правительством начались переговоры о формировании «всероссийского» кабинета министров. Переговоры эти прошли несколько стадий, и к концу октября позиции сторон окончательно выяснились. Директория хотела составить свой кабинет министров с таким расчетом, чтобы в него вошли представители как самарского, так и сибирского лагеря. Наоборот, сибирское правительство категорически настаивало на том, чтобы Директория признала своим кабинетом министров наличный состав совета министров сибирского правительства. Не имея твердой опоры на Западе, разъедаемая гамлетовскими настроениями, Директория очень быстро стала уступать напору противников. В конце концов она согласилась взять за основу своего


АГОНИЯ «ДЕМОКРАТИИ»
319
кабинета совет министров сибирского правительства, пытаясь только внести в него некоторые незначительные коррективы. В последней фазе переговоров борьба сконцентрировалась около имен Роговского и Ивана Михайлова. Директория категорически возражала против включения в кабинет министров Ивана Михайлова, которого Авксентьев в частных разговорах называл «прохвостом» и «убийцей» и не без основания считал душой сибирской реакции. Вместе с тем Директория не менее категорически требовала, чтобы пост министра внутренних дел был предоставлен Роговскому, в котором Авксентьев и Зензинов усматривали какого-то Георгия Победоносца «демократии», могущего стереть главу черносотенного змия. В свою очередь, сибирское правительство не менее решительно отстаивало назначение Ивана Михайлова министром внутренних дел, не желая видеть Роговского вообще в составе кабинета министров. В конечном счете Директория и на этот раз уступила: Иван Михайлов остался в кабинете, правда, не в роли министра внутренних дел, а в качестве министра финансов, Роговский же был назначен товарищем министра внутренних дел, ведающим государственной охраной, при министре внутренних дел Гаттенбергере (бывшем губернском комиссаром Томской губ.). Достойно замечания, что назначение адмирала Колчака на должность


320
И. МАЙСКИЙ
военного и морского министра не вызвало никаких разногласий между сторонами: и Директория и сибирское правительство единодушно сошлись на этой кандидатуре.
5-го ноября произошло первое официальное заседание нового кабинета министров с участием Директории, и на нем Авксентьев и Зензинов имели случай наглядно убедиться, что в составе кабинета нет почти ни одного действительного сторонника «демократии». Они были в стане врагов. Они вложили свою голову в пасть льва, и теперь являлось лишь вопросом времени, когда эта пасть закроется. Важнейшая из позиций, находившихся еще в руках Директории, была таким образом потеряна. Это было фатально неизбежно, раз Директория отказывалась от вооруженной борьбы с сибирскими генералами.
После сформирования кабинета министров Директория стремительным темпом покатилась к своему жалкому и бесславному концу. И, что всего характернее, она сама в каком-то странном ослеплении всемерно ускоряла свою гибель, делая один нелепый шаг за другим. Казалось, ее охватил какой-то дух самоуничтожения, и она с величайшим усердием стремилась ликвидировать последние остатки тех сил, опираясь на которые она могла бы сопротивляться наступающей реакции.
Еще во время переговоров о создании кабинета министров встал вопрос о дальнейшем суще-


АГОНИЯ «ДЕМОКРАТИИ»
321
ствовании Сибирской Областной Думы. Сибирское правительство категорически требовало, чтобы никаких представительных органов в столь острый момент не существовало. Директория, как всегда, не могла твердо сказать ни да, ни нет. И, конечно, как всегда, победителями оказались сибирские реакционеры: Директория согласилась на ликвидацию Сибирской Областной Думы. Тем самым она выбивала у себя из-под ног одну из довольно крупных по тогдашнему масштабу «демократических» подпорок, что означало дальнейшее ослабление позиции самой Директории. В утешение себе и своим сторонникам Авксентьев и Зензинов указывали на полученную ими от сибиряков довольно своеобразную «компенсацию». Все дело было в том, что сибирское правительство хотело попросту разогнать Думу. Директории же, после огромных усилий, удалось склонить последнее к замене разгона самороспуском. Дума должна была собраться на 2—3 дня и затем сама декларировать о прекращении своего существования. Победа была, воистину, колоссальная! Так как, однако, существовало опасение, что Дума не захочет добровольно умереть, сам Авксентьев отправился в Томск, и пустив в ход весь свой авторитет и все чары своего красноречия, добился таки (правда, незначительным большинством голосов) самоубийственного постановления Сибирской Об-
Демократичеокая контр-революция. 21


322
И. МАЙСКИЙ
ластной Думы. Председатель «всероссийского правительства» в роли хлыста против «демократии» в руках Ивана Михайлова, — какая, действительно, возвышающая душу картина!
Этого мало. На западе, в Уфе, как уже упоминалось выше, продолжал существовать Совет Управляющих Ведомствами, являвшийся продолжением Комитета членов Учредительного Собрания. Совет довольно неожиданно обнаружил значительную жизнеспособность и начал формировать русско-чешские полки и батальоны Учредительного Собрания, стоявшие на платформе «демократии». Это сильно напугало Вологодского и К0. Уже ставши «всероссийским кабинетом министров» они нажали на Директорию и добились от нее постановления о ликвидации Уфимской областной власти. Была создана даже специальная ликвидационная комиссия, которая должна была принять дела упраздненного Совета. Однако названная комиссия в Уфу не поехала, а, остановившись в Челябинске, вызвала к себе Уфимский Совет Управляющих. Последний отказался ехать и вообще решил всеми возможными средствами саботировать постановление Директории о его ликвидации. Насколько помню, он, кажется, даже заявил открытый протест против постановлений Директории. Чтобы смирить непокорных, генерал Болдырев особым


АГОНИЯ «ДЕМОКРАТИИ»
323
указом запретил формирование каких бы то ни было добровольческих частей помимо санкции «всероссийского» военного министерства. А вслед затем и сам Болдырев выехал в Уфу для того, чтобы окончательно искоренить там всякую крамолу. Ирония судьбы хотела, чтобы Болдырев прибыл в Уфу как раз в тот день когда в Омске Колчак совершил государственный переворот. Миссия Болдырева тем самым отпала. Но не подлежит сомнению, что борьба между Директорией и Уфимским Советом Управляющих была еще одним ударом по «демократии», выбивавшем из- под ног Авксентьева и Зензинова еще одну подпорку.
В довершение всего, в рядах самой эс-эровской партии наметилось довольно крутое внутреннее расхождение. «Съезд членов Учредительного Собрания», с грехом пополам обосновавшийся в Екатеринбурге и первоначально состоявший пс- преимуществу из эс-эров весьма правых устремлений, постепенно стал пополняться более левыми депутатами, в период эвакуации Самары занятыми либо на фронте, либо в Уфе. К концу октября в Екатеринбург прибыло несколько отсутствующих членов Ц. К. П. С.-Р. с В М, Черновым во главе,  —  они дали окончательно перевес «левой» линии. В начале ноября Ц. К. была принята особая резолюция по текущему моменту, в которой он, подвергнув весьма
21*


324
И. МАЙСКИЙ
резкой критике поведение эс-эровской фракции на Уфимском государственном совещании и деятельность Директории в Омске, в заключение говорил:
«В предвидении возможностей политических кризисов, которые могут быть вызваны замыслами контр-революции, все силы партии в настоящий момент должны быть мобилизованы, обучены военному делу и вооружены, с тем, чтобы в любой момент быть готовыми выдержать удары контр-революционных организаторов гражданской войны в тылу противо-большевистского фронта.
«Работа по собиранию, сплачиванию, всестороннему политическому инструктированию и чисто военная мобилизация сил партии должна явиться основой деятельности центрального комитета, давая ему надежные точки опоры для его текущего, чисто государственного влияния».
Конечно, эта резолюция была не больше, как столь свойственным эс-эровской партии революционным фразерством, но она вызвала в Омске немалый переполох, при чем Авксентьев, Зензинов и ряд иных членов партии, находившихся в Сибири, приняли резолюцию Ц. К. за кровную обиду. Начались трения между эс-эрами в Омске и эс-эрами в Екатеринбурге, возникла длительная переписка между обоими центрами, посыпа-


АГОНИЯ «ДЕМОКРАТИИ»
325
лись взаимные упреки и обвинения. Это, конечно, не могло способствовать укреплению позиций «демократии». Положение особенно обострилось, когда генерал Болдырев, ссылаясь на резолюцию эс-эровского Ц. К., поднял в Директории вопрос о преследовании П. С.-Р. за бунт против верховной власти и в первую голову об аресте эс-эровского Ц. К. Неизвестно, как разрешился бы этот вопрос, если бы во-время не подоспел Колчак со своим государственным переворотом. Но для всякого с каждым днем становилось все яснее, что так дольше продолжаться не может.
Дня за три до низвержения Директории мне пришлось быть у Авксентьева и Зензинова. Я собирался уезжать из Омска в Иркутск, куда меня звали работать в начавшей там выходить с.-д. газете «Дело», и я зашел к ним проститься. Здание Директории уже не гудело, подобно улью, как в первые дни моего пребывания в Омске. Посетителей в приемных было мало, служащие уныло сидели на своих местах и считали осенних мух на окнах, немногочисленная охрана как-то робко ежилась в коридорах и на лестнице. Не чувствовалось биения пульса в этих четырехугольных каменных залах, на всем лежал какой-то тусклый предсмертный отпечаток. Секретарь Авксентьева был страшно встревожен и, не скрываясь, говорил, что положение Директории совсем критическое: не сегодня-завтра ее аре-


326
И. МАЙСКИЙ
стуют. Настроение Авксентьева и Зензинова также было крайне подавленное. Они уже больше не храбрились, не высказывали надежд на будущее, даже не пытались делать «хорошую мину в плохой игре». Авксентьев мне прямо заявил:
— Мы чувствуем себя точно на вулкане. Каждую ночь мы ожидаем ареста.
Я напомнил ему наш разговор, происходивший три недели назад, и спросил:
— Неужели вы и сейчас считаете свой образ действий правильным?
— Да,  —  отвечал Авксентьев,  —  мы иначе не могли поступить. Мы  —  мученики компромисса. Вы смеетесь? Бывают и такие мученики и, может- быть, они особенно нужны России.
Я пожал плечами и вышел. Зензинов, прощаясь со мной, заметил:
— Можно позавидовать вам, что едете на свободную литературную работу. Хотел бы я быть сейчас в вашем положении.
— Кто же вам мешает последовать моему примеру?  —  полушутя бросил я.
— Нет, теперь уже поздно,  —  отвечал Зензинов,  —  мы с Авксентьевым обсуждали вопрос о выходе из Директории, но пришли к выводу, что сейчас это неудобно. Подумают, что струсили. Придется испить чашу до дна.
Я не выдержал и воскликнул:


АГОНИЯ «ДЕМОКРАТИИ»
327
— Неужели вы так-таки не сделаете попытки сопротивления?
Зензинов беспомощно развел руками и пониженным голосом добавил:
— А что же мы можем сделать?
Как-то давно в зоологическом саду в Лондоне мне пришлось видеть, как в клетку удава был брошен кролик. Перепуганный зверек забился в дальний угол клетки, но удав направил на него неподвижный взгляд своих темно-зеленых глаз. Под этим тяжелым сосущим взглядом несчастный кролик стал неожиданно быстро преображаться. Он как-то сразу весь обмяк и опустился. Его тело трясла мелкая дрожь, он обливался потом от ужаса, но не мог отвести своих глаз от гипнотизирующего взгляда огромной змеи. Потом он медленно, постепенно, точно подчиняясь какой- то чуждой воле, стал приближаться к раскрытой пасти удава. Дикий страх смерти пронизывал все его существо, но он не мог противостоять влекущей силе грозного чудовища. Он сам подошел вплотную к его пасти и затем исчез в ее глубине. Более гнусного зрелища я никогда не видал.
И вот теперь, когда я разговаривал с Авксентьевым и Зензиновым, мне невольно вспомнилась когда-то виденная в зоологическом саду картина. Авксентьев и Зензинов, как две капли воды, напоминали того кро-


328  И. МАЙСКИЙ
лика, который, трясясь от ужаса и обливаясь холодным потом, сам шел навстречу своей верной гибели.
Выйдя на улицу из здания Директории, я даже невольно плюнул. А в голове отчетливо сформулировался вывод:
— Ну, они недолго протянут!


19.  Государственный переворот.
17 ноября вечером я пошел в гости к одному из своих старинных знакомых, жившему на краю города около самой «загородной рощи». Погода была бурная, на улице гудела метель, и я решил остаться переночевать под гостеприимным кровом моего бывшего гимназического товарища. Утром 18, после обильного чая с неизменными сибирскими «шаньгами», я тронулся в обратный путь и вскоре стал замечать, что в городе творится нечто не совсем обыкновенное. По улицам стремительно проносились казачьи патрули, на многих перекрестках стояли солдатские пикеты. Прохожие торопливо пробегали мимо, кое-где собирались маленькие кучки и о чем-то оживленно шушукались. Чем ближе подвигался я к центру, тем заметнее становилось возбуждение. Войск было больше, скопление людей значительнее. На базарной площади гарцовали многочисленные отряды конницы, а внизу на Любинском проспекте стояла довольно большая толпа, которую солдаты пытались разгонять, но без особенного успеха.


330
И. МАЙСКИЙ
Первый угловой дом по Любинскому проспекту был оцеплен военным кордоном, не пропускавшим в него никого из посторонних. Чрезвычайно удивленный всем происходящим и подозревая что-то недоброе, я обратился с вопросом к одному из толпившихся обывателей:
— Что случилось?
— Сегодня ночью министров арестовали,  — отвечал он,  —  вон в энтом самом доме сидят.
И он указал на угловой дом, усиленно охраняемый солдатами.
— Каких министров арестовали?  —  невольно вырвалось у меня.
— Каких? Тех самых, каких надо... Зачем приезжали из России? Только мутить... Мы и без них сами управиться можем, вот и арестовали.
Я начал догадываться о сути происшедших событий. Высмотрев физиономию поинтеллигентнее, я обратился к ней за более точными данными. Физиономия отвечала:
— Да, эту самую... как ее... Директорию, что ли, арестовали.
— Всю?
— Говорят, всю...
— А кто арестовал?
— Казаки.
Теперь картина становилась яснее, но многое все-таки оставалось непонятным. Как раз в этот


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
331
момент к толпе подбежал мальчишка с кипой каких-то листочков и громко закричал:
— Вот новое сообщение!
Все бросились на крик и стали наперерыв рвать из рук разносчика еще полусырые, пахнувшие типографской краской беленькие листочки. Мне удалось также получить беленький листок, и в нем я нашел разгадку событий минувшей ночи. Листок гласил:
«К населению России.
«18 ноября 1918 года Всероссийское Временное Правительство распалось.
«Совет Министров принял всю полноту власти и передал ее мне  —  адмиралу Русского Флота, Александру Колчак.
«Приняв Крест этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, — объявляю:
«Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.


332
И. МАЙСКИЙ
«Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам.
18 ноября 1918 г., Верховный Правитель гор. Омск. Адмирал Колчак».
Итак, «демократии» был дан последний пинок. Пришла генеральская диктатура, которой все ожидали, которую все предчувствовали, но активно бороться против которой Директория упрямо отказывалась.
Очень скоро я узнал важнейшие подробности переворота. Вечером 17-го ноября в квартире Роговского, помещавшейся в здании Ведомства Государственной Охраны, собрались Авксентьев, Зензинов, Аргунов и трое членов эс-эров только что прибывшей из Архангельска делегации северного правительства  —  Я. Т. Дедусенко, С. С. Маслов и М. А. Лихач. Обе стороны знакомили друг друга с положением дел в Сибири и в Архангельске, при чем из взаимного осведомления с несомненностью вытекало, что и там дела «демократии» из рук вон плохи. Около 12-ти часов ночи снаружи послышался какой-то шум, потом раздались громкие крики, тяжелый топот ног по лестнице, бряцание оружия и в комнату ввалились черносотенные заговорщики. То были казаки знаменитого в описываемое время в Омске отряда атамана Красильникова под командой войскового старшины Волкова. В несколько минут


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
333
все собрание было арестовано, посажено на извозчиков и под конвоем казаков отправлено в какое-то отдаленное здание в «загородной роще», откуда рано утром оно было перевезено в тот дом на Любинском проспекте, у которого я впервые услыхал о происшедшем перевороте. Самую жалкую роль в ту памятную ночь сыграл Роговский. Его квартира охранялась усиленными патрулями, но они позволили разоружить себя, даже не пикнув. Его пресловутый отряд, на который он предлагал полагаться, как на каменную гору, при первом известии о совершившемся позорно разбежался. Этот Георгий Победоносец с министерскими замашками на поверку оказался пустым фанфароном, попавшим в сети противника, как кур во щи.
Рано утром 18-го был экстренно созван кабинет министров, на котором присутствовал также и единственный уцелевший член Директории кадет Виноградов (Болдырев в это время находился в Уфе). На заседании кабинета был поставлен вопрос о том, что же делать? Никто не поднял голоса в пользу восстановления Директории (никто даже не настаивал на освобождении ее арестованных членов). Но зато подавляющее большинство высказалось за единоличную диктатуру. В качестве кандидатов в диктаторы были названы Болдырев и Колчак, однако при голосовании Болдырев получил всего лишь 1 голос. Колчак


334
И. МАЙСКИЙ
принял предложенное ему избрание и тут же было установлено, что он будет именоваться «Верховным Правителем». Вслед затем было опубликовано приведенное выше обращение Колчака «К населению России».
Впоследствии Вологодский, Гинс 1) и другие виднейшие деятели сибирского правительства пытались доказать, что они не только не участвовали в перевороте 18 ноября, но что он явился для них даже полной неожиданностью. Переворот, дескать, задумали и совершили крайнеправые, монархические группы офицерства, и сибирским («всероссийским» тож) министрам приходилось просто считаться с совершившимся фактом. Конечно, никто не поверит в эту благочестивую легенду и будет совершенно прав. История колчаковского переворота во многих пунктах еще не совсем ясна, но не подлежит во всяком случае никакому сомнению, что руководящие члены сибирского правительства прямо или косвенно участвовали в низвержении Директории. Не подлежит никакому сомнению, что к этому делу приложили свои руки Иван Михайлов, Вологодский, Гинс, Пепеляев (впоследствии колчаковский министр) и некоторые другие. Не подлежит сомнению, что это дело санкционировали
1) См. Г. Гинс. Сибирь, союзники и Колчак, 1921. Харбин—Пекин.


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
335
находившиеся тогда в Сибири английский генерал Нокс и французский генерал Жаннен. Не подлежит сомнению, наконец, что к этому делу был причастен и так называемый омский «Блок общественных организаций», объединявший 14 групп (кооператоры, торгово-промышленники, казаки, Союз Возрождения, военно-промышленный комитет, кадеты, с.-д. группа «Единство», н.-с. и др.) и вскоре получивший поэтому в просторечии наименование «14 болванов». Эти «четырнадцать болванов», вскоре после воцарения Колчака, официально принесли ему свои поздравления, и на протяжении последующих месяцев всегда являлись верным оплотом адмиральской власти.
Небольшой листок бумаги, поведавший мне о падении Директории, заставил меня сразу почувствовать себя на нелегальном положении. Я решил домой не ходить, опасаясь там какой-нибудь неприятной встречи (как выяснилось впоследствии, мои опасения оказались вполне основательными), и бросился к знакомым меньшевикам и эс-эрам. Момент наступил критический, и необходимо было определить линию своего поведения. Однако всюду, куда я ни приходил, господствовали полная растерянность и уныние. Никто ничего не знал, никто не имел никаких планов и, что самое скверное, ни в ком не чувствовалось воли к действию, к борьбе. Больше


336
И. МАЙСКИЙ
того, у многих на лицах я заметил, если не радость, то как будто бы выражение облегчения. Точно прорвался, наконец, давно мучивший их нарыв. И это было понятно: игра, наконец, была доиграна до конца. Теперь каждый из недавних вершителей революции на вполне законном основании мог перестать думать, волноваться, заседать, писать, резолюции, сочинять гнилые планы спасения отечества и, просто, по обывательски, отдаться на волю событий.
К вечеру 18-го ноября для меня стало ясно, что со стороны партийных эс-эровских и меньшевистских группировок переворот не встретит никакого действительного отпора. В лучшем случае все дело ограничится чисто-словесными протестами. Широкая обывательская масса, конечно, ни о какой борьбе не думала, наоборот, она скорее сочувствовала Колчаку, от которого ожидала восстановления твердой власти. Город был спокоен, до странности спокоен. Кучки любопытных, толпившихся с утра около места заключения членов Директории и около некоторых правительственных зданий, постепенно растаяли, и все вернулись к своим шаньгам и пельменям. Только по улицам продолжали носиться казачьи патрули, да на перекрестках по-прежнему стояли усиленные наряды солдат.
Меня интересовало настроение железно-дорожного поселка (так называемого Атаманского


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
337
Хутора), являвшегося пролетарской окраиной Омска. Когда уже стемнело, я проехал на вокзал и зашел там к одному знакомому рабочему. На мой вопрос, как встретили переворот железнодорожники, рабочий отвечал:
— А как? Никак! Работают.
— И никакого волнения, никакого возбуждения в мастерских нет?
— Нет,  —  отвечал он,  —  все спокойно.
В этот момент в комнату вошли еще двое рабочих, возвращавшихся домой после смены. Я засыпал их теми же самыми вопросами. Они ухмыльнулись, и один из пришедших досадливо махнул рукой:
— Что Директория, что Колчак,  —  один чорт. Станем мы себе из-за Авксентьева голову ломать?
И, обратившись к своему спутнику, он, как ни в чем не бывало, прибавил:
— Мишка, бери ложку, пойдем обедать.
Это было достаточно красноречиво. Итак, и со стороны рабочих нельзя было ждать никакого сопротивления. Колчак нашел хорошо подготовленную почву, и эту почву ему подготовили мы, все те, кто с самого начала Октябрьской революции затрачивали свои лучшие силы и свою самую горячую энергию на борьбу с советской властью.
Самое трудное было сделано, и дальше уже быстрым темпом пошла ликвидация последних
Демократическая контр-революция.  22


338
И. МАЙСКИЙ
остатков «демократии». Дня через три, после воцарения Колчака, в Омске состоялась комедия суда над казачьими офицерами Волковым, Красильниковым и Катанаевым, так невежливо обошедшимися с членами «Всероссийского Правительства» Авксентьевым и Зензиновым. Суд оправдал всех виновных, признав, что, хотя они и нарушили нормы формального права, однако действовали под влиянием глубоко патриотических побуждений. А еще через несколько дней Авксентьев, Зензинов, Аргунов и Роговский были посажены в вагон (почти «пломбированный вагон», так как им не позволялось из него выходить) и отправлены в Харбин, откуда они проехали в. Пекин и дальше через Америку во Францию. Колчак был настолько любезен, что снабдил своих недавних «хозяев» необходимыми денежными средствами на дорогу.
Одновременно в Екатеринбурге происходила ликвидация «Съезда членов Учредительного Собрания». О мытарствах «Съезда» в «столице Урала» я знаю только по рассказам (отчасти по литературе) 1) и, потому, могу лишь вкратце передать голую схему событий.
С самого начала своего пребывания в Екатеринбурге «Съезд» попал в чрезвычайно тяжелое
1) См. Н. Святицкий.  —  К истории Всероссийск. Учредительного Собрания, Москва, 1921.


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
339
положение. В городе царило троевластие: там находился чешский «Национальный Совет», там были сибирские войска и там же существовало пресловутое Областное Правительство Урала, о котором мне приходилось не раз упоминать в предыдущем изложении. Впрочем, Областное Правительство никакой власти не имело и существовало только на бумаге. Зато чехи и сибиряки были вполне реальными величинами, располагавшими определенным количеством штыков, и с ними приходилось считаться серьезно. У «Съезда», этого высшего «государственно-правового органа» России, не было ничего, кроме добрых намерений и кипы резолюций. В результате он оказался в Екатеринбурге в положении бедного родственника. Сибиряки относились к «Съезду» крайне враждебно, местная екатеринбургская буржуазия встретила его также в штыки. Только чехи, во главе которых здесь в это время стоял генерал Гайда, заверяли «Съезд» в своем доброжелательстве, впрочем довольно платонического свойства. В итоге «Съезд», раздираемый непрекращающимися внутренними разногласиями между «правыми» и «левыми», прожил в Екатеринбурге на бивуаках около месяца, не зная, что делать и на что решиться. Какое жалкое положение занимал «Съезд», можно судить по тому, что ему так- таки и не удалось получить в Екатеринбурге
22*


340
И. МАЙСКИЙ
хоть сколько-нибудь подходящего здания для своих занятий.
Когда днем 18-го ноября в Екатеринбург пришли известия об омском перевороте, «Съезд» впал в состояние полной растерянности. Наоборот, черносотенное сибирское офицерство решило немедленно приступить к действиям. 19-го вечером несколько рот 25-го уральского драгунского (сибирского) полка окружили гостиницу «Пале-Рояль», в которой находились члены Учредительного Собрания, арестовали их и повели на расправу «в штаб». Вероятно, никто из арестованных не вышел бы живым из этого «штаба», если бы случайно навстречу процессии конвоируемых депутатов не попался один чешский генерал. Узнав о происшедшем, чехи вмешались в разыгрывавшиеся события и добились освобождения членов Учредительного Собрания. В течение следующих 24-х часов «Съезд» находился в «Пале-Рояле» под охраной, а может-быть, и под арестом чехов, и затем, поздно вечером 20-го ноября, был посажен в теплушки и отправлен в Челябинск, где тогда находилась главная квартира чехо-словацких войск.
Настроение чехов в описываемый момент было смутное и колеблющееся. Для них, как и для многих других, было совершенно ясно, что дело «демократии» в Сибири проиграно, но открыто признать Колчака они тоже не хотели. Низы чешской


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
341
армии и даже, некоторая часть офицерства, враждебно относившиеся к сибирской реакции, были в нерешительности. Некоторые заявляли даже (по крайней мере, на словах) о своей готовности сурово расправиться с Колчаком. Дни были критические, и успех омского переворота висел на волоске. Но тут Колчака выручили представители Антанты. Английский генерал Нокс и чехо-словацкий военный министр Стефанек, незадолго перед тем прибывшие в Сибирь, приехали в главную квартиру чехо-словацких войск в Челябинске и устроили совещание с генералами Сыровым, Гайдой, Дитерихсом и другими руководителями чешской армии и чешского «Национального Совета». Воздействие знатных иностранцев не осталось безрезультатным: верхи чешского войска решили принять ориентацию на Колчака. Однако низы были настроены совершенно иначе: Германия уже была разгромлена, и война на Западе кончилась. Чешские солдаты рвались на родину и не имели ни малейшего желания затягивать дальше свое участие в русской гражданской войне, тем более, что Колчаку они весьма мало сочувствовали. В декабре 1918 года должен был происходить делегатский съезд чехо-словацких войск, являвшийся высшим органом чехо-словацкой армии в России. Так как генералы боялись выступить на нем со своей новой политической программой, то они решили вообще отложить созыв этого съезда. Результатом данно-


342
И. МАЙСКИЙ
го шага был бунт чешских солдат в Екатеринбурге и крупные осложнения внутри чехо-словацких войск в других местах. Волей-неволей приходилось искать компромисса. И компромисс был найден: чехо-словацкие войска были сняты со всех фронтов и отведены в тыл для охраны Сибирской железной дороги, где фактически они занялись пьянством и спекуляцией. Иногда чехи принимали участие в карательных экспедициях против красных партизан, причем, по общим отзывам, отличались в этих случаях необыкновенной жестокостью. А с конца 1919 года началась постепенная эвакуация чехов на Дальний Восток и оттуда в Европу...
«Съезд членов Учредительного Собрания» попал в Челябинск как раз в тот момент, когда там находились Нокс и Стефанек. Чешские генералы первоначально не знали, как им быть. Сыровой предлагал, например, отправить «Съезд» в гор. Шадринск, отрядивши для его охраны специальный чешский отряд. Однако «Съезд» запротестовал против подобной «ссылки» и потребовал своей отправки в Уфу, где еще продолжал существовать Совет Управляющих Ведомствами. Чехи согласились, и 23-го ноября «Съезд» прибыл в тот единственный город, где еще сохранились последние остатки власти «демократии».
Однако зловещая тень смерти уже витала над «Съездом членов Учредительного Собрания».


ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
343
В самом «Съезде» произошел окончательный раскол между «правыми» и «левыми». Из Омска в Уфу по железной дороге двигались сибирские части для окончательной ликвидации учредиловцев. Чешское командование, к этому времени успевшее уже окончательно переменить свою ориентацию, заняло нейтральную позицию. Чешские войска в Уфе, ранее энергично поддерживавшие Совет Управляющих Ведомствами, теперь решили воздержаться от каких-либо активных действий. При таких условиях конец «демократии» становился вопросом дней, и притом немногих дней. Действительно в Уфе скоро появились колчаковские отряды, и в ночь со 2-го на 3-е декабря здесь повторилась история омского переворота: большая часть членов Учредительного Собрания была арестована, Совет Управляющих Ведомствами разогнан, его канцелярия опечатана. Некоторым из более видных эс-эров удалось бежать. В числе скрывшихся был и В. М. Чернов.
История завершила свой круг. Эпоха демократической контр-революции кончилась. Наступила эпоха контр-революции генеральской.


20.  Заключение.
События, описанные на предыдущих страницах, сыграли решающую роль в развитии моего миросозерцания и во всей моей дальнейшей судьбе. Они оказались жестоким уроком, который заставил меня пересмотреть все мое политическое прошлое и, в конце концов, привел меня в коммунистические ряды. Впрочем, совершилось это не сразу и не без глубокой внутренней борьбы. Легко воспринимать новые взгляды тому, чье сознание представляет чистую поверхность: на ней ничего не написано, и она, как губка, впитывает в себя горячие письмена жизни. Мое сознание совсем не походило на эту чистую поверхность. На нем не только был написан, на нем был глубоко врезан мой идеологический символ веры. Врезан годами, революционной борьбой, умственной работой, тюрьмой, ссылкой, эмиграцией. Перед тем я 17 лет участвовал в революционном движении и 14 лет из них примыкал к меньшевистскому крылу социал-демократии. Прошлое воспитало во мне очень твердые убеждения, и


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
345
отказываться от них было очень нелегко. Точно кожу приходилось отдирать с кровью, а это чрезвычайно мучительная операция.
В первые месяцы после колчаковского переворота я был охвачен состоянием какой-то политической летаргии. Было такое ощущение, как- будто бы я объелся политикой. Не хотелось ни думать, ни читать, ни говорить о политике. Внутренно я уже чувствовал, что мое прежнее, казавшееся столь стройным, миросозерцание дало непоправимую трещину. По совести, необходимо было бы заняться тяжелой и кропотливой работой по пересмотру и переоценке всего моего идеологического багажа. Но не было еще силы, не было решимости и энергии вплотную приступить к этой задаче. И потому мысль инстинктивно бежала от наболевших вопросов и искала забвения в областях, совершено чуждых политике. Я очень хорошо помню, как, скрываясь зимой 1918-1919 г.г. на заимках (хуторах) под Омском, я запоем читал романы Сенкевича, фантастические рассказы Эдгара По и бесконечные приключения Шерлока Холмса. У меня было какое-то смутное сознание, что нужно проветрить, продезинфецировать мои мозги, насыщенные ядовитыми парами ложных политических воззрений, ибо, только придя в нормальное состояние, они могли удовлетворительно справиться с предстоявшей им работой. В роли дезинфецирую-


346
И. МАЙСКИЙ
щего средства оказывались Сенкевич, По и Конан- Дойль.
Только весной 1919 года ко мне вернулась способность думать и говорить о вопросах политики. Однако и теперь я менее всего способен был к каким-либо политическим действиям. Как раз в этот момент я приступал к переоценке идеологического наследства прошлого и ощущал острую потребность в известном уединении, где, не тревожимый пестрыми и крикливыми голосами жизни, мог бы легче разобраться в осаждавших меня недоуменных вопросах. Судьба улыбнулась мне: Иркутское отделение Центросоюза предложило мне встать во главе экспедиции по экономическому обследованию Монголии, и 15 мая 1919 года я пересек под Кяхтой русско-монгольскую границу. И вот здесь-то, в полупервобытной обстановке Центральной Азии, среди пустынных гор и широких степей, всегда верхом на коне, я додумал до конца те мысли, первый толчок к которым дало Уфимское Государственное Совещание. Ход моих мыслей был приблизительно таков.
Отправляясь в конце июля 1918 года в Самару, я ставил своей целью по мере моих сил помочь рождению демократической России. Ибо в то время я глубоко верил, что по своим объективным условиям наша страна дозрела только до хорошей демократии, и всякие попытки искусственно фор-


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
347
сировать ход событий могут лишь отбросить нас далеко назад. Иными словами, в 1918 г. в обстановке русской революций я был сторонником капитализма, политическим выражением которого является демократия, и противником социализма, политическим выражением которого у нас была и остается советская власть.
Я не скрывал от себя, что в борьбе с большевиками мне придется действовать совместно с реакционными элементами, но я был убежден, что в конечном счете не реакция съест демократию, а, наоборот, демократия съест реакцию, и таким образом силы реакции против собственной воли послужат благому делу укрепления народовластия. Моя вера во всемогущество демократии покоилась на убеждении, что Россия дозрела только до демократии и не больше. Что это означало в переводе на язык политической борьбы? Это означало, что выкинутое однажды знамя демократии стихийно должно собрать вокруг себя подавляющие массы населения, с помощью которых легко было бы не только сокрушить большевиков, но и держать в узде черносотенных генералов.
Жизнь жестоко посмеялась над этими теоретическими построениями. После нескольких месяцев борьбы реакция без остатка съела демократию, выдвинув против «коммунистической диктатуры»  — диктатуру генеральскую. И это несмотря на то, что


348
И. МАЙСКИЙ
в Самаре демократия была представлена своими лучшими, наиболее революционными силами, что она выступала здесь одна, не отягчаемая мертвым грузом коалиционной крупной буржуазии. Как могло это случиться?
Данный вопрос неотступно стоял пред моим сознанием и требовал удовлетворяющего меня ответа. Я много думал над ним, десятки раз проверял и анализировал ход событий, свидетелем и участником которых я был, и, в конце концов, должен был признать, что моя оценка революции и демократии была совершенно ошибочна.
Жизненность теоретических концепций проверяется исторической практикой. Идея демократии в условиях русской революции была поставлена на проверку и при этом оказалась битой самым жалким образом. Она не сумела собрать необходимых сил для своего утверждения в действительности. Но, если идея демократии не сумела собрать необходимых сил, ведь это значит, что она не жизненна. А если она не жизненна, то это в свою очередь означает, что по общему характеру своих объективных условий Россия подготовлена для восприятия каких-то иных форм политического и экономического бытия. Каких же именно?
После разгрома самарской демократии борьба шла между двумя крайними флангами: советской властью, с одной стороны,  —  буржуазно-


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
349
помещичьей реставрацией, с другой. Никакой стоящей посредине «третьей силы» не было. Когда еще в Москве я неоднократно слышал из уст большевиков злые насмешки над этой «третьей силой», я не верил им и убеждал себя, что демократия должна спасти Россию. Теперь приходилось сознаться, что большевики были правы. Друг против друга стояли: Ленин и Колчак, между ними приходилось выбирать. Могла ли быть хоть минута сомнения в выборе для каждого искреннего революционера? Еще не будучи убежден рассудком в рациональности большевистской программы, чувством я уже склонился на сторону «коммунистической диктатуры», когда предо мной предстал этот выбор.
Но дальнейшее размышление привела меня к приятию и большевистской программы. Я уже убедился на горьком опыте, что «демократия» в России не имеет будущего. Было ли это будущее за монархической идеей, которую защищали Колчак и Деникин? Об этом, конечно, не могло быть и речи. Но тогда становилось ясно, что будущее принадлежит третьему из борющихся факторов  — советской идее, которая олицетворяет собой диктатуру пролетариата. Очевидно, Россия оказывалась уже перезревшей для демократии и созревшей для перехода от капитализма к социализму.
Действительный ход событий вполне подтверждал это Теоретическое допущение. Что было у


350
И. МАЙСКИЙ
большевиков летом 1918 года и позднее? Какой- нибудь десяток центральных губерний, без хлеба, без топлива, без железа, без выхода к морю. Государственного аппарата еще не существовало. Армии в подлинном смысле слова еще не было. В стране царили голод и холод, а внутренняя контрреволюция каждодневно грозила ударом с тылу.
Что было в это время у противников большевиков? Силы их казались неизмеримыми. За ними стояли ресурсы трех четвертей России. У них были хлеб, уголь, железо и морские пути сообщения. На них работали вековые традиции прошлого. На их стороне был весь капиталистический мир со всем могуществом своих материальных, военных и идеологических ресурсов.
Сопоставление этих двух величин могло казаться почти кощунственным: так ничтожны были силы большевиков и так необъятно громадны силы контр-революции. Настоящий поединок между Давидом и Голиафом, с той однако разницей, что шансы большевистского Давида в несколько десятков раз были меньше, чем шансы Давида в библейской легенде. Кто мог при таких условиях сомневаться, что контр-революция одержит полную и безостановочную победу над советской властью? Кто мог сомневаться, что белый генерал въедет в Москву при колокольном звоне кремлевских церквей? Так в начале 1919 г. казалось и мне.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
351
А между тем жизнь еще раз жестоко посмеялась над моими (да и не только моими) кабинетными расчетами. В тот момент, когда я прорезывал со своей экспедицией пустынные пространства Монголии, гражданская война еще далеко не закончилась. Однако уже и тогда было видно, что диктатура Колчака клонится к быстрому упадку, а Красная армия неудержимо вливается в Сибирь. Правда, одновременно на юге Деникин и на северо-западе Юденич как будто бы одерживали крупные успехи, но после того, что совершилось на востоке России, как-то плохо верилось в устойчивость их победы. Во всяком случае ясно было одно: Советская Россия, несмотря на свое отчаянное внутреннее и внешнее положение, находила в себе колоссальный источник сил для борьбы не только с русской, но и с международной контр-революцией. Советская Россия расправляла крылья, и невольно рождался вопрос: откуда эти силы?
Я много думал над этим вопросом и в результате должен был прийти к выводу: очевидно, большевикам удалось нащупать в народной толще какую-то могучую жизненную струю, которая давала им столь поразительные крепость и упорство. Очевидно, та социалистическая революция, которую осуществляла «коммунистическая диктатура», имеет под собой какую-то реальную почву, она отвечает каким-то очень важным и


352
И. МАЙСКИЙ
серьезным интересам трудящихся, несмотря ни на холод, ни на голод, ни на кровь, ни на все разорение и весь ужас гражданской войны. Иного удовлетворительного объяснения необычайного могущества большевиков я, как марксист, не мог найти. Но если социалистическая революция оказывалась таким образом не бессмысленной утопией, а исторически правомерным актом, тогда о чем же был спор?
С ранней юности я был социал-демократом, я отдал свои силы на служение революционному делу и всегда горячо стремился к уничтожению капитализма и к установлению на его развалинах социалистического хозяйства. Если в 1917— 1918 г.г. я являлся противником большевиков, то это объяснялось лишь моим убеждением в том, что немедленный переход к социализму в России наших дней объективно невозможен, и что преждевременные попытки осуществления социализма не только не ускорят, а, наоборот, в сильнейшей степени затормозят наше движение к конечному идеалу. Теперь жизнь и коммунисты наглядно доказывали мне, что в моих соображениях крылась серьезная ошибка. Я видел эту ошибку, я не мог ее не признавать. Переход к социализму или, по крайней мере, начало перехода к социализму оказывалось возможным уже сейчас,  — чего же лучше? Это было приятным и неожиданным сюрпризом, подаренным нам историей. Ему


ЗАКЛЮЧЕНИЕ  353
можно было только радоваться. И я действительно радовался. Но тем самым рушились основы, на которых стоял мой меньшевизм, и я идейно оказывался в одном лагере с большевиками.
Именно к этим выводам я пришел в конце 1919 года, с какового момента я и считаю начало моего перехода на новые идеологические рельсы. И как только окончательно совершился мой духовный перелом, так сразу во мне снова воскрес вкус к политике, снова загорелась жажда жизни и борьбы. Но я находился в то время в глубине Центральной Азии, за тысячи верст от Советской России, отрезанный от всего культурного мира безграничными пространствами гор, степей и пустынь. И мне не сразу удалось удовлетворить свою потребность к действию. Только осенью 1920 года я попал, наконец, в Иркутск и здесь смог уже официально выявить происшедшую во мне перемену. В начале октября я отправил в редакцию «Правды» следующее письмо (напечатано в № от 31 октября 1920 года):
«Уважаемый товарищ редактор!
«Позвольте на страницах вашей газеты сделать нижеследующее заявление.
«Принадлежа с 1903 года к меньшевистскому крылу социал-демократии я в первый период нынешней революции разделял и поддерживал ту политическую линию, которую проводила
Демократическая контр-революция.  23


354  И. МАЙСКИЙ
меньшевистская партия. Вместе с партией я рассматривай революцию, как переворот буржуазно-демократического характера, вместе с партией я отстаивал идею коалиции и даже принимал участие в коалиционном правительстве в качестве одного из руководителей тогдашнего Министерства Труда; вместе с партией я видел предел достижения революции в Учредительном Собрании, долженствующем превратить Россию в демократическую республику социально-реформаторского типа. После октябрьского переворота я, опять-таки вместе с партией, вступил на путь борьбы против советской власти, и осенью 1918 года участвовал в качестве министра труда в правительстве Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания.
«Разгром этого Комитета и воцарение Колчаковской реакции в Сибири, совпавшие с концом 1918 года, нанесли тяжелый удар тем взглядам, в непогрешимости которых я так долго и непоколебимо был уверен, и с этого именно момента в моем политическом мировоззрении начался коренной и глубокий переворот. Находясь в течение последних двух лет вне политики и даже большею частью вне пределов России (17 месяцев я провел в Монголии во главе экспедиции Центросоюза цо экономическому обследованию этой страны), я имел возможность более объективно, как бы со стороны, взглянуть на те грандиозные события,


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
355
ареной которых в течение этого времени являлись Россия и Европа, и вместе с тем спокойно и беспристрастно оценить ту политическую линию, которую до того я защищал и отстаивал. Выводы, к которым я пришел в результате этой работы мысли, могут быть в основных чертах формулированы следующим образом:
«С начала мировой войны все культурное человечество вступило в полосу активного перехода от капитализма к социализму. В силу этого центральной идеей XX столетия является социальная идея, пришедшая на смену национальной, господствовавшей в эпоху великой Французской революции и в течение большей части XIX века. При таких условиях каждая революция, совершающаяся в наши дни, естественно должна принимать социалистический характер, даже в том случае, если не имеется полностью на-лицо всех необходимых предпосылок для успешного завершения социалистического переворота. Вот почему и российская революция в процессе своего развития неизбежно должна была поставить и действительно поставила пред собой социалистические задачи и с беспримерной в истории смелостью и решительностью сделала попытку осуществить эти задачи на практике в обстановке отчаянной борьбы против наступающей на нее со всех сторон международной буржуазно-империалистической реакции. Пусть строгий критик
23*


356
И. МАЙСКИЙ
даже найдет в формах осуществления этой общей линии не мало ошибок, увлечений и неправильностей,  —  ни один здравомыслящий социалист нс может, не должен все-таки отрицать полной исторической законности самой попытки обобществления народного хозяйства России. Только в процессе реализации подобной попытки постепенно может быть нащупана та грань, которая в условиях наших дней отделяет здесь область реально возможного от области утопии.
«Но постановка на очередь социалистических задач не может не иметь определенных политических последствий. Практическое осуществление этих задач, очевидно, возможно только в том случае, если государственная власть будет находиться в руках элементов, сочувствующих подобного рода начинаниям. Отсюда неизбежный вывод: как предпосылка обобществления народного хозяйства, нужна политическая диктатура пролетариата и вообще трудящихся. В какой форме будет осуществлена эта диктатура, вопрос сравнительно менее важный. Есть много оснований полагать однако, что «советская форма» диктатуры является далеко не худшей. Она во многих отношениях превосходит, например, диктатуру якобинских клубов эпохи великой Французской революции.
«С указанной точки зрения становится совершенно ясным, что вся политическая линия мень-


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
357
шевиков, начиная с февраля 1917 года, была в корне ошибочна. Потому-то меньшевистская партия в ходе революции потерпела такое полное и безостаточное крушение. Наоборот, с той же самой точки зрения является совершенно бесспорным, что общая политическая линия большевиков была правильна, — оттого-то коммунистическая партия, несмотря на отдельные промахи и ошибки, в ходе революции превратилась в огромную силу, стала носительницей и воплощением самой революции.
«Прийдя к таким выводам, я, конечно, больше не мог оставаться тем, чем я до того был. Меньшевизм, его политические воззрения, его тактические построения, его психологические навыки, стали мне глубоко чужды. Я понял и почувствовал, что каков бы ни был конечный исход революции, долг каждого искреннего социалиста связать свою судьбу с судьбой той великой, поистине, всемирно-исторической попытки осуществления социализма, которая делается сейчас в России. Его долг  —  быть в рядах масс, ведущих героическую борьбу за установление царства истинного равенства и свободы, делить с массами все выпадающие на их долю радости и печали, вместе с массами, в ходе их неудержимого движения вперед, изживать их вольные и невольные ошибки и увлечения.


358
И. МАЙСКИЙ
«Пока я находился в Центральной Азии, я не имел возможности дать практического выражения тем новым чувствам и стремлениям, которые зародились в моей душе в результате пережитой мной идейно-политической эволюции. Теперь, с возвращением в пределы России, я считаю своим долгом отдать свои силы и энергию работе на пользу и укрепление Советской Республики».
12 октября 1920 г., гор. Иркутск.
С тех пор, как писались эти строки, прошло почти три года, и сейчас я внес бы в них некоторые изменения: я уточнил бы отдельные понятия, я заострил бы некоторые построения. Но в общем и целом я не имею оснований отказываться от моего тогдашнего письма. Оно правильно ставило вопрос и правильно характеризовало пережитую мной внутреннюю эволюцию. В моем личном развитии также завершился определенный круг. И было уже естественным выводом из происшедшей перемены, когда вскоре после опубликования вышеприведенного письма, я формально вступил в ряды Российской Коммунистической Партии.
Когда сейчас я окидываю одним общим взглядом историю минувшего пятилетия и, в частности, тот эпизод, которому посвящены предыдущие страницы, я никак не могу понять тех из бывших


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
359
моих единомышленников, которые до сих пор остаются на старых позициях 1918 г. Я не могу поверить, чтобы искренний социалист, в здравом уме и твердой памяти, не сумел ничему научиться из опыта революции, в том числе и из опыта, проделанного мной и многими другими в Самаре. В 1918 г. искренний социалист, ведя борьбу с большевиками, мог честно ошибаться, сейчас для таких честных ошибок больше места нет И кто в наши дни в России продолжает лепетать о восстановлении капитализма и о прелестях «демократии», тот либо глупец, который ничего не понял в величайшей из революций, либо сознательный враг рабочего класса. Пусть каждый из тех, к кому относятся мои слова, по желанию выбирает любую из этих двух альтернатив: третьей быть не может. И пусть он не жалуется при этом, если пролетариат, защищая с таким трудом завоеванные позиции, иной раз грубо наступит ему на мозоль. Ни глупость, пи тем более преступление не могут предъявлять претензий на безнаказанность.


ОГЛАВЛЕНИЕ.
Стр.
Предисловие 3
1.  Идеологические обоснования 7
2.  От Москвы до Самары 19
3.  В Самаре 31
4.  Возникновение и развитие Комитета Членов Учредительного Собрания 42
5.  Конституция и партийный состав  власти 55
6.  Политическая программа  Комитета 68
7.  Экономическая и социальная програма Комитета. 81
8.  Типы русского социализма 99
9.  Соотношение социальных сил 126
10.  Армия 147
11.  Чехо-словаки 164
12.  Внутренняя политика 175
13.  Вопрос о единой всероссийской  власти 188
14.  Уфимское совещание 214
15.  Падение Самары 256
16.  На восток 280
17.  В Омске 294
18.  Агония „демократии“ 318
19.  Государственный переворот 329
20.  Заключение 344


ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО.
МОСКВА—ПЕТРОГРАД Москва, Софийка, уг. Рождественки, д. 4/8. Тел. 1-61-21.
Плеханов, Г. В. Сочинения, т. I. Статьи до 1881 г. С пред. Д. Рязанова. Стр. 364. (Библ. Научи. Соц. под ред. Д. Рязанова). Ц. 80 к., в пап. 1 р.
Его же.  Сочинения,  Т.  II.  Статьи 1883 — 88г.г. С  пред. Д. Рязанова. Стр.  404. (Библ. Научн. Соц. под ред. Д. Рязанова). Ц. 1 р. 20 к., в перепл.  1  р.  30  к.
Его же. Сочинения, т. III. На русские темы. Статьи (1888—82 г.г.). Стр. 426. С  пред.  Д.  Рязанова. (Библ. Научн. Соц. под ред. Д. Рязанова). Ц. 1  р.  30  к.
в пап.
Его же. Сочинения, т. IV. Статьи (1888—94 гг.). Стр. 333. С пред. Рязанова. (Библ. научн. Соц. под ред. Д. Рязанова). Ц. 80 в., в пап. 1 р.
Социализм и история социализма.
Бебель, А. Женщина и социализм. Под редакц. В. А. Поссе. Стр. 485. Ц.  1 p.  30 к.
Бер, М. История социализма в Англии. С предисловием Ф. Ротштейиа, ч. I. Стр. 329. Ц. 75 к.
Изложение учения Сен-Симона (1828—1828 г.г.). Перев. М. Ландау. С пред. В. Волгина. Стр. 304. Ц. 75 к.
Каутский, К. Собрание сочинений, т. III. Предшественники новейшего социализма, ч. I. Коммунистическое движение в средние века. Перев. и предисл. И. Степанова. Изд. 2-е, вновь просмотр. Стр. 244. Ц. 75 в., на хор. бум. 80 в.
Его же. Собрание сочинений, т. IV. Предшественники новейшего социализма, ч. II. Коммунизм в германской реформации. Перев. В. Базарова. Стр. 212. Д. 60 к.
Экономические науки и народное хозяйство
Бернштейн Коган, С. В. Очерки по экономической географии, вып. I. Стр. 126 Ц. 1 р. 20 к., в пап. 1 р. 30 к.
Богданов, А. Краткий курс экономической науки. Изд. 3-е. Стр. 264. Ц. 80 в.
Его же. Политическая экономия Рантье. Стр. 191. Ц. 45 к.
Бухарин, Н. Мировое хозяйство и империализм. Экономич. очерк. Стр. 170. Ц. 45 к.
Варга, К. Кризис мирового капиталистического хозяйства. Перев. Н. Л. Мещерякова. Стр. 126 (Библ Мирового хоз. я мировой политики). Ц. 30 к.
Гильфердинг, Р. Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма. Нов. пересмотр, изд. Стр. 446. Ц. 1 р. 55 к., в пап.
Ленин, Н. (Ильин, В.) Новые данные о законах развития капитализма в земледелии. Стр. 91. Ц. 25 к.
Ленин, Н. (Ульянов В.) Империализм, как новейший этап капитализма. Стр. 109. Ц. 25 к.
Любимов Л. Курс политической экономии, т. I, вып. I. Стр. 265. Ц. 75 к.
Маслов, П. Общедоступный курс истории народного хозяйства. От первобытных времен до ХХ-го столетия. Изд. 2-е дополн. Стр. 339. Ц. 1 р.
Новые пути коммунизма. Сборник. Стр.  251. Ц. 60 к.
Основные проблемы политической экономии. Сборник статей. Под ред. и с предисл. Дволайцкого и Рубина. Стр. 440. Ц. 80 к.
Рубин, И. И. Очерки по теории стоимости Маркса. Стр. 125. Ц. 40 к.
Степанов, И, И. Электрификация Р.С.Ф.С.Р. в связи с переходной фазой мирового хозяйства. С предисловием Ленина и Кржижановского. С рис. и картами. Стр. 381. Ц. 1 р. 75 к.
Тимофеев, П. Г. Экономическая география России в сравнении с важнейшими странами. С диаграм. и картограммою. Стр. 347. Ц. 1 р. 60 к.
Цены на книги указаны в червонцах.
ТОРГОВЫЙ СЕКТОР ГОСУДАРСТВЕННОГО ИЗДАТЕЛЬСТВА:
Москва, Илышка, Биржевая площадь, Богоявленский пер., 4. Петроград, Просиект 25-го октября (Невский), 28.
МАГАЗИНЫ В МОСКВЕ: 1) Советская площ. (под гост. „Дрезден“). 2)  Моховая, 17 (под гост. „Националь“). 3) Б. Никитская, 13 (здание консерватор.) 4) Никольская ул., 3. 5) Серпуховская площ., 1/43. 6) Кузнецкий Мост, 12.
МАГАЗИНЫ В ПЕТРОГРАДЕ: 1) Проспект 25-го октября (Невский), 28. 2) Проспект Володарского (Литейный), 21. 3) Проспект 25-го октября, 13. 4) Проспект 25-го октября, 68.