/
Author: Нежный А.И.
Tags: художественная литература ссср советская власть история православной церкви история кпсс история церкви
ISBN: 5-7873-0008-4
Year: 1997
Text
В “перестройку” я вошел литератором,
готовым - нравственно, религиозно
и профессионально - использовать
открывшиеся (поначалу вполне ничтожные)
возможности для защиты интересов
Церкви и верующих. Я горжусь,
что в ту пору, когда у советской власти
была еще вполне крепкая хватка, я вырвал
из ее зубов для православного народа
не менее десяти храмов. Защитой прав
верующих я занимаюсь и сейчас - но теперь
уже (бывает!) от соединенного насилия
Александр
НЕЖНЫЙ
МОСКВА
ГРААЛЬ
1997
ББК 84.Р7-4
Н-43
ISBN 5-7873-0008-4
Художник
Сергей Груздев
Оригинал-макет — Центр информатики
Нежный А.И.
Допрос патриарха/М.: ГРААЛЬ, 1997/“Допрос Патриарха” —
книга, построенная на строго документальной основе, в блестящей
публицистической форме рисует чудовищную картину тотального
подавления религии в России с первых дней Советской власти. Автору,
известному прозаику и публицисту Александру Нежному, удалось
познакомиться с материалами архивов КГБ и КПСС, ранее
совершенно секретными. На их основе написаны, в частности,
вошедшие в книгу повести “Плач по Вениамину” и “Комиссар
дьявола”. В “Допросе Патриарха” представлена также публицистика
Александра Нежного, посвященная острейшим проблемам
взаимоотношений государства и Церкви.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
© А.И. Нежный, 1997
© Центр информатики - оригинал-макет, 1997
Предисловие
Кровью начался в России двадцатый век и кровью
кончается.
Век скорбный, но проходит и он. Когда-нибудь, в
России умиротворенной,
составлена будет его история, в которой всяк займет
подобающее своим деяниям место. Никто никуда не
скроется, поверьте мне, ибо над нашими делами не
бывает могильных холмов. Названы будут палачи,
указаны предатели, поименованы бесы. И, быть может,
поставлена будет последняя точка в перечне невинных
жертв, страстотерпцев и мучеников, принявших смерть
ради Христа и Его правды.
Трагедия России — это прежде всего трагедия
Церкви.
Говорить об истоках этой трагедии — значит,
принимать на себя нравственное обязательство спуститься
в глубины русской истории: по крайней мере, до XYII
века. Во второй его половине произошло событие,
надломившее Россию и записанное в наших летописях под
именем раскола старообрядчества. С той поры Церковь
начинает слабеть, ее роль в христианском воспитании
как народа, так и власти — все более умаляться.
Сошлемся на Владимира Соловьева: «Вот факт столь же
бесспорный, сколько и печальный: власть духовная,
носительница высшего нравственного начала в
обществе, никакого нравственного авторитета в обществе у
нас не имеет». Глубочайший знаток русской церковной
жизни, Иван Сергеевич Аксаков с горечью писал:
«Народ идет в церковь с теплым чувством веры, жаждет
света своей тьме, благодатного, освежающего душу
слова, как жаждет почва росы и дождя, иссушенная
J
ветром и зноем. Но не утоляется духовная жажда
народа, не дается ему пить от самого источника, пьющий от
которого не возжаждет вовек...»
Не учившийся в Гейдельберге, но обладавший
беспощадно-трезвым и насмешливым умом безымянный
простец в «Сказании о попе Савве» мысль Соловьева и
Аксакова выразил несколько иначе: «А на што тебе,
Саввушка, кондак, блядин ты сын и так».
Катастрофа семнадцатого года всего лишь — хотя в
этом «всего лишь» явственно звучит трагическая тема
выпавших России и еще не исчерпанных ею
испытаний — до предела выявила и обострила уже
определившиеся внутри Церкви противоречия. Кровавый рубеж
семнадцатого года разделил священнослужителей
Русской православной церкви и в том числе — ее
иерархию. Вставшие по одну его сторону добровольно
избирали мученический венец и бессмертие, шагнувшие по
другую — земное благополучие и грядущий позор.
Митрополит Петроградский Вениамин (Казанский)
был расстрелян; его викарный епископ Алексий (Си-
манский), будущий Патриарх, незадолго до гибели
Вениамина предал его, в угоду власти восстановив в свя-
щеннослужении ранее запрещенного митрополитом
протоиерея Александра Введенского, в котором к тому
времени вполне отчетливо проявился сознательный
разрушитель Церкви. Митрополит Петр (Полянский),
законный местоблюститель патриаршего престола,
был расстрелян в Верхне-Уральской каторжной
тюрьме 10 октября 1937 г. Митрополит Сергий (Страгород-
ский), будущий первый советский Патриарх,
похоронил Петра на год раньше, сообщив с великим трудом
пробившейся к нему делегации сибирских мирян и
духовенства: «Владыко Петр скончался 11 сентября 1936
г. (Разговор происходил 25 января 1937 г. — А.Н.) Из
поминовеняи его не делаем демонстрацию, принятием
на себя местоблюстительства не идем на какую-то
авантюру».
Яд был у власти в одной руке и топор — в другой;
ядом предательства власть травила Церковь и под
топор, на плаху, волокла непокорных. Измена Христу
становилась пропуском в жизнь; верность Ему
обрека6
ла на мученичество и смерть. Арестованный в 1930 г.
тверской священник Александр Евгеньевич Левков-
ский говорил на допросах: «Декларация митрополита
Сергия, обнародованная им в июле месяце 1927 г.,
произвела на меня весьма отрицательное впечатление. Я
решил порвать каноническое и молитвенное общение с
митрополитом Сергием. К Советской власти я
отношусь религиозно, т.е. признаю ее и подчиняюсь ей.
Единственное, что ставит меня в положение
виновного перед Советской властью, — это то, что я сознаю и
чувствую себя вместе с Церковью религиозно
несвободным... Я понимаю, что мое религиозное
самосознание неприемлемо для Соввласти, но это меня не
смущает, я готов понести наказание от Соввласти лишь бы
остаться честным перед Церковью — быть верным ей
до конца».
В 1931 г. власть ответила о. Александру пулей в
сердце.
Моя книга — не суд, а всего лишь материалы к
нему. Судит не человек — Бог, а мое скромное дело
было — вслед за авторами, собиравшими свой материал
буквально из-под глыб (протоиерей Михаил
Польский, Анатолий Левитин и Вадим Шавров, Лев
Регельсон), накопать в секретных и несекретных
архивах как можно больше правды и облечь ее в
обжигающие человеческую душу слова.
Важна, я думаю, не только совершенная
достоверность, но и малейшая возможность освободить
сознание от затемняющих его мифов. Ни Церковь, ни
Россию нельзя спасти ложью. Кто присягнул служению
истине, тот никогда не станет утверждать, что
сохранению внешнего образа Церкви можно принести в
жертву ее безусловную внутреннюю свободу. Кто положил
себе никогда не отступать от правды, тот никогда не
будет тосковать о советской империи, превратившей
Церковь в жалкую приживалку атеистического
государства. Кто следует за Христом, тот знает, что
истинное возрождение начинается с покаяния.
В перевернувших Россию событиях, в той
страшной, поистине апокалипсической године Патриарх
Тихон увидел грех народа, не сумевшего противостоять
7
обольщению земными благами. Увидел — и призвал к
покаянию. Он увидел мрачное шествие насилия — и,
верный Христу, призвал Православную Русь
отказаться от вражды, гнева и мщения. Он увидел погибель и
разорение русской земли — и горьким словом обличил
новых вождей.
Призыв Патриарха Тихона к покаянию, к
сурововзыскательному взгляду внутрь себя, к неприятию
всяческой лжи и к осознанию Христа как единственного
путеводителя и единственного судию во всех
терзающих нас распрях — нисколько не потерял для нас
своей силы. Напротив: именно сейчас, когда
последние запреты сметены и кровь льется повсюду, когда,
как говорил в XYII столетии умный дьяк Иван
Тимофеев, каждая злоба на наших глазах становится
матерью второй, — он приобретает поистине
всеобъемлющее значение.
Безумие заразно; в той казарме с портретами
сменяющихся вождей вместо вечного образа Христа,
которую построило для нас советское государство, бред
насилия вполне мог оказаться столь же повальным, как и
в маленькой пивнушке, из которой проклюнулся
громадный фашизм. И блудный сын спешит ныне к Отцу
не только потому, что бездарно прожил «часть
имения», вынужден пасти свиней и мечтает досыта
наесться «рожками», из которых варят для них пойло; не
только нищета и голод гонят его — но и страх потерять
образ человеческий, ужас перед духовной смертью и
еще не убитое до конца отвращение перед
унизительной ложью, мало-помалу выедающей из него душу. Но
хватит ли мужества последовать призыву Патриарха
Тихона и признаться, что грех — на нем, что он сам,
поддавшись соблазну, ушел от Отца? И отвергнет ли
льстецов, кидающихся наперебой внушить ему, что он,
собственно, тут как бы и ни при чем, что ему не
обязательно казнить себя раскаянием и что его, если
вникнуть, увели из отчего дома? И с горьким упреком
промолвит ли священнику: «Пастырь добрый! Ты был
поставлен пасти меня — и не уберег. Отчего?»
Притчу о блудном сыне Федор Михайлович
Достоевский намечал развернуть в роман. Тема великая —
8
все человечество по сути было и остается блудным
сыном , но для нашего времени, для нашей страны с
ее библейским опытом хождения по мукам она имеет
совершенно особенное значение. Нам, может быть,
будет легче вернуться, ибо за нас свидетельствуют
пережитые нами страдания и пролитые слезы,
которыми — хочется верить — очищается душа. Но вместе с
тем такой крутой и долгий подъем предстоит нам, из
такой пропасти социальной нищеты и духовного
оскудения надо выбираться, что
отчаянно-негодующий вопль в иные минуты разрывает грудь и
достигает, должно быть, высочайшего неба: сколько же нам
еще мучиться, о, Господи?! Неужто — как отвечал
некогда многотерпеливой своей жене протопоп
Аввакум — «до самыя до смерти»?
Эта книга — о жертвах и палачах; о бесконечной
любви ко Христу и о недостойных попытках Его
именем оправдать непомерную национально-религиозную
гордыню; о скорби дня минувшего и тревоге дня
нынешнего. Быть может, с ее помощью в нашем
Отечестве поболее станет людей, нетерпимых ко всякой
фальши. В таком случае я буду считать мою главную задачу
выполненной.
Вошедшие в «Допрос патриарха» тексты были
написаны в разное время: с девяносто первого по девяносто
шестой годы. В некоторых из них читатель может
обнаружить незначительные совпадения, которые я не стал
убирать вовсе не из-за лености, а из-за стремления в
каждом подобном случае сохранить
последовательность и логику доказательств.
Глава 1
ДОПРОС ПАТРИАРХА
Пятого ноября 1917 г. в храме Христа Спасителя
перед принесенной сюда из Успенского собора
иконой Владимирской Божьей Матери слепой схимонах
Зосимовой пустыни Алексий вынул из ковчега
жребий с именем митрополита Московского Тихона
(Беллавина). «Божий избранник !» — пронеслось
тогда в храме», — вспоминал впоследствии об этой
минуте член Поместного Собора Православной
Российской церкви князь Григорий Трубецкой.
Два с лишним века спустя после того, как Петр
Первый бестрепетной рукой надел на Церковь
государственный мундир, в России снова появился Патриарх.
Ему выпала беспримерная участь. Как раз в ту пору
объявила о себе новая власть, по первым
послеродовым крикам которой Патриарх безошибочно понял,
что ничего хорошего она России не принесет. В
предвидении уготованных ему судьбой испытаний он так и
сказал депутации Поместного собора, посланной
объявить о выпавшем ему жребии: «Ваша весть об избрании
меня в Патриархи явилась для меня тем свитком, на
котором было написано: «Плач, и стон, и горе», и каковой
свиток должен был съесть пророк Иезекииль. Сколько и
мне придется глотать слез и испускать стонов в
предстоящем мне патриаршем служении, и особенно — в
настоящую тяжкую годину!»
Вместе с тем мне почему-то кажется, что поначалу
Примечание. Все документы публикуются с сохранением
орфографии и стилистики подлинников.
13
он все-таки не сознавал до конца, какой природы была
сила, поднявшаяся теперь против Церкви. Он, может
быть, полагал, что это всего лишь ухудшенная
разновидность Февраля, и, так рассуждая, в глубине души
даже надеялся, что, очнувшись от угара
государственного переворота, новые вожди услышат обращенный к
ним голос Церкви. Он думал, наверное, что как бы ни
были нравственно уродливы захватившие Россию
люди, они все-таки не могли окончательно испепелить в
себе данный всякому из них от рождения образ Божий
и погасить засветившийся в них с первым вздохом
Небесный Свет; что как бы ни закоснели они в грехе,
покаяние может коснуться и их сердец; и что как бы
ничтожен ни был в их представлении священный смысл
патриаршего сана, они вряд ли осмелятся на прямое
насилие над главой Православной Российской церкви.
Вместе с патриаршим куколем и жезлом
митрополита Петра ему вручена была забота о сохранении
Церкви и обязанность пасти народ свой, оберегая его душу
от растления ложью и посулами земных благ,
предостерегая от злобы, насилия и мести и напоминая о
спасительной силе покаяния. На нем, кроме того, лежал
«долг печалования перед государственной властью» —
долг, вмененный Патриарху избравшим его
Поместным собором. И в первые (считая с 1918-го) три года
Советской власти Патриарх Тихон с бесстрашной
твердостью не раз обращался к большевистским
руководителям — в том числе, и к самому Ленину.
Он пытался внушить «господину председателю
Совета Народных Комиссаров» и его соратникам, что
«происходящее ныне освидетельствование святых мощей
угодников Божиих» глубоко ранит всякое верующее
сердце. Он писал Ленину (в связи с намеченным
районным совдепом Сергиева Посада вскрытием мощей
преподобного Сергия Радонежского): «По долгу
пастырского служения заявляю вам, что всякое оскорбление
религиозного чувство народа вызовет в нем естественную
скорбь, справедливое негодование и может взволновать
его даже в несравненно большей степени, чем все другие
невзгоды жизни, а нас обязывает встать на защиту по-
ругаемой святыни и отечески вещать народу: «Должно
14
повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Де-
ян.5,29)». Он выступал в защиту арестованных в
Могилеве ксендзов (да, да: именно ксендзов! итак, было в ту
страшную пору — как перед ликом Зверя — единение
христиан, научающее сегодня нас, в горделивом
обособлении сущих, что религиозные перегородки все-та-
ки не достигают Небес) и досаждал народным
комиссарам очередным письмом: «...хотя ксендзы —
служители не нашей Церкви, однако во имя того, что мы
служим единому Богу-Христу, я усердно прошу облегчить их
участь. Не повторяю уже прежних своих писаний о всей
несправедливости, жестокости и бесцельности взятия
заложников и особенно из служителей культа». Он
протестовал против Брестского мира («...тот ли это мир, о
котором молится Церковь, которого жаждет народ?»),
благословлял архипастырей и пастырей молиться о
расстрелянном императоре и предавал анафеме
гонителей Церкви.
С мощью ветхозаветного пророка так говорил
Патриарх вождям Советской России в первую годовщину
их власти: «Вы разделили весь народ на враждующие
между собой станы и ввергли его в небывалое по
жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто
заменили ненавистью и вместо мира искусственно
разожгли классовую вражду. По вашему наущению
разграблены или отняты земли, усадьбы, заводы, фабрики, дома,
скот, грабят деньги, вещи, мебель, одежду. Сначала под
именем «буржуев» грабили людей состоятельных, потом,
под именем «кулаков», стали уже грабить более
зажиточных и трудолюбивых крестьян, умножая, таким
образом, нищих, хотя вы не можете не сознавать, что с
разорением великого множества отдельных граждан
уничтожается народное богатство и разоряется страна.
Вы обещали свободу... Великое благо — свобода, если она
правильно понимается, как свобода от зла, не
стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но
такой-то свободы вы не дали: во всяческом потворстве
низменным страстям толпы, в безнаказанности
убийств, грабежей заключается дарованная вами
свобода. Все проявления как истинной гражданской, так и
высшей духовной свободы человечества подавлены вами
15
беспощадно... Ныне же к вам, употребляющим свою
власть на преследование ближних, истребление невинных,
простираем мы Наше слово увещания: отпразднуйте
годовщину своего пребывания у власти освобождением
заключенных, прекращением кровопролития, насилия,
разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к
устроению порядка и законности, дайте народу
желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани*.
Поистине, в послании этом власти вполне могли
различить слова «мене, текел, упарсин», начертанные на
стене чертога царского перед Валтасаром во время
пира, устроенного им для тысячи вельмож. Тайный
смысл трех слов означал, что гибель царства Валтасара
уже при дверях. И ныне, еще и еще раз вчитываясь в
послание Патриарха и опаляясь его огненной правдой,
разве не должны мы признать безусловную
справедливость и суда, и приговора? Советская безнравственная
и безбожная империя почти прикончила Россию — что
бы там не толковали сегодня рабы сильной власти, дер-
жавности, военной мощи и прочей гибельной дури. В
послании Патриарха Тихона точно указаны два
непременных условия крепкой российской
государственности: свобода и богатство. Повивальными же бабками
СССР были нищета и насилие. Они приняли и
выпестовали государство, ни в грош не ставящее человека,
его жизнь и его бессмертную душу.
Могла ли стерпеть Советская власть Патриарха,
перед ней не преклонившегося? Больше того: ее
обличающего? Костью в горле стал он Советам с первых же их
дней, и едва ли не с первых же дней принялись они его
гнуть и ломать. Смертельный ненавистник Церкви,
заведующий ликвидационным отделом Наркомюста
Петр Ананьевич Красиков, один из птенцов Ильичева
гнезда, иногда услаждавший вождя игрой на скрипке и
обученный им холодному презрению к нравственности
(они все были рано вылупившиеся Геббельсы, дружно
твердившие вслед за своим учителем: «Мы в вечную
нравственность не верим и обман всяких сказок о
нравственности разоблачаем»... бедная Россия! много-
много лет спустя им с упоением вторил большой
партийный начальник, сейчас, кажется, объявивший себя
16
социал-демократом и другом Церкви), — Петр
Ананьевич, пожалуй, первым сделал стойку на Патриарха,
созвав в субботу, 18 мая 1918 г., совещание по
проведению в жизнь Декрета об отделении Церкви от
государства. Приглашая на это совещание представителей ЧК,
Красиков указывал: «будут рассмотрены утвержденные
православным патриархом и синодом правила,
содержащие признаки, что правила эти были изданы с
контрреволюционными намерениями». (Русский язык
они насиловали так же, как русскую жизнь).
Узел затягивался. Последовали далее: повестка в
следственную комиссию Московского
революционного трибунала и первый домашний арест.
«Священный Синод, — сказано в обращении от 27
ноября 1918 г., — извещает верных чад Святой Церкви
Московской, что в ночь с 24 на 25 ноября по
распоряжению «чрезвычайной комиссии» в покоях
Святейшего Патриарха был произведен обыск, а сам Святейший
Отец наш подвергнут домашнему аресту и в его
помещении поставлена стража, причем до сих пор Его
Святейшеству не предъявлено никакого обвинения».
Полтора месяца спустя синодалы и члены Высшего
церковного совета просили — под свое ручательство —
«освободить Всероссийского Патриарха от домашнего
ареста». В канун Рождества Христова 1919 г. в СНК
обратились и православные москвичи: «просим
разрешить Святейшему Патриарху Тихону выезд из его
покоев для совершения богослужений». Их письмо, само
собой, оказалось в ЧК, где все фамилии подписавших
были отчеркнуты красным карандашом.
В декабре 1919-го Патриарха вызвали на Лубянку. С
ним вместе отправился член Высшего церковного
совета, протопресвитер НЛЛюбимов, несколько дней
спустя доложивший Синоду о том, как проходил допрос.
Доклад Любимова потрясающе интересен.
Насколько мне известно, это первое и единственное
свидетельство нечекиста о встрече Предстоятеля Православной
Российской церкви с высокими чинами
большевистской охранки. Они уже записали его в свои лютые
враги — но еще не определили вполне степень насилия,
которое можно применять к Патриарху.
17
У подъезда Святейшего очень приветливо (пишет
Любимов) встретил чекист Сорокин, который —
вообразите! — подошел к Патриарху под
благословение. Затем, проводив Патриарха в комнату N46,
Сорокин обратился к нему со словами, в здании
Чрезвычайной Комиссии совершенно дикими: «Добро
пожаловать!»
*Минут через десять приблизительно, — сообщает
далее Любимов, — Патриарх был приглашен в следующую
небольшую комнату, где за письменным столом сидел
какой-то субъект, оказавшийся впоследствии тов.
Лацисом; он предложил Патриарху сесть напротив себя за
столом, с боку поместился секретарь Москанин для
записи всех вопросов и ответов, а немного сзади Патриарха
сидел какой-то коммунист, приехавший с Казанского
фронта (фамилия неизвестна). Начался допрос».
Поначалу спрошен был Патриарх о епископе
Камчатском Несторе, который будто бы — по
сведениям ЧК — явившись к адмиралу Колчаку, объявил,
что привез ему благословение Патриарха на его
дело. Нестора, отвечал Святейший, знаю,
благословения же не посылал и посылать не мог. И объяснил —
почему: «...епископ Нестор скрылся с нашего
московского горизонта еще в начале сентября 1918 г. до
окончания Собора, а Колчак появился на политическом
горизонте позднее. Это — явная неправда, и я ее
решительно отвергаю».
«Сколько вы выпустили посланий?» — спросил
далее Лацис. Патриарх ответил, что с января
восемнадцатого по сегодняшний день общим счетом четыре — и
перечислил, какие. «А послание к первой годовщине
Октябрьской революции забыли?» «Это вовсе не
послание к народу, — отбил Патриарх, безусловно, именно
этого вопроса ждавший и заранее приготовивший свой
ответ, — а это письмо, обращенное мною прямо в СНК,
совсем не предназначавшееся для обнародования».
Лацис спросил, наконец, в лоб об отношении
Патриарха к Советской власти. Святейший ответил, что и
теперь держится взгляда, изложенного им в письме
народным комиссарам по случаю первой годовщины
ре18
волюции, и может изменить отношение к власти лишь
в том случае, если и она изменит свое отношение к
Церкви и Христовой вере.
Так, недвусмысленно и прямо отвечал Патриарх в
декабре 1919-го на допросе в ЧК, прибавляя, однако,
что Советскую власть признает и никому никогда не
говорил, чтобы ей не подчиняться в делах мирских.
«Только в делах веры и благочестия, — записал Любимов
слова Патриарха Тихона, — должно повиноваться не
мирской власти, а только воле Божьей».
«Да и вообще, — сказал Святейший, — я бы просил вас
разъяснить мне, что означает это слово: контрреволюция
Лацис объяснил: «Стремление к свержению
Советской власти есть контрреволюция».
«Этим мы не занимаемся».
«А каковы ваши политические убеждения? —
задал свой последний вопрос Лацис. — Вы, конечно,
монархист?» Патриарх на сей раз был довольно
резок. «Прошу таких вопросов мне не предлагать, и от
ответа на них я уклоняюсь. Я, конечно, прежде был
монархистом, как и все мы, жившие в монархической
стране. И каких я лично теперь держусь политических
убеждений, это для вас совершенно безразлично: это я
проявлю тогда, когда буду подавать голос за тот или
другой образ правления при всеобщем народном
голосовании. Я вам заявляю, что Патриарх никогда не будет
вести никакой агитации в пользу той или иной формы
правления на Руси, ни в каком случае не будет
насиловать и стеснять ничьей совести в деле всеобщего
народного голосования».
На этом поставлена была точка. Допрос, отметил
Любимов, продолжался около двух часов. Лацис
объявил, что Патриарх подвергается домашнему аресту, и
отныне всякий следующий к нему посетитель должен
будет оставить на особом листе свою фамилию и имя.
На следующий день сии списки следует предоставлять
в ЧК. Гулять по саду и служить в домовой церкви
можно; устраивать заседания без предварительного
разрешения Лубянки — нельзя.
Попрощались. Играя заботливого хозяина, Лацис
спросил у Патриарха, есть ли у него извозчик. «Не
хо19
чу вам говорить: до свидания, — заметил он, — так как,
я думаю, что это свидание Вам особого удовольствия
доставить не может».
Месяц спустя, объясняя Красикову причины
домашнего ареста Патриарха Тихона, заведующий
секретным отделом ВЧК сообщил: «Обвиняется в
контрреволюционной агитации путем рассылки воззваний и
сношений с Колчаком и Деникиным».
Откуда они это взяли? Ну, хотя бы одну улику
выложил перед Патриархом товарищ Лацис, зацепку
какую-нибудь, ниточку самую тонкую, но достоверную,
которая и в самом деле вела бы либо к адмиралу,
либо к генералу, либо и к тому, и к другому. Нет.
Исключительно одно лишь классовое чутье и
революционное сознание. Причем, и в дальнейшем, в самую
страдную пору подготовки суда над Патриархом,
когда каждый конкретный факт был для обвинения на
вес золота — как ни рыло ГПУ, ничего, кроме
блаженного Феди, пару раз приносившего Святейшему
вести с юга, не откопало.
Суть, разумеется, в том, что на Церковь и ее
Предстоятеля большевики неизменно смотрели сквозь
прорезь прицела. Для мирового сообщества, мнение
которого им было вовсе не безразлично, они плели всякие
байки о зловещих замыслах священнослужителей
против Советской власти, тем самым пытаясь смягчить
впечатление от бессудных расстрелов (ничем, впрочем,
не отличающихся от казней по приговорам
ревтрибуналов). Своим же (строжайшим образом засекречивая
при этом всякое слово) они объясняли совершенно
откровенно: Церковь — враг и ее следует уничтожить.
Железный Феликс так, например, писал
Калинину, растолковывая тому церковную линию ВЧК: «Как
создание следствия и судебного процесса (в 1920 г.
против Патриарха было выдвинуто обвинение в
спекуляции — Авт.), так и факт домашнего ареста над
патриархом Тихоном есть просто результат политики,
ведущейся ВЧК и Наркомюстом по отношению к
духовенству, заключающейся... в дискредитации
духовенства... Те обстоятельства, что ведутся следствия и
устраиваются судебные процессы, давали нам
воз20
можность следовать своей политике и отказывать в
просьбах... разрешения службы патриарху в том или
другом месте. Да и кроме того, все эти ходатайства
вовсе не являются голосами рабочих, а делом рук
разных религиозных шантажистов, буржуа и их
приспешников, которые прикрывают подписями рабочих
лишь свои гнусные планы».
Когда в 1921-1922 гг. Россия корчилась в муках
ужасающего голода, Советская власть воспользовалась
страшным бедствием для беспощадного наступления
на Церковь. Под предлогом помощи голодающим
начался грабеж накопленных за века усердием и жертвой
верующего народа ценностей. Чтобы современный
читатель мог хотя бы отчасти представить себе размах
всероссийского налета на православные храмы,
приведу данные за апрель и май 1922 г. по одному только
Рыбинскому уезду. Так вот: большевики забрали из
церквей 6,5 фунтов золота, 55 пудов серебра, 710
бриллиантов разной величины, 6 фунтов жемчуга, 203 алмаза и
745 прочих драгоценных камней. Куда утекло огромное
(невозможно даже вообразить ныне его
действительные размеры) богатство православных храмов,
костелов и синагог? Во всяком случае, лишь самая
незначительная часть его была использована для того, чтобы
спасти людей от голодной смерти.
В строго секретном письме Ильича В.Молотову для
членов Политбюро ЦК РКП(б) от 19 марта 1922 г.,
письме, ледяная жестокость которого раз и навсегда
кладет конец слащавой болтовне о человеколюбии
основателя коммунистической партии и государства
рабочих и крестьян, сказано, что церковные ценности
следует употребить для государственной работы,
хозяйственного строительства и укрепления
международного положения. О помощи голодающим — ни слова. Но
главное: воспользовавшись событиями в Шуе, где
верующие попытались защитить свои храмы, расстрелять
как можно «большее число представителей духовенства
и реакционной буржуазии». «Надо, — пишет Ильич, —
именно теперь проучить эту публику так, чтобы на
несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не
смели и думать». Сейчас это письмо достаточно
извест21
но. Неизвестно другое. Оно легло в основу плана
уничтожения Церкви, который 30 марта 1922 г. предложил
Политбюро Л.Троцкий. Причем, если Ленин упирал на
беспощадное насилие, то Троцкий, ни на секунду не
отказываясь от топора, предложил вместе с ним и яд:
разложение Церкви с помощью обновленцев. Ставка
на них временная. Уже сегодня, учит Лев Давидович,
«нам надо подготовить теоретическую
пропагандистскую компанию против обновленной церкви. Надо, —
пишет он далее, — превратить ее в выкидыш». А с
«черносотенными попами — расправиться».
Наконец (решение Политбюро): «Арест Синода и
патриарха признать необходимым... Печати взять
бешеный тон... Приступить к изъятию по всей стране,
совершенно не занимаясь церквами, не имеющими
сколько-нибудь значительных ценностей».
Для Патриарха Тихона настала пора тяжелейших
нравственных испытаний. Стремясь спасти Церковь от
разгрома, а народную душу — от растления, он
оказался заложником власти, главной опорой и силой
которой стала абсолютная безнравственность. Его
преследовали, не давая передышки. В марте двадцать второго
года его вызвали на Лубянку, где — под расписку —
дали прочесть сделанное ему официальное
предупреждение: «Правительство... требует от гражданина Беллави-
на как ответственного руководителя всей иерархии
определенного и публичного определения своего
отношения к контрреволюционному заговору, во главе
коего стоит подчиненная ему иерархия». Один за другим
последовали затем новые вызовы в ГПУ, где его
допрашивали начальник секретного отдела Самсонов,
начальник 6-го отделения секретного отдела Тучков,
Красиков и сам Менжинский. (Чуть позже к ним
присоединился Агранов).
Святейшего уже никто не сопровождал на Лубянку,
у него не спрашивали, ждет ли на улице извозчик, и,
прощаясь с ним, высокие чекистские чины уже не
таили, что новых свиданий с ними и новых допросов
Патриарху не избежать.
Он еще держался. На слова Красикова (по поводу
церковных ценностей): «Необходимо отдать все за
22
исключением необходимого», он отвечал и резко, и
твердо: «Все? Никогда!» и корил власть, запретившую
церковные комитеты помощи голодающим.
Самсонову он говорил: «Принудительно мы никогда не
сойдемся», и на вопрос-требование начальника
секретного отдела ГПУ: «Ваши мероприятия по
отношению к священникам, которые выступили против
изъятия церковных ценностей?» отзывался
непоколебимо: «Мне неизвестны их фамилии, я не имею сведений.
Требую конкретных случаев».
От него настойчиво добивались осуждения
епископов, ушедших вместе с частями Белой армии за рубеж
и в 1921 г. в сербском городе Сремские Карл овцы
образовавших Высшее церковное заграничное
управление (сейчас — Русская православная церковь
заграницей). Менжинский даже предлагал Святейшему
пригласить митрополитов Антония (Храповицкого) и Ев-
логия (Георгиевского) в Москву и потребовать от них
личного объяснения. У Патриарха не было и тени
сомнения, что проклинавшие из-за рубежа сов власть
архиереи, окажись они в Москве, прямехонько
проследуют на Лубянку, откуда живыми уже не выйдут. «Разве
они поедут сюда?» — не без легкой насмешки сказал он
всесильному Менжинскому.
Тем не менее именно здесь его сопротивление
было впервые сломлено, и чекисты услышали от
Патриарха ( и записали а он скрепил протокол своей
подписью) нужные им слова. Патриарх Тихон сказал:
«Антония Храповицкого, митрополита Киевского,
врагом рабоче-крестьянской власти я не считал. В
настоящее же время, судя по выступлениям его в заграничной
печати — «Новое время» и другие — я нахожу, что он,
Антоний Храповицкий, является заклятым врагом
рабоче-крестьянских трудящихся масс России.
Антисоветские и интервенционистские выступления Антония
Храповицкого мне стали известны только с марта 22-го
года, может быть — с февраля».
Самсонов вцепился крепче: была ли у Патриарха
переписка с «беглым православным духовенством»?
Через кого? «Такие письма, — ответил Патриарх, зная,
должно быть, что некоторые из них перехвачены ГПУ,
23
— я получал от Антония Храповицкого, митрополита Ев-
логия, от архиепископа Анастасия и других. Письма от
беглого контрреволюционного духовенства я получал через
иностранные миссии — латвийскую, эстонскую,
финляндскую и польскую. Кто из миссий персонально
приносил эти письма, я не знаю, не припоминаю. Чины моей
канцелярии, в частности, мой секретарь Неофит, лиц,
приносивших письма, видели и должны их знать. Из
польской миссии письма из-за границы приносил и
передавал лично мне член миссии Моравский».
Май 1922-го вообще стал для Патриарха месяцем
великой скорби. Допросы на Лубянке сменялись
допросами в Политехническом музее, где Московский
ревтрибунал судил священников и мирян, обвиняемых
в сопротивлении изъятию церковных ценностей.
Святейшего вызывали в трибунал свидетелем, но по
смыслу и тону вопросов всем, наверное, было ясно, что в
скором будущем скамья подсудимых ждет и его. Из
Патриарха тянули признания: в том, что своим
посланием побудил клириков и верующих встать на защиту
церковного достояния; что послание было
подготовлено им в соучастии с другими священнослужителями;
что, назвав изъятие священных предметов
святотатством. он нанес тягчайшее оскорбление Советской
власти...Патриарх возражал вполне резонно, что
Церковь могла и хотела отдать ценности добровольно,
жертвуя их в помощь голодающему народу, и что об этом
была поначалу достигнута договоренность с Помголом,
но власть, переменив свое намерение, порешила взять
все силой. «Значит, — наступал председатель
трибунала, некто товарищ Бек, — вы считаете, что Советская
власть поступила неправильно, и вы были вынуждены
выпустить воззвание?» «Да», — ответил Патриарх.
«Вы признаете, — спросил тогда Святейшего
Николай Крыленко, в ту пору начинавший свою мрачную
карьеру профессионального государственного
обвинителя, будущий покровитель советских шахмат и
альпинизма, — что церковное имущество не принадлежит по
советским законам церкви?» «По советским законам, —
сказал Патриарх, — а не по церковным». «Ваше
послание касается церковного имущества. Значит, с точки
24
зрения закона, оно незаконно», — наступал
обвинитель, на что Патриарх отвечал не без насмешки: «Вам
лучше знать. Вы советская власть».
Накрепко ухватился Крыленко и за «святотатство»:
«А слово «тать» что значит по-русски?» «Тать — это
вор», — сказал Патриарх. «Значит, свято тать — это вор
по святым местам?» «Да». «Такими вы нас и считаете?»
— вбил последний гвоздь обвинитель, и Патриарх
несколько смешался: «Нет, простите...»
Итог таков: одиннадцать человек приговорены были
к расстрелу, против Патриарха начато судебное дело,
он снова оказался под домашним арестом в Донском
монастыре. Отсюда он написал М.И.Калинину:
«Решением от 8 сего мая революционным трибуналом в Москве
приговорено несколько в том числе и духовных лиц к
высшей мере наказания (смертной казни) по делу об изъятии
церковных ценностей. В силу определения Всероссийского
собора от 8 декабря 1917 года параграф 2 имею долг пе-
чаловаться перед Вами как представителем высшей
государственной власти о помиловании осужденных, тем
более, что инкриминируемого послания они не составляли,
сопротивления при изъятии не проявляли и вообще
контрреволюцией не занимались».
Само собой, руководящие большевики плевать
хотели на печалование Патриарха. Но у них был уже в ходу
незамысловато-садистский прием, успешно
застилавший гуманистической пылью глаза либеральному
Западу: после некоторых раздумий ВЦИК отменял часть
наштампованных с большим запасом смертных
приговоров. В Москве из одиннадцати приговоренных к стенке
поставили пятерых; чуть позднее, по процессу
католического духовенства, помиловав архиепископа Цепляка,
расстреляли прелата Буткевича; и в Петрограде после
судилища над митрополитом Вениамином (Казанским) из
десяти приговоренных к смертной казни убито в конце
концов было четверо... О, милосердная власть!
Между тем, набирала обороты запущенная на
полный ход машина ГПУ. 31 мая 1922 года начальник 6
отделения СО ГПУ Е.Тучков подписал постановление, в
одиннадцати пунктах которого были изложены все
преступления «гр. Беллавина Василия Ивановича, так
25
называемого патриарха Тихона» против Советской
власти. «Посему постановил, — заключал Тучков, —
избрать меру пресечения уклонения от суда и следствия
содержание под стражей на дому...»
В том же, 1922-м , под покровом излюбленной
большевиками тайны возникла Антирелигиозная комиссия:
поначалу при ЦК РКП(б), а впоследствии при
Политбюро ЦК ВКП(б), главный партийный штаб, в
течение почти десяти лет руководивший разрушением
Церкви, искоренением веры и утверждением повального
безбожия в Советской России. Бессменным ее
председателем был Емельян Ярославский (Губельман),
бессменным секретарем — Е.Тучков, совмещением двух
своих должностей как бы подтверждавший безусловное
единство партии и тайной полиции в церковном
вопросе. Судьбу Патриарха — когда забрать его из-под
домашнего ареста во внутреннюю тюрьму Лубянки (где
он провел тридцать восемь дней и ночей), когда
назначить суд над ним, какого цвета должны быть
пригласительные билеты на заседания этого суда, кто выступит
обвинителем (Крыленко — кто же еще!), какого рода
покаяния и каких уступок ждет от гражданина Белла-
вина В.И. Сов власть в обмен на избавление от суда и
относительную свободу — все определяла теперь
Антирелигиозная комиссия.
Под ее диктовку ГПУ изнуряло Патриарха Тихона
новыми допросами. В его следственном деле с августа
1922-го по март 1923-го я насчитал их четырнадцать —
и очень подозреваю, что в КГБ мне показали не все.
Зажатый тисками ареста, Патриарх вынужден был как
о великой милости просить своих тюремщиков
позволить ему богослужения и приобщение Святых Тайн.
Кто верует — тот знает, что нет большей муки для
верующего сердца, чем оказаться вне храмовой молитвы
и причастия.
«ГПУ. 03.04. 1923 г. Москва, Большая Лубянка, 2.
Отдел секретный. Сов. секретно. Верх. Суд — тов. Кар-
клину. СО ГПУ при сем препровождает заявление
гражданина Беллавина Василия на ваше распоряжение.
Пом. нач. СО ГПУ Андреева. Начальник 6 отделения
СО ГПУ Тучков».
26
Письмо Патриарха: «Верховный суд РСФСР .Прошло
уже более 10 месяцев, как я, поселившись в Донском
монастыре, вблизи храмов Божиих, лишен возможности
посещать их и совершать богослужения. Едва ли нужно
говорить о том, как такое решение тяжело отзывается на
верующем сердце, особенно в дни праздничные. Вот и
теперь наступают великие дни Страстной Седмицы и
Св. Пасхи. Усердно прошу Верховный суд разрешить мне
совершать богослужения в Донском монастыре хотя бы в
последние дни Страстной и в первые Святой Пасхи.
Патриарх Тихон (Василий Беллавин)».
Красными чернилами сверху: «Тов. Галкину на
усмотрение». Синим карандашом чуть ниже:
«Отклонено».
И мало-помалу Патриарх уставал бороться.
Последовательно-жестокий натиск ГПУ, торжество
лишивших его сана обновленцев, доносящиеся со всех
концов России известия о казнях и арестах
священнослужителей — все это, мне кажется, вызвало у него
состояние глубочайшего безразличия. Теперь он
соглашался со своими обвинителями почти во всем.
Спрашивал, например, у него Тучков о воззвании в
связи с изъятием церковных ценностей: «не могли бы
на вас влиять люди, намеренно используя вас как
главу церковной организации в политических
антисоветских целях?» — и ему Патриарх, признавая свое
первоначально отрицательное отношение к Советской
власти и антисоветский характер ряда своих воззваний,
поначалу отвечал на этот вопрос уклончиво. «А кто на
меня влиял персонально, назвать затрудняюсь, так как
не помню*.
Однако четыре месяца спустя, когда место Тучкова
до конца следствия занял особо уполномоченный ГПУ
Я.Агранов, Патриарх говорил уже по-другому:
«Припоминаю, что архиепископ Никандр (Феноменов,
архиепископ Крутицкий и Коломенский — Авт)... после
издания указанного Декрета (об изъятии церковных
ценностей — Авт)... сказал мне, что необходимо написать
послание с протестом против существа Декрета».
«Послание это, — отвечал Патриарх Агранову в январе 1923
г., — было издано мною главным образом потому, что: 1.
27
считал изъятие церковных ценностей святотатством,
2. если бы это послание мною издано не было, я мог бы
подлежать суду церковного Собора, 3. послание мною
было составлено также под влиянием окружавших меня
лиц. Я их поименовал в предыдущих протоколах...»
Агранов буровил дальше, вытягивая из Патриарха
новые имена, подробности и признания.
«Представители антисоветской организации, —
говорил Святейший на допросе 18 января 1923 г., —
были у меня в конце 18-го года или в начале 19-го, точно
времени я не помню, не единовременно, а два раза. Одна
группа была в составе Сергея Михайловича Леонтьева,
Д.Урусова, и Д.М.Щепкина. В разговоре со мной они
заявили, что являются представителями организации
«Совет общественных деятелей»... которая была
направлена против сов. власти. В конце беседы... я их
благословил и пожелал успеха в их трудной работе.
Приблизительно такой же характер носила моя беседа с
приходившими ко мне от другой организации С.А.Котлярев-
ским и Карташовым». (Уже в январе в ГПУ оказался
Леонтьев, в феврале — Щепкин. Последний министр
вероисповеданий Временного правительства,
искренне и глубоко верующий человек и замечательный
знаток православия, Александр Васильевич Карташов в
двадцать третьем был, слава Богу, в Париже, о судьбе
остальных не знаю ничего. Счастье и то, что их имен
в следственном деле Патриарха Тихона нет).
Патриарх, кроме того, признал ошибкой данное им
благословение на открытие карловицкого собора;
признал «свою вину перед сов. властью в том, что в 18-м по
осень 19-го издал ряд постановлений
контрреволюционного характера»; признал, что его послание от 19.01.
1918 г. «заключало в себе анафематствование Сов.
власти и призывало верующих сплотиться... для отпора
всяким покушениям на Церковь и политике Сов.
власти в отношении Церкви».
Что дальше? Еще несколько новых имен и новых
признаний, из которых наибольший интерес, мне
кажется, представляет для нас вот какое (допрос 5 марта
1923 г.): «27 ноября 1917 года во время моего служения в
Знаменском монастыре — в то время в Москве заседал
28
Собор — ко мне обратился служивший со мной в
литургии Тобольский епископ Гермоген с просьбой вынуть
частицы из поданной мне просфоры за Николая, Алексея,
Ольгу и прочих. Я, вынимая частицы, спросил у
Гермогена: это, вероятно, за бывшего государя с семьей?
Гермоген ответил: да, я с собой это отвезу государю. Через
несколько дней Гермоген уехал в Тобольск...Вынимание
частиц из просфоры во время литургии означает
молитвенное поминание». (Привезенные епископом Гермогеном
в Тобольск частицы вместе с известием, что за царскую
семью молился только что избранный Патриарх, было
одним из последних утешений для Николая Второго,
Александры Федоровны и их детей, которым
оставалось жить чуть более полугода. В одно время с ними
погиб и епископ Гермоген, которого большевики,
привесив ему на шею камень, утопили в Тоболе).
ГПУ торжествовало победу. 16 марта 1923 г. Агранов
предъявил Патриарху Тихону постановление,
обвиняющее его в преступлениях, предусмотренных четырьмя
статьями действовавшего в ту пору Уголовного
Кодекса. Набор таков: призывы к свержению власти Советов,
возбуждение к сопротивлению законным
постановлениям рабоче-крестьянской власти, совершение
обманных действий с целью возбуждения широких масс
населения... Во всем этом Патриарх признал себя
виновным. *Все показания, данные мной на предварительном
следствии, — сказал он, кроме того, — я подтверждаю».
Последовало затем известное обращение Патриарха
в Верховный суд («...я раскаиваюсь в этих проступках
против государственного строя»), освобождение его из-
под стражи и прекращение уголовного дела. Немногим
более полутора лет оставалось ему до кончины. Бегло
перелистав последние страницы его жизни, мы еще не
раз встретим его заверения в полной лояльности
Советской власти, с особенной тщательностью
выраженные в предсмертном, так называемом завещательном
послании. Мы обнаружим его неимоверные усилия
провести церковный корабль между Сциллой ГПУ и
Харибдой обновленчества. Мы ощутим безмерную
скорбь Патриарха, сказавшего однажды врачу
Таганской тюрьмы Михаилу Александровичу Жижиленко,
29
по благословению Святейшего позднее ставшего
монахом и епископом с именем Максим, прошедшего
Соловки и 4 июня 1931 г. получившего пулю в сердце от
Советской власти, — что, должно быть, единственная
возможность для Православной Российской церкви
сохранить верность Христу — это уход в катакомбы.
Тщета сделанных им уступок и вымученных у него
признаний открылась ему с ошеломляющей ясностью. Он
вынужден был теперь по каждому поводу обращаться к
отвратительному Тучкову, который, ликуя, сообщал
своему начальству о зависимости Патриарха от ГПУ.
Как объяснить, как понять трагедию Святейшего
Патриарха Тихона, как связать воедино пламенную
непримиримость первых лет его служения с его
склонившейся перед богоборческой властью головой? Не
обладая нашим знанием документа, но очевидно
превосходя нас духовным видением, о. Сергий Булгаков так
сказал в своем слове на смерть Патриарха Тихона:
«Сними обувь твою с ног твоих: ибо место, на котором ты
стоишь, есть земля свята уступки Патриарха мы
должны рассматривать, как его последнее пастырское
самопожертвование для благополучия своего
духовного стада: вместо венца мученичества — бесчестие и
унижение мира с теми, кому на время дозволено было
мучить нашу страну».
Отец Сергий был уверен: «Патриарх не мог
изменить своего отношения к духу безбожия и
антихристианства советского правительства».
В своем понимании личности Предстоятеля
Православной Российской церкви о.Сергий был всецело
прав. Подобно крепко закрученному сюжету,
следственное дело дает нам некий, впрочем, довольно
ясный намек, вернее — обещает совершенно иное
развитие событий, чем то, к которому вела жестокая и,
казалось, незыблемая логика признаний и уступок. В
двадцать шестом (из двадцати девяти) томе «Дела по
обвинению бывшего патриарха Тихона и других» (так
написано на твердой, картонной, палевого цвета обложке)
есть допрос от 21 марта 1925 г. Двадцать пятый год —
все слова произнесены, точки расставлены, послание,
которому суждено было стать завещательным,
практи30
чески готово, Патриарх болен и находится в лечебнице
доктора Бакунина, где и скончается всего пятнадцать
дней спустя... Зачем? Почему?
Для начала был задан Патриарху вопрос о
подготовке к восьмому Вселенскому собору. Святейший
ответил, что этот собор Вселенским не считает и
должной подготовки к нему не было хотя бы потому, что
соответствующая комиссия собиралась всего один раз.
Помимо назначенных в комиссию архиереев, начал
работать церковный историк, профессор Иван
Васильевич Попов, но вскоре был арестован. Последовал
затем вопрос главный: «Кто вам приносит списки
архиереев, канонически находящихся в живо-церковном
расколе с отметками о понесенных ими репрессиях со
стороны Советской власти?» Патриарх дал такой
ответ: *Эти списки принес мне Николай Кирьянов. Мне
интересно было знать, кто из архиереев арестован, кто
сослан, кто канонический, кто неканонический. Я своей
рукой исправил неточности в списке. Кирьянов мне
оставил списки в двух экземплярах». «Давали вы согласие на
отправку списков через иностранные миссии для
печатания в прессе за границей?» *Нет, такого согласия
я не давал», — сказал Патриарх.
Еще были вопросы: о назначении Платона
митрополитом Американским, о встречах с
представителями американской секции «Европейской студенческой
помощи». И на них коротко ответил Патриарх, а,
ответив, не только подписал протокол допроса, но и
поставил еще одну свою подпись: под обязательством
хранить в тайне все, «о чем меня сегодня спрашивали и
какие я давал показания по делу. В случае невыполнения
мною подписки я понесу наказание по существующим
законам СССР».
Шесть лет минуло со дня первого допроса — с
вежливой встречей и чекистом, подошедшим под
благословение. Советский порядок заметно окреп.
В том же марте готово было постановление об
избрании меры пресечения. Вот оно: «Я, пом. нач. 6-го
отделения Секретного отдела ОГПУ Соловьев М.Д.,
рассмотрев дело по обвинению Беллавина Василия
Ивановича, нашел, что гр. Беллавин В.И. составлял
31
сведения о репрессиях, применяемых сов. властью по
отношению к церковникам, пользуясь сведениями из
недостаточно верных источников. Имеет целью
дискредитировать Сов. власть. Преступление Беллавина
В.И. следствием установлено. Постановили: привлечь
гр. Беллавина Василия Ивановича в качестве
обвиняемого, применив к нему обвинение по статье 73
Уголовного кодекса, и избрать меру пресечения уклонения от
следствия и суда (графа не заполнена — Авт.)».
И снова покатилось к суду теперь уже новое дело,
затеянное властью скорее всего для того, чтобы
напомнить Патриарху о мече пролетарской законности,
беспощадно карающем любое отклонение от
предписанной Лубянкой нормы, — но, может быть, с целью
избавиться, наконец, от Предстоятеля Православной
Российской церкви. Во всяком случае, есть все основания
утверждать, что Советское государство опять объявило
Патриарху войну.
Но он ушел.
«Выписка из протокола особого совещания при
коллегии ГПУ от 19 июня 1925 г.
Слушали:
Дело N 32530 по обвинению гр. Беллавина Василия
Ивановича по 59, 73 статьям УК.
Постановили:
Дело ввиду смерти Беллавина следствием
прекратить, сдать в архив 6-го отдела СО ОГПУ».
Он был в тюрьме, но не хотел считать себя узником.
Глава 2
ЗАВЕЩАНИЕ ПАТРИАРХА
В судьбе Святителя Тихона, Патриарха
Московского и всея России, было много потрясений, одно же из
них случилось 9 декабря 1924 г.
В шесть пятнадцать вечера неизвестные люди
проникли в дом Патриарха в Донском монастыре, тремя
выстрелами уложили натолкнувшегося на них
келейника Якова Полозова и бежали, прихватив с вешалки
две принадлежащие Святейшему шубы. Патриарх с
потрясающей наивностью кричал им вслед: «Стойте! Вы
человека убили!»
Пропажу заметили только на следующий день.
«Евгений Александрович, — дрожащей от пережитых
волнений рукой писал Патриарх начальнику 6-го отдела
Секретного отделения ГПУ Тучкову, — сегодня утром я
обнаружил, что вчерашние гости, убийцы бедного Якова,
похитили две мои рясы-шубы. Ясно, что это бандиты-
грабители. Обращаюсь к вам с покорной просьбой:
посодействуйте, пожалуйста, о разрешении похоронить
Якова Полозова на Донском кладбище*.*
Испрашиваемое разрешение было получено, а по
следу грабителей пустился уголовный розыск. Десять
дней спустя после дерзкого налета агент бандгруппы
Иванов сообщил помощнику начальника МУРа Гибе-
ру: «Мною были получены негласные сведения о том, что
сыном гражданина Захарова Ивана Захаровича,
проживающего по Шаболовке, дом 88, кв. 13, было приобретено
якобы себе на пальто спорок лисьего меха больших
размеров. По описанию размера подходит к меху, подшитому к
33
рясе патриарха Тихона, каковая была похищена в момент
убийства его келейника, Полозова Якова. Сын Захарова,
Петр Иванович Захаров, проживает в деревне
Дубосеково Тимошевской волости Волоколамского уезда
Московской губернии».
Агент Иванов потянул ниточку — клубочек вроде
бы начал распутываться. Три других агента: Родионов,
Шахов и Базаров привели Захаровых, отца и сына, на
Устьинский рынок, где Захаровы указали торговцев,
двух татар, у которых 13 декабря они за 60 рублей
купили злополучный мех. Торговцы, Шемшетдинов и
Юсипов, от своего товара отпираться не стали, и со
следующего дня в скрытом сопровождении
сотрудников розыска Юсипов отправился по московским
рынкам — высматривать человека, соблазнившего его
старой лисой.
Мех тем временем перекочевал в МУР («Приемная
квитанция N 8357. Дело N 745. Доставлен агентом
Базаровым спорок лисьего меха без рукавов, старый,
вытертый. Оценка в золотых рублях — 35 рублей»), где Гибер
предъявил его Патриарху. Святейший «категорически и
безошибочно» этот мех признал за свой, что
засвидетельствовали агенты Иванов и Ефимов, а также
митрополит Петр (Полянский) и архимандрит Анемподист.
По словам Патриарха, мех был подшит под бордовой
бархатной рясой.
Сия во всех отношениях замечательная история о
розыске похитивших утепленные патриаршьи рясы
злоумышленников, история, омраченная невинно
пролитой кровью келейника Полозова, не имея последней
точки в образе схваченных и представших перед судом
преступников, имеет, однако, свое продолжение в виде
легенды, появившейся тотчас, но живущей и поныне.
Агент N 417 седьмого, контрразведывательного
отделения ГПУ 28 декабря 1924 г. доносил: «Одним из
самых злободневных разговоров в настоящее время
является вооруженное ограбление патриарха Тихона и убийство
его телохранителя, келейника Яшки. Среди
многочисленных версий и слухов о происшедшем среди духовных лиц
тихоновского толка упорно держится слух, что бандит,
совершивший убийство и ограбление, был подослан убить
34
патриарха большевиками, в частности, ГПУ». Истинная
цель налета, передавал далее содержание ходивших по
Москве разговоров агент N 417, была поспешно
замаскирована кражей двух «очень дорогих шуб патриарха».
В разгар войны на уничтожение, развязанной
советским государством против Церкви, разбой и
кровопролитие в Донском монастыре с уверенностью были
восприняты как очередное большевистское злодейство.
Точно так же думали и в 1919-м, когда совершенно
безумная баба, Пелагея Гусева, кинулась на выходящего
из храма Христа Спасителя Патриарха и ударила его
ножом в бок. Удар, по счастью, пришелся в кожаный
пояс, рана оказалась незначительной, а сама Пелагея
на следствии несла всякий бред вроде того, что
*послана Богом для уничтожения врагов народа и христиан —
гордых сатанинских вождей».
Между тем, в ЧК-ГПУ трудились в ту пору люди
безжалостные, но не лишенные воображения. Если бы
партийная верхушка дала им команду убрать
Святейшего, то, без сомнения, они нашли бы для этого
мокрого дела куда более толковых и надежных
исполнителей, чем сумасшедшую тетку с ножом или
непрофессиональных убийц, с перепугу застреливших Полозова,
но почему-то кинувшихся прочь от появившегося
перед ними Патриарха.
Начальник 6-го отдела Секретного отделения ГПУ
и секретарь Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б)
Евгений Тучков прекрасно понимал, кроме того, что
насильственная смерть Патриарха Тихона никакого
капитала властям не принесет. Властям не нужен был
страстотерпец и мученик; в скверной своей игре они
стремились заполучить первосвятителя живого, но
надломленного.
Удалось это, не удалось — тема особая, тема яда,
которым Ленин, Троцкий, Ярославский, Тучков и прочая
К° на десятилетия вперед пропитали немалую часть
епископата и клира Русской православной церкви. И
протестантов. И мусульман. И буддистов. Вплоть до
того, например, что в июне 1928-го председатель
Антирелигиозной комиссии Ярославский писал усевшемуся в
Кремле бандиту с большой дороги, что надо бы
отстег35
нуть 50 тыс. руб. направляющейся в Тибет, к
Далай-ламе, буддистской делегации, дабы развеять поклеп о
преследовании в СССР «желтой веры». Денежки не
пропадут — в делегации поедут надежнейшие люди, а
польза будет огромная, убеждал товарища Сталина
главный безбожник Советского Союза и автор во всех
отношениях омерзительной «Библии для верующих и
неверующих».** (Тогда, похоже, устояли только
католики — впрочем, чтобы пасть в послевоенное время).
В счет большевикам вслед за двумя их неудачными
покушениями на Святейшего ставят, натурально, и
третье, последнее и роковое: то ли под видом лекарств
подсунули смертельную отраву, то ли, удаляя
Патриарху зубы, вкололи губительную для него дозу новокаина.
Вовсе не собираясь выгораживать большевиков,
которые при случае травили своих врагов успешней, чем
Борджиа, Лейстер и Тоффана вместе взятые, я все же
замечу, что Бог дал право на справедливость всем,
даже отъявленным злодеям. Поэтому послушаем доктора
Бакунина, в больницу которого 13 января 1925 г.
поступил Святейший. (К слову: репутация Бакунина
среди московских медиков — и профессиональная, и
человеческая — была превосходная. Да и Патриарх вряд
ли доверился бы ненадежному человеку).
В интервью «Вечерней Москве» (N 91, 1925г.)
Бакунин говорил: «Патриарх Тихон поступил в нашу
лечебницу 13 января 1925 года с хроническим воспалением
почек. и перерождением мышцы сердца (миокардит). Кроме
того, еще до поступления в лечебницу у него было
несколько приступов грудной жабы. Лечили Тихона профессор
Кончаловский, доктор Покровский. Кроме того,
ежедневно посещал больного доктор Щелкан, на консультациях
бывал профессор Плетнев****.
К словам доктора теперь можно прибавить кое-что
из архива КГБ. Именно: четырьмя днями ранее, 9
января, Святейший предстал перед консилиумом из трех
профессоров (В.Шервинский, Н. Кончаловский,
Д.Плетнев), во-первых, подтвердивших его недуги —
почек и сердца, во-вторых, настойчиво
рекомендовавших ему лечение в клинике, и, в-третьих,
заключивших, что помещение, которое Патриарх Тихон занимал
36
в Донском монастыре, сырое, с низкими потолками,
по состоянию здоровья ему никак не подходит.
23 января Патриарх направил письмецо на Лубянку:
«Начальнику секретного отдела ГПУ Евгению
Александровичу Тучкову. Прошу исходатайствовать
предоставление мне для моего жительства и служащих при мне лиц
двухэтажного так называемого архиерейского дома при
бывшем Богоявленском монастыре, что на Никольской
улице». Тучков приказал своему сотруднику Реброву:
« Осмотреть это помещение и мне доложить».
Доктор Бакунин в беседе с корреспондентом
«Вечерки» говорил далее, что до первой недели Поста
(Прощеное воскресение пришлось в тот год на 1
марта) здоровье Святейшего заметно поправилось и что
ухудшение «как со стороны сердца, так и почек»
отмечено было лишь после того, как Патриарх пять дней
провел вне клиники, служа в московских храмах.
Затем снова наступило улучшение,
продолжавшееся, однако недолго. Длинные великопостные службы (а
Патриарх по праздничным и воскресным дням служил
непременно, причем последнюю свою обедню
совершил за два дня до смерти, 5 апреля, в храме Большого
Вознесения на Никитской) утомляли его.
2 апреля Святейшему вырвали несколько гнилых
корешков из нижней челюсти, после чего у него
воспалилась десна, а вслед за ней — горло.
Последнюю свою литургию Патриарх Тихон,
таким образом, служил, перемогая общую слабость и
боль в горле. «В день смерти, — сообщил Бакунин, —
Тихон принял митрополита Петра, с которым имел
продолжительную беседу, после которой чувствовал
себя очень утомленным. В половине двенадцатого ночи
состоялся последний обход больных врачом лечебницы, во
время которого Тихон чувствовал себя в общем
удовлетворительно, но не успел врач подняться в свою
квартиру, как раздался тревожный звонок фельдшерицы,
сообщившей по телефону, что больному нехорошо.
...Врачи застали Тихона в ясно выраженном припадке
грудной жабы: задыхание, мелкий, падающий под рукой
пульс, холодный пот. Больной указывал на сердце и
жаловался на боль. Были вспрыснуты обычные в таких слу-
37
чаях камфара и морфий, но пульс продолжал падать, и
через 5- 7 минут больной скончался».
Властной рукой Господь забрал Патриарха из
жизни временной в жизнь вечную, идеже несть болезнь, ни
печаль, ни воздыхание, идеже праведные упокоются —
в отечество вожделенное. Последними своими
земными словами славя Бога, Патриарх благодарил Его не
только за крестную ношу последних лет своей жизни,
но и за то, что Господь в нужный час призвал его к
Себе.
По худому моему разумению, Бог спас Патриарха
от бездны новых нравственных страданий, от наглого
напора товарища Тучкова, от смертной муки
собственного бессилия. Святейший уходил с
облегчением, ибо знал, что здесь ему уже уготована новая
череда унизительных допросов, тугая петля
вавилонского плена и бесконечная тоска подневольной
немоты. Смерть освобождала его. Он скрывался в нее от
своих мучителей. Она была ему убежищем, для них
недоступным. Быть может, он даже сожалел, что не
ушел раньше и что в последний день своей жизни
взял на душу грех и собственной рукой подписал
воззвание, угодное власти.
Сомнений нет ни малейших — под призывом ко
всем возлюбленным чадам «Богохранимой Церкви
Российской слиться с Нами в горячей молитве ко
Всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-крестьянской власти в
ее трудах для общенародного блага», под утверждением,
что <гСоветская власть — действительно народная... а
потому прочная и непоколебимая», под осуждением «так
называемого» Карловацкого Собора и под
недвусмысленными угрозами прещений в адрес «бежавших за
границу архипастырей и пастырей» стоит
действительная подпись Патриарха.
Вскоре после кончины первосвятителя в Париже, в
журнале «Путь» появилась статья князя Григория
Трубецкого, довольно близко знавшего и любившего
Патриарха Тихона. Трубецкой был уверен в подложности
завещания; он говорил, что «содержание его
противоречит всей линии поведения Патриарха по отношению к
Советской власти».
38
Увы: ошибался Трубецкой, ошибались и
ошибаются те, кто с 1925 г. пытаются убедить себя и других, что
человек, с пророческой мощью обличавший
преступления новой власти, призвавший православный люд к
покаянию в грехах, ослабивших народную силу и
помрачивших народный разум, гневно восставший
против оскорбительной для всякого верующего сердца
компании вскрытия мощей — этот человек не мог
последним своим словом завещать мир и любовь с
уничтожающим Бога государством.
Патриарх подписал «завещательное послание» или
«воззвание» после мучительной борьбы с товарищем
Тучковым и его ведомством. Читая отвергнутые
Святейшим варианты, я представлял его словно бы
перебирающимся через болото, где что ни шаг — то либо
скрытая темной водой яма, либо погибельная топь.
Ему подсовывали, к примеру, ни с чем не
сообразное и глупейшее наименование его сана:
«Патриарх... Союза Советских Социалистических Республик»,
предлагали упомянуть о «великом подвиге» Советской
власти, пнуть архиепископа Кентерберийского,
который вместе с Папой Римским не давал Кремлю покоя
своей тревогой за судьбу заключенного большевиками
русского Патриарха, и осудить и отлучить
«от общения со Святой Церковью тех, кои, сознательно
склоняясь на сторону врагов нашей Родины, тем
изменнически ее предают». Ему предлагали призвать ушедших в
эмиграцию архиереев «с мужеством честных людей
немедленно прибыть на Родину... и дать отчет о себе и
своей деятельности», настаивали, чтобы он объявил о
принятии нового стиля и назвал безумными
надежды «на возвращение изжитого навсегда царя».
Все это Патриарх отверг.
Однако разорвать путы, которыми с умелой
настойчивостью оплетала его большевистская верхушка,
освободиться до конца и швырнуть в лицо Тучкова
проклятую грамоту он не мог и не смог.
Он был в плену. Он уже слишком многое сказал
раньше на допросах, во время которых Менжинский,
Агранов, Самсонов и Тучков вытягивали из него
нужные им признания; своим покаянным заявлением в
39
Верховный суд; на своих встречах с Тучковым, о
которых тот с победной ухмылкой докладывал затем
своему начальству.
Он готов был признать и подписать какую угодно
бессмыслицу, направленную против него лично, — с
надеждой, что таким образом убережет Церковь от
разгрома.
Тщету этой надежды он осознал поздно.
Тем не менее некто из ГПУ, человек не только
подозрительный, но и проницательный, в пространной
записке, писанной казенными фиолетовыми
чернилами, дотошно перечислял неприемлемые для власти
положения патриаршего воззвания. Скорее всего,
именно после этих замечаний из окончательного
текста исчезли «наши святыни, храмы и монастыри* **, в
неприкосновенности которых Патриарх
видел залог доверия власти к Церкви.
Послание, заметил чекист, «является как бы новой
Голгофой для Тихона».
Он даже сам не знал, насколько был прав.
* Центральный архив КГБ. Следственное дело Патриарха
Тихона. «Дрожащая рука» Патриарха — вовсе не литература, а
бросившееся мне в глаза изменение его почерка, всегда довольно уверенного.
** Центральный партийный архив. Ф.89, оп.4, ед. хр. 171, лл. 2-4.
•••Лучший российский кардиолог Д.Д.Плетнев пройдет в 1938 г.
по процессу Бухарина-Ягоды. Обвинение: до смерти залечил
сначала Максима Пешкова, а затем и папу, Алексея Максимовича.
Вышинский и товарищи упекли Плетнева в лагерь, где он и умер в 1953 г.
Глава 3
ПЛАЧ ПО ВЕНИАМИНУ*
От издателя
В бумагах Сергея Павловича Боголюбова я
обнаружил несколько толстых, в черных коленкоровых
переплетах тетрадей с довольно подробными
выписками из следственных дел его деда, священника
Петра Иоанновича Боголюбова, Патриарха Тихона,
митрополита Петроградского Вениамина
(Казанского),митрополитов Кирилла (Смирнова), Петра
(Полянского),епископов Максима (Жижиленко), Андрея
(Ухтомского) и других.
Дело митрополита Вениамина представлено в этих
тетрадях ,может быть, с наибольшей полнотой. Сергей
Павлович отмечает, что ему удалось познакомиться со
всеми 27 томами и мученик-митрополит поразил его
первохристианским мужеством, непоколебимой верой
в Спасителя и глубочайшей любовью к Нему. «Именно
любовь ко Христу и стремление неотступно следовать
за Ним, — пишет далее он, — в конечном счете
возвели тихого Вениамина на страшную высоту Креста.
Всякие игры в Церковь, которыми, как политическим
преферансом, увлечено множество людей, были
отврати* Основанная на недоступных и потому неизвестных ранее
материалах из архива КГБ и Центрального партийного архива, а также на
материалах других архивов Российской Федерации, документальная
повесть «Плач по Вениамину» представляет собой как бы
приложение к роману о трагедии Церкви, над которым я сейчас
работаю. Пишет «Плач» Сергей Павлович Боголюбов главный герой
романа, лицо во всех отношениях вымышленное.
АН.
41
тельны его цельной натуре. Истина Евангелия
немеркнущим светом сияла ему всю жизнь: от бедного его
отрочества до неизвестной доселе могилы, принявшей
его пробитое пулями тело».
Записки Сергея Павловича имеют безусловную
документальную ценность. Несмотря на изрядное
количество публикаций последнего времени, посвященных
советскому периоду истории феской православной
церкви, о многом они сообщают впервые. Мне, кроме
того, чрезвычайно дорого отразившееся в «Плаче»
состояние души Сергея Павловича,смятенной,
негодующей иногда даже до ненависти и замирающей от ужаса
перед открывшейся бездной. Именно поэтому я решил
включить сию малую повесть о митрополите
Вениамине и его со-узниках и со-мучениках в большую повесть
о нашей общей скорби.
P.S. К тексту Сергея Павловича я почти не
прикасался. Правда, поначалу я хотел было убрать
сопутствующие каждому разделу дополнительные обозначения
буквами еврейского алфавита. Но затем подумал, что,
скорее всего, именно в эту пору проходя испытание
опаляющими свидетельствами русской трагедии,
Сергей Павлович духовно укреплял себя псалмами царя
Давида, откуда и позаимствовал подобное оглавление.
Алеф.Подвал
Первый раз мне велено было войти в подъезд со
стороны площади.
Опаздывая к назначенному времени, я бежал из
метро мимо памятника, глядевшего на меня сверху
вниз. Мышью я проскочил и оказался у него за
спиной, возле высоченных, в две створки, и, должно быть,
тяжелых дверей с блестящей латунной ручкой на них.
Совсем немного было следов у подъезда на
выпавшем ночью снегу. Гнетущее чувство вдруг овладело
мной. Мне казал ось,что редкие прохожие смотрят на
меня с неприязнью и осуждением хотя, скорее всего,
это был всего лишь мой взгляд, обращенный в данном
42
случае на меня самого, не без усилия открывающего и
в самом деле тяжелую дверь и переступающего порог
дома, сковавшего страхом всю страну. Лет около
десяти назад (за точность не ручаюсь) с другом
Макарцевым в приличном подпитии поздним вечером брели
здесь и остановились возле котлована
головокружительной глубины. (Не исключено, впрочем, что головы
наши кружились по другой причине).Голубые с
кровавым обводом звезды мерцали на дне его — там,
несмотря на близкую полночь, трудились сварщики. Мне
помнится, мы довольно долго стояли возле ограждения,
тупо глядя вниз.
Позже мы выяснили сходство наших ощущений у
края этой рукотворной бездны.
Ужас, отвращение, жалость к самим себе,
уязвленная гордость, тоска от сознания собственного
бессилия — все было тут и все было выражено коротким
шипением Макарцева: «С-с-суки...»
Иссохшей грудью одряхлевшее государство
вскармливает любимое дитя: тайную полицию. Образ России.
В подъезде ждал меня молодой человек с
пропуском наготове.
Прапорщик с одутловатым лицом внимательно
сверил фотографию в моем паспорте с оригиналом,
придирчиво пройдясь по мне бледно-голубыми глазами.
Затем мы двинулись — молодой человек впереди, я
за ним — длинным коридором, в конце которого
спустились в подвал. Здесь размещался архив. Мне отвели
комнатку с маленьким окном под потолком. Как
источник света оно было вполне бесполезно. Верхний его
край едва достигал уровня мостовой. Кроме того, оно
было забрано частой решеткой.
Я работал за одним из двух убогих канцелярских
столов, покрытых пришпиленной кнопками синей
бумагой. Лампа под зеленым стеклянным абажуром
несколько скрашивала подчеркнуто казенный
облик подвала.
Я провел здесь почти два месяца — до тех пор, пока
моего благодетеля не вышвырнули из Кремля его более
удачливые соперники. (Впрочем, и они недолго
оставались в фаворе у своего мнительного хозяина).
43
В продолжение этого времени все повторялось с
будничной простотой. Явившись в назначенный
накануне час (как правило — к десяти), я получал пропуск
из рук приставленного ко мне молодого человека и
вслед за ним шел в подвал. По пути я обменивался с
моим провожатым двумя-тремя ничего не значащими
фразами: о слякотной московской зиме, например, или
о хоккее, утратившем свою былую привлекательность,
либо же о Валентине Пикуле, которого архивный
молодой человек оказался горячим поклонником.
Со своей стороны я осторожно, но настойчиво
советовал любимого мной Юрия Давыдова и
однажды принес его «Глухую пору листопада». «В память о
наших штудиях», — сказал я, искусно (как мне
представлялось) подчеркнув общность руководящих
нами интересов.
Сознательно лгал. Льстил. Подмазывался. Он
был приставлен правду стеречь, а я в подвал явился
ее похитить.
Учтивым кивком и крепким рукопожатием меня
поблагодарив, он принял скромный дар.
И в дальнейшем, добиваясь его благосклонности,
я время от времени вручал ему кое-какие
приношения, всякий раз опасаясь переступить черту, за
которой маячило оскорбление должностного лица
хрестоматийным борзым щенком. Но неизменно он
меня благодарил.
Осмелев, я притащил в портфеле бутылку водки и
заранее приготовленные мной бутерброды с копченой
колбасой, осетриной и красной икрой.(Добытый мне
другом Макарцевым заказ по случаю, если не
ошибаюсь, праздника очередной Конституции). «День
рождения», — необдуманно солгал я и тут же похолодел,
сообразив, что во всякое утро он может спокойно
заглянуть в мой паспорт.
Срочно отрабатывая назад, я заявил, что это всего
лишь повод, к тому же довольно условный. Просто,
знаете ли, после трудового дня. Но,разумеется, лишь в
том случае, если в ваших суровых стенах...
Во рту у меня было гадко от моих пошлых речей.
Коротким движением руки он меня остановил. «В
44
наших стенах иногда выпивают с друзьями и
единомышленниками». Он говорил четко, не спуская с меня
спокойных серых глаз. «Стало быть, у нас нет причин,
чтобы...» — воскликнул я, берясь за бутылку.
Уголки его красивых губ дрогнули, обозначив
улыбку. Он кивнул.
Он выглядел моложе своего возраста. Ему,
оказывается, недавно исполнилось тридцать шесть, я же
полагал, что он не дотянул еще и до тридцати.
Отсутствие вредных привычек, спорт, ранняя по
нынешним меркам (с двадцати двух лет) семейная
жизнь. Один ребенок. Дочь. Одиннадцать лет.
Любимое дитя. Его взгляд повлажнел.
Моих занятий он не одобрял. Мое присутствие в
подвале неоспоримо свидетельствовало о
растерянности и недопустимом либерализме нынешней
власти и посягало на корпоративные устои этого дома,
заложенные в свою пору человеком, который
немигающим каменным оком с прежней бдительностью
высматривал скрытых и явных врагов в густой толпе
обуржуазившихся москвичей. Кроме того, он был
уверен, что его архив — это собрание бессрочных
тайн, в которые могут быть посвящены лишь
избранные. Мой человеческий, родственный интерес к
судьбе деда он отвергал. «У вас есть справка о его
реабилитации?» — строго спросил он. «Разумеется. Иначе
бы меня не допустили к делу». «Бросьте. Если бы не
ваш кремлевский покровитель, в лучшем случае вы
получили бы десяток страниц, не более. Но у меня
приказ моего руководства — оказывать вам всемерное
содействие. Конечно, мое содействие, даже
всемерное, может иметь свои границы». Он тонко
улыбнулся. Я пожал плечами, безмолвно признавая за ним
право распоряжаться вверенными ему тайнами,
состоящими из лжи, крови и слез. «Но вы человек
разумный...» Я едва сдержался, чтобы не кивнуть,
подтверждая его проницательную догадку. «Так вот: в
справке все сказано. Когда судили вашего деда, когда
приговорили, когда расстреляли. Вам в принципе
больше ничего не нужно. А вы копаетесь, читаете
другие дела. Что вы ищите?» Меня подмывало в ответ
45
ему отрубить: «Правду». Однако взглянув ему в глаза,
я задумчиво произнес: «Что я ищу? Честно говоря, я
и сам затрудняюсь... Всякие подробности, наверное...
Мелочи. Детали. Вот, например, я прочел в деле
митрополита Кирилла, что дед сидел с ним вместе в
Таганской тюрьме...»
Слава Богу, он, кажется, потерял интерес к моим
занятиям.
На исходе третьей недели он принес первый том
«Дела по обвинению Казанского и др.» «А всего
сколько?» — спросил я. «Тут написано,— ткнул он пальцем
в обложку. — Двадцать семь. Все нужны?» «Все!» —
сказал я с горячностью, перехлестнувшей мною самим
установленную для подвала меру.
«Все так все».
Он был в тот день чрезвычайно озабочен и даже
хмур. Насколько я мог понять, у них поползли слухи о
грядущей вот-вот переаттестации, вслед за которой
должны последовать увольнения.
Вышел, против обыкновения хлопнув дверью.
Пять обложек, верхняя из тонкого
светло-коричневого картона. Надписи на ней: «Совершенно секретно.
НКГБ СССР. Управление НКГБ по Ленобласти».
Штамп: «Учтено в 1962 г.»
Вторая обложка: «Объединенное
Государственное политическое управление». Две прописных
буквы: «СС».
Третья: «Петрогубревтрибунал. Дело N...»
Четвертая: «Следственная часть Петроградского
отдела Революционного военного трибунала
Балтийского флота».
Пятая: «Дело
Чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-револю-
цией и спекуляцией».
Пять обложек. Одна внутри другой. Кровавая
капуста советского века с кочерыжкой в образе
бездыханного тела с дыркой в голове.
Господи, Боже мой, отчего я не знаю стенографии?!
Читаю быстро, пишу медленно. А ну как они
передумают? И выставят меня за порог? И прапорщик с
одутловатым лицом никогда более меня не впустит? И правда
46
будет тихо умирать здесь, за железной решеткой?
Скорей, скорей, Бога ради, скорей!
«Выписка из рабочей сводки N 54
Церковь Скорой послушницы, уг. 2-ой Рождественской и
Мытнинской ул. 5 марта священником церкви Семеновым
было произнесено слово, в котором он говорил, что те лица,
которые создают политику против духовенства и храмов,
достойны кары Божией. В частном разговоре священник
Семенов высказал мысль, что большевики переживают последнее
издыхание и что скоро все заживут по старому».
«Семенов Виктор Петрович, 56 лет. Из дворян».
«Арестован в ночь с 28 на 29 марта 1922 г. Содержался на
Шпалерной, в Доме Предварительного Заключения».
«Доклад N...
1. Местность, название и адрес:
Благовещенский собор.
2. Количественный и качественный состав собравшихся:
80 человек, из них 12 интеллигентных, одна сестра
милосердия, 1 священник, 4 детей до 13-летнего возраста, 4
кулака, 3 военных, 1 моряк, остальные обыватели и один буржуй,
адрес — Красная ул., д.23, кв. 5, Перехлесткин.
3. Перечислить выступающих, записать по возможности
их фамилии, наружные (внешние) признаки, начиная сверху
вниз, т.е. рост, голову, лицо и т.д. Указать ораторские
способности выступающих и их влияние на массу. Выяснив,
постоянный или местный или приезжий оратор, в последнем
случае указать, откуда прибыл:
Отец Николай Комаринский, настоятель собора,
постоянно здесь, рост средний, рыжеватый, довольно солидный с
длинной бородой, хороший оратор, на массу действует
своими восклицаниями и усердными молитвами.
4. Краткое содержание речей, обязательно подчеркивать
дословно места, касающиеся современной жизни, в
частности, Советской власти и коммунистической партии,
национальный шовинизм и еврейский вопрос:
Речь о покаянии, где прежде всего взял клятву с
молящихся в верности, что среди них нет предателей. Речь шла о том,
47
что мы должны очиститься и быть как вода чистыми,
прозрачными и такой должна быть вся наша жизнь. Громко
восклицает, но что мы сделали с нашей жизнью, настроили фабрик и
заводов и этим омерзили и загрязнили весь наш
виноградник, мы все здесь собравшиеся оборванные и голодные, чем
были вызваны слезы женщин.
5. Узнать результаты речей на массу и чем последние
выражаются (возбуждение, выкрики, критика и т.д.):
В результате просит никому не говорить о ночной беседе,
о таинстве причащения, что только будут знать Христос и те,
кто был на молитве. Дали слово молчать, расцеловались со
священником и ушли в 4 часа ночи. 9 декабря с.г.
Подпись (псевдоним): Новиков»
«Осведомитель N3
Настроение толпы проследить не удалось, т.к. я
неожиданно был встречен в церкви одним из рабочих завода, на
котором работаю. Пришлось из церкви уйти, не дождавшись
выхода всех присутствующих, т.к. рабочий довольно громко
спросил меня, почему я в православном храме, чем обратил
на меня внимание присутствующих, добавив еще, что
коммунистам быть в церкви не полагается.
Призывов к выступлению против Власти не было. Но
чувствуется как со стороны духовенства, так и верующих
глубокое озлобление».
Тот же осведомитель:
«Много лет старостой Преображенского собора состоит
Сергей Дементьевич Пискарев.Пожилой человек, из кулаков,
мужик, выдвинувшийся в купцы. Принадлежал к
черносотенной партии Союза русского народа и в былое время
участвовал в еврейском погроме активно. Ненавистник евреев,
противник большевизма, пользуется, естественно, глубоким
уважением прихожан и духовенства. В минуты смуты и
колебания власти может быть опасен. Первое на что обрушится его
затаенная ненависть, будет, конечно, еврейство, и тогда он
может быть свиреп и страшен, как зверь».
Визитная карточка:
«Содержатель
лошадей и экипажей
Сергей Дементьевич Пискарев.
Надеждинская 37, кв. 10к
48
Рука устала подбирать мусор истории.
Но каждой соринкой я богатею.
Они все — и полуграмотные красные пинкертоны,
которых власть пустила по следу священников:
вынюхивать, подслушивать, помогать ей потуже затягивать
узелок на их шеях; сами священники, либо
державшиеся с непоколебимой твердостью, либо падавшие ниц
при первом же испытании узами (как пал о.Николай
Комаринский, обещавший ГПУ, что «по освобождении
будет работать рука об руку с Советской властью»); и
содержатель лошадей и экипажей, кулак и ненавистник
евреев — все они были бы навечно погребены здесь,
если бы я к ним в подвал не спустился. Трудами моими,
быть может, воспользуется когда-нибудь настоящий
писатель вроде Юрия Давыдова, и ему — я верю —
вынесенные мною из подземелья на свет Божий
осколочки будут дороже серебра и злата. Без них — какой
роман? какая жизнь?
И, наконец, главное — ради чего я стремился успеть
как можно больше.
Он мне сказал однажды в ответ на мой вопрос, все
ли хранящиеся в их архиве материалы всегда будут в
целости и сохранности: «Иногда, — едва заметно
усмехнулся он, — из трубы валит дым». «Жгут?!» —
ахнул я. Он молча и снисходительно на меня посмотрел.
Арестованный священник Соколов Александр Алексеевич
пишет следователю Кирову, что он болен, что у двух его доче-
рей-сирот нет матери и что они обучаются агрономии, не
имея при этом права на гос. снабжение.
«Я должен был экстренно их обеспечить, чтобы спасти от
голода хотя бы хлебом, обращенным в сухари.
Ужели Вы не посодействуете мне в этом, чтобы успеть
поддержать голодных детей?!»
Бет. Крест
Заседание Петроградского революционного трибу-
нала.27 июня 1922 г., вторник. Семнадцатый день
процесса.
49
Показания свидетеля Боярского Александра
Ивановича.
«Лично я — священник-народник, пошел в священники,
чтобы служить народу... Отказался от профессуры, которая
могла быть для меня в Духовной академии. Понимаю
священство в смысле широком — священник должен служить народу
не только таинствами и молитвой, но и помогать всеми
способами; я священник-общественник, и этим определяется
мое отношение к вопросу о помощи голодающим.
Митрополит говорил, что нужно жертвовать, раз средства
исчерпаны... Он говорил, что фактически средства
исчерпаны, раз берут на голодающих, мы власти не имеем права не
верить, если власть говорит, что эти средства идут на
голодающих...
Когда бывали отдельные выпады политического
характера, митрополит всегда пресекал.
Я в Петрограде с 1908 года и с тех пор знаю Вениамина.
Когда я был еще 8-летним мальчишкой, он был иеромонахом.
Несомненно, что митрополит был и оставался до самых
последних дней и являлся любимцем, так сказать,
простонародных масс, главным образом, рабочих кварталов. Когда я был
студентом, он ездил на фабрики, на заводы за Невской
заставой, где я работал, так как я все время работу свою
церковную веду среди рабочих. Он устраивал крестные ходы, к нам
в Колпино ходил. Его простой народ любит.
Митрополит был несомненно аполитчен. И та фраза, где
он говорит, что он «вел корабль церковный вне политики все
время», эта фраза соответствует действительности.
Мы хотели взять под защиту Евангелия такие вещи как
борьбу с капиталом, как социальное равенство. Митрополит
примирительно к нам относился, примирил нас с
духовенством и покровительствовал нам и Введенскому.
Он очень мягкого характера».
Быстрое чтение и спешащее вслед за глазами перо к
концу дня превращали меня в переписывающий
механизм. Душа немела от горя. Ноша бесконечного
сострадания ей была не по силам, равно как и
постоянный сухой жар мучительной ненависти. Но по ночам
душа оживала и щемящие сны посылала мне. Так
однажды приснился мне один из восьмидесяти пяти
обвиняемых карлик Димитриев, чьи ноги, когда он сидел
на скамье, не доставали пола.
50
Неполноценность тела помогла ему избежать
наказания.
«...ввиду резкого физического
недоразвития,отражающегося на его душевном состоянии».
Между тем, как удалось мне выяснить
впоследствии, во время поездки в Ленинград,в малое тело
Димитриева вместилась великая вера. Представьте: он
даже горевал, что власть сочла его несоразмерным какой
бы то ни было каре. Его сокровенным желанием была
мученическая смерть во славу Господа вместе с
Вениамином, неподалеку от которого, скрестив свесившиеся
детские ножки и сложив на груди ручки, он сидел все
двадцать шесть дней суда.
Он разбудил меня, тронув за плечо своей
крошечной лапкой.
Он стоял у постели, и его голова с большим,
расширяющимся кверху лбом, была почти вровень с
моей, еще покоящейся на подушке. Я приподнялся,
оперевшись на локоть, и теперь мы смотрели друг
другу прямо в глаза.
У него были припухшие веки и длинные ресницы.
Я слышал его голос, несколько напоминающий
птичий щебет, но не мог понять ни слова, — будто бы
он и в самом деле заговорил со мной на языке синиц и
щеглов. Я прервал карлика с досадой: «Не понимаю».
Он всплеснул ручками, и его старое, желтое лицо
жалко сморщилось.
«Не плачь», — сказал ему я.
Он еще раз попытался мне объяснить нечто, судя по
всему, чрезвычайно важное — по крайней мере, с его,
карлика, точки зрения — но я, словно какому-нибудь
китайцу, бессмысленно ему внимал. Тогда он поманил
меня за собой. Я встал и, не одеваясь, пошел вслед за
ним. Оглянувшись, я увидел следы моих босых ног на
свежем снегу и мимолетно удивился тому, что не
испытываю холода. Димитриев мелко и быстро семенил
впереди и уже несколько раз торопил меня
нетерпеливыми взмахами руки.
Куда он меня вел? Зачем я был ему нужен? Ничего
мне толком не объяснив... Раздражение вдруг охватило
меня, и я решил вернуться, не сомневаясь, что найду
51
дорогу по следам, оставленным мною на снегу. Однако
вместо фотографически-отчетливых отпечатков моих
ступней с характерным дефектом на правой в виде
довольно крупной полиартритной шишки возле
большого пальца, я увидел не истоптанный ни моими, ни
карлика ногами ровный белый покров. С гневом
обратившись к Димитриеву, я потребовал немедленно вернуть
на снег мои следы.
Одновременно с этим я мучительно пытался
припомнить некогда случившуюся со мной историю, в
которой точно так же присутствовала тема
возвращения по следам.
Я забыл, чем это все тогда кончилось.
Осталось, однако,ощущение угрозы, исходящей от
человека в красной вязаной шапочке с топором в руке.
Мы вступили в лес, карлик бежал передо мной,
быстро и мелко перебирая ножками. Тщетными были все
мои попытки его догнать.
Чрезвычайно унылой показалась мне окружающая
нас местность. Редкие чахлые сосенки, насыпь, с
которой ветер сметал снег, обнажая желтые
проплешины глины, узкая колея по-видимому заброшенной
железной дороги, свисающие с покосившегося столба
оборванные провода — все вызывало во мне
глубочайшую тоску. Карлик Димитриев,догадывался я,
умышленно привел меня сюда. Он хотел, чтобы я
осознал тщету моих надежд на грядущее
восстановление всей полноты правды.
Чтобы отчаяние задушило меня.
Совсем не ко времени выплыла на серое небо луна,
и в ее ровном мертвом свете я увидел Димитриева —
упавшего ничком на пожелтевший снег. Крупными
буквами с ним рядом он сам или кто-то другой вывел
одно слово: ВЕНИАМИН. Меня осенило. Истинные
намерения бедного карлика мне стали понятны, и я
испытал и стыд, и жалость, и сострадание к нему. Вовсе
не ради того, чтобы погубить меня безысходным
отчаянием, вел он меня сюда! И место это, хотя и уныло, и
пусто вовсе не является заповедником Смерти. Здесь
погребен Вениамин; здесь истинная его могила, и
сюда должен быть перенесен крест с Никольского клад-
52
бита, под которым лежит сейчас только память о нем.
...После чего высокий священник в черном
подряснике и черной бархатной скуфейке поднял карлика и,
как ребенка, взял его на руки.
«Александр Иванович! — отчаянно закричал я. —
Отец Александр! Я забыл...»
Не могу передать, как прекрасно было его лицо.
Высокий ум, чистое сердце и отвагу выражало оно, и
все это чудесно дополнялось, соединялось и
освещалось незатухающим пламенем веры. Он дорог мне был
необыкновенно — и он уходил с карликом
Димитриевым на руках. «Отец Александр!» — ему и карлику
вслед еще раз закричал я. Он улыбнулся мне
трогательной и горькой своей улыбкой и движением головы
указал на выведенные на снегу крупные буквы,
складывающиеся в имя расстрелянного и зарытого здесь без
креста митрополита: ВЕНИАМИН.
(Позднее я узнал, что он был арестован двенадцать
лет спустя после гибели Вениамина и умер в
заключении).
Скорее всего, он хотел, чтобы я запомнил это место
и, возвратившись, оповестил народ о том, где именно
покоится прах митрополита-мученика.
На следующий день, сидя в подвале и с
лихорадочной поспешностью переписывая в тетрадь стенограмму
заседаний ревтрибунала, я обдумал и решил, что мой
сон есть некий сообщенный мне Господом знак,
свидетельствующий не только о важности и
своевременности предпринятого мною дела, но и о
сочувствующепристальном внимании, с каким наблюдают за моими
трудами жители небесной России. Живущие в обителях
Вечной Истины, они, должно быть, с грустью видят,
как искажается здесь дорогая им правда их земных
судеб. С некоторых пор они знают, что Святая Русь
поистине существует — только не у нас на земле, а у них,
на Небе. Она вся вместе с ними ушла туда — и к нам
вернется тоже вместе с ними: когда мы или те, кто нам
наследует, станем другими. А записки мои, быть может,
внесут посильную свою лепту в чаемое и великое
Преображение. Не сразу переменяется человек — я по себе
знаю. И далеко не всякая душа легко покидает от
рож53
дения пленившего ее ветхого Адама. Но свет и слово
правды, но чистый образ наших мучеников и святость
принесенной им жертвы — разве не помогут они
духовному обновлению, разве не пробудят дремлющую душу
дивным звуком зовущего к молитве благовеста, разве
не заронят в честное и взыскующее сердце неотступное
стремление к переменам?
Так будет; я в это верю и усердно тружусь.
«т.Уншлихту.
11.06. 1922 г.
Просьба поручить срочно т. Самсонову и Тучкову в
имеющемся в Г.П.У. деле о сношениях церковников с Советской
властью материал относительно Вениамина прислать
нарочным. Дело вел следователь Шпицберг, который осведомлен в
этом деле.
Красиков».
К тому времени, когда тома этого следственного
дела попали мне в руки, я уже знал,например,что в 1922
г. Красиков, несомненно, более близкий к партийной
верхушке и к самому Ленину (в ссылке играл Ильичу
на скрипке!), мог начальственно распорядиться
чекистом Тучковым; что Тучков, мужичок себе на уме,
мало-помалу прибрал церковный приказ в свои руки,
Красикова при этом оттерев твердым плечом, а
Емельяну Ярославскому оставив роль шестеренки (впрочем,
довольно зловещей), связывающей два истребляющих
Церковь механизма: ЦеКа и ГеПеУ; и что именно
тогда, в двадцать втором, Москва (Ленин, Троцкий)
продумала план всеобъемлющего церковного разгрома,
основаннный на беспощадном терроре, с одной
стороны, и разложении Церкви с помощью своего рода
пятой колонны из священнослужителей, с другой.
Топором и ядом.
Красный Питер (Зиновьев), в этот план
своевременно не посвященный,поначалу чуть шатнулся и
хотел было из рук Вениамина принять собранную по
храмам для голодающих Поволжья церковную жертву —
но Москва резко одернула утративших революционное
чутье товарищей и указала им действительную цель.
54
Красиков, прокурор по протоколу, верховный
палач по сути, прибыв в Питер, обнаружил удручающую
пустоту в обвинительных закромах и на второй день
судилища отправил депешу на Лубянку. Он хотел
получить камень, который утащил бы митрополита на
дно. Даже утыканной гвоздями дубине рабоче-
крестьянской законности нужен был хотя бы
ничтожный повод, крошечная зацепка, пустяшный предлог
для того, чтобы нанести свой смертельный удар.
Нужно было заткнуть рот Архиепископу
Кентерберийскому, Римскому первосвященнику и прочим
европейским болтунам, которых заботила судьба
русских попов. Нужно было всему миру показать тайную
работу Вениамина против Советской власти.
Драницын (один из четырех обвинителей, бывший
статский советник, перешедший на службу к большевикам): «В
1919 г. от июля до августа было заседание священников по
поводу прекращения нападения антоновских банд на
Советскую Россию. Вам это не было даже известно».
Вениамин: «Было известно, и они участвовали с моего
благословения».
Драницын: «Почему вы не отлучили ни одного
белогвардейского священника после нашествия бандита Юденича на
Петроград?»
Вениамин: «Мое заявление было сделано не так, а о том,
что священники, которые уходили вместе с белыми из своих
приходов, я их увольнял от места».
Вениамин: «Что касается отношения моего к Карловац-
кому собранию, то я уже заявил, этим я не интересуюсь. Я
всегда был аполитичен, был против участия духовенства в
деле гражданском, потому что я был ставленником, отчасти
преемником митрополита Антония, который был против
участия в Государственной Думе духовных лиц. Это было
его заявление на одном из последних заседаний перед
смертью, в Синоде».
Он был монах по призванию, монах по любви к
Богу, монах по чистоте — и они тщетно искали признаки
политики во всей его церковной жизни.
55
«Формулярный список о службе инспектора
Холмской Духовной семинарии, иеромонаха
Вениамина (Казанского).
Составлен 27 октября 1898 г.
Имеет набедренник. Жалованья получает при казенной
квартире — 1500 руб. и за преподавание Священного Писания
в 1 классе — 180 руб.
Учился в Санкт-Петербургской Духовной академии и во
время учебы пострижен 14 октября 1895 г. двадцати двух лет
от роду.
Преподавал в Рижской Духовной семинарии. С 14 августа
1898 г. — инспектор Холмской семинарии».
«Формулярный список ректора
Санкт-Петербургской Духовной семинарии,
архимандрита Вениамина (Казанского).
Составлен 2 апреля 1907 г.
Сын священника Олонецкой епархии.
Имеет орден Св. Анны 2 степени. В 1900 г. награжден
наперсным крестом.
С 1899 г. — инспектор Санкт-Петербургской Духовной
семинарии.
С 1902 г. — архимандрит, ректор Самарской Духовной
семинарии.
С 12 октября 1905 г. — ректор Санкт-Петербургской
Духовной семинарии».
«Послужной список Преосвященного Вениамина,
епископа Гдовского, четвертого викария
Санкт-Петербургской епархии.
Составлен 1 декабря 1910 г.
Награжден орденом Св.Владимира 4-й степени.
Наречен во епископа Гдовского 30 декабря 1909 г.»
О Вениамине — инспекторе Холмской семинарии
(по воспоминаниям одного архиерея): «Это был
молоденький, скромный, кроткий, улыбающийся монах, а дело
повел крепкой рукой и достигал добрых результатов.
...Хороший он был человек».
56
Возвращаюсь к кресту.
На его родине, в Олонецких краях, при въезде и
выезде из деревень благочестивый народ ставил так
называемые придорожные кресты — в большинстве своем
деревянные, хотя встречались и каменные.
На деревянном кресте непременно вырезали
Распятие, иногда изображая на нем пропятого Спасителя со
склоненной к правому плечу головой; или слова
молитвы Господней, или нечто из летописи,
повествующей, например, о битве с литвинами.
Иные из них были весьма древнего происхождения.
Сейчас их, по-моему, не осталось ни одного — все
разрушены, снесены топором, уничтожены огнем.
Зачем?! Мне кажется, если найдется человек, сумею-
щий внятно ответить на этот вопрос, то тем самым он
одновременно объяснит всем нам загадку русской
судьбы. Насчет невозможности понять нас умом и
необходимости исключительной веры в Россию как
непременном условии постижения ее сокровенных
тайн я слышал и с этим решительно не могу
согласиться. Горделивое подчеркивание неких
невыразимых особенностей национального характера есть
всего лишь стремление оправдать себя и свои гадости и
не нести за них никакой религиозной и исторической
ответственности. В конце концов, Россия — не Бог,
чтобы ей поклоняться. Лично меня под несомненным
впечатлением здесь прочитанного в последнее время
не оставляет мысль о преобладании темного начала в
нашей общей русской душе. Оно чрезвычайно
деятельно, целенаправленно, мощно, иногда бывает
тупым, иногда — весьма расчетливым, но почти всегда
излучает непоколебимую уверенность в своей
правоте и силе. В противоположность ему начало светлое
как бы с первым вздохом своим добровольно
обрекает себя кресту. Светлое в России не живет. Оно
спешит проститься с отчей землей и уйти к Христу.
Вот и Вениамин, насколько я мог уяснить из
описаний его недолгой жизни (он был убит сорока
девяти лет от роду), уже в юном возрасте стал как бы
тяготиться необходимостью и обычаями здешней
жизни и мечтать о Кресте.
57
Я так живо, с такой любовью и скорбью
представляю себе невысокого мальчика-семинариста,
задумчиво стоящего возле Креста на одной из
олонецких дорог...
Вообще, это совершенно особенное, полное
глубочайшего смысла сочетание: дорога как символ жизни и
Крест как цель и безусловное оправдание ее. Жизнь
завершается страданием до смерти Христа ради. Мальчик
у Креста готов перетерпеть все вплоть до своей
Голгофы. Отсюда — его раннее монашество; его любовь к
труждающимся и обремененным (летом семнадцатого
именно они ответной своей любовью возвели его на
кафедру митрополита Петроградского, еще на шаг
приблизив Вениамина к уже проступающему перед
ним Кресту); его тихое мужество.
Смерть однажды уже была рядом с ним.
В семнадцатом году, в Москве, в дни, когда работал
Поместный Собор Православной Российской церкви,
и когда большевики из орудий обстреливали Кремль,
митрополит оказался в Пудовом монастыре.
4 ноября 1917 г. он рассказывал Поместному Собору:
«Ужасные дни пришлось пережить в Кремле, но
Господь судил сохранить святыни. Уцелел и я с
монастырской братией. Монашествующие все видят в этом
милость Божию по заступлению Пресвятой
Богоматери, Святого Архистратига Михаила и Святителей
Алексия и Ермогена. Им все время мы приносили усердные
молитвы. Только в Пудовом монастыре, среди всех
храмов Кремля, совершалось непрерывное моление,
которое в среду и четверг совершалось перед мощами Св.
Алексия, перенесенными в подземелье, в церковь
Святителя Ермогена.
...Надо пережить, что мы пережили, чтобы
почувствовать, что происходило в Кремле.
Когда сыпались снаряды, мы молились, чтобы
Господь примирил убивающих друг друга.
Когда сражавшиеся падали трупами, мы молились
«об убиенных во дни и в нощи».
Когда после литургии и всенощного бдения мы
собирались на молебен, за которым читалось Евангелие
со словами: «мир вам», то эти слова производили на
58
нас особенно сильное впечатление. Все исповедыва-
лись и причащались, как те, которые служили с
приготовлением, так и те, которые были без этого
приготовления. И Господь сохранил всех нас.
...Теперь не время для речей. Ведь пережиты ужасы.
Мы не знаем истинного положения дел, его
исторической стороны: кто больше виноват, а кто меньше, нам
не ведомо. Не надо нам вспоминать бывшее, искать
виновников происшедших событий. Вспомним лучше
сказанные нашим русским Златоустом архиепископом
Херсонским Иннокентием слова в Великий Пяток:
«Теперь не время слов и речей, а время — молиться и
плакать». Прошу поэтому прекратить все речи о
минувших событиях: это делу не поможет. Лучше простим
всем все и будем молиться, чтобы Господь укрепил
силы духовные насельников Чудовой обители, чтобы
милость Божия всегда была с ними и чтобы благодать
Божия от сей обители разлилась по всей стране и внесла
успокоение в мятущиеся сердца».
Теперь его обвиняли в том, что он не хотел помочь
умирающим от голода людям.
Красиков: «Вы считаете, что изъятие сосудов и церковных
принадлежностей в силу Декрета есть святотатство, есть
преступление с церковной точки зрения, и люди, которые это
делали, есть святотатцы?»
Вениамин: «Моя позиция не совсем такая. Меня просили,
чтобы верующие приняли участие в изъятии церковных
ценностей. С этим я обратиться не могу, потому что для
верующих такой поступок является оскорблением святыни».
Красиков: «Вы надеялись на то, что будет изменен Декрет
и отменит действие Декрета в сторону, вам желательную?»
Вениамин: «Не изменить. Мы со своей стороны задумали
совершить добровольное пожертвование. Цель была бы
достигнута одна и та же, и она не считалась бы при этом за
принудительное изъятие, а за пожертвование. Это было бы как
при Амвросии Медиоланском... Тогда был расцвет
христианства. Если бы теперь восстановилась христианская жизнь, мы
должны были бы следовать этому примеру».
Красиков: «Вы считаете, что уровень понятий 20-го
столетия тот же, что и в IV веке?»
Вениамин: «Христианство всегда было, христианство
вечно. Что было при Христе и что было при Апостолах — то и
59
осталось для верующих и в настоящее время».
Красиков: «Так что вы и руководствуетесь пониманием IV
века?»
Вениамин: «Я руководствуюсь евангельским пониманием
и заявляю об этом как Епископ Православной церкви».
Красиков: «Как Епископ Православной церкви вы
говорите: все можно отдать для голодающих, когда они нуждаются?»
Вениамин: «Я прошу разрешить нам отдать голодающим и
принять в этом деле участие, потому что по-христиански мы
должны и впредь отдавать и творить эту милостыню».
Красиков: «В чем вы понимаете христианство?»
Вениамин: «В деятельности. В жизни».
Помню, что на вопросе Красикова: «В чем вы
понимаете христианство?» перо мое запнулось. В подвале
страшного дома на Лубянке ветер вечности коснулся
моего разгоряченного лба.
Плотный римлянин с бритым лицом спрашивал у
Христа: «Ты Царь Иудейский? Что Ты сделал?»
В его словах не было ненависти.
«Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь. Я на то и
родился и на то пришел в мир, чтобы
свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа
Моего».
Но высшие ценности бытия давно уже потеряли
всякое значение для римского правителя,
поставленного императором Тиверием во главе беспокойной
Иудеи. Нравственно истощенный властью, он, не
колеблясь, прибегал к насилию, чтобы поддержать нужный
ему и Риму порядок. Так, например, он отдал приказ
своим воинам избивать палками иудеев, возмущенных
произведенным им опустошением их священной казны
(между прочим, для устройства водопровода). «Многие
избиваемые, — свидетельствует историк, — погибли от
ударов, многих растоптали в бегстве свои же. Толпа,
устрашенная судьбой погибших, замолчала».
Человеческая жизнь, таким образом, не имела никакой цены в
глазах Понтия Пилата. Но вместе с тем вопреки его
равнодушию к страданиям и смерти других людей,
какая-то ему самому, должно быть, неведомая и странная
сила заставляла игемона противиться казни Иисуса.
Само собой, он не мог поверить, что приведенный к
60
нему в рабском виде человек — Царь Иудейский и уж
тем более — Сын Бога. Однако и вещий сон жены, и
его собственное трезвое юридическое понимание
невиновности Иисуса, и непонятное ему и оттого еще более
тревожное ощущение его, Понтия Пилата, грядущей
неразрывной связи с этим увенчанным терновым
венцом и одетым в багряницу Человеком — все лишало
правителя привычной жестокой решимости.
«Что есть истина?» — устало сказал он Иисусу.
«В чем вы понимаете христианство?» — вонзался в
Вениамина Красиков.
Ненависть Каиафы сотрясала его долговязое тело.
Он чувствовал в своем сердце яростную силу
уничтожения и не испытывал к Вениамину ни малейшего
сострадания. Убить его: как носителя враждебной идеи,
как пособника мировой контрреволюции,как злейшего
противника рабоче-крестьянской власти.Убить его.
Плевать на то, что он говорит. Плевать, что обвинение
стоит на пустоте. Плевать, что взвоют за рубежом.
Вера против веры, советское Отечество против небесных
кущ, красная Россия против белого Христа. Убить его.
Из речи Красикова на вечернем заседании
Петроградского губернского революционного трибунала 29 июня
1922 года:
«Контрреволюционным действием признается всякое
действие, направленное на свержение завоеваний
пролетарской революции, власти рабоче-крестьянских советов и
существующего на основании конституции
рабоче-крестьянского правительства, а также действия о направлении
помощи той части международной буржуазии, которая не
признает власти пролетариата и стремится к ее свержению путем
интервенции, шпионажа, блокады или инспирирования
прессы и т.п. Обвинение считает, что деяния, совершенные
главнейшим здесь подсудимым, подходят всецело под эту
статью».
Убить Вениамина.
«Стоит обратить внимание, — пишет древний
историк,— что тот самый Пилат, живший во времена
Спасителя, впал, по преданию, при императоре Гае в такие
беды, что вынужден был покончить с собой и
собственной рукой наказать себя: Божий суд, по-видимо-
му, не замедлил настигнуть его».
61
С тех самых пор, каждый год, в Великую Пятницу,
он появляется на одной из вершин горы Пилат в
Швейцарии и долго моет руки, тщетно стремясь
очистить себя от соучастия в преступлении Богоубийства.
Красиков же умер своей смертью, и в России никто
пока не слышал о том,что однажды, в ночь с 12 на 13
августа рыдающая тень его была замечена в
окрестностях Санкт-Петербурга, в местах предполагаемого
расстрела Вениамина.
Председатель: «Обвиняемый Казанский, может быть, вы
се бя чувствуете утомленным и не можете давать показания?»
Вениамин: «Может быть, они скоро кончатся».
Гимел. Хронограф
Заседание трибунала 13 июня 1922 г.
Вениамин (отвечая на вопросы обвинения и защиты): «По
канонам разрешается пожертвование церковных ценностей
для голодающих, но я не знаю, чтобы в канонах разрешалось
изъятие церковных ценностей для государства. Вместилища
святых мощей в пользу государства жертвовать нельзя.
Против отдачи церковных ценностей на голодающих у
меня возражений не было. Мои возражения
сосредотачивались на форме отдачи. С канонической точки зрения я
считал возможным их отдать. Приказать пастве отдать
церковное имущество я не мог, но призывать ее к
пожертвованию,по своей совести и своему епископскому сану — я мог.
Я могу призвать к активности в области пожертвования, но
в области изъятия — к пассивному повиновению. Между
мною и Патриархом Тихоном в этом мнении расхождений и
разноречий не было.
По моим убеждениям активное участие в принудительном
изъятии церковных ценностей — по церковным правилам —
недо пустимо. По церковным правилам есть только одно —
добровольное пожертвование. Я находил, что духовенство не
совершает никакого церковного преступления, относясь
пассивно к изъятию. Декрет гражданской власти говорит об
изъятии церковных ценностей. Изъятие совершается без участия
тех, у кого изымают.
Меня просили призвать верующих к принятию активного
участия в изъятии церковных ценностей, но с этим я
обра62
титься к ним не мог, т.к. такой поступок явился бы
оскорблением святыни. Если бы нам пришлось просто исполнять
декрет, мы провели бы его полностью и не рассуждали, но нас
призвали для переговоров с властью».
Голод — родной брат Смуте, а она — его любимая
сестра. В первую Смуту, точнее же — на пороге ее, два
лета подряд падал снег, лютые заморозки погубили
урожай. Кто-то наживался, продавая хлеб втридорога, а
кто-то варил человечину.
В Хронографе читаем: «...грех ради наших глад
бысть велик по всей земле Рустей. А настал глад тот с
августа месяца и настал с сентября 7110 лета, и многое
безчислено множество от того гладу измороша людей.
Ядуще же тогда многи псину и мертвечину и ину ска-
редину, ея же и писати нелеть».
Три века прошло, вторая Смута настала. В
отворенные ею двери вполз на русскую землю голод и
принялся без счета пожирать людей.
«Величайшее бедствие поразило Россию. Пажити и
нивы целых областей ее, бывших ранее житницей страны
и уделявших избытки другим народам, сожжены солн-
цем.Жилища обезлюдели, и селения превратились в
кладбища непогребенных мертвецов. Кто еще в силах, бежит
из этого царства ужаса и смерти без оглядки, повсюду
покидая родные очаги и землю. Ужасы неисчислимы.
...К тебе, Православная Русь, первое слово мое:
Во имя и ради Христа зовет тебя устами моими
Святая Церковь на подвиг братской самоотверженной
любви. Спеши на помощь бедствующим с руками,
исполненными даров милосердия, с сердцем, полным любви и
желания спасти гибнущего брата.
...К тебе, человек, к вам, народы вселенной,
простираю я голос свой:
Помогите! Помогите стране, помогавшей всегда
другим! Помогите стране, кормившей многих и ныне
умирающей от голода. Не до слуха вашего только, но до
глубины сердца вашего пусть донесет голос мой
болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов
людей и возложит его и на вашу совесть, на совесть
всего человечества.
63
...К Тебе, Господи, воссылает истерзанная земля наша
вопль свой: *пощади и прости». К Тебе, Всеблагий,
простирает согрешивший народ Твой руки свои и мольбу:
«прости и помилуй».
Это Патриарх Тихон, 1921 год, лето.
Ему оставалось жизни четыре страшных года.
Отчего сознание греха и неразрывно с ним
связанное покаянное чувство посещения Господня было так
мучительно-глубоко в наших отцах и столь
поверхностно и ничтожно у нас? В семнадцатом веке умный дьяк
Иван Тимофеев говорил о Смуте как о наказании
Божьем за всего мира безумное молчание перед ложью.
У нас в Москве, в Даниловом монастыре, монахи
тайно приторговывают бесплатно полученной ими из
Италии говяжьей тушонкой.
Горе нам.
Они свирепый голод в конце концов накличут
на Россию.Он уже по пятам крадется за новой
нашей Смутой.
Призри на меня и помилуй меня; ибо я одинок и
угнетен. Призри на страдание мое и на изнеможение мое, и
прости все грехи мои.
Моя постоянная тревога есть не что иное (сказал
кто-то) как осведомленность бытия о возможности
небытия. Но я тревожусь религиозно: я хотел бы твердо
знать (понимая, что здесь это невозможно без тщетно
пока ожидаемого мною откровения или хотя бы знака),
что там придет и для меня очередь некой очной
ставки, во время которой...
За неимением в языке другого слова написал
«время», хотя там времени уже не будет.
...во время которой я сумею объяснить...
Нет.
И от сладостных слез не успею ответить, к
милосердным коленам припав.
64
Я составил нечто вроде Хронографа о событиях
1921-1922 гг., завершившихся расстрелом митрополита
Вениамина, архимандрита Сергия (Шеина), профессо-
ров-правоведов Ивана Ковшарова и Юрия Новицкого.
Итак.
Полгода спустя после воззвания Патриарха Михаил
Иванович Калинин, кровожадностью не
отличавшийся, вкупе с жизнелюбивым Авелем Енукидзе решили
(постановление Президиума ВЦИК от 9.12. 1921 г.),
что Церковь имеет право собирать жертву для
голодающих. Более того: Центрпомгол обязан был даже
считаться с тем, какую форму для своей милостыни
предпочли бы избрать жертвователи.
Предостерегаю тех, кто захотел бы увидеть в этом
постановлении некое свидетельство о наличии в
высшей советской власти терпимого по отношению к
Церкви направления.
Личные качества Калинина и Енукидзе здесь
совершенно не при чем. Подозреваю, что это всего
лишь минутная растерянность верховных вождей, их
внезапное замешательство в виду новых потрясений,
кратковременное ослабление присущей им
абсолютной безжалостности.
Или игра. Шахматы, до которых Ильич, по
свидетельству Алексея Максимовича, был большой охотник.
Так или иначе, но в посланном Небом бедствии они
обнаружили подходящий предлог для
сокрушительного удара по Церкви.
В феврале двадцать второго года Калинин под
диктовку старших parteigenosse выпустил декрет об
изъятии церковных ценностей на нужды голодающих.
Объявление войны.
Патриарх сразу же ответил посланием, в котором,
напоминая о наметившемся было сотрудничестве с
властью, впоследствии в резкой форме ею
отвергнутом, говорил о возможности «пожертвования
церковных предметов, не освященных и не имеющих
богослужебного употребления». «Но Мы, — заявил он, —
не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и
через добровольное пожертвование, священных
предметов, употребление коих не для богослужебных целей
65
воспрещается канонами Вселенской Церкви и
карается Ею как святотатство — миряне отлучением от Нее,
священнослужители — извержением из сана
(Апостольское правило 73, Двухкрат. Вселенск. Собор.
Правило 10)».
Раздобыв Книгу Правил, я прочел:
«Сосуд златый, или сребряный освященный, или
завесу, никто уже не присвоит на свое употребление.
Беззаконно бо есть. Аще же кто в сем усмотрен будет:
да накажется отлучением».
Это правило Св.Апостол.
Разъясняя его, Двукратный Собор, бывший в
Константинополе в 861 году, определил: «...те, кои
святую чашу, или дискос, или лжицу, или
досточтимое облачение трапезы, или глаголемый воздух, или
какой бы то ни было из находящихся в олтаре
священных и святых сосудов или одежд, восхитят для
собственной корысти, или обратят в употребление не
священное, да подвергнутся совершенному
извержению из своего чина. Ибо едино из сих есть
осквернение святыни, а другое святотатство».
Нам не так-то уж просто определить, что именно
означало во времена мужей апостольских выражение
«свое употребление». Следует ли толковать его как
похищение из алтаря священной чаши с намерением в
дальнейшем пить из нее вино? Или продать на каком-
нибудь тогдашнем черном рынке? А, может быть,
своими руками отдать все-таки представителю власти? «Для
собственной корысти», пожалуй, понятнее — равно
как и «употребление не священное».
Однако нигде нет запрета жертвовать — в том
числе и священные предметы — во времена
народных бедствий.
Напротив: есть примеры совершенно иного
свойства.
Из них, может быть, самый яркий связан с
именем благороднейшего и честнейшего человека,
святого по жизни и церковному прославлению,
Амвросия Медиоланского, епископа Милана, о котором
упомянул, стоя перед своими судьями, говоря же
точнее — палачами, Вениамин.
66
В 378 г. он велел отдать золотые и серебряные чаши
из городских храмов варварам — чтобы выкупить
уведенных ими в плен людей. Отвечая своим
противникам, обвинявшим его в расточительстве церковного
имущества, он писал впоследствии с сильным и
горьким чувством: «Кто столь злобен и низок, чтобы не
радоваться, что человек спасен от смерти, что женщина
спасена от надругательства варваров? Господь Христос
послал апостолов без золота и без золота дал расцвести
стольким церквям. Если у Церкви есть золото, то оно
не для того, чтобы его хранить, но чтобы дать его тому,
кто в нем нуждается. Если бы я его не отдал, Господь
мог бы сказать мне: «Как ты допустил, чтобы столько
бедных умерло с голоду? Как ты позволил, чтобы
столько узников было убито? Лучше сохранить живые
чаши душ, чем чаши из металла».
Его слова: «Церковь не теряет ничего, когда обретает
любовь».
В самом деле, стал бы колебаться Господь наш и
Спаситель и размышлять, прежде чем выбрать:
священная чаша — или человеческая жизнь? В конце
концов, будет новая чаша, пусть не серебряная и не
золотая, ибо тот же преподобный Амвросий сказал:
«Таинства не нуждаются в золоте».
Другой жизни не будет.
Послание Патриарха Тихона разделило Церковь. Я
не говорю в данном случае о деятелях обновленческого
движения. Они — кто совершенно искренне, кто с
подлым намерением записаться в собинные друзья к власти
— утверждали, что отдать нужно и можно все без
всякого исключения. Разномыслие, однако, обнаружилось и
среди последовательных и твердых сторонников
Патриарха. Стойкий защитник прав Церкви и верующего
народа, член Собора 1917-1918 гг., юрист и знаток
церковных канонов и правил Николай Дмитриевич Кузнецов
(Красиков его ненавидел и хотел посадить) в апреле и
мае 1922 г. и 1 марта 1923 г. так отвечал сначала
следователю Московского ревтрибунала, затем — самому
трибуналу и, наконец, особоуполномоченному по
важнейшим делам секретного отдела ГПУ Якову Агранову
(ци67
тирую по следственному делу Патриарха Тихона): «На
вопросы о моем мнении относительно изъятия
церковных ценностей на нужды голодающих должен сказать,
что постановление об этом ВЦИК есть прямое
последствие Декрета 23 января восемнадцатого года об
отделении Церкви от государства с лишением Церкви прав
юридического лица. Все церковное имущество было
объявлено тогда собственностью государства и передано
лишь в бессрочное пользование группам верующих.
Мое заявление в Совет Народных Комиссаров об
исключении из этого некоторых предметов
богослужебного культа осталось без удовлетворения. ...С точки зрения
юридической о правильности постановления ВЦИК об
изъятии спорить уже нечего. Духовенству, не
принадлежащему к группе верующих, принявших имущество на
хранение, и вовсе не следовало бы вмешиваться в это
дело. Постановление ВЦИК мотивирует изъятие
ценностей употреблением их на неотложные нужды
голодающих, то есть имеется в виду цель, которая не может не
заслужить одобрения и с церковной точки
зрения.Кроме того, изъятие не распространяется на предметы,
необходимые для совершения богослужения...Помощь
бедным и забота о всякого рода нуждающихся должна
составлять одну из задач церковной жизни».
Он изложил далее взгляды Папы Григория
Великого, говорившего, что было бы грехом и преступлением
ценить утварь церковную выше пленных, и Иоанна
Златоуста, учившего, что Богу нужны не золотые
сосуды, а золотые души. Что пользы, восклицал Иоанн
Златоуст, если трапеза Христа полна золотых сосудов, а
сам Христос томится голодом! Николай Дмитриевич
ссылался и на пример Древней Руси.
«Наши предки, — объяснял он, — имели
обыкновение церковное богатство называть нищим богатством.
Русская государственная власть иногда употребляла их
на общественные нужды. В известном каноническом
сборнике, пользовавшемся в России большим
авторитетом, в Кормчей, находится замечание относительно
золотых и серебряных сосудов, что они могут быть
продаваемы для выкупа пленных — с оговоркой, что их
нужно обращать в слитки. После отлучения Льва
Тол68
стого жена его написала письмо
председательствующему тогда в Синоде петроградскому митрополиту
Антонию, в котором, между прочим, указывала на большое
количество драгоценностей в церквях. Отвечая на это,
митрополит высказал, что, действительно,
драгоценности в церквях хранятся, но лишь пока какое-либо
народное бедствие не заставит обратить их на нужды
государства. Таким образом, употребление церковных
вещей на спасение от смерти миллионов голодных
людей не противоречит церковному сознанию, как оно
выразилось в канонах и в образе действий многих
великих представителей христианства. ...На вопрос,
можно ли применять к делу об изъятии ценностей 73
правило апостолов и 10-е Двукратного Собора, должен
сказать, что, по-моему, нельзя*.
Таково было просвещенное мнение Николая
Дмитриевича Кузнецова.
Могут сказать, что он-де страха ради иудейска столь
доказательно и подробно опровергал Патриарха.
Отвечаю.
По всем имеющимся у меня материалам Кузнецов
предстает человеком, исповедующим, так сказать, одно
из важнейших и благороднейших правил чести: не
только не скрывать, но и всемерно отстаивать
собственные убеждения. В первые годы Советской власти
он составил множество всякого рода докладных на
самые верха о бессмысленно-жестоком попрании
сокровенных чувств и помыслов православного народа, о
преследовании священнослужителей и глумлении над
Церковью. Он совершенно сознательно шел на
смертельный риск ради Христа и России.
Отмечу, кроме того, следующее.
Убийство Николая Второго и его семьи потрясло
участников Поместного Собора Православной
Российской церкви. Головы пылали. С громовой речью
выступил князь Евгений Трубецкой: «Мы должны
сказать всю правду, хотя бы за это и грозит расстрел!»
Собор рукоплескал.
Вслед за ним взял слово Николай Дмитриевич
Кузнецов и к негодованию присутствующих сказал
буквально следующее: «Князь Трубецкой как будто
стре69
мится свести весь ужас происходящего к факту
расстрела Николая Второго. Между тем, это лишь один из
эпизодов современной русской действительности.
Пусть Собор осудит вообще всякое убийство — от кого
бы оно ни исходило. Нам же почему-то предлагают
осудить только расстрел Николая Второго. Должен
сказать, что народ в большинстве равнодушен к
смерти Николая Романова, имя которого вообще не
пользовалось уважением, а за последние годы все более и
более порицалось. Если пройдет предложение о
специальном заявлении Собора, то это лишь увеличит
количество расстрелянных пастырей на местах, что едва ли
не падет на нашу совесть. В настоящее время самый
важный вопрос в России — это поднять церковное
сознание в народе, о чем мало заботились прежде. С
поднятием церковного сознания народ, естественно, будет
способнее различать добро и зло».
Суровая трезвость Николая Дмитриевича сама по
себе достойна уважения — равно как и его и поныне
сохранившее свою справедливость замечание о
первостепенной важности духовного просвещения народа.
Нет исторического будущего у нации, которая, не
выучившись отличать доброе от злого, вручает свою
судьбу лжецам и негодяям.
Замечательно мужество Кузнецова: ведь, по
существу, он был один — против всех или, по крайней мере,
подавляющего большинства.
Между тем, в своем отношении к посланию
Патриарха Тихона он оказался не одинок.
Близкий к Патриарху человек, протопресвитер
Успенского собора и член Высшего церковного
управления Николай Александрович Любимов на допросе в
ГПУ говорил: «Считаю, что изъятие церковных
ценностей в пользу голодающих не является святотатством и
не противоречит каноническим правилам, а наоборот
является делом милосердия. Наименование
Патриархом действий советской власти по изъятию ценностей
святотатством является неправильным. Неправильны
также ссылки в послании Патриарха на 73
апостольское правило и на 10 правило Двукратного собора».
Любимов подчеркнул, что все это он высказывал за
70
год до вызова на Лубянку — в январе 1922-го, на
заседании Высшего церковного управления.
Точно так же отнеслись к посланию Патриарха и
многие другие священнослужители:
профессор-протоиерей Илья Громогласов, митрополиты Киевский
Михаил (Ермаков) и Новгородский Арсений (Стадниц-
кий), епископы Саратовский Досифей (Протопопов) и
Смоленский Филипп (Ставицкий)... Петроградские
священники в своем большинстве придерживались
мнения, что ради спасения голодающих отдать можно
было бы все.
Каноническая (не говорю о юридической)
уязвимость послания давала в руки обвинения сильнейшие
козыри. 8 мая 1922 г. в Политехническом музее
Московский ревтрибунал терзал Патриарха Тихона,
вызванного свидетелем в процесс московских
священнослужителей.
«Обвинитель: Скажите, мнение многих священников было
такое, что ваша ссылка на каноны совершенно ложная. Я
поэтому просил бы вас ответить мне на следующий вопрос: во-
первых, что вы считаете святотатством и что обозначает этот
термин? Содержит ли он в себе оценку преступления?
Патриарх Тихон: Эти слова я взял из канонов.
Обвинитель: Отвечайте без всяких уверток. Вы Патриарх,
вы можете ответить?
Патриарх Тихон: Забрать священные вещи.
Обвинитель: А слово «тать» что значит по-русски?
Патриарх Тихон: Тать — это вор.
Обвинитель: Значит, святотать — это вор по святым вещам?
Патриарх Тихон: Да.
Обвинитель: Такими вы нас и считаете?
Патриарх Тихон: Кого?
Обвинитель: Представителей советской власти.
Патриарх Тихон: Нет, простите...
Перерыв, во время которого оцепленная часть
шумевшей публики удаляется из зала.
Обвинитель: Я вам задал вопрос. Сознательно ли в
своем воззвании вы употребили выражение, которое
должно быть отнесено к советской власти, — выражение, по
смыслу которого ясно, что вы представителей советской
власти называете ворами?
Патриарх Тихон: Я привожу только канон.
Обвинитель: Но смысл этого канона знаете?
71
Патриарх Тихон: Конечно.
Обвинитель: Этот смысл, что тать—значит вор, вам известен?
Патриарх Тихон: Конечно.
Обвинитель: Значит, это сделано сознательно.
Патриарх Тихон: Я вам отвечал.
Обвинитель: Я не слышал, сознательно ли вы в своем
воззвании употребили это выражение или это случайность, или
недоразумение?
Патриарх Тихон: Я привожу канон, это советской власти
не касается.
Обвинитель: Как не касается, кого не касается?
Патриарх Тихон: Кто это делал бы.
Обвинитель: Я прошу вас ответить на вопрос: зная, кто
изымает ценности, сознательно или по ошибке вы
употребили это выражение?
Патриарх Тихон: Конечно, не по ошибке».
И далее в том же духе.
Проше простого сделать вид, что вся полнота
Церкви была заодно с Патриархом и что Святейший своим
посланием не поставил себя, клир и мирян под
расчетливо-беспощадный удар власти. Однако историческая
недобросовестность не может быть оправдана даже
любовью к Святителю Тихону, которую — прошу
поверить — с благоговением храню в моем сердце и я.
Нельзя не задать минувшему несколько
мучительных вопросов. Например: разве не знал Святейший,
что его послание может поднять народ на защиту
изымаемых из храмов святынь? Разве не понимал он, что
на любую попытку сопротивления власть тотчас
ответит самым страшным насилием? Разве в 1922 г. он не
представлял, какого духа была исполнена
противостоящая Церкви сила?
Знал. Понимал. Представлял.
Тогда почему же?!
У меня нет сомнений, что он попал в
приготовленную ему большевиками западню.
Им надо было не просто разгромить Церковь — но
и выставить Ее перед российским и зарубежным миром
в образе жадной старухи, отталкивающей простертые к
ней руки умирающих от голода детей. Им требовалась
некая нравственная (простите) санкция на кровь,
кото72
рую они собирались пролить. Им нужно было
подтолкнуть верующих к неповиновению власти, чтобы
ответить гонениями, размахом и жестокостью
превосходящими диоклетиановские. Отсюда эта продуманная
последовательность ходов: своего рода гамбит, где
большевики на короткое время жертвуют своей
первородной ненавистью к Церкви, а затем начинают громить
Ее с удесятеренной яростью.
Все рассчитано.
Что для них совесть?! Боль за Россию? Любовь к ее
святыням? Человеческая жизнь? Владимир Ильич
читывал Маккиавели и запомнил, что государственное
насилие должно быть беспощадно.
Удар молнии, испепеляющей глупые поповские
головы.
Поэтому: сначала жест доброй воли, недолгое
затишье на фронте идеологической войны,
приглашение к сотрудничеству ради спасения людей от
голодной смерти — и тем более ошеломляющий и
внезапный разворот к изъятию, очевидно рассчитанный на
гневный ответ Патриарха. Мне даже кажется, что кто-
нибудь в агитпропе или, может быть, даже сам
Троцкий, имевший обыкновение поглощать книги в
бешеных количествах, предварительно справился с
апостольскими и соборными правилами, чтобы
убедиться в канонической недостаточности любого протеста
против государства, хозяйской рукой обирающего
алтари и сдирающего с особо чтимых икон их
драгоценные ризы. Кто ж молвит слово поперек объявленного
властью намерения употребить церковное добро на
дела милосердия?
А кто это слово скажет — тот сам на себе выжжет
клеймо врага народа.
Передалась мне тоска, павшая в те дни на сердце
Патриарха. На горле у себя он ощущал петлю, при
каждом его движении перехватывавшую ему дыхание.
Тщетно пытался он ослабить ее. Ничего не зная о
тайных замыслах высшей власти, обостренным
нравственным чувством он тем не менее безошибочно угадывал,
что не о спасении голодающих сговариваются они в
своем Политбюро, ибо человеческая жизнь и смерть не
73
имели для них никакого значения. Грабеж Церкви был
их заветной целью — грабеж и разрушение Ее.
Священные чаши, вместилища преосуществленных Даров
и хранилища наших упований на жизнь вечную; Крест
святой, ограждение, скорбь и ликование наше; копие
— образ того копья, которым сотник Лонгин прободал
Распятого; дискос — ложе тела Господня; с умилением
и любовью украшенные окладами иконы — все
обречено было сгинуть в алчной утробе новых хозяев России.
Но прямо сказать о том, что именно он прозревал в
изъятии, Патриарх не мог. Он не мог открыто назвать
грабеж грабежом. В то же самое время ему невозможно
было бесстрастно наблюдать за разорением храмов — и
он указал на каноны. «С точки зрения Церкви подобный
акт является актом святотатства...»
Западня за ним тотчас захлопнулась.
Что было неведомо Святейшему и до самого
последнего времени — всем нам:
Письмо Ленина Молотову (для членов
Политбюро) — с просьбой «ни в каком случае копий не
снимать. ». (На его языке: архисекретно). 19 марта 1922 г.
«Нам во что бы то ни стало необходимо провести
изъятие церковных ценностей самым решительным и
самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить
себе фонд в несколько сотен миллионов золотых
рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых
монастырей и лавр). Без этого фонда никакая
государственная работа вообще, никакое хозяйственное
строительство в частности и никакое отстаивание своей
позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы».
О погибающих голодной смертью, о тысячах не-
прибранных трупов, о случаях людоедства — всего
лишь как о благоприятнейших обстоятельствах для
изъятия церковных ценностей «с самой бешеной и
беспощадной энергией».
«Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен
миллионов золотых рублей (а может быть, и в
несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало».
Воображение вождя разгорелось: миллиарды!
Цена им — кровь.
«Чем большее число представителей реакционно-
74
го духовенства и реакционной буржуазии нам удастся
по этому поводу разстрелять, тем лучше. Надо
именно теперь проучить эту публику так, чтобы на
несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они
не смели и думать».
22 марта 1922 г. Заседание Политбюро. Пункт 12
повестки дня: «О деятельности духовенства в связи с
изъятием ценностей из церквей.
(т.Уншлихт).
а) Принять предложение т.Троцкого с поправкой
т.Молотова.»
«Приложение к протоколу Политбюро N 115 п. 12 от
22.03.1922 г.
1. Арест Синода и Патриарха признать
необходимым, но не сейчас, а примерно через 10-15 дней.
2. Данные о Шуе опубликовать, виновных Шуйских
попов и мирян — Трибуналу в недельный срок
(коноводов — расстрелять).
3. В течение этой же недели поставить процесс
попов за расхищение церковных ценностей (фактов таких
не мало).
4. С момента опубликования о Шуе, печати взять
бешеный тон, дав сводку мятежных поповских
попыток в Смоленске, Питере и пр.
5. После этого арестовать Синод.
6. Приступить к изъятию по всей стране,
совершенно не занимаясь церквами, не имеющими
сколько-нибудь значительных ценностей».
30 марта 1922 г. Записка Л.Троцкого в Политбюро.
В частности (пункт 8): «Кампания по поводу голода
для этого (окончательный разгром Церкви — Авт.)
крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе
церковных сокровищ. Мы должны, во-первых,
заставить сменовеховских попов (так он называет
обновленцев — Авт.) целиком и открыто связать свою
судьбу с вопросом об изъятии ценностей; во-вторых,
заставить довести их эту кампанию внутри церкви до
полного организационного разрыва с черносотенной
иерархией, до собственного нового собора и новых
выборов иерархии».
Практические выводы Льва Давидовича,
предло75
женные к исполнению местным партийным вождям:
«2. Расколоть духовенство.
3. Изъять ценности как следует быть. Если было
допущено попустительство, исправить.
4. Расправиться с черносотенными попами».
Из речи обвинителя Смирнова на процессе в
Петрограде:
«В то время, когда миллионы умирают от голода, когда
матери пожирают детей своих, а вот эти «невинные» люди,
зная, что совершает российский пролетариат в этой
героической борьбе с голодом, в это время они там, в алтарях, где
угодно говорят разные погромные речи, таят преступную
мысль, преступную авантюру, преступную организацию
пытаются осуществить. Вот за что вам нельзя простить. Я хотел
бы, чтобы в этом зале, ко всему этому прибавились сотни
тысяч голодных, опухших от голода матерей, которые пожирали
детей своих, тогда я посмотрел бы, какой вынесли бы они им
приговор. Я основываюсь исключительно на революционном
пролетарском самосознании, я основываюсь исключительно
на законе пролетарской диктатуры».
Святый Боже, Святый Крепкий, Святый
Бессмертный, помилуй нас...Ужас меня охватывал в моем
подвале. Верно ли, что это были подлинно люди?
Жестокость? Да, конечно... Но я даже не только и не столько
о ней, хотя они сплошь и рядом прибегали к убийствам
с каким-то мстительны наслаждением; более всего
потрясает совершенно особенное ее сочетание с
изощреннейшей ложью. Право, их вдохновителем был сам
дьявол. В противном случае попросту невозможно
объяснить безошибочную работу абсолютно ледяного ума,
просчитавшего комбинацию, в итоге которой
косившая Россию голодная смерть оказалась палачом для
священнослужителей и главным оправданием разгрома
Церкви.
Продолжаю Хронограф.
Пока Москва плела паутину для Патриарха,
Вениамин получил приглашение явиться в Смольный, в
питерский Помгол. Это было 5 марта 1922 г., на первой
неделе Великого Поста.
76
Десятью днями раньше после литургии в Троицком
соборе Александре-Невской лавры он произнес проповедь.
«Я высказал,что для верующих совершается печальное
явление: закрывают домовые церкви. И что надо молиться,
чтобы этого печального явления не было. А то, что написано в
обвинительном акте, о том, что я призывал верующих к
противодействию, не было. Мне нужно было захватить народное
настроение, чтобы голодающим была оказана помощь от
сердца».
О вызове в Смольный стало известно во время
литургии в Исаакиевском соборе, которую служил
митрополит. У него было уже подготовлено обращение в
Петроградскую губернскую комиссию помощи
голодающим. После причастия, в огромном алтаре собора,
Вениамин прочел сослужившим ему священникам это
обращение и просил молитвенно поддержать его.
Вопрос защитника митрополита Вениамина, Якова
Самуиловича Гуровича одному из обвиняемых,
священнику Михаилу Чельцову:
«С какой целью он с вами говорил?»
Чельцов (вспоминая разговор 5 марта в алтаре Иса-
акия):
«На богослужении 5-го марта митрополит просил нас
помолиться, чтобы Господь поддержал его в деле соглашения с
Советской властью и чтобы по этому поводу не было
разномыслия среди духовенства».
Вот текст, составленный Вениамином:
«В виду неоднократных обращений и запросов лично ко
мне, и выступлений в печати по вопросу об отношении
Церкви к помощи голодающим братьям нашим, я, в
предупреждение всяких неправильных мнений и ничем не
обоснованных обвинений, направленных против духовенства
и верующего народа в связи с делом помощи голодающим,
считаю необходимым заявить следующее.
Вся Православная Российская Церковь, по призыву и
благословению своего Отца, Святейшего Патриарха, еще
в августе месяце прошлого 1921 г. со всем усердием и
готовностью отозвалась на дело помощи голодающим.
На77
чатая в то же время и в Петроградских церквах, по
моему указанию, работа духовенства и мирян на помощь
голодающим была прервана, однако, в самом же начале,
распоряжением Советской Власти.
В настоящее время Правительством вновь
предоставляется Церкви право начать работу на помощь
голодающим. Не медля ни одного дня, я, как только
получилась возможность работы на помощь голодающих,
восстановил деятельность Церковного Комитета помощи
им и обратился ко всей своей пастве с усиленным
призывом и мольбой об оказании помощи голодающим деньгами,
вещами и продовольствием. Святейший же Патриарх,
кроме того, благословил духовенству и Приходским
Советам, с согласия общин верующих, принести в жертву
голодающим и драгоценные церковные вещи, не имеющие
богослужебного употребления.
Однако недавно опубликованный в Московских
Известиях декрет (от 23 февраля) об изъятии на помощь
голодающим церковных ценностей, по-видимому,
свидетельствует о том, что приносимые Церковью жертвы
на голодающих признаются недостаточными.
Останавливаясь вниманием на таковом
предположении я, как Архипастырь, почитаю священным долгом
заявить, что Церковь православная, следуя заветам
Христа Спасителя и примеру великих Святителей, в годину
бедствий, для спасения от смерти погибающих, всегда
являла образ высокой христианской любви, жертвуя все
свое церковное достояние, вплоть до священных сосудов.
Но отдавая на спасение голодающих самые священные
для себя по их духовному, а не материальному значению
сокровища, Церковь должна иметь уверенность:
1) что все другие средства и способы помощи
голодающим исчерпаны,
2) что пожертвованные святыни будут употреблены
исключительно на помощь голодающим, и
3) что на пожертвование их будет дано благословение
Высшей Церковной Власти.
Только при этих главнейших условиях, выполненных в
форме, не оставляющей никакого сомнения для
верующего народа в достаточности необходимых гарантий, и
может быть мною призван Православный народ к жертвам
78
Церковными Святынями, а самые сокровища, согласно
святоотеческим указаниям и примерам древних
архипастырей, будут обращены, при моем непосредственном
участии, в слитки. Только в виде последних они и могут
быть переданы в качестве жертвы, а не в форме сосудов,
прикасаться к которым, по церковным правилам, не
имеет права ни одна неосвященная рука.
Когда народ жертвовал на голодающих деньги и
продовольствие, он мог и не спрашивать, и не спрашивал,
куда и как пойдут пожертвованные им деньги. Когда же он
жертвует священные предметы, он не имеет права не
знать — куда пойдут его церковные сокровища, так как
каноны Церкви допускают, и то в исключительных
случаях, отдавать их только на вспоможение голодным и
выкуп пленных.
Призывая в настоящее время, по благословению
Святейшего Патриарха, к пожертвованию Церквами на
голодающих только ценных предметов, не имеющих
богослужебного характера, мы в то же время решительно
отвергаем принудительное отобрание церковных ценностей
как акт кощунственно-святотатственный, за участие в
котором, по канонам, мирянин подлежит отлучению от
церкви, а священнослужитель — извержению из сана».
В неимоверной спешке переписывая воззвание
Вениамина...
Спешил же оттого, что приставленный ко мне
сотрудник утром объявил о сокращении (пока только на
сегодня) отведенных для меня в архиве часов.
У меня руки затряслись в тот же миг. Вениамин не
прочитан, на очереди — следственное дело
Патриарха, а ведь я им список подал еще на шестнадцать дел!
Митрополита Петра (Полянского) судьбу мне во что
бы то ни стало надо проследить, ибо скорее всего
именно в его деле я смогу найти след одного
важнейшего для Церкви документа, поиск которого стал
поистине смыслом моей жизни. «Каким же теперь я
временем располагаю? — глядя в пол, спросил я. — И
что значит: пока лишь на сегодня? И кто это решил?»
«Сколько вопросов! — с усмешкой произнес он. —
Мы вас избаловали».
79
Я стерпел. Молчи, приказал себе я. Улыбнись.
И я улыбнулся.
«Жаль, знаете ли... Я уже привык. Вошел в ритм. С
десяти до полшестого. Грызу потихонечку». «Вас
пока никто не гонит, — сказал он, и я вздрогнул от
этого сулящего мне скорое изгнание «пока». — Грызите,
если есть желание. А сегодня у нас просто небольшое
мероприятие. Провожаем товарища». «Куда?» — не
подумав, спросил я.
Господи, какой болван! Этого товарища они,
может быть, отправляют за кордон, на шпионскую
работу... Мой вопрос в таком случае не только глуп, но и
подозрителен.
«То есть, я хотел сказать, что проводы могут быть
разные. На пенсию, например. Или даже в последний
путь. Я надеюсь, ничего плохого?» «Ничего хорошего
у нас сейчас вообще быть не может, — отчеканил он.
— Все эти съезды, все эти игры в демократию... Вся
эта болтовня! Академик Сахаров. Андрей
Дмитриевич, вы наша совесть, вы герой Нашего времени, ах,
ах! А его надо было не в Горький, а в какую-нибудь
Тьмутаракань возле Полярного круга... Куда Макар
телят не гонял. И этот... Меченый... — скривил губы
приставленный ко мне опекун и вожатый. — Он
доиграется. Ему, простите, и рыбку съесть, и на хер
сесть хочется, а так не бывает!»
Сказав все это, он с силой опустил на стол, за
которым я работал, очередной том следственного дела
митрополита Вениамина. Вместе с облачком пыли из тома
вылетело несколько страниц. (Состояние архивов было
здесь отвратительное). Безмолвно нагнувшись, я
подобрал их с пола и, пока вкладывал в необходимом
порядке, по привычке пробежал глазами фиолетовые
машинописные строчки:
«Деятельность первой церковной комиссии помощи
голодающим после трех недель была прекращена. В результате
было собрано от 8 до 10 миллионов рублей, сданных в
финотдел через митрополита. Правление приходов
ходатайствовало об оставлении комиссии, но в таковом было отказано».
Это был допрос Юрия Петровича Новицкого,
профессора, юриста, председателя правления Совета обье-
80
диненных приходов Петрограда, расстрелянного
вместе с Вениамином.
«А вы, скорее всего, другого мнения?»
Ну, скажу я ему, что другого, — а он в ответ пойдет
по начальству, которое, само собой, с ним заодно, и
они, как дважды два, найдут причину, чтобы меня из
этого подвала навсегда удалить. Не к добру мне его
откровенность... «У меня мнение такое, — в конце концов
ответил ему я, — что в булочных должен быть хлеб, а в
газетах не должно быть вранья. Есть также у меня
мнение, что не следует убивать людей за их веру в Бога».
Он хмыкнул. «Докладываю вам как юрист:
абсолютная законность — мечта идиота. Ее не было нигде и
никогда. Тем более — в России. Если хотите знать, для
нас лучшее право — сила. Не бесцельная, разумеется, и
не тупая, а разумная даже в своей жестокости сила
ради порядка и общественного спокойствия. —
Выражением насмешливого превосходства светились серые
красивые глаза моего опекуна. — Впрочем, я не
удовлетворил вашей природной любознательности. Наш
товарищ, которого мы сегодня провожаем, получил
повышение в звании и уезжает в Киев. Скажем так: на
более ответственную работу».
Он удалился, еще раз меня предупредив, что после
обеда я должен буду подвал покинуть.
В неимоверной спешке переписывая воззвание
Вениамина (словно за мной гнались с целью отобрать
непрочно вшитые в дело листы
непривычно-большого формата — что, в сущности, было совсем недалеко
от истины), я время от времени как бы освобождался
от текста и в буквальном смысле приходил в себя,
обнаруживая при этом в собственной голове
ужаснейшую мешанину.
Так, например, не без мгновенного изумления я
поймал себя на попытке объяснить его сегодняшнюю
со мной необыкновенную откровенность.
Советский человек (это я, Господи) всей своей
жалкой судьбой ежедневно постукивает по стеклу
политического барометра.
И хотя бы раз сбылось трепетное его ожидание, и он
увидел обещание ясного солнца и чистого неба!
81
Вообразите же себе приплывший ко мне неведомо
откуда ответ: муха близких общественных потрясений
укусила моего поводыря в одном из коридоров этого
страшного дома. Воспрянув в предвкушении желанных
перемен, он изложил мне свое credo.
Сей молодой человек семьдесят лет спустя
после казни Вениамина унаследовал образ мыслей
его палачей.
Мы с ним два русских человека, но я скорблю, что
нам выпало общее Отечество. В конце концов ему
придется отправить меня вслед за Вениамином.
На жительство в небесную Россию.
Вопрос, однако, еще и в том, кто из нас более
дорог матери-Родине? Скольких замечательных своих
сыновей, как свинья — поросят, сожрала она в
нынешнем веке! И скольких гадов покрыла своей
материнской любовью.
Бог попустил ей обезуметь за ее самочинное
объявление себя святой.
Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым.
Молю Тебя, милосердный мой Боже, смилуйся над
несчастным Отечеством моим, милой моей Россией, и
не вмени ей более в грех и вину былые заблуждения.
Ибо принесено Тебе великое множество жертв
чистых — в их же сонме и дед мой, Петр Иоаннович
Боголюбов, и агнец — Вениамин.
О них плача, имею дерзновение молить Тебя,
Всеблагий, переложить гнев Твой на милость и по
воле Твоей иную участь определить отныне лишь
только выходящим из тьмы моим
соотечественникам, людям Твоим. Боже мой, как Ты по святом
Вознесении своем сошел во ад и разорвал оковы смерти
— так и мне благоволил Ты воскреснуть и по
воскресении моем дал горькое счастье спуститься в этот
подвал, где день за днем корплю я над летописью о
разорении Церкви, оскудении земли и перерождении
народа. Вместе с тем, извлекая отсюда, как бы из
тени смертной, действительные события и
достоверные истории о добровольном мученичестве до
смерти за Имя Твое, я пишу не только с отчаянием (а оно
есть, есть! — о чем жалея, винна себе Тебе Богу моему
82
представляю, и имею волю каятися), но все-таки и с
надеждой, что подвиг страстотерпцев нашего века
есть залог грядущего неложного соединения России
с ее Небесным Женихом.
Далет. Хронограф (продолжение)
Шестого марта митрополит отправился в
Смольный, где намеревался познакомить представителей
власти со своим воззванием об участии Церкви в
помощи голодающим. Его вызвался сопровождать Иван
Михайлович Ковшаров, бывший присяжный
поверенный, юрисконсульт Александро-Невской лавры и
член правления объединенного Совета приходов, в
котором он вместе с бывшим действительным
статским советником и секретарем правления Н.А.Елачи-
чем и профессором М.Ф.Огневым, в недавнем
прошлом — сенатором Временного правительства,
занимался разработкой приходского устава, отвечающего
новому положению Церкви, теперь отделенной от
государства.
«Я живу недалеко от Смольного и предложил
митрополиту, который ни разу в Смольном не был, проводить его. В
комнате N 95, куда был приглашен митрополит, были Комаров
(секретарь исполкома — Авт.), Канатчиков (Семен Иванович
Канатчиков, 43 года, ректор так называемого Зиновьевского
университета, председатель Помгола — Авт.) и еще трое.
Митрополит огласил свое заявление в Помгол. Комаров
принял точку зрения митрополита, который говорил, что Церковь
стоит на точке зрения превращения церковных ценностей в
хлеб, но руками верующих и начиная с предметов, не
имеющих религиозного значения, затем риз, после чего можно
было приступить к священным сосудам и предметам,
находящимся на престоле, при условии превращения их в слитки. На
следующий день митрополит служил и обратился к народу с
проповедью, указывая в ней о полученном в Смольном
разрешении и призывая народ жертвовать».
Профессиональный юрист, человек
осмотрительный и знающий цену слова, Ковшаров стремился к
возможно более точному изложению всего
происходившего утром 6-го марта, в Смольном, в комнате N
83
95. Предположим, однако, что он ослеп и оглох и
донельзя враждебную встречу представителей советской
власти с митрополитом лишь по странному
недоразумению счел спокойной и вполне деловой беседой,
выяснившей принципиальное совпадение взглядов
сторон на помощь, которую Церковь могла бы
оказать голодающим.
В Смольном вместе с митрополитом и Ковшаро-
вым был третий: священник Заборовский, три
месяца спустя тоже привлеченный в процесс, но
свидетелем. Он своевременно объявил о своем
присоединении к «Живой Церкви», а в трибунале на
вопрос Красикова о деятельности Патриарха Тихона
ответил в нужном обвинению смысле: «Безусловно,
была связана с политикой». (Красиков, получив сей
козырь, тотчас его и выложил: «Поскольку в
церкви существует политика, то деятельность
Патриарха Тихона за весь период с момента отделения
церкви от государства была связана с
контрреволюционной деятельностью». Не правда ли: дивный
образчик революционной логики и советского стиля).
Сопровождал же Заборовский митрополита скорее
всего в качестве члена церковной комиссии по
оказанию помощи голодающим, летом 1921 г.
созданной Вениамином, но недолгое время спустя
упраздненной властью и восстановленной лишь в начале
1922-го.
По свойственному многим (не всем!)
«живоцерковникам» безграничному сервилизму, да еще под страхом
загреметь на скамью подсудимых (одного свидетеля у
всех на глазах трибунал мигом скрутил в обвиняемого)
Заборовский вполне мог бы рассказать свою историю о
посещении Смольного: в духе Красикова, Смирнова и
прочей компании. Однако греха на душу не взял.
«Я услышал такую фразу: у нас имеется декрет, и этот
декрет мы должны привести в исполнение, но мы не хотим,
чтобы это происходило как-нибудь насильственно. Мы хотим,
чтобы это произошло как можно спокойнее, благороднее, и
церковь приглашаем сюда для того, чтобы здесь об этом
договориться. Тогда владыка митрополит говорит: как же
сопоставить ваши слова с действиями? Он назвал церковь,
ма84
ленькую домовую церковь, в которой происходило изъятие
без всякого распоряжения: пришли люди, начали брать
церковные ценности. Между прочим, был такой факт: взяли
Евангелие, которое действительной ценности не представляет,
сорвали с него украшения серебряные, на которых имеется
5-6 золотников, вещь испортили, сделали непригодной, и
никакой пользы не получилось. Вдобавок это имело характер
неприглядности. На это товарищ Комаров отвечает:
подобные действия нами осуждаются.
Митрополит говорит: Церковь не может отказываться от
помощи в силу просто той самой христианской любви,
которую она проповедует и исповедует. Об отказе не может быть
и речи. Но форма может быть разной, и для нас,
православных, было бы в высшей степени ценным, если бы Церкви
была предоставлена возможность участвовать в этом деле в
качестве самостоятельной единицы. Вы могли нам указать
определенную губернию, например, Самарскую, где бы мы
помогали. Или же мы могли бы покупать хлеб и отправлять
туда, где требуется помощь.
Митрополит спросил у товарища Комарова: если вы
закупите где-нибудь хлеб, а мы захотим заплатить по этим
счетам? Комаров говорит: можно, к этому препятствий нет.
Комаров сказал также: деформирование церковных предметов
гарантируем при самом ближайшем участии в контроле из
представителей духовенства. Далее возбуждался вопрос о
том, нельзя ли эти ценности не отправлять в Москву. На это
Комаров отвечает, что сами мы этого сказать не можем, но
возбудить ходатайство перед Москвой можем.
Комаров отметил, что в некоторых церквях священники
ведут агитацию против изъятия ценностей. Митрополит говорит:
«Назовите мне фамилии этих священников, и я их призову к
порядку. Я этого никогда не поощрял и поощрять не буду».
Митрополит еще сказал: «Мы хотим, чтобы это носило
характер жертвы. Допустим, у женщины, которая все продала,
осталась одна икона — родительское благословение. Это ее
последнее достояние, и она принуждена его продать, потому что
у нее ничего больше нет. Она перед ней в последний раз
помолится, в последний раз облобызает и сделает свое дело.
Так сделаем и мы. Мы все верующие соберемся, пойдем в
Казанский собор, помолимся все вместе, потом я сам, своими
руками сниму ризу Божьей Матери и отдам. Но пусть это носит
характер жертвы». Я в этот день вместе с ©.Александром
Введенским должен был выступать в зале филармонии. Узнав об
этом, Комаров разрешил мне прочитать письмо митрополита
и рассказать о достигнутых соглашениях.
85
Могу сказать, что митрополит был страшно рад, что все
хорошо, мирно. Он просил меня передать протоиерею
Введенскому, что все хорошо,и разговор привел к
благоприятным результатам.
Я забыл сказать, что когда поднялся вопрос о столовой,
Комаров сказал, если вы откроете столовую, то половину
денег мы дадим. Митрополит спросил: «Вы разрешаете открыть
столовую?» «Можно, можно». Уходя оттуда, митрополит
сказал: «В ближайшее время, на этой неделе мы открываем на
Рождественской улице питательный пункт».
Митрополит также сказал, что готов принять все меры к
тому, чтобы получить благословение Патриарха Тихона на
пожертвование святынь».
Таким образом, 6-го марта все трое: Заборовский,
Ковшаров и митрополит Вениамин покинули
Смольный в приподнятом расположении духа.(Впослед-
ствии Вениамин сказал об этом так: «Мое
впечатление было очень хорошее, и это мое настроение
сообщилось всем присутствующим. Бели кто и
высказывался,то в разрез никто не шел»). В самом деле: все
главные вопросы, казалось, были решены, в том
числе важнейший из них — власть не будет отбирать
церковные ценности, а с благодарной признательностью
примет их как жертву сострадающего православного
народа. Именно этого прежде всего добивался
Вениамин, именно это не переставал внушать и
верующим, и клиру, и властям, именно об этом писал и
говорил... «Если действительно изъятие ценностей
должно было произойти на голодающих, я должен
был призвать верующих к тому, чтобы они отнеслись
спокойно, чтобы они показали вещи, какие у них
есть. Если вопрос шел о пожертвовании на
голодающих, тогда принимают в участие в том сами
верующие, буду принимать участие сам я и это будет
освящено священным действием».
Чистая душа, он уже нарисовал в своем
воображении, как это все должно быть по христианскому
долгу и совести. Не было бы в церквях чаши, которую не
благословил бы он отдать для спасения погибающих
от голодной смерти людей; не было бы украшающей
особо чтимые иконы драгоценной ризы, которую он
86
не умолил бы снять, дабы обратить ее в хлеб и
напитать им алчущих; не было бы у петроградских
священников наперсного креста из серебра или золота,
который, по слову Вениамина, не стал бы частью
этой поистине священной жертвы.
Теперь, когда отношения со Смольным, слава Богу,
прояснились и, по-видимому, уладились, митрополита
в первую очередь должны были заботить настроения
духовенства и, главное, народа. Он лучше всякого ГПУ
знал, что в своем большинстве его паства не любит
новую власть и не верит ей. Чутким слухом пастыря он
слышал ропот толпы, искаженное церковное сознание
которой неразрывно соединяло Христа — и
сверкающий многоценными камнями оклад Его иконы;
Таинство Евхаристии — и золото выносимой из алтаря
чаши; молитву — и великолепное облачение
священнослужителей. Проникновенным взором он видел
окаменение сердец и, сострадая людям, измученным и
озлобленным тяготами и жестокостью повседневной жизни,
в сокровенных своих молитвах просил у Господа
милости ко всем.
В марте 1922-го он ощутил на своих плечах тяжесть
Креста.
Послушаем ©.Александра Боярского.
«Митрополит говорит, что нужно жертвовать, раз
средства исчерпаны. Фактически, говорит он, средства были
исчерпаны, раз берут на голодающих. Мы власти не имеем
права не верить, значит, если власть говорит, что эти средства
идут на голодающих, мы должны верить, что эти средства
пойдут на голодающих.
Я стал собирать пожертвования в своем приходе.
Пришлось вынести борьбу с народом.
Митрополит сказал: я сам сниму ризу с иконы, если нужно
будет. Наша народная масса подняла страшную травлю, и из
среды простого народа, и из среды интеллигенции
раздавались возгласы, что митрополит продал себя большевикам,
изолировался от Патриарха, идет против Патриарха... Я
слышал такую фразу, что пусть наденет красную шапку.
Те, которые не хотели отдавать, они возобладали в массе
церковной. Не надо отдавать! А почему не надо отдавать?
Просто потому, что народ наш получил две болезни:
во-первых, страшное недоверие, неверие, и во-вторых, жестокость.
Сострадания к голодающим у него очень мало. У меня
рабо87
чий район, я говорил такие речи: «Там голодают, умирают» —
«А мало мы сами голодали, а нам через два года, если будем
голодать, кто поможет». Такое недоверие вызывало слова
такие: «То,что пишут, пустяки, пишут, что друг друга едят. Кто
ест? Мы не ели, когда голодали». Не верили. Говорили: «Куда
деньги пойдут? Не на голодающих». Недоверие к
организации, недоверие друг к другу и жестокость страшная. Наши
массы церковные отравлены больной эсхатологией. Книгой
Нилуса «Антихрист»... Мерзость запустения, церкви будут
грабить, вот антихрист где-то растет — и они отравлены
этим.
Кроме того, народ не понимает юридической стороны
вопроса: что все это уже собственность государства.
Митрополит как человек, как пастырь, готов идти на
жертвы и отдавать, но под давлением разных влияний
окружающих масс он не скоро это выявил, а выявил тогда, когда
острый момент был... Митрополиту было в тысячу раз, если не в
десять тысяч раз труднее. Он должен говорить с епархией,
которая состоит из разнороднейших элементов, а у меня
приход однородный».
(Красикову пришлось не по вкусу мнение о.Алек-
сандра о любимых партией массах. «Не валите на
массы, — прикрикнул он. — Вы же своих убедили
отдать ценности. Оставим массы рабочих». Боярский
возразил: «Я не о рабочих массах говорю, а о
церковных». Красиков: «Те, которые посещают церковь,
жены и дети...» Боярский его перебил: «Там и рабочие
есть». Красиков тут же дал им марксистское
определение: «Несознательные». Отец Александр не
дрогнул: «Я не считаю, что люди, верующие в Бога,
несознательные».)
Голод терзал Россию, и это была неоспоримая,
страшная правда.
Все меркло в сравнении с ней.
Вениамин мог читать в человеческих душах, но в
России у власти оказалась новая порода людей — без
души.
Он искал приемлемого для Церкви согласия с
властью, стремился склонить к жертве верующих,
брался убедить Патриарха — и шаг за шагом
приближался к мученическому своему венцу.
88
Но 6 марта камень отвалил у него от сердца.
Вечером он пришел в правление приходов, чтобы
рассказать о результатах переговоров в Смольном.
Николай Александрович Елачич вспомнил:
«Наша — правления — точка зрения: все отдать
голодающим. Я удостоверяю, что радостное чувство охватило нас,
когда мы узнали, что митрополит получил хороший прием в
Смольном».
Был в тот вечер в правлении и сопутствовавший
Вениамину в Смольном Иван Михайлович Ковшаров:
«После посещения Смольного митрополит явился в
правление, прочитал воззвание, передал впечатление от
посещения Смольного и сказал, что наступила новая полоса в жизни
Церкви, когда можно будет активно приступить к тому, к чему
он стремился».
Юрий Петрович Новицкий:
«6 марта в правление пришел митрополит, вынул
бумагу и огласил ее, сказавши, что это то письмо, которое он
сегодня днем передал в Смольный. Он сказал, что в
Смольном нашли, что Церкви будет дана возможность самой
придти на помощь голодающим и что митрополит призовет
верующих к тому, чтобы они все церковные ценности
передали на голодающих в том порядке, как сказано в воззвании
или в обращении. Митрополит сказал, что в Смольном ему
не только это обещали, но что мы получим и право
благотворительности, будем открывать столовые для
голодающих, и даже не только на свои средства целиком, но что в
Смольном обещали, что половину содержания расходов
столовых они возьмут на себя».
Сразу же возник вопрос: кто из членов правления
будет представлять Церковь в Помголе. Священник
Егоров вспомнил («мне это твердо запомнилось», —
подчеркнул он), что владыка сказал: «Мы идем не
спорить с правительством, а выработать совместное
соглашение. А по сему мне нет необходимости соблюдать
равное число членов, и достаточно, если я пошлю двух,
так как одного посылать неудобно».
Первым митрополит назвал Аксенова. Это был
профессор, знаток канонов, сотрудник пастырского
89
отдела правления православных петроградских
приходов, со дня выхода декрета соввласти об изъятии
церковных ценностей твердо державшийся мнения,
что отдать нужно все. От поручения владыки Аксенов
не отказался, но попросил себе в пару непременно
единомышленника. Посовещавшись, все
присутствовавшие с митрополитом во главе остановили свой
выбор на Новицком.
Аксенова на следующий день свалил возвратный
тиф, и вместе с Новицким в Смольный был послан
Егоров.
Итак, седьмого, в крайнем случае, восьмого марта
Новицкий и Егоров явились в Смольный, чтобы
вместе с членами питерского Помгола определить
окончательные условия передачи церковных ценностей на
нужды голодающих.
В обращении Вениамина от 6-го марта таких
условий было, как известно, три.
Церковь должна быть убеждена:
Первое — что государство исчерпало все средства
для спасения голодающих;
Второе — что принесенная Церковью жертва будет
употреблена исключительно для спасения погибающих
людей;
И третье — что на жертву священных предметов
получено будет разрешение высшей церковной власти.
Новицкий сразу же заявил, что бедственное
положение страны всем известно и потому пункт первый
обсуждению не подлежит. «Мы этот вопрос снимаем»,
— сказал он. Ответственность же за третий пункт берет
на себя сам митрополит. Осталось, таким образом,
договориться о том, чтобы Церковь могла точно знать,
как использует государство пожертвованные ею на
общее дело ценности.
Тут ко взаимному удовлетворению выяснилось, что
питерский Помгол обещает держать открытыми свои
бухгалтерские книги и кассы. Обещана была и
возможность ревизии, если ее пожелают провести
представители епархии. Два члена Помгола, Буденков и
Кондратьев, сулили также особые мешки для упаковки
церковных ценностей и даже право опечатывать их
цер90
ковными печатями. Со стороны власти был на этой
встрече третий, Новицкому и Егорову не
представившийся, но, по всей видимости, прибывший из Москвы
и по окончании беседы довольно-таки зловеще
промолвивший: «Мы собирались не для выработки
гарантий, а для того, чтобы исполнить декрет».
Ободренные достигнутыми соглашениями,
посланцы митрополита, скорее всего, не придали этим
словам особенного значения. В конце концов, и они
заботились о выполнении декрета и вместе с
доброжелательным питерским Помголом, слава Богу, нашли
не оскорбительную для Церкви форму передачи ее
достояния на великое общее дело спасения голодающих.
Так они и докладывали митрополиту, отметив,
прежде всего, благополучно решенные вопросы контроля и
ревизии. Вениамин их прервал: «Мне никакого
контроля не нужно. Я власти доверяю, у нее есть свой
контроль».
Он и мысли не допускал, что будет жестоко и
страшно обманут! Если государство согласилось
принять жертву от Церкви, то о каком недоверии к нему
могла идти речь? Общее горе неминуемо должно было
привести к согласию — так рассуждал он, с горьким
чувством внимая раздраженному гулу толпы, еще
вчера радостно волновавшейся при встречах с ним, а
сегодня с озлоблением объявлявшей его большевиком.
Как смертный грех, ненавидящий ложь —
Вениамин был ею вскоре опутан.
Вызванный в трибунал свидетелем председатель
питерского Помгола Канатчиков нарисовал мрачную
картину тайной работы духовенства во главе с
митрополитом против декрета в частности и власти вообще. «Мне
поступило сообщение, что, несмотря на все
миролюбивые разговоры, митрополит ведет самую погромную
агитацию в церквах. Я прочел ряд выдержек из его
речей и потребовал объяснений. И опять, — говорил
далее Канатчиков, — те же требования: самим оказывать
непосредственную помощь голодающим».
Выяснилось, однако, что Семен Иванович
кругом врет.
91
«Гурович: Скажите, пожалуйста, откуда у вас имелась
выдержка из речи митрополита?
Канатчиков: У нас существуют определенные органы, так
как мы являемся государственной властью. Государственная
власть имеет аппарат, который доставляет нам сведения.
Гурович: Если память не изменяет, то в этой выдержке
указывалось на то, что предстоит большое несчастье —
предстоит изъятие церковных ценностей.
Канатчиков: В этой речи было не только указание, что это
акт, нарушающий церковные святыни, церковные каноны, но
призыв к противодействию. Смысл таков.
Гурович: Гарантировали ли вы митрополиту требуемый
контроль, именно то, что указывалось в этом письме?
Канатчиков: Как могут предъявлять отдельные частные
организации, есть постановление декрета. Ясно, что
никаких разговоров о контроле не могло быть. И мы вызвали
митрополита в Смольный не по поводу его письма. Мы
вызвали его для объяснений по поводу его погромной
черносотенной речи.
Гурович: Я спрашиваю вас категорически было ли Забо-
ровскому разрешено прочесть в Филармонии письмо
митрополита?
Канатчиков: Нет.
Гурович: Но на предварительном следствии вы показали,
что такое разрешение было дано.
Канатчиков: Я был вызван на предварительное следствие
тогда, когда собирался ехать в Москву. Почти за несколько
минут до отхода поезда давал показания. Естественно, я не
могу точно припомнить показания.
Гурович: Скажите, пожалуйста, ту самую выдержку из
речи митрополита, на которую вы ссылаетесь, вы ее
представили к данному делу?
Канатчиков: Нет.
Гурович: Где ее можно найти, вам неизвестно?
Канатчиков: Неизвестно. Я объясняю, что у меня память
на общие положения, но относительно деталей, так сказать,
отдельных фактов, эпизодов, я их, повторяю, никогда не
удерживаю в памяти.
Гурович: Так что определенных данных — дат и лиц среди
духовенства, которые вели агитацию против изъятия, — по
свойствам ваших воспоминаний вы сообщить нам не можете?
Канатчиков: Да, к сожалению, я не сумею сказать».
Юрий Петрович Новицкий свидетельствовал:
«Канатчиков сказал у нас на правлении: «Я явился по при-
92
глашению митрополита. Надо обсудить вопрос. Государство
потребует от Церкви притти на помощь голодающим вещами,
ей принадлежащими». На что митрополит ответил: «Это долг
каждого христианина, но надо обсудить, как это лучше
сделать». Канатчиков заявил, что ему хотелось, чтобы
Петроградская церковь пошла навстречу пожертвованию церковных
ценностей на голодающих. Здесь произошел частный обмен
мнениями, причем указывалось на трудность переживаемого
момента, на стеснение преподавания Закона Божьего, на
закрытие домовых церквей, что не могло явиться
побудительным для верующих в деле помощи голодающим».
От Семена Ивановича, таким образом, осталось
одно общее мокрое место, что, впрочем, для
революционного трибунала не имело никакого значения.
Случится это летом, в пору белых ночей. В начале
же марта в Питере вряд ли кто мог предугадать
приближающуюся кровавую развязку.
Юрий Петрович Новицкий тем временем
отправился в Москву, к Патриарху Тихону, с которым был
лично знаком с 1915 г.
Те. У Патриарха.
Новомученик Юрий Новицкий
и его дочь Ксения
В марте 1922-го Святейший еще жил на подворье
Троице-Сергиевой лавры, располагавшемся на
Самотеке. Там он и принял Юрия Петровича.
«Да, я Патриарха Тихона видел в понедельник или во
вторник. Беседа была кратковременная, нужно сказать, что
я попал в неудачный момент. Я просил Патриарха, чтобы он
дал обращение о помощи голодающим, которое он
выпустил, но которого у нас нет, затем и инструкцию
епархиальным архиереям. Патриарх дал и то, и другое, и сказал, что
по этому поводу он имел переписку с Московским ВЦИКом,
с Калининым, что сейчас этот вопрос поставлен очень
остро. Если мы думаем, что церкви Петрограда жертвуют и что
эти пожертвования будут приняты, то он разрешит
жертвовать и то, чего у него не указано в воззвании. Я сказал, что
это не указано в воззвании, но что мы думаем, что отдать
93
можно все. На это он сказал: пусть епархиальные архиереи
обратятся ко мне, я им разрешу.
Патриарх был очень взолнован. Я говорю, что у нас в
Петрограде мы желаем организовать помощь голодающим,
и мы находим, что вот то, что напечатано в газете о том, что,
якобы, Вы разрешили только церковные подвески, что это
не совсем соответствует каноническим правилам и что у
нас находят, что можно жертвовать также и священные
сосуды. Патриарх спросил: «У вас находят возможным
жертвовать священные сосуды?» Тогда я говорю: «Да, но для
этого нужно опять разрешение». «А от кого же
разрешение?» «От митрополита». Далее он сказал: «Митрополит
знает, что нужно обратиться ко мне».
В тот же день с благословением Святейшего
Патриарха Юрий Петрович уехал в Петроград.
«НКВД
Государственное политическое управление.
Петроградский губернский отдел.
Ордер N 307.
Выдан сотруднику СМИРНОВУ на производство обыска и
ареста гр. НОВИЦКОГО ЮРИЯ ПЕТРОВИЧА по адресу: ул.
Володарского д. 36, кв. 1»
«Талон-квитанция N 1300.
К делу
НОВИЦКИЙ Ю.П.
денег советских — 1 500 000 р.
з/часы мужские».
Забегая вперед, расскажу о предпринятых мною
летом, в Ленинграде, поисках детей, внуков, а также
иных близких и дальних родственников главных
подсудимых 1922 г., вообще людей, располагающих какими-
либо свидетельствами о тех событиях или (может
быть!) лично при них присутствовавших.
Трудно объяснить, с какой стати я вдруг отложил
вторую и (так я, по крайней мере, рассчитывал)
решающую для разгадки, может быть, главной тайны
Русской православной церкви поездку на родину деда, в
мордовский городок Темников, и вместо того, чтобы
уехать к поросшим травой берегам тихой Мокши,
отправился к одетым в камень берегам величественной
94
Невы. Вполне вероятно, что неосознанной причиной
тому послужил сон, о котором я упоминал выше;
либо окрепшее за время моих усердных занятий в
подвале стремление побывать пусть лишь на
предполагаемом месте расстрела дорогих мне людей; либо иногда
становящееся для меня сущей мукой неотвязное
желание ощутить непрерывность жизни. И даже если мне
никого не удастся найти, я увижу зато Александро-
Невскую лавру с Троицким собором, в котором
служил Вениамин, и архиерейскими покоями, в которых
он жил; разыщу дома Юрия Петровича Новицкого,
Ивана Михайловича Ковшарова и архимандрита
Сергия; да, наконец, просто-напросто белыми дивными
ночами поброжу по набережным, полюбуюсь на Иса-
акий, на Казанский собор и в какой-нибудь
питерской церкви закажу панихиду по убиенным рабам
Божиим Вениамину, Сергию, Ивану и Георгию. Моя
молитва о них, мое почерпнутое из томов
следственного дела горькое ведение их судеб, моя любовь к ним
— все это, я верю, неведомыми нам путями
поднимется в Небеса и затем вернется ко мне таинственным
эхом. О, я знаю, что для выражения любви и тем
более — для молитвы вовсе нет нужды стремиться к
месту, где прошли последние дни тех, кого мы помним
самой крепкой, верной и благоговейной памятью —
памятью молитвенной. Но я втайне надеялся, что
Петроград станет для меня подобием некоей чудесной
морской раковины, прильнув к которой, я в шуме
времени сумею, быть может, различить их голоса, как
верному другу сообщающие мне нечто
необыкновенно важное: о себе, о нас, о всей нашей России...
Верите ли: я перед поездкой составил даже список
адресов двадцать второго года — обвиняемых и тех,
кто их защищал. Двадцать один адрес я выписал и
знал, что Новицкий жил не на улице Володарского,
куда сначала явились к нему с ордером на обыск и
арест (там была квартира его матери), а на
Сергиевской, в доме 60, квартире 30, у Ксении Леонидовны
Брянчаниновой; архимандрит Сергий (Шеин) — на
набережной Фонтанки, в доме 44; настоятель
Казанского собора Николай Кириллович Чуков (будущий
95
митрополит Ленинградский и Новгородский
Григорий) — на Невском проспекте, в доме 11, квартире 19;
адвокат Яков Самуилович Гурович — на
Николаевской улице,в доме 14, квартире 12; его коллега Моисей
Соломонович Равич — на Бассейной, в доме 60,
квартире 84... Мой ленинградский товарищ, у которого я
остановился и которому предложил совершить
совместное путешествие по старым адресам, безнадежно
махнул рукой: «Пустые хлопоты. Семьдесят лет,
революция, две чистки, блокада... Тот Петроград стал
этим Леннинградом, а точнее — Некрополисом.
Никого не найдем».
Понимая его несомненную правоту, я бее же не
смог отказаться от идеи, в моем воображении
сулившей мне поистине замечательные открытия и встречи.
Но повсюду преследовали меня сокрушительные
неудачи.Или нужных мне домов я не находил, или на
их месте стояли другие здания, или в квартирах под
прежними номерами жили новые люди. Так, на улице
Жуковского (в двадцать втором году она еще
называлась Надеждинской) я разыскал дом и квартиру,
которую некогда занимали Николай Александрович Елачич
и его жена Наталья Яковлевна, дочь поэта Полонского.
Теперь это была коммуналка.
Мне открыл дверь восточного типа мужчина в
майке. Мощные руки и широкая грудь его были сплошь в
татуировке, и количество куполов на украшающей его
смуглое тело церкви свидетельствовало по крайней
мере о пяти годах, проведенных им в местах, не столь
отдаленных.
Я объяснил ему, кого ищу. «Какая Елачич?» — тупо
спросил он, подтверждая свое тюркское
происхождение. Я повторил. Он переступил порог и надвинулся* на
меня своей грудью с пятикупольной церковью. «Ты
чего тут мне дурака сваляешь, а?! Сколько лет прошло, а
ты какой-то человек меня спрашиваешь! Он в могиле
тыщу раз погнил, а я твой глупость тут слушать должен.
Иды!» Он легонько пихнул меня в плечо, пообещав в
следующий раз вырвать мне ноги из того места, откуда
они растут.
Мучительное чувство вдруг охватило меня. Я мог бы
96
определить его как внезапную утрату понимания
смысла истории. В самом деле: пало царство, большевики
захватили власть, пролились, затопив Россию, моря
крови — и все для того, чтобы вместо благородного
человека мне навстречу из его квартиры вышел приблат-
ненный татарин?! Чтобы в самом облике нашей жизни
все более и более ясно проступали
отталкивающе-дегенеративные черты?
Я побрел, не разбирая дороги.
Не могу передать, как тяжко стало у меня на душе.
Друг-приятель Макарцев говаривал в таких случаях:
алкоголь — лучший антидепрессант.
Ах, я бы с превеликим удовольствием опрокинул
стакан. Но где его взять?! Где талоны, я спрашиваю?
Где паспорт с ленинградской пропиской? Советская
власть при своем издыхании решила обречь народ на
угрюмую трезвость.
А жаль: я выпил бы за русские могилы.
Бесстрашно глядя правде в глаза: за упокой всея
России.
За лукавых византийцев, отторгнувших ее от Европы.
За инока Филофея, посеявшего в наших сердцах
непомерную гордыню.
За Алексея Тишайшего, смертно мучившего Аввакума.
За Петра Великого, пригнувшего Церковь к сапогу
государства.
За безумцев, убивших наидостойнейшего из
русских царей.
За державу, сломавшую хребет гражданину.
За победное шествие Советской власти.
За родное пепелище, по которому, как Иов, наг и
бесприютен бродит всякий русский человек.
Возлюбим скорбь, чтобы приобрести Бога.
Истину я понимаю и чувствую в этих словах
святого человека, а полюбить скорбь не могу.
К моей скорби много примешано ненависти, она
заглушает слабые ростки любви.
Как бы очнувшись, я застал себя на набережной
Невы. Дом с двумя лежащими у ступеней львами был
позади меня; на том берегу видел я стройный ряд
прекрасного облика зданий (одно из них было, по-моему,
97
знаменитым зданием «Двенадцати коллегий»); сияло
солнце, перелетали через реку мосты, в далекой синеве
вспыхивал золотом то ли купол, то ли шпиль, со
стороны моря легкий ветер гнал густую бирюзовую воду с
колеблющимися в ней облаками... Медленно
поднималась упавшая навзничь душа.
Старцы учили во всем стараться понять замысел
Божий о нас.
Если некоторые чудесные события явили
действительную заботу обо мне моего погибшего и
обитающего ныне в Небесной России деда, священника Петра
Иоанновича Боголюбова, если его неусыпным
смотрением моей жизни в самый ее переломный миг зажглась
и осветила мое сокровенное и горит во мне искра веры
и если через меня откроется людям правда — то не
означает ли все это, что с помощью о.Петра я
приближаюсь к верному истолкованию и осуществлению
мысли Бога обо мне, недостойном рабе Его? О выполнении
этого моего высочайшего долга мне надо всеми силами
стараться — и более ни о чем другом.
Все остальное приложится.
На следующий день, представьте, удалось мне
разыскать адрес и телефон внука Юрия Петровича
Новицкого.
У Юрия Петровича была дочь, Оксана, я узнал о
ней из обнаруженного мной в архиве письма, которое
он, уже после смертного приговора послал из тюрьмы
одному советскому деятелю.
Ее сын и, стало быть, внук новомученика,
крупный, прихрамывающий мужчина, уже пенсионер,
занимающийся теперь, главным образом,
разысканиями в области церковной истории и охотно
рассуждающий о Церкви.
По профессии он химик.
Я терпеливо и не без интереса его слушал, не
возражая даже тогда, когда в своих предположениях
(высказываемых, впрочем, вполне уверенно) он заносился до
чудовищных нелепиц.Он, например, пришел к выводу,
что Патриарх Тихон и митрополит Вениамин были
противниками («конкурентами по многим моментам»,
98
— так выразился он, уточняя) и что гибель Вениамина
в известной степени оказалась Святейшему на руку.
«Вы меня простите, но я глубоко убежден, что это
было сделано не без ведома Тихона», — с пылом
доказывал мне внук новомученика.
«Мне кажется, — не выдержал тут я, — вы
ошибаетесь. Вспомните хотя бы, как встречали Святейшего
тут, в Петрограде, вскоре после его избрания...Это
было в полном смысле народное торжество! А
главное — оба они, и Патриарх, и Вениамин,
чрезвычайно близки друг другу глубиной своего христианского
чувства и преданностью Церкви». Он отмахнулся.
«Не надо, не надо... В истории Русской
православной церкви очень много темного. И документов нам
с вами не найти».
Далее он познакомил меня с некоторыми
другими добытыми им подробностями трагедии двадцать
второго года. Будто бы один из коммунистических
вождей, Зиновьев, в ту пору возглавлявший Петро-
совет, не желая крови, дал указание своему Помголу
пойти на компромисс с Церковью — но вмешалась
Москва. Он назвал также (дословно) «обманным
лицом» епископа Алексия (Симанского), будущего
Патриарха — и в связи с той ролью, которую сыграл
тот в судьбе Вениамина, и в связи с последующими
его действиями, когда началась компания закрытия
храмов.
Мировоззрение внука новомученика: «К вере я не
пришел, но отношусь к ней с большим пониманием и
уважением. Я член КПСС с 1953 г. Для меня все
стало четко и ясно после смерти Сталина.
Коммунистическая идея сама по себе прекрасна, все зависит от ее
воплощения. И потом: давайте посмотрим другой
момент — а чем эта идея противоречит идее церкви?
Христианству?»
Отсвет убогого правдоподобия лежал на его словах.
Христианство соединяет людей через их Богосынов-
ство, а коммунизм — через обещание равенства в пище.
Для христианства истинное царство на Небесах, а
для коммунизма — исключительно на земле.
99
У христианства — Отец, а у коммунизма — вождь.
Коммунистическая идея (независимо от
национально-культурного гнезда, в которое было подброшено
яйцо этого злого кукушонка) во что бы то ни стало
стремится покончить с идеей христианской, вообще
говоря — с идеей религиозной.
Польский костел — и тот почти полвека прожил с
кляпом во рту. В другой части света мальчики Пол
Пота, напившись поистине адской смеси пальмового
самогона и человеческой крови, разбивали мотыгами
головы буддистских монахов. Маршал Чойболсан с
остервенением уничтожал дацаны.
О России же помолчим.
Прощаясь, я задал, наконец, последний вопрос: «А
когда ваша мама..?» Он меня перебил: «Жива-здорова».
Боже мой! Дочь Юрия Петровича, которой было
четырнадцать, когда его расстреляли, и о которой, сидя в
подвале, я думал, что ей не выжить! И мне можно
будет с ней увидеться?!
Чуть поколебавшись, он снял телефонную трубку и
набрал номер. «Мама, — сказал он дочери новомучени-
ка, — это я...»
«Ксения Георгиевна, вы помните, как арестовали вашего
отца?» «Конечно! Я в это время болела корью... лежала...» «Вы жили
у Брянчаниновой?» «Да, на Сергиевской. Дом шестьдесят,
квартира тридцать. Ее в первую голову переименовали. Быстро стала
Чайковской. Там у Ксении Леонидовны была половиночка, и у нас
две комнатки свои. Одна комнатка — как кабинет, и там, на
диване, папа спал. А следующая была небольшая, и там была кровать,
на которой я спала. И когда его пришли арестовывать, я —
поскольку болела корью — я лежала... Вот.» «Это было ночью?» «Это
было вечером». «И вы еще не спали?» «Нет, нет... Я услышала, что
там какие-то... кто-то там... Потом пришел папа, наклонился надо
мной и говорит: я ухожу, ты не волнуйся, все будет благополучно.
Ты только не волнуйся, пожалуйста. А какой-то... до сих пор даже
лицо помню... какой-то красноармеец заглянул. Думал, мало ли
что... что-нибудь там... Но увидел, что ничего. Что просто он над
больной девочкой. Все».
Она живет на Диагональной улице, в мрачном
пятиэтажном доме, своей формой отчасти напоминающем
100
разомкнутые кусачки. Кусачки могут сомкнуться,
сжаться — и перекусить человеческую жизнь. «Говорят,
— сказала она, — в этом доме жил убийца Кирова».
Из метро направо, потом еще раз направо, мимо
двора, в котором рядом с огромной лужей горой
возвышается помойка. Мальчик лет пяти сидит на берегу и,
подперев голову кулачком, задумчиво глядит в грязную
воду. G другого берега другой мальчик швыряет в лужу
камни. В полутемном подъезде кошка со вздувшимися
боками крадется к жестяной банке с молоком и
настороженно застывает, заслышав мои шаги. У двери на
третьем этаже я медленно поднимаю руку к звонку. Как
это все странно, Боже мой... Будто бы я где-то сиднем
просидел почти семьдесят лет, а теперь вдруг являюсь и
говорю: я вам принес известия от расстрелянного в
тысяча девятьсот двадцать втором году отца вашего...
Дом чудной, и комната, каких я, кажется, не
видывал еще: треугольная. Стопка «Огоньков* на
подоконнике и свежий номер «Правды» на письменном столе.
А маленькая, темноглазая, седая женщина, время от
времени с легкостью, поистине замечательной для ее
восьмидесяти четырех лет, поднимающаяся с дивана,
чтобы взять трубку зазвонившего телефона, — это и
есть дочь Юрия Петровича Новицкого. Дочь новомуче-
ника. Дочь святого. А ее дочь, Мария Ивановна, с
такими же, как у матери, прекрасными темными глазами, в
розовой вязаной кофточке, черных брюках и серой
кошкой на руках — его внучка; и что молодой мужской
голос, изредка доносящийся к нам из глубины
квартиры, принадлежит сыну Марии Ивановны и, стало быть,
правнуку Юрия Петровича Новицкого.
Взятый на небеса, к Престолу Славы, отец Ксении
Георгиевны с тихой улыбкой глядел оттуда на свою
состарившуюся дочь, легко узнавая в ней милые черты
десятилетней девочки в белой шляпке и застегнутом до ворота
пальтишке, три четверти века назад, в августе
семнадцатого, подарившей ему свою фотокарточку с надписью:
«Дорогому папочке от дочурки Оксаночки»; на внучку,
появившуюся на свет много лет спустя после его
мученической смерти, но вспоминающую о нем так, как если бы
ему довелось укачивать ее на любящих руках. «Дед», —
101
с горделивым вызовом произносит Мария Ивановна.
«Это, — говорит, например, она о педагогическом
даровании своей матери, его дочери, из под
учительского крыла которой выпорхнули почти четыре сотни
кандидатов, пятьдесят восемь докторов наук и два
лауреата Ленинской премии, — от деда. Его благодарить».
В свое время Марию Ивановну не приняли в
университет, и ей пришлось поступить в лесотехническую
академию (о чем, впрочем, она совсем не жалеет).
Университет же отверг ее по той причине, что со
стороны матери тянулось к Марии Ивановне непривеча-
емое в те годы дворянство. «Я же дворянка!» — со
смехом подтвердила свое происхождение Ксения
Георгиевна. Беспорочность происхождения занимала не
только кадровиков университета, но и мать Юрия
Петровича, Пелагею Димитриевну. (На снимке
начала века запечатлена непреклонная женщина в черном
с широким лицом и маленьким крутым подбородком:
сын не взял у нее, по-моему, ни единой черты). Она,
однако, рассматривала данный вопрос под
совершенно иным углом зрения.
Пелагея Димитриевна и ее супруг (окончил
петербургский университет, служил мировым судьей в
Умани, где и родился Юрий Петрович) были дворяне
потомственные. Гавриилу же Константиновичу Суслову,
дочь которого Анну Юрий Петрович выбрал в жены,
дворянство было пожаловано за выдающиеся научные
труды. (Он был крупнейшим ученым в области
теоретической механики, и, когда Мария Ивановна, забрав
документы, покидала университет, прощальный ее и,
надо полагать, укоризненный взгляд обращен был к
прадеду, который, как один из богов науки, сверху
вниз смотрел на молодое поколение со своего
портрета, взятого в золоченую раму). Студентом Гавриил
Константинович подрабатывал репетиторством в семье
Белосельских-Белозерских, где встретил и полюбил
гувернантку по фамилии Гернет — шведку из Эстляндии.
Два упомянутых обстоятельства — всего лишь
личное, не отмеченное в родословных книгах дворянство,
а также оскорбление чистоты рода изрядной примесью
чухонской крови положили непереходимый рубеж
меж702
ду Пелагеей Димитриевной и ее невесткой, до глубины
души уязвленной несправедливой опалой. Неравный
брак, заключенный Юрием Петровичем, до такой
степени восстановил Пелагею Димитриевну против сына,
что она, можно сказать, самолично сдала его
сотруднику ГПУ Смирнову, когда со своей командой тот
явился в дом Новицких. На вопрос: где ваш сын? — она не
стала недоуменно пожимать плечами, отнекиваться
незнанием и тем более направлять чекистов по ложному
следу. Бог ей судья — но она прямо указала квартиру
Брянчаниновой на Сергиевской, где в ту пору жил
Юрий Петрович с дочерью.
Тайными путями переданное из тюрьмы его
последнее письмо обращено было к Пелагее Димитриевне.
«Дорогая мама, прими известие с твердостью.
Я знаю давно приговор. Что делать? Целую тебя
горячо и крепко. Мужайся. Помни об Оксане. Целую
крепко. Твой Юра».
«Тут, понимаете, еще должна вам сказать... Церковная
община... или там уж я боюсь как... оказывается,
выделила мне определенную сумму денег ежемесячно. С
бабушкой, Пелагеей Димитриевной... мы с ней... близости не
было. Она такой жесткий человек. И я должна сказать вам,
что ей, оказывается, ежемесячно привозили деньги». «Для
вас?» «Да». «И она оставляла их у себя?» «Я про эти
деньги узнала значительно позже. Когда я, извините меня, уже
замужем была». «Выходит, эта помощь прошла мимо
вас?» «Совершенно! Единственно, что меня удивляло, это
то, что бабушка говорила: если тебе надо что-нибудь, ты
мне скажи, и я тебе куплю. Правда, я на это всегда ей от-
вечала:откуда же ты возьмешь деньги? Пусть тебя это не
интересует, она говорила. Но поскольку, понимаете, у
меня с ней были холодные отношения... и жила она
отдельно... и никогда даже не воспользовалась, чтобы сказать
Ксении Леонидовне Брянчаниновой: может, вам что-то
надо... Нет. А Ксения Леонидовна тогда работала учителем.
Правда, она по образованию агроном. Но раз у нее я...
куда ей. Значит, она перешла и преподавала биологию... в
школе. Она умерла в блокаду».
103
Они ушли: бабушка Пелагея Димитриевна, Юрий
Петрович, Анна Гаврииловна, венчанная его жена и мать
Оксаны, Ксения Леонидовна, добровольно принявшая на
себя иго материнского долга, — а боль осталась.
Вся наша жизнь есть боль, и боль есть признак того,
что мы еще живы. Как бы ни были страшны войны и
кровавы революции, как бы ни гуляла повсюду вольная
смерть и как бы ни плакала светлыми слезами Россия о
несчастных своих детях всеобщее страдание никогда не
растворит в себе ни щемящей тоски по утраченной
любви, ни безутешной печали от неизбежной разлуки.
Некая мучительная недосказанность ощущается в
истории отношений Юрия Петровича и его жены.
В первую мировую Анна Гаврииловна поступила
медсестрой на санитарный поезд. Однажды она взяла с
собой дочь. Была весна, наступила Пасха. Ксения
Георгиевна помнит: вот она идет по вагонам, а ей вслед два
солдата несут за ручки большую корзину, полную красных
крашеных яиц. Со словами: «Христос воскрес!» она
раздает их раненым, и многие, отвечая ей: «Воистину
воскрес!», плачут. Ей исполнилось тогда, наверное, семь
или, может быть, восемь лет, и сейчас, без малого восемь
десятилетий спустя, вспоминая эту Пасху, эту корзину с
яйцами и слова, с которыми она обращалась к раненым,
Ксения Георгиевна говорит: «Был такой... ритуал». И уже
понимая, что с ней случилось, я еще страшусь задать ей
окончательный вопрос.
В двадцать первом году после возвратного тифа ее
мать умерла в Одессе.
Анну Гаврииловну похоронили ее родители, которые в
1918-м, захватив самовар, бежали из Киева в Одессу с
намерением навсегда оставить пределы Отечества. Однако —
как гласит семейное предание — насмотревшись на
бесчинства белых, Гавриил Константинович принял решение
Россию не покидать. Поскольку его, крупного ученого,
настойчиво склоняли к отъезду, он вместе с женой укрылся в
доме какого-то рыбака. (Воображению рисуется хижина на
берегу моря, рядом с которой на перевернутой лодке сидит
профессор теоретической механики и острым прутиком
пишет на плотном и влажном песке загадочные свои
формулы). По словам Ксении Георгиевны, рыбак отнесся к
104
ученому с исключительной сердечностью. Ему было
отрадно, что не все интеллигентные люди разрывают с трудовым
народом. Когда белые уплыли к чужим берегам, Гавриил
Константинович предложил свои услуги красным,
некоторое время спустя стал ректором Одесского
политехнического института и мирно скончался в 1937 г..
И все-таки...
Глубокая печаль овладевала мной в треугольной
комнате. Жаль было мне Анну Гаврииловну, подвигом
милосердия пытавшуюся заглушить сердечную боль и,
может быть, только перед кончиной обретшую покой и
всех простившую; и Ксению Леонидовну с ее
одиночеством и верностью; и дочь святого, которую я не чаял
когда-либо встретить, было мне отчего-то мучительно
жаль, хотя ни бодрая и достойная ее старость, ни
заботливое окружение не давали к этому ни малейших
оснований. Чувство какой-то невосполнимой утраты
испытывал я, с любовью и печалью глядя в ее темные живые
глаза. И мало-помалу возникало у меня твердое
убеждение, что именно в ней, в ее судьбе и заключен один
из самых горьких и важных уроков нашей эпохи и что
она, Ксения Георгиевна Колосова, великая труженица,
мужественная блокадница, мать троих детей, одного из
них не так давно похоронившая, в известном смысле
завершает собой советский период русской истории,
являясь личностью в высшей степени символической.
Юрий Петрович передал Ксении Георгиевне не
только педагогические дарования, но и деятельную
любовь к малым сим, несчастным человеческим
детенышам, выброшенным на улицу, ожесточившимся и
погибающим.
Еще совсем молодым правоведом — профессором
университета Новицкий создал в Киеве суд, который
занимался исключительно делами несовершеннолетних, а также
приют для детей, чьи родители отправлены были в каторгу
или ссылку. Летом 1922-го один из обвинителей
революционного трибунала спросил Новицкого, как могли в нем
сочетаться его религиозные убеждения и его «труды по
устройству суда д ля малолетних». Отзывающаяся в этом
вопросе нравственная ущербность таила угрозу смертельную.
105
«Суд для малолетних, — отвечал Новицкий, — не есть
карательное учреждение. Суд для малолетних
совершался в то время в обстановке чрезвычайно тяжелой.
Малолетний шел оттуда заклейменный. Но исправление есть
лечение, я так в своей специальности понимал».
Крастин: Как вы очутились в таком тесном контакте с
церковными людьми?
Новицкий: Когда я еще в Киеве был, я принимал большое
участие в церковном богослужении, в церковной жизни,
насколько тогда это можно было принимать. А теперь, со
времени отделения Церкви от государства, со времени издания
этого декрета, когда можно было Церкви развивать свою
деятельность, я принял большое участие.
Драницын: Скажите, обвиняемый Новицкий: в приходских
советах и правлении вы признаете классовую точку зрения?
Новицкий: Я не признаю никакой классовой точки зрения.
Смирнов: Какую деятельность по отношению к церкви
проявляли до революции?
Новицкий: Я подавал кадило, был пономарем.
Красиков: Отвечайте на вопрос: вы считаете, что ваша
деятельность общественно-церковная сейчас...
Новицкий: Сейчас моя деятельность в тюрьме.
Красиков: НЕ ШУТИТЕ!
«Р.С.Ф.С.Р.
СОЮЗ КОММУН СЕВЕРНОЙ ОБЛАСТИ.
Комиссариат
Народного просвещения.
Педагогический институт
Дошкольного образования.
учр.Петроградским Фребелевским Общ.
7.07. 1922 г.
N 1498.
Петроград.
Казанская, 3. Мойка, 48.
Тел. 102-91.
Удостоверение
Дано сие для представления в Верховный
Революционный Трибунал и Президиум ВЦИК профессору Юрию
Петровичу Новицкому в том, что он, Новицкий,
действи106
тельно работал в качестве ученого-криминалиста в
Киевском Университете, принадлежа к школе Кистяковского,
боролся против смертной казни и вообще проводил
прогрессивные идеи уголовного права, ныне
осуществляемые Советской Властью.
В Петрограде с 1918 года начал работу с Советской
Властью в Петроградском Наробразе. Состоит
профессором Петроградского Университета, Политехнического
института, Педагогического Института Дошкольного
Образования и Педагогического Института Социального
Воспитания нормального и дефективного ребенка. Организовал
Костромской Рабоче-Крестьянский Университет в память
Октябрьской Революции. Во всей своей научной,
педагогической и общественной работе (охрана детства) проф.
Новицкий является деятелем прогрессивным и энергичным, а,
как ученый, представляет крупную и незаменимую научную
величину».
«В Президиум Всероссийского Центрального
Исполнительного Комитета.
Совета Педагогического Института
Социального Воспитания нормального и дефективного
ребенка.
Ходатайство
...Самоотверженно-идейная научная и педагогическая
деятельность проф. Ю.П.Новицкого, всегда ярко и твердо
прогрессивная, его борьба против института смертной
казни еще в царские времена, полное игнорирование личных
интересов перед общественными, безусловная честность и
прямота везде и во всем, сердечность и
доброжелательность в отношениях со всеми окружающими имели своим
следствием, что все сотоварищи Юрия Петровича всегда
были его искренними друзьями, глубоко ценившими и
уважавшими его личность.
Совет Педагогического Института берет на себя
смелость почтительнейше ходатайствовать перед
Президиумом В.Ц.И.К. о помиловании проф. Ю.П.Новицкого и
замене ему смертной казни таким наказанием, которое дало бы
возможность сохранить его, как ученую силу, педагога,
организатора и защитника интересов детей, и использовать
его и впредь в интересах народного образования
Советской Республики».
107
Среди друзей Юрия Петровича был, например,
Питирим Сорокин, эсер и социолог с мировым
именем, чьи книги совсем недавно появились в нашем
Отечестве... Был Керенский Александр Федорович,
поручивший Новицкому разгребать авгиевы
конюшни царской цензуры.
Семейное предание: после того, как Александр
Федорович бежал, а Юрий Петрович погиб,
свидетелем их дружбы довольно долго оставался самовар, за
которым Сашенька и Юрочка любили пить чай.
Кроме того. Когда совершилось это, и Зимний
пал, Юрий Петрович находился во дворце.
Служащий народ был вскоре торжествующими
победителями отпущен. Покидая Зимний, Юрий Петрович
тщательно запер все бывшие в его распоряжении столы,
шкафы и сейфы, ключи положил в пакет с
предварительно отобранными документами, который бросил с
моста в Мойку. Ему, вероятно, не совсем
понравились победители — но, впрочем, это всего лишь мое
предположение, не подтвержденное семьей.
Одни лишь воспоминания остались и о самоваре.
Был также философ Лев Платонович Карсавин,
знаток религиозной жизни Запада, человек высокого ума и
трагической судьбы... В 1922-ом, весной, на втором
философском пароходе его выслали из Советской России.
Накануне отъезда он навестил Юрия Петровича. Ксения
Георгиевна помнит их разговор.
«Юра, — прощаясь, сказал Карсавин ее отцу. —
Подумай еще раз. Поедем. Здесь ничего не будет. Ты
погибнешь». «Здесь моя Родина, я останусь», — так, по
словам дочери святого, ответил Юрий Петрович
Новицкий своему другу.
В известном смысле пойдя по стопам отца, Ксения
Георгиевна большую часть жизни посвятила детям. Эго, без
сомнения, истинное ее призвание в полной мере
проявилось в тяжелейшие годы блокады Ленинграда, когда она
кинулась собирать под свое крыло беспризорных
ребятишек, обогревать и учить их. «Не только нас, своих детей,
спасла мама», — гордо сказала Мария Ивановна.
108
В блокаду Ксения Георгиевна стала директором
школы. «91-я, — сказала Мария Ивановна. — Это на
Карла Маркса, на проспекте, там сейчас ее нет, на ее
месте построен кинотеатр «Спорт». А потом маму
перевели сюда, в 123-ю мужскую школу. В ноябре сорок
третьего она организовала с учениками химическое
общество... не кружок, а именно общество! Они
начали изучать историю русской химии... не только
русской, но и советской, будем так говорить. И в итоге
этой начатой тогда работы они переписывались с
академиком Зелинским, с Поройко. К ним приезжал
Качалов этот знаменитый... И школа стала славиться
своими ребятами, побеждавшими на разных
конкурсах, олимпиадах...»
За учительский труд Родина наградила ее орденами
Красного Знамени и Ленина. Будто бы даже была она
выдвинута на Героя,но тень отца упала на славный ее
послужной список, лишив Ксению Георгиевну
Золотой Звезды.
«Ваш отец не покинул России, а вы остались в
блокадном Ленинграде. С детьми. Почему?» «Я отказалась
эвакуироваться по очень простой причине. Потому что, — тут
Ксения Георгиевна глубоко вздохнула, — Сашеньку... ему
шел второй год ... брали в одно место... Машу — ей было
восемь — в другое... Гоше было 14 лет, его брали в третье.
И я решила, что я их всех растеряю. И решили — все
равно погибать, так вместе со мной. Да. Мы жили на Ново-
сильцевской. Там были дома Лесотехнической
академии...««Теперь она Новороссийская», — уточнила Мария
Ивановна. «И... в наш дом попала бомба. Детей не было. Я
их отправила в бомбоубежище. А сама вернулась —
хотела ватник накинуть. Ноябрь уже был, четырнадцатое... И
тут меня ... как вам сказать... толчком втиснуло... у
нас в прихожей висели разные пальто... и вот меня туда
всунуло. Кругом — и налево, и направо — все рухнуло.
Одежду, которая висела, всю... очень интересно... так
ровненько всю порезало. А меня туда втиснуло, и я
осталась жива. И мне после этого... смеялись, конечно...
говорили: ну, теперь долго жить будете. И я живу».
И она живет — под покровом неусыпной любви
109
своего отца. Во всей ее жизни очевидно его сильное
заступничество. Он будто бы за руку держал ее все
долгие годы — и привел в институт, куда совсем
против обычаев Советской власти ее вдруг приняли без
всяких осложнений (заставив, правда, сдавать
вступительные экзамены, от чего она, школьная
отличница и медалистка, должна была быть освобождена), и
тихонько увел от первого мужа, оказавшегося
человеком чрезвычайно робкого и ненадежного десятка, и
дал счастливое супружество со вторым, и в блокаду
избавил от голодной смерти, и молитвой безвинного
мученика отвел от нее град гибельных осколков... Как
непреложна связь между горним и дольним мирами,
как великой тоской обречено страдать сердце от ему
самому неясной раздвоенности — так Юрий
Петрович, в двадцать втором расстрелянный и неведомо где
закопанный сноровистыми лопатами охранной
команды, несомненно присутствует в нашей жизни и,
оберегая Ксению Георгиевну, оберегает нас всех,
оберегает Россию, которую не захотел оставить и в
землю которой лег. Там, в Небесной России, он иногда
проходит по улицам Небесного града святого Петра,
с улыбкой прощения и понимания думая о милой
своей дочери. Сердце щемит. Ведь и у святых наших
в Небесной России болит сердце по всем людям ее —
и по дорогим близким своим особенно. В той жизни
он души в ней не чаял. Дарил книжки, смешно их
надписывая. «Оксане-муходавке. 17 год, август, Му-
стамяки».
Книжка с надписью сохранилась, в тридцатые
годы счаст ливо избежав печки, в огне которой муж
Ксении Георгиевны, ожидая ареста, сжигал всю
прошлую жизнь, а в блокаду — немецкой бомбы и
последующего разграбления. «К большому сожалению,
— сказала Ксения Георгиевна, — находились люди...
Зная, что у меня большая библиотека и очень
дорогие книги...» Кстати был мне показан чудом
уцелевший после прямого попадания бомбы зайчик.
«Фаянсовый?» — спросил я. «Датский фарфор», —
смеясь, ответила Ксения Георгиевна.
110
«В Президиум Всероссийского Центрального
Исполнительного Комитета
Моисея Соломоновича Равича (жит. —
Петроград, Бассейная 60, кв. 21), защитника по делу
профессора Петроградского Университета
Юрия Петровича НОВИЦКОГО.
Просьба о помиловании
5 июля 1922 г. Петроградский Губревтрибунал
приговорил проф. Новицкого к расстрелу по делу о
противодействии изъятию церковных ценностей.
Настоящим обращаюсь в Президиум В.Ц.И.К. с просьбой о
помиловании проф. Новицкого в виду следующих
обстоятельств.
1
Как видно из обвинительного акта и приговора,
проф. Новицкий осужден, как председатель правления
общества приходов, как ответственное лицо, т.е. — по
основанию формальному. Между тем, весь трагизма
положения его заключается в том, что — как ярко
выяснилось на суде — он как личность — определенный
прогрессист, как в общественной жизни вообще, так и
в правлении приходов, где он стоял определенно на
левом фланге.
Нигде ни в обвинительном акте, ни в показаниях
свидетелей или обвиняемых нет ни одного указания
на то. чтобы Новицкий где либо когда либо в
собрании ли. в частном ли разговоре сказал хоть одно
слово против изъятия. Показания свидетелей обвинения
(Чиркин, Егоров, Боярский) устанавливают
единогласно, что проф. Новицкий был за отдачу всех
ценностей на голодающих, за полное подчинение декрету
об изъятии.
Приговор, касаясь Новицкого, обвиняет его в
поездке к патриарху Тихону, хотя на суде бьшо
установлено, что во время этого посещения он добился от
патриарха согласия на отдачу всех ценностей, если об этом
будет просить петроградская епархия.
111
2
Трагичность его положения еще усиливается тем,
что проФ. Новицкий вообще и в науке, и в жизни
является человеком передовым и горячим
общественником.
3
...достаточно отметить тот факт, что именно в тех
приходах.. где на местах находились члены правления
(Новицкий, Ковшаров, Елачич и т.д.) именно там
изъятие ПРОШЛО ТИХО И СПОКОЙНО- Если бы правление
сеяло смуту, очевидно прежде всего эксцессы возникли бы
именно в приходах, где сидели члены правления.
4
Как защитник его, приношу Верховному Органу
Рабоче-Крестьянской власти последнюю его
просьбу: учесть то. что он всю жизнь боролся против
смертной казни, что он всю жизнь свою посвятил
брошенным чужим детям, а теперь ждет сам смертной
казни и оставляет 14-летнюю дочь без матери
круглой сиротой.
7 июля 1922 г. М.Равич.
Приписка от руки старательным почерком:
«Я, ДОЧЬ ПРОФЕССОРА НОВИЦКОГО, УМОЛЯЮ
РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКУЮ ВЛАСТЬ ПОЖАЛЕТЬ
МОЕГО ОТЦА. МАТЬ МОЯ УМЕРЛА В НОЯБРЕ ОТ
ТИФА, И Я ОСТАЮСЬ СОВСЕМ ОДНА. Я ЕЩЕ УЧУСЬ И
НАДЕЮСЬ БЫТЬ ПОЛЕЗНОЙ РАБОТНИЦЕЙ В
СОВЕТСКОЙ РОССИИ. УМОЛЯЮ СПАСТИ ЖИЗНЬ
МОЕГО ОТЦА.
ОКСАНА НОВИЦКАЯ»
Дочь Равича, Надежда Михайловна Касаткина, с
Ксенией Георгиевной не знакома, хотя живут они
сравнительно недалеко одна от
другой,объединенные в городском пространстве станцией метро
«Лесная», а в былом — своим отцами: их скорбной
встречей и мученической гибелью.
112
Равича расстреляли шестнадцать лет спустя после
Юрия Петровича, в 1938-м, но Надежда Михайловна
при нашей с ней встрече говорила, что смертный
приговор себе ее отец подписал, согласившись защищать
Новицкого.
«Моя мать, — с горьким и сильным чувством
произнесла Надежда Михайловна, — рассказывала мне, что она
стояла перед отцом на коленях два раза в жизни. Первый раз
— чтобы он отказался участвовать в процессе... Она ему
говорила, что жизнь будет загублена. И второй раз уже потом
— чтобы он согласился уехать во Францию. Он не уехал. Он
считал, что речь — это его инструмент, и там он не сможет
работать. А Гурович уехал. В Париже Никита Алексеевич
Струве рассказывал мне, что Гурович до конца своей жизни
жил абсолютно безбедно, читал лекции об этом процессе
всюду во Франции, пользовался большим успехом и умер в
своей постели. — Надежда Михайловна перевела дыхание
и продолжала. — Гурович очень долго не решался взять на
себя защиту митрополита Вениамина. Потому что, если
обычный адвокат ошибется, его простят — а еврею нет. И
Вениамин его благословил... И тогда все адвокаты-евреи
согласились. Почему Церковь никогда не сказала доброго
слова о них?! Ведь они заранее знали, что этот процесс
обречен на неудачу... Его нельзя было выиграть! Они знали,
на что шли... Мама рассказывала, что каждый раз, когда
отец уходил, он со всеми прощался. А перед тридцать
восьмым... это я отчетливо помню... он знал, что за ним придут,
и он каждый день подходил к окну и минут десять,
наверное, стоял там и шептал. Я спрашивала: мама, что он
делает? А мама говорила: он смотрит на голубей. Потом она
сказала, что он молился. Какому Богу — я не знаю. Он
набожным не был, но он молился. А в углу стоял чемодан с
вещами... Маленький черный чемодан. На моего отца донос
написал Зейгер-Рейдемейстер, он в правительстве
Керенского был кем-то вроде особоуполномоченного. Но его
тоже расстреляли. А следователем был Гейман. Вообще...
все переплелось. Евреи тут, евреи там... русские... Все
было и все страшно».
Сразу же после ареста Равича его жену и дочь
выслали из Ленинграда в Рыбинск. Старшей сестре
Надежды Михайловны, Софье, разрешили остаться с
бабушкой и закончить школу. Когда началась война,
мать сумела добраться до Ленинграда и увезти с собой
113
Соню. В Рыбинске как жену врага народа ее вскоре
арестовали. Она вышла в пятьдесят шестом
неузнаваемо изменившемся человеком, прожила недолго, и о
лагере старалась не вспоминать. «Только однажды, —
сухим голосом проговорила Надежда Михайловна, — она
сказала, что в Рыбинске следователь бил ее рукояткой
револьвера, подводил к окну и показывал: вон ваша
дочка бегает, вас ищет... Если вы не подпишите все, мы
ее заберем сюда».
«Это были вы или ваша сестра?» «Это была я. Моя
сестра... она была уже сломлена. Когда папу забрали, мама
не в силах была что-либо делать. И по всем очередям, в
тюрьмы... всюду ходила сестра... четырнадцатилетняя. А
когда бросили в лагерь маму, ходила я. Я бегала, искала
ее. На одном берегу Волги сам город, Рыбинск, а на
другом — огромное кольцо лагерей. И я искала там, где моя
мама. И нашла. Потом ее перевели в другой лагерь...
Потом мы не знали очень долгое время, где она...»
Муж Надежды Михайловны, Николай
Александрович Касаткин, художник, молча наливает мне кофе.
Судьба: когда Надежда Михайловна искала маму,
Николай Александрович сидел в тех же рыбинских лагерях...
Еще о судьбе. При всем разнообразии рассеянных ею в
российской действительности сюжетов, к неко торым из
них она прибегает особенно часто. Новицкого забрали
вечером, Равича — ночью; Ксения Георгиевна болела и
лежала в кровати, но отцу разрешили с ней проститься;
Надежда Михайловна уже спала, и ее разбудил разговор
двух сотрудников, обсуждавших, стоит ли поднимать
девочку и обыскивать постель. Отказавшись от этой идеи,
они разрешили Моисею Соломоновичу проститься с
дочерью. Умоляющая приписка Ксении Георгиевны к
прошению Равича о помиловании Юрия Петровича
Новицкого, точно так же не тронула палачей, как письма
старшей дочери Моисея Соломоновича к товарищу Сталину,
которые Надежда Михайловна нашла в следственнном
деле отца. «Дорогой товарищ Сталин! Вам пишет Соня
Равич, дочь адвоката Моисея Соломоновича Равича.
Мне четырнадцать лет, я учусь в седьмом классе.
Пожалуйста, пересмотрите дело моего папы. Он честный,
хороший, добрый человек».
114
«Там много таких писем, — задохнувшись, едва
вымолвила Надежда Михайловна. — Его уже
расстреляли, а она все писала. И все это аккуратно,
аккуратно подшито». «Что вы знали о приговоре?»
«Десять лет без права переписки. В пятьдесят
шестом, когда папу реабилитировали, мы получили
свидетельство о смерти: рак легкого. Неизвестно
где, неизвестно когда. И только совсем недавно,
года два назад, я написала снова. И получила ответ:
постановлением особого совещания по
Ленинградской области от 8 июня 1938 года приговорен к
высшей мере наказания...Виновным себя не признал.
Он им ничего не подписал! Ничего!!» — с гордостью
и ненавистью сказала она. «И... когда? «Через десять
дней, 18 июня тридцать восьмого года, в
Ленинграде. Должно быть, в Левашово. В то время расстрели-
ва ли там, в Левашовской пустоши... Страшное
государство — оно всем лгало».
Высоко ценя историческую достоверность,
которую с великим потом выкапываешь из архива, я тем
не менее совсем небезразличен к молве. Выдумщица
и мечтательница, в своих фантазиях она может
договориться вдруг до какой-то самой главной правды
или коснуться тайны самой сокровенной.
Говорят,их перед казнью обрили: митрополита
Вениамина, архимандрита Сергия и двух профессоров:
Ивана Михайловича Ковшарова и Юрия Петровича
Новицкого — и головы им обрили, и лица. Если так, то
скорее всего это было связано с каким-то
мстительным и подлым стремлением их не только убить, но и
унизить — что для Петра Ананьевича Красикова,
например, одного из главных убийц и обвинителей
было бы совершенно в порядке вещей. Передают,
кроме того, что всех четверых вырядили в лохмотья,
чтобы внешний их вид на всякий случай изменить
до неузнаваемости.
Но если так, то предсмертное их бесчестье от убийц
уподобилось бесчестью, пережитому Христом перед
Его Голгофой. «И плевали на Него, и взяв трость били
Его по голове» (Мф.27;30).
115
Терновый венец Господа лег на их обритые головы.
Впрочем, пусть даже ничего этого не было — ни
лохмотьев, ни тюремного брадобрея с тупой бритвой.
Никакое рубище не может унизить так, как сам суд с
его бесстыдным извращением правды и намеренным
неправосудием. «Мозолистая рабоче-крестьянская
рука» (из речи обвинителя Смирнова) в тече ние месяца
сжимала им горло, и в ночь с 12 на 13 августа они
перестали дышать. Мученики по сути, в устах молвы они
обрели необходимый для сердечного умиления
последующих поколений образ мучеников и невинной
своей кровью подтвердили некогда сказанное
апостолом: *сеется в уничижении, восстает в славе» (1
Кор., 15; 43).
Событие мученичества столь сильно и глубоко
потрясает народную душу, что она почти прозревает
подробности трагической августовской ночи — как
без малого тысячу лет назад увидела она слезы на
лице Глеба и услышала трогательную его речь, не
остановившую, однако, нож Торчина. Будто бы появился
вскоре некий солдат из конвоя и под великой тайной
рассказал близкому себе человеку, что митрополит
непрерывно молился, а Юрий Петрович на краю
могилы отдал кому-то из команды серебряные часы и
прядь своих волос — с просьбой передать дочери.
При этом будто бы он плакал (что, по мнению
Ксении Георгиевны и ее детей, на него совершенно не
похоже). Говорят также, что у кого-то хранится
иконка, на обратной стороне которой поставили свои
подписи все приговоренные к смертной казни.
Разыскать эту иконку пока не удалось.
Над безымянными могилами взошла новая жизнь.
Помимо надписанной смертниками тюремной
иконки бесследно исчезли подаренный Юрию
Петровичу при их свидании Патриархом Тихоном образ
Христа Спасителя («На ткани. Рисованный», — не
колеблясь сказала дочь святого) и принадлежавшее
Новицкому прекрасной работы маленькое распятие черного
дерева. (Руками Ксении Леонидовны Брянчаниновой
116
оно было передано адвокату Равичу, наотрез
отказавшемуся от всякого вознаграждения и согласившемуся
принять лишь изображение Креста с пропятым на Нем
Христом, — быть может, с тайной надеждой,
посещающей даже и людей неверующих, что крестными
страданиями Господа избавлен будет от смертной муки Юрий
Петрович Новицкий, и — может быть! — с ему самому
неясным еще предчувствием ожидающей его участи.
Надежда Михайловна, его дочь, это распятие помнит и
говорит, что оно исчезло после разгрома тридцать
восьмого года). Сохранилось зато деревянное
пасхальное яйцо, подаренное Ксении Георгиевне
митрополитом Вениамином.
«Ксения Георгиевна, а митрополита Вениамина вы
помните?» «Единственное, что могу вам сказать, что папа
раза два, наверное, посылал меня с записками... Причем
говорил, что только лично в руки...» «Вы ходили в Александро-
Невскую лавру?» «Да». «Вас встречал келейник?» «Да...
Выходил монах. Но поскольку папа говорил:лично! ты меня
слышишь? ты меня понимаешь?! — я говорила: я не могу,
мне надо передать лично. Скажите, что от Юрия Петровича.
И меня впускали... Очень хороший, седой человек,
добросердечный такой... Подойдет и поздоровается... и
благословит. Видно было, что хороший человек». «Кого вы еще
помните?» «Чукова... (Настоятель Казанского собора, с 1945
г. — митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий
— Авт.) Богоявленский как-то приходил к папе... Папа мне
сказал, что это настоятель Исакия... Пони маете ли в чем
дело... По-видимому, папа старался, чтобы меня эти дела
не затрагивали. Это первое. И второе. На тот случай, когда
они приходили, мне было строго сказано, чтобы нос не
совать». «Как вы думаете, для Юрия Петровича арест был
неожиданностью?» «Конечно! Никто из нас не ожидал...»
Приснившийся мне однажды карлик Александр
Васильевич Димитриев был родственник Лидии
Александровны Димитриевой, дочери мыслителя и
христианина Александра Александровича Мейера.
Ей девяносто лет, она живет возле Московского
вокзала, в коммунальной квартире, где занимает одну,
но, правда, просторную комнату.
Своею жизнью в Боге и своей непрекращающейся
осанной Ему она вызывает в душе щемящее чувство, в
котором необыкновенная к ней нежность соседствует с
восхищением, а восхищение — с печалью. «Я просто
Бога непрерывно благодарю, — трудно дыша и
покашливая говорит она, — и хочу, чтобы все поняли, что
сила Божия — любовь».
Она пылает ревностью о Боге и стремлением
поделиться с миром открывшейся ей истиной — но с
некоторых пор, став словно бы узницей своего маленького,
высохшего тела, она довольствуется долгими беседами
с теми, кто приходит к ней с вопросами и ждет от нее
окончательных ответов. «Мне хочется, чтобы люди,
уходя от меня, знали, что Бог любит каждого
человека... Но — условие! — и самому любить. Если ты
живешь в любви, то тебе нечего бояться... Вот у меня...
Священники, которые меня исповедуют... всегда
удивляются, что я им пер вым делом говорю: у меня нет
никакого страха Божия. Они удивляются сперва, потом
через некоторое время лучше меня узнают и понимают,
что я... страх Божий не могу... считать... А ведь это
считается основой! Нет... не основа... Не страх Божий, а
вера в Его, Бога, любовь».
Во всем свете она, должно быть, единственный
оставшийся в живых свидетель. Она помнит, как
подъезжали к зданию филармонии, где заседал
ревтрибунал, грузовики, в кузовах которых сидели и стояли
обвиняемые. Помнит, как благословлял народ из кузова
архимандрит Сергий, вскоре расстрелянный. Помнит,
что впускали не с главного хода, а через кассы — с
Михайловской улицы. «Пускали по пропускам. У меня
был пропуск, мне адвокат достал... Фамилия? Я
позабыла. Как только у меня спрашивают фамилию, у меня
сразу память... Не пропускала ни одного заседания.
Это... как сказать... вспоминались первые времена
христианства. Их... наших заключенных... оттуда... со
сцены, где сидели судьи, спрашивали такие глупости,
таким издевательским тоном! — Тут она приподнялась
над столом и заговорила голосом одного из судей,
семьдесят лет назад терзавшего и тащившего в могилу
невинных и чистых людей. — Чтой-то вы,
образованный человек, и вдруг какими-то свечами занимаетесь!»
118
Я с новым восхищением и любовью на нее
посмотрел. Удивительно! В подвале Лубянки один за другим
читая двадцать семь томов дела «По обвинению
Казанского и других», я выписал в том числе и это:
«Смирнов (он, правда, был не судья а главный
обвинитель, что, впрочем, совершенно не меняет сути —
Авт.): Что же вы, профессор, юрист с высшим
образованием, полагали, что без вас отцы духовные не
справились бы с приходскими делами?
Новицкий: Этого не полагал, но я был всегда человек
религиозный, и когда позволено было свободно идти
на служение Церкви, то я пошел».
Я вычитал — а она собственными ушами слышала,
запомнила и семьдесят лет спустя, чуть ли не день в
день мне передала.
«Новицкий, — продолжала Лидия Александровна,
и видно было, что все это для нее никогда не станет
прошлым, никогда не уйдет и не отомрет, а всегда
будет бесконечно живым, отзывающимся в сердце
любовью и болью, — это была личность. Когда
произошла вот эта самая... Погибельная, —
помолчав и отдышавшись, грозно сказала она, — он решил,
что церкви можно сохранить с помощью народа,
который в эти церкви ходил. Вот церковь, ее
закрывают... Новицкий людей объединил. Посылались им по
квартирам, окружающим эту церковь, спрашивать:
согласны ли вы считать себя прихожанином такой-то
церкви? Организовать такое дело и создать приходы
уже с определенной целью, чтобы спасти церкви, —
это дело особо Божие. Особо Божие, — повторила
она. — Апостолы были посланы, а он пошел сам.
Очень представительный такой был человек, молодой
еще, очень такой сдержанный, высокий, очень
замечательный... Он объединил приходы. И к нам на
квартиру... мы жили на Петроградской стороне... к
нам приходит какая-то женщина и говорит: вот
записываются для Владимирского собора... Вы согласны?
Да, пожалуйста, говорю я, записывайте всю нашу
семью Мейер. И вот он таким образом организовал
119
церковную жизнь. Он не был ни архиереем, который
обязан заботиться... он был простым... Нет, не
простым. Не знаю, я его вспоминать не могу без слез. И
когда я вижу эту картину... когда он стоит, около него
два конвойных... Ему такую глупость говорят. А он
исповедует веру — так, как, наверное, только
исповедники в Римской империи. Его, конечно, приговорили».
Юрий Петрович передал дочери, что запрещает ей
бывать в суде. Она подчинилась. Лишь однажды, в
перерыве, ее привели в зал, и она смогла не только
увидеть отца, но и поговорить с ним: в последний раз.
«Отец сказал мне: не верь, это все неправда, я ни в
чем ни виноват».
«Редакция «Известий» ВЦИК, гражданину Стеклову.
(Стеклов Ю.М. (Нахамкис) — главный редактор «Известий»,
член Президиума ВЦИК — Авт.)
Я прошу Вас о следующем. В 1915 г. в Петроградском
Университете Вы держали у меня, тогда доцента
Университета, экзамен; тогда же я, заведуя временно
вместо секретаря факультета канцелярией юридического
факультета, оказал Вам, если только припоминаете,
небольшую и конечно ни к чему не обязывающую Вас
помощь. Вы, конечно, может быть, и не помните всего
этого, но я помню, и помню еще Вашу дочь, которую Вы
тогда ко мне присылали. И вот теперь ради своей
сироты дочери, я — вдовец, и, если меня расстреляют, она,
14-летняя, погибнет, а мне грозит расстрел по
обвинению Петроградского Митрополита и части Правления
православных петроградских приходов в сопротивлении
при изъятии ценностей. Между тем изъятие ценностей
прошло благополучно: и прошло так именно благодаря, в
значительной части, моим стараниям. Я даже ездил в
Москву, к Патриарху, доказывать ему, что все ценности
можно отдать...
И вот я на скамье подсудимых пишу, ожидая
смертного приговора. Между тем, могу ли я подлежать
смертной казни по 62 cm. (заговор с целью свержения
Советской власти — Авт.), когда пошел на службу Сов. власти
еще в мае 1918... Я знаю, может быть, я никакого
пра120
ва не имею утруждать Вас, но ради своей
сироты-дочери; я — вдовец — и после моего расстрела она
останется одна. Ради нея, прошу вас, помогите. Простите, что
позволил себе обратиться к Вам в эту тяжелую минуту
моей жизни. Утопающий хватается за соломинку, а я
хватаюсь за небольшое знакомство с Вами. — Примите
еще во внимание, что я создал в Киеве суд по делам
малолетних в 1912 г., в 1911 г. — приют для детей
ссыльно-каторжных, которые оставались сиротами.
Неужели теперь моей дочери малолетней не оставят отца ?!
Ю.П.Новицкий. 3.07.22 г.»
Резолюция Стеклова (красными чернилами):
«Срочно переслать тов. Калинину в дополнение к первому
письму, посланному неделю тому назад. 14. 07. 22 г.»
Добытые мною в архиве предсмертные письма
Юрия Петровича с их пронзительной тоской о судьбе
дочери и безответной мольбой о помощи вселили в
меня горькую уверенность, что и Оксану затянул
водоворот, погубивший ее отца, миллионы чистых и честных
душ, всю Россию. Слава Богу, она осталась жива, и
жизнь ее оказалась долгой и вполне счастливой.
Для меня несомненно, что спасена она была
молитвами своего мученика-отца, с которой он обращался к
Господу и Пресвятой Его Матери из тюремной
камеры, а также его постоянным ходатайством за нее
непосредственно на Небесах.
Предназначенную Ксении Георгиевне церковную
лепту похищала, как мы знаем, бабушка.
Впоследствии же Церковь или потеряла из вида, или
позабыла дочь раба Божьего Георгия, что, принимая во
внимание надвинувшуюся на русскую землю
беспросветную ночь, было совсем неудивительно. Однако и
потом, когда чуть рассвело и Церковь получила
возможность перевести дух, мало кто вспомнил, что у Юрия
Петровича, жизнью и смертью подтвердившего свою
верность Христу, осталось в этом мире единственное
и любимое дитя. После войны, правда, пригласил ее
Чуков — уже митрополит Ленинградский и
Новго121
родский Григорий. Она приехала в Лавру, он принял
ее в архиерейских покоях на втором этаже — скорее
всего там же, где вручала она отцовские письма
митрополиту Вениамину.
«Ну что я вам могу сказать, — вздохнула Ксения
Георгиевна. — Он очень хорошо меня встретил и спросил, не
нуждаюсь ли я... Вы знаете, мне было очень обидно. Боже мой,
думаю, сколько лет прошло, и ты ни разу не пикнул ни о чем!
А тут я уже зарабатывала прилично, была замужем. Муж у
меня был деканом факультета лесотехнической академии.
Поэтому я... И он мне что-то там передал... вот... это было в
пасхальные дни... яичко. Где-то оно есть. А в яичке было
двадцать пять рублей».
Лет десять спустя Ксению Георгиевну снова
пригласили в Лавру. Митрополит умер, упомянув ее в своем
завещании. Я спросил: «Что же он вам оставил в
память о дружбе с вашим отцом?» «Не знаю, — ответила
Ксения Георгиевна, и мне показалось, что даже с
непривычной для нее резкостью. — Потому что я не
поехала. Отказалась».
Осталось теперь, может быть, самое главное — к
чему шаг за шагом приближался я в этой части моего
повествования и что, будучи на первый взгляд всего лишь
фактом судьбы Ксении Георгиевны, в конечном счете
открывает себя как сердцевина общероссийской
драмы, в которой поколение за поколением со слезами,
проклятиями, бешенством, отчаянием и восторгом
участвует до самыя до смерти (так некогда отвечал
протопоп Аввакум на бесхитростный вопрос терпеливой
своей жены: «До самыя до смерти, Марковна!»). И нам,
ныне живущим, этой участи не избежать.
Итак.
«Ксения Георгиевна, Юрий Петрович заботился о
вашем религиозном воспитании?» «Он приучал меня
утром молиться». «Молитвы помните? «Отче наш»,
например...» «Я тут как-то пробовала вспомнить... Отче
наш иже еси на небесех... — она коротко рассмеялась.
— И все. Да... А вечером уже не очень. В зависимости
от того, как, в каких обстоятельствах я засыпала». «А в
122
церковь ходили вместе с отцом?» «Только вы знаете, в
очень большие праздники». «А в какую церковь?» «Мы,
когда жили на Чайковской теперешней... на
Сергиевской... а в конце Сергиевской так и называлась —
святого Сергия. Теперь там на месте церкви стоит дом. На
ее фундаменте... Я в эту Сергиевскую церковь, —
помолчав, проговорила она, — пока суд был... бегала
просто каждый день... свечки там ставила... молилась». «И
когда вы... — спросил я, с мучительной осторожностью
подбирая слова и более всего страшась, чтобы
возникшая в потревоженном ее сердце милая тень не
оставила по себе новой раны, —... узнали...» «Ужасно было, —
скупо ответила Ксения Георгиевна. — Жить не
хотелось». Я продолжал с мягкой настойчивостью: «И,
наверное, к этому времени вы относите разрыв личной
связи с Богом?» «Да. Пожалуй. Я слишком, понимаете
ли, верила, что должно быть спасение. А его не было.
И во мне, вы знаете, как обрезало. И потом — все».
Таким образом, опытом собственной жизни и веры
будучи подведена к вопросу: если Бог есть, как может
он допускать зло? — Ксения Георгиевна в
четырнадцатилетием возрасте раз и навсегда отказала Творцу в
праве на существование.
Ужас овладел ею на краю вдруг открывшейся перед
ней пропастью.
В светлые дни и ночи июля двадцать второго года
летела к Небесам омытая слезами ее молитва. Ему,
Творцу и Вседержителю, чьей мощью устроен мир, —
что стоило Ему сохранить родную ей жизнь? Бог, Отец
всех живущих и умерших, — отчего не пощадил Он ее
ни в чем не повинного отца? Создавший небо и землю,
воздвигший горы и наполнивший моря — почему не
оградил его необоримой Своей силой? Она была
слишком слаба, чтобы, превозмогая боль, воскликнуть:
«Слава Богу за все!»; слишком несчастна, чтобы
попытаться смирить гнев и отчаяние своего сердца; и
слишком сокрушена, чтобы в проявлениях божественной
воли понять зло всего лишь как преходящее условие
дарованной человеку свободы.
Она замкнула уста для молитвы и сердце — для
общения с Богом.
123
Насилие, совершенное над ее отцом, вырвало
неокрепший росток веры из ее души. Постепенно другая
вера овладела ею, и дочь растерзанного Советской
властью мученика и страстотерпца стала в конце
концов полноценным советским человеком, убежденным
сторонником коммунистической идеи и твердой
атеисткой, не крестившей своих детей и воспитавшей их в
материализме и неверии.
Больше того: она вступила в партию. Событие это
произошло в 1943 г., блокада была еще не прорвана, и
единодушно проголосовавшее за Ксению Георгиевну
собрание проходило в бомбоубежище. Юрий
Иванович, ее сын, также был обладателем партийного
билета, а Мария Ивановна, ее дочь, объяснила мне, что
хотя и не была коммунисткой, как мама, сейчас готова
вступить в партию, ибо искренне считает
коммунистическое общество самым справедливым.
Беседуя с Ксенией Георгиевной и ее детьми, я,
может быть, впервые с такой бесспорной очевидностью
ощутил реальность понятия советский народ. Дочь
святого и его внуки были именно советские люди во
плоти и крови (а вовсе не вымороченные порождения
партийного агитпропа) — с чисто советским отношением
к прошлому и настоящему, с классической советской
убежденностью в правоте своих взглядов, со
стремлением воспитанной в советском духе интеллигенции
непременно обособить культуру от религии, объявить
икону и храм самодостаточными художественными
ценностями, бесчувственно вырывая их при этом из
материнского лона Церкви.
Советский человек до такой степени любит
Советскую власть, что не смеет огорчить ее отказом в
жертвоприношениях.
«Ксения Георгиевна, вы простили Советской
власти убийство своего отца?» «Да. Я считаю, что в тот
момент, наверное...» Тут она чуть запнулась, но
Мария Ивановна, не колеблясь, продолжила:
«Неизбежно было». «Да», — одобрила дочь Ксения Георгиевна.
«Не наш дед, — заметила Мария Ивановна, — так
124
другой какой-нибудь». «Да», — снова кивнула Ксения
Георгиевна. «Я вообще, — сказала ее дочь, —
стараюсь думать про деда, как про живого человека,
который! — она возвысила голос, тем самым, должно
быть, привлекая наше особенное внимание к
дальнейшим своим словам, — как нам всегда говорили,
считал, что интеллигент должен нести свой крест».
Хорошо это? Плохо? Нелепый вопрос. Хорошо ли
быть русским? немцем? евреем? Точно так же не
хорошо и не плохо быть советским и принадлежать к этой
почти нации, зачатой, правда, в результате
отвратительного насилия.
Родившиеся на свет несчастные дети тут ни при
чем. И те, кто оскорбляют их презрительной кличкой
«совок», лишь обнаруживают в своих жилах избыток
странной советской крови.
В известном смысле на Ксении Георгиевне
остановились часы русской истории. Разрыв с верой отца
означал, что связывающую времена и сплетенную из
религии, культуры и предания драгоценную нить
обрубил удар остро наточенного топора. Пропасть легла
между новомучеником и его дочерью, между Россией
той и Россией этой, которая, подобно Ксении
Георгиевне, стала советской.
Мост развели. Уходит из-под ног наспех
сооруженная зыбкая переправа.
«НАЧАЛЬНИКУ Д.П.З.
Петрогубревтрибунал настоящим разрешает свидание
гр-нам БРЯНЧАНИНОВОЙ КСЕНИИ ЛЕОНИДОВНЕ и
НОВИЦКОЙ КСЕНИИ ГЕОРГИЕВНЕ с осужденным НОВИЦКИМ
ЮРИЕМ ПЕТРОВИЧЕМ во вторник 15 августа с.г.»
Двумя днями раньше он был уже расстрелян и зарыт
в до сих пор неведомой могиле — вместе с
митрополитом Вениамином, архимандритом Сергием и Иваном
Михайловичем Ковшаровым.
Семьдесят лет спустя в Ленинграде стояло жаркое
лето, сиял купол Исаакия, и в Александро-Невской
125
лавре требовательно кричал полупьяный нищий:
«Положи мне копеечку!»
Отчего так смутно, так тяжело душе моей? Отчего
иссякает в ней надежда? И отчего моя печаль о
Ксении Георгиевне куда сильней, чем по отце ее,
посеченном свинцом?.
Слезы кипят.
Или правду вымолвил протопоп Аввакум?
ВЫПРОСИЛ У БОГА СВЕТЛУЮ РОСИЮ САТО-
НА, ДА ЖЕ ОЧЕРВЛЕНИТ Ю КРОВИЮ
МУЧЕНИЧЕСКОЮ.
Вав. Хронограф (продолжение).
Патриарх уходит
Вернувшись в Петроград, Юрий Петрович
обнаружил в настроении властей резкую перемену.
Достигнутые ранее договоренности утратили всякое значение. В
Помголе, куда Новицкий поспешил явиться для
уточнения совместных действий, его приняли с
нескрываемой холодностью и дали понять, что он как
представитель митрополита превратно истолковывает свои
обязанности. Его дело — готовить изъятие, а не обсуждать
план пожертвований.
Одиннадцатого марта (по моим соображениям —
утром) встретились: митрополит Вениамин, с одной
стороны, Юрий Петрович Новицкий, священники Чу-
ков, Чельцов и Егоров, с другой. Вопрос они перед
собой поставили классический: что делать? Была,
должно быть, некая растерянность... Я подозреваю даже
тягостное молчание, возникающее в тех случаях, когда
противостоящая грубая сила, не внемля доводам
совести и разума, гнет свое.
Догадка: утром 11 марта они, может быть, впервые
почувствовали, что над их головами уже занесен топор.
Была огромная потребность в действии — но с
учетом всех обстоятельств оставалась всего лишь одна
возможность: снова обратиться к власти.
126
Так появилось второе заявление митрополита от
12 марта 1922 г. — на сей раз адресованное в
Петроградский губисполком. После напоминания об
условиях, при исполнении которых Церковь готова
пойти даже на жертву священных сосудов,
следовало шесть пунктов. Приведу (в сокращении) три
последних:
«4. Настаивая на предоставлении Церкви права
самостоятельной организации помощи голодающим, я исходил
из предположения, что нужды голодающих столь велики,
что Церковь вынуждена будет, при развитии своей
благотворительной деятельности отдать на голодающих и
самые священные предметы свои, использовать которые,
по канонам и Св.отеческим примерам только и может
непосредственно сама Церковь.
5. Если бы указанное в сем предложение мое о
предоставлении Церкви права самостоятельной организации
помощи голодающим Гражданскими Властями было
принято, то мною немедленно был бы представлен проект
Церковной организации помощи голодающим на
рассмотрение и утверждение его Гражданской властью. Если же
такого согласия не последует, и ... Церкви не будет
предоставлено права благотворения и в ограниченной форме,
то тогда мои представители из Комиссии будут мною
немедленно отозваны, так как работать они мною
уполномочены только в Комиссии Помощи Голодающим, а не
в Комиссии по изъятию церковных ценностей, участие в
которой равносильно содействию отобрания Церковного
достояния, определяемому Церковью как акт
святотатственный.
6. Если бы слово мое о предоставлении Церкви
права самостоятельной помощи голодающим на
изъясненных в сем основаниях услышано не было, и
представители Власти, в нарушение канонов Св. Церкви
приступили бы, без согласия ее Архипастыря, к изъятию ее
ценностей, то я вынужден буду обратиться к
верующему народу с указанием, что таковой акт мною
осуждается, как кощунственно-святотатственный,
за участие в котором миряне, по канонам Церкви,
подлежат отлучению от Церкви, а
священнослужители — извержению из сана».
127
Подписано: Вениамин, Митрополит Петроградский.
Круглая печать со словами: Митрополит
Петроградский и Гдовский и восьмиконечным крестом
посередине.
Прибавлю, что в эти же дни (поскольку изъятие кое-
где уже началось) питерские священники получили
своего рода памятную записку митрополита: «Для руководства
духовенству». В ней, в частности, было сказано:
«В виду участившихся случаев посещения
действующих и закрытых храмов разными лицами для проверки
храмовых описей и даже изъятия священных предметов,
преподаются следующие руководственные указания , как
поступать в таких случаях.
...6). Св.сосуды и освященные предметы священник по
церковным канонам и распоряжению Церковной власти
не может отдать посетителям. Если же они будут
настойчиво требовать, то он должен заявить: берите
сами. В самом акте изъятия должно быть отмечено, что
перечисленные церковные священные предметы взяты
были самими посетителями*.
Первая часть трагедии близилась к своему
завершению.
Подведем под ней итоговую черту.
Итак: тайных и явных призывов к сопротивлению
— не было.
Отказа от участия в помощи — не было.
Попыток обвести власть вокруг пальца — не было.
Было стремление к сотрудничеству и сознание, что
только добровольная жертва примирит народ с утратой
дорогих ему святынь. Было (у Вениамина) ясное,
цельное и совершенно церковное понимание сути вопроса:
в пожертвовании идем вплоть до священных сосудов,
изъятию всего лишь подчиняемся. При этом ни один
верующий и тем более — клирик содействовать
опустошению храмов не может. Хотите брать — берите; мы со
скорбью отойдем в сторону.
Незамедлительно подняли зловещий вой советские
газеты как петроградские, так и центральные,
московские. Секретное письмо Ильича соратникам по унич-
128
тожению России с указанием стрелять священников в
возможно больших количествах, последовавшие вслед
за тем тайные постановления партийного синедриона
обязали вышколенную большевиками печать «взять
бешеный тон». По первой же команде она с
остервенением кинулась на Церковь. В опубликованном
«Известиями» «Списке врагов народа» Патриарх Тихон был
поставлен номером первым; далее шли имена десятков
священнослужителей — в том числе митрополита
Вениамина. Петроградская «Красная Звезда» изобразила
митрополита сидящим на сундуке с деньгами,
сопроводив сию карикатуру подписью: «Митрополит
Вениамин угрожает». Газеты изощрялись, представляя
Вениамина в виде Кощея и внушая читателям, что он не
желает поделиться с голодающими даже копейкой из
накопленных Церковью несметных сокровищ.
Вслед за тем появилось в «Известиях» письмо
двенадцати. Семь протоиереев, четыре священника и
один дьякон, объявившие себя «Петроградской
группой прогрессивного духовенства», высказали в этом
письме свое мнение о том, как должна помогать
голодающим Церковь.
Замечу здесь, что всякий, кто обращает взгляд в
прошлое с единственным и чистосердечным желанием
восстановить всю его правду, не обнаружит ровным
счетом ничего предосудительного и тем более противо-
церковного в послании двенадцати.
(Количество подписавших, сдается
мне,определено было не без честолюбивого умысла, и к
одиннадцати иереям присоединен был дьякон для создания
первоапостольской полноты. Не обошлось, я думаю,
и без впечатлений, навеянных новейшей
литературой, — главным образом, еще памятной всем поэмой
Александра Блока).
«В частности, по вопросу о церковных ценностях мы
полагаем, что нравственный, христианский долг наш
идти на эту жертву. Ведь в принципе на это благословил
нас и патриарх Тихон и митрополит Вениамин и другие
архиереи. Верующие охотно придут на помощь
государству, если не будет насилия. ...Верующие отдадут, если
надо, даже самые священные сосуды, если государство
129
разрешит церкви под самым хотя бы строгим контролем
им самим кормить голодных...»
С таким, по духу вполне вениаминовским
обращением выступили двенадцать — с той, правда, разницей,
что они переступили некую, до сей поры в церковном
мире заповедную черту и в полный голос обличили
священнослужителей и мирян, бессердечно
отказывающих в хлебе изнемогающим от голода
соотечественникам. «Думается, что среди именно этой части
церковников господствует злоба, которая явно
свидетельствует об отсутствии в них Христа».
Двенадцать, кроме того, защитили тех, кто с
«апостольской ревностью» высказался за жертву церковных
ценностей для спасения погибающего народа. «Молва
недобрая и явно провокационная объявляет лиц
священного звания, так мыслящих, предателями, подкупленными
врагами церкви».
Числом, так сказать, двадцать второго года, его
весны и теплых предпасхальных дней двенадцать,
повторяю, упрекнуть было не в чем или почти не в
чем. Правда, Юрий Петрович Новицкий при
встрече на правлении указал одному из
подписавших письмо (и его, несомненно, главному автору),
протоиерею Александру Введенскому на
воздвигнутую властью стену, о которую разбиваются все
попытки митрополита принять участие в великом
деле спасения людей от голода. Задним же числом,
числом, к примеру, тех дней, когда, боясь, что
меня вот-вот выпрут из подвала, я с утра до вечера
гну спину над томами следственного дела,
швырять камни в «группу прогрессивного духовенства»
стало для нынешних церковных и околоцерковных
деятелей как бы признаком хорошего тона и
ревностного стояния за историческую правду и
чистоту православия.
Примерять апостольские сандалии и в то же
время именовать себя «прогрессивным
духовенством» было, разумеется, верхом безвкусицы.
Впрочем, отсутствие художественного вкуса,
являющееся наряду с насилием над личностью одним из
130
родовых признаков советской эпохи, в двадцать втором
еще казалось бунтом и освобождением парохода
современности от барахла обветшавших понятий и ценностей.
Но если даже литература нуждается в опорах более
устойчивых, чем одно лишь огульное отрицание
господствовавших в ней ранее законов, то что нам сказать
о религии с ее безусловной укорененностью в вечном?
Какой-нибудь плодовитый, но вполне бездарный
труженик пера, покоя собственное самолюбие, может
отклонить упреки в мертвящей скуке своих сочинений
горделивым указанием на их никем пока непонятое
новаторство — но, Господи помилуй, какого рода и
сорта объяснения можно найти для «прогресса», бочком
протискивающегося в церковные врата?
Однако вовсе не из-за этого нынешний суд над
двенадцатью и их единомышленниками столь беспощадно
суров. Давно подвешенный к ним и оповещающий весь
белый свет об их религиозной проказе колокольчик
вызванивает всего лишь одно слово:
обновленцы=
— предатели.
Так ли это? Или (точнее): всегда ли и вполне ли это так?
До подвала я бы, скорее всего, знак равенства
утвердил.
Чем ограниченней знания — тем уверенней суждения.
Теперь противоречивые чувства одолевают меня;
смущают открывшиеся мне многочисленные pro и
contro; и за редкими исключениями у меня теперь
недостанет решимости произнести по поводу какого-
нибудь обновленческого деятеля грозное: «Рака!» Да
и где вы отыщите, милостивый государь,
предполагаемый мой читатель,нечто человечески-однотипное в
массе людей, объединенных некоей руководящей
идеей или верой, — разве что на съезде
Коммунистической партии Советского Союза. И то, скажу я вам,
среди стаи партийных волков и шакалов встречались
и там в сущности своей недурные люди, честные
работяги, мастера богатых уловов и глубокого
бурения,за чистую монету принимавшие параноидальное
вранье отчетных докладов.Вот почему,несмотря на
выжженное непримиримыми руками на
обновленче131
ской Церкви клеймо, я берусь утверждать, что наряду
с клириками, охотно продавшими душу
большевикам, и епископами, ради чечевичной похлебки
отринувшими свое христианское первородство, наряду со
священнослужителями, мытьем или катаньем
превращенными Тучковым и его ребятами во властеслужи-
телей (с победной усмешкой докладывал сей товарищ
наверх Менжинскому: «мы имели на соборе
(обновленческий собор 1923 г. — Авт.) до 50% своего
осведомления и могли повернуть собор в любую
сторону»), — одним словом, наряду с пеной, поднявшейся
на поверхность взбаламученного церковного моря,
здесь оказались истинные христиане, поборники
веры и ревнители евангельской чистоты.
В большевистских вождях мы вынуждены
отметить 'нечто инфернальное еще и потому, что
искреннее стремление к исправлению церковной жизни они
с необыкновенной ловкостью направили на
разрушение Церкви.
Возвращаюсь к двенадцати.
Был, например, среди них священник великого
религиозного вдохновения — о.Александр Боярский;
был другой, наделенный блестящими способностями,
проповедник Божьей милостью, согретый особенным
вниманием митрополита Вениамина (митрополит
крестил его сына), но в Церкви все-таки более
любивший не Христа, а самого себя: о.Александр
Введенский; был и третий, честолюбец с недоброй
душой, основатель «Живой церкви», едва ли не самый
страшный из обвинителей Вениамина в трибунале: о.
Владимир Красницкий.
Особенности его натуры служат нам неким
увеличительным стеклом, позволяющим в мельчайших
подробностях разглядеть изначальную ущербность
идеи родственного союза государства и Церкви, их,
если хотите, брака — с последним и решающим
словом в нем всегда принадлежащим власти светской.
(Есть любители порассуждать о симфонии, якобы
существовавшей некогда в Византии и во времена
Алексея Михайловича и Патриарха Никона — в
России. Историческая натяжка. Сон золотой. Чем теснее
132
сближается Церковь с государством — тем больше
Она изменяет Своему Основателю).
Была власть царская — о.Владимир Красницкий
старался ради нее. Настала власть советская — он
тут же похерил свой монархизм и стал едва ли не
коммунистом.
«Основные положения ячейки сочувствующих Р.К.Партии
из православного духовенства.
1.Мы, нижеподписавшиеся, принимаем всю программу
Р.К. партии (большевиков), кроме изложенной в §13
обязанности участвовать в «самой широкой антирелигиозной
пропаганде».
2 .Мы считаем, что Р.К. партия действительно служит
интересам трудящегося эксплуатируемого класса и по
долгу совести желаем поддержать советскую рабоче-
крестьянскую власть, проводящую программу партии —
своим пастырским авторитетом и теми средствами,
которые предоставляют нам наши знания православных
священнослужителей .
Священник В.Красницкий, сотрудник политотдела
Петроградского укрепленного района».
Он всячески обхаживал новую власть, стремился
преподать ей ценные советы и сделаться ее ближайшим
конфидентом.
Он ей не переставая шептал секретными записками:
«О направлении политики Советской власти в отношении
к Православной Российской Церкви.
Реальная политика государственной власти для
достижения положительных творческих результатов должна
руководствоваться не только общими теоретическими и
принципиальными соображениями, но считаться и с наличной
действительностью и проводить свои намерения в условиях реальной
жизни, приспособляя к своим целям пригодные элементы и
устраняя враждебные.
Церковь православная как организация стоит против
социальной революции. В настоящее время гражданской войны
православное духовенство во главе с преосвященным
Андреем князем Ухтомским, епископом Уфимским, идет вместе с
войсками Колчака.
Православный приход (по Уставу, принятому Собором)
сорганизован как социальная ячейка с определенной
задачей конспиративного противостояния революционному
движению.
133
Строительство новой свободной жизни русского и
вместе с тем мирового общества должно начаться с реформы
церковного быта, с действительной реформы
православного прихода.
12.07. 1919 г. Свящ. В.Красницкий».
За три года до убийства Вениамина о.Владимир
получил письмо от одной из своих прихожанок.
Он его не только прочел, но и передал куда следует.
Иначе как бы оно оказалось в архиве, где я его
списал в мою тетрадь.
«Уважаемый отец Красницкий.
Решаюсь Вам писать не будучи лично знакома с Вами.
Пишу Вам по поводу Вашей проповеди в воскресенье,
поразившей меня необычайно.
Я вдова академика, бывшего известного ученого, как в
России, так и вне ее; здесь, в Вашем приходе, я недавно, т.к.
нет еще года с кончины моего мужа и сюда приехала лишь с
половины июня.
Я не имела и не имею решительно никакой причины
защищать капитал: но одно могу сказать, что я была и есть
убежденная христианка; христианка не по имени только, но по
всему своему глубочайшему сознанию, и люблю поистине
Господа всем сердцем моим, и всею душою моею, и всем
разумением моим...
Ваша проповедь, батюшка, глубоко задела и оскорбила
меня как христианку.
В самый храм и в проповеди священников проникла уже
нетерпимость и политика, растерзавшая и погубившая наше
несчастное Отечество.
Самый смысл сказанного Вами был ужасен, т.к. слова
Апостола были искажены софизмом; это был почти что
призыв: «Долой буржуев». Сколько бы ни старались, и раньше,
и теперь перетолковывать слова Спасителя и Его
Апостолов, применяя их к какой-бы то ни было политике, старой
либо новой, все равно, это не истина, а натяжка; и Христос,
и Его Апостолы всегда были чужды политики с ее
неправдами и насилиями.
Конечно, софизмами можно доказать, что надо у НН
отобрать его имущество, сделать его нищим, и распределить это
имущество между десятью другими НН, к чему стремится и
чему учит социализм; но чего никогда не проповедывал
Христос. Право, довольно с нас и так ненависти, крови, довольно
мы страдаем, чтобы еще с церковных кафедр утверждать и
134
узаконятъ насилие. Толпа, которой проповедуете Вы, далека
от совершенства и от какой бы то ни было любви к ближнему,
и из Ваших слов она вынесет лишь то, что правы те, кто
отбирает чужое достояние (в большинстве случаев даже не
богатство, а лишь достаток, приобретенный трудом) для равного
распределе ния земных благ. Но равенство социализма и
равенство, о котором говорит религия, совершенно различны.
Социализм, который так усердно внедряют в умы
невежественных людей, есть религия одной лишь «плоти».
Нельзя служить одновременно Богу и социализму, точно
также, как нельзя служить Богу и Маммоне.
9.10. 1919 г. Вдова академика О.М.Фаминцына».
Надеюсь, что ей дали умереть по-христиански и что
с миром отпускал ее в жизнь вечную пастырь добрый,
а не перевертыш в рясе.
В Москве тем временем все туже стягивалась петля
вокруг Патриарха Тихона. Пытаясь ее ослабить, в
апреле он выпустил обращение к епархиальным архиереям
(написал собственноручно): «Как стало известно, что
проведение в жизнь Декрета об изъятии церковных
ценностей сопровождается в некоторых случаях
нежелательными явлениями. Прихожане, побуждаемые,
несомненно, ревностью о храме Божием, но ревностью,
неправильно понимаемою, допускали активное
противодействие представителям власти, причем иногда это
противодействие принимало формы прямого насилия и даже
кровопролития. Едва ли нужно напоминать, что все
подобные действия, противные духу христианского учения,
и всякие подстрекательства к ним я категорически
осуждаю. При этом считаю своевременным
предупредить и против таких явлений, когда разные
неответственные личности пользуются возбужденным
состоянием православной массы и направляют это возбуждение
против известной какой-нибудь национальности,
например, евреев. ...я приглашаю епархиальных архиереев
преподать подведомственному им духовенству и пастве
архипастырские указания в вышеизложенном духе, всячески
предупреждая их против нежелательных выступлений и
располагая их к посильной помощи голодающим, в
особенности увещевая к сему тех, чья неумеренная ревность
135
иногда приводит к совершенному отказу выделить что-
либо из церковного достояния для указанной цели. К тем
же, кто и после сего не подчинится руководственным
указаниям своего архипастыря, должны быть
применяемы меры архипастырского воздействия».
Рука была точно Патриарха; я узнал бы его почерк
из тысячи. И подпись его. Но прибавление в скобках
мирского имени: Василий Беллавин наводило на
мысль, что все время, пока Святейший писал это
обращение, за его спиной стоял некто — скорее всего,
сам Евгений Александрович Тучков, в конце концов
убедительно попросивший Василия Ивановича для
верности указать подлинную свою фамилию, а не
монашеский псевдоним.
Из западни, однако, назад хода не было.
Московский революционый трибунал 5 мая 1922 г.
постановил: «Привлечь граждан Беллавина и Феноменова,
именуемых организацией «Православная иерархия»
первый: патриархом Тихоном, второй —
архиепископом Никандром, к судебной ответственности»,
«...они, — сказано в постановлении, — разработали
план кампании по противодействию изъятию
церковных ценностей и составили воззвание к населению,
которое Беллавин Василий Иванович, он же патриарх
Тихон, скрепил своей подписью, и распространили
через низшие ячейки своей организации для
оглашения среди граждан, чем вызвали многочисленные
эксцессы и столкновения между введенными в
умышленное заблуждение гражданами и представителями
советской власти».
Опускаю допросы Патриарха, которые в апреле-мае
двадцать второго с неослабевающим большевистским
напором то поочередно, то скопом вели Менжинский,
Самсонов, Красиков и Тучков. (Секретарь записывал:
«Протокол допроса гражданина Беллавина, так
называемого патриарха Тихона»).
Приведу только один:
«Тучков: Осуждаете ли вы российское духовенство,
которое ведет агитацию, направленную против изъятия
церковных ценностей?
Патриарх: Осуждаю в смысле открытой агитации.
136
Примечание (рукой Святейшего): Открытой агитацией я
считаю, если священнослужитель по собственной воле и
желанию распространяет свои мысли, направленные против
изъятия церковных ценностей, в любом месте. Не осуждаю
агитацию такую, которая выражена священнослужителем на
задаваемые ему вопросы верующих с просьбой разъяснить
им церковные правила и учения по сему поводу.
Тучков: Что вы намерены предпринять в отношении тех
священнослужителей, кои вели и ведут агитацию против
изъятия церковных ценностей и тем самым не желают
подчиняться декрету советской власти об изъятии?
Патриарх: По этому поводу рассылается циркулярное
распоряжение по епархиальным архиереям, чтобы
последние разъяснили своим подведомственным
священнослужителям, что в случае, если они поведут агитацию против
изъятия церковных ценностей, будут предаваться церковному
суду.
Тучков: Что вы намерены сделать со
священнослужителями, кои производили и производят хищение из храмов
ценностей?
Патриарх: Таких лиц предавать церковному суду, который
налагает соответствующее наказание, как то: лишение места,
запрещение священнослужения, извержение из сана».
Разговора на равных, которого стремился держаться
Патриарх, не получалось. Они обвиняли — он
безучастно кивал.Да, Антоний Храповицкий «является
заклятым врагом рабоче-крестьянских трудящихся масс
России»; да,«письма от беглого контрреволюционного
духовенства я получал через иностранные миссии —
латвийскую, эстонскую, финляндскую и польскую»; да,
действия заграничного православного духовенства
«осуждаю»...
«Расписка
Настоящую расписку начальнику секретного отдела ГПУ
товарищу Самсонову даю в том, что приговор Московского
ревтрибунала от 5.05.1922 г. о привлечении меня к судебной
ответственности мне объявлен.
Патриарх Тихон (Беллавин).
9.05.1922 г.»
137
«Подписка
Я, нижеподписавшийся, гражданин Беллавин, даю
настоящую подписку секретному отделу ГПУ в том, что без
разрешения последнего обязуюсь из Москвы никуда не выезжать.
При перемене адреса обязуюсь поставить о том в
известность секретный отдел ГПУ, и по первому требованию
последнего обязуюсь явиться в здание ГПУ для дачи показаний
в связи с привлечением меня к ответственности согласно
постановления Московского ревтрибунала от 5.05. 22 г.
9.05. 22 г. Москва.
Патриарх Тихон (Беллавин)».
Церковная власть шаталась под ударами власти
советской.
Из Питера в Москву поспешило «прогрессивное
духовенство» — церковную власть захватить.
В понедельник, 9 мая (по новому стилю) в столицу
прибыли: священники Введенский и Белков и
примкнувший к ним псаломщик Стадник.
Красницкий был уже в Москве.
Ударная группа «прогрессивного духовенства»
насчитывала в те дни пять человек. К питерским
священнослужителям присо единился московский: настоятель
Гребневского (на Лубянке) храма и основатель
журнала «Живая Церковь» Сергей Калиновский (вскоре
сложивший с себя сан и сделавшийся штатным
антирелигиозным лектором).
Четыре дня пронеслись в бурной деятельности.
К себе на Лубянку призывал Красницкого,
Введенского и прочих сам Тучков и посвящал их в тонкости
разработанного им плана церковного переворота.
Патриарх Тихон должен быть низложен; власть —
до Собора — примет на себя Высшее церковное
управление; первые роли в нем режиссер из ОГПУ отводил
«сменовеховским» (по определению Троцкого) попам.
Попы приняли план с воодушевлением и поздним
вечером 12 мая, в пятницу, в сопровождении двух
сотрудников ОГПУ явились на Троицкое подворье, где
жил (в ту пору — под домашним арестом) Патриарх.
«Красиков: Когда вы беседовали ночью с патриархом
Тихоном, то вы, очевидно, разъяснили ему, какая позиция
со138
здалась в церкви. Коренной ваш тезис был, что церковь до
сих пор контрреволюционная.
Красницкий: Тихон уступил перед нами не только во имя
этого.а потому, что ему было указано,что его управление
развалило церковь в корне. Примером этого было указано на
Киев, где произошел разрыв иерархии, где эта реакционная
деятельность патриаршего наместника Михаила привела свя-
щенников-малороссов к тому, что они вынуждены были сами
посвятить себе епископа. Патриарх Тихон сказал: это
ничтожные люди. Я говорю, хотя это ничтожные люди, но они
произвели движение в Ма лороссии. Потом я указал на Пензу, где
2 архиерея друг друга отлучали...
Красиков: Вы доказывали и доказали, по-видимому, что
он является игралищем в руках окружающей его
контрреволюционной клики.
Красницкий: Я указывал, что его имя стало лозунгом
контрреволюции. Мне пришлось также указать на Карловац-
кий собор...»
Введенский (по его рассказу Анатолию
Левитину, почти два десятка лет назад вместе с Вадимом
Шавровым мизерным тиражом издавшим в
Швейцарии насыщенные драгоценными свидетельствами
«Очерки по истории русской церковной сму-
ты»):»После Красницкого стал говорить я. Был я
тогда молод и горяч, считал, что я даже стену могу
убедить. Говорю, говорю, убеждаю, а Патриарх на все
отвечает одним словом: нет. Наконец,и я замолчал.
Сидим мы против него и молчим. Но что же вы от
меня хотите? — спрашивает он. — Надо передать кому-
нибудь власть, дела стоят без движения, — говорим.
Подождите, встал и ушел в другую комнату; через
пять минут выносит письмо Калинину, в котором он
временно, на время заключения, передает власть
одному из митрополитов — Вениамину или Агафангелу.
«Я всегда смотрел на патриаршество, как на крест;
если удастся когда-нибудь от него освободиться, буду
благодарить Бога». Благословил нас, и мы пошли».
«Красиков: Разрешите мне узнать, как обстоит сейчас
дело с высшим церковным управлением?
Красницкий: В основе ВЦУ лежит резолюция Патриарха
Ти хона, данная на прошение 3-х священников из той группы,
которая явилась к нему в ночь на 13 мая и получила от него
от139
речение от управления. Он написал письмо на имя Калинина,
что он передает управление и ставит во главе митрополита
Агафангела. Мне пришлось ехать к Агафангелу в Ярославль, а
три мои собратья, Белков, Введенский и Калиновский
обратились к Патриарху Тихону с просьбой разрешить им принять
дела патриаршего управления и пригласить к решению этих
дел пребывающих в Москве преосвященных. Патриарх
положил на этом резолюцию: означенным лицам принять это дело
до прибытия митрополита Агафангела. Самой исторической
волной предназначено было нам в полном смысле слова
взять на себя высшее управление Российской православной
церковью. В нем руководящую роль играет белое
духовенство, и заместителем председателя Высшего церковного
управления был выбран я — как организатор группы
революционного белого духовенства «Живая Церковь». Тихон нам
сказал: «Вы знаете, я никогда не искал патриаршества, и
когда вы меня освободите от патриаршества, я буду вам
чрезвычайно благодарен».
Говорил Святейший ночным посетителям о своем
заветном желании снять куколь, или Введенский с
Красницким приврали, не согласовав, однако, свою
ложь и не уточнив между собой: Бога ли собрался
благодарить Патриарх за избавление от сана или лучших
представителей «прогрессивного духовенства» —
теперь уж никто не узнает. Но письмо Патриарха
Калинину существует, я списал его из следственного дела
гражданина Беллавина В.И. Вот оно:
«Председателю ВЦИК тов. Калинину.
Ввиду крайней затруднительности в церковном управ-
лении, возникающей от привлечения меня к
гражданскому суду, почитаю полезным для блага Церкви поставить
временно до созыва Собора во главе церковного управления
или ярославского митрополита Агафангела, или
петроградского митрополита Вениамина.
Патриарх Тихон.
12 мая/29 апреля 22 г.»
На том же листе:
«Действительность подписи п. Тихона (именно так: п.
Тихона — Авт.удостоверяем.
Очевидцы:
140
протоиерей Александр Введенский,
священник Владимир Красницкий,
священник Ев. Белков,
священник С. Калиновский».
С письма сняли копию; очевидцы заверили и ее.
Кроме них был еще один заверитель: «С
подлинным верно. 12 мая 1922 г. Секретарь секретного
отдела ГПУ».
Что означало свидание в патриарших покоях?
Какой смысл имело подписанное Святейшим полуотрече-
ние?И что сулило оно Церкви и России?
Ответ в одном слове: раскол.
Как ни страшно для Церкви само событие раскола,
какие бы трещины и до сих пор еще непереходимые
пропасти не оставили по себе случившиеся за два
тысячелетия потрясения церковных устоев, с какой бы
ожесточенной непримиримостью не защищали свою
правду вчерашние братья во Христе — всякое подобное
противостояние есть и трагедия, и самозабвенный
поиск истины Божией, и великий нравственный урок
народам земли. В расколе все крупно, подчас
величественно. Про наших староверов написал Мельников-Пе-
чорский, но, худого слова о нем не говоря, лучше бы —
Вильям Шекспир. Эпоха, характеры, страсти — все для
него. Боярыню Морозову уморили голодом, протопопа
Аввакума гноили в яме, потом сожгли, а он, не уступив
ни единого аза, в двух шагах от костра лаял Алексея
Михайловича. Ну, и пропадай, глупый царишка, блядин
ты сын. (Юрий Петрович Новицкий, по
воспоминаниям дочери, Аввакума любил и за жизнь, и за «Житие»).
На кончике аввкумовского ногтя вполне уместится
с десяток Красницких и столько же Введенских.
Потому что их раскол не изнутри, а совне; не от сердца,а по
наущению; не по вере, а по расчету. Их раскол — это
огромная провокация, ставшая, однако, трагедией для
тысяч вовлеченных в нее священников и мирян.
«Нелояльная к Советской власти часть Православной
церкви — это 90% из 40.000 православных приходов. Мы
страшно усложним работу ГПУ, которое будет
поставлено перед таким множеством общин, что едва ли
возмо141
жен правильный контроль над ними. Следует укреплять
Высшее церковное управление. ВЦУ может не только
наблюдать, но и агитировать, перевоспитывать массы в
смысле создания в них лояльной государственной
психологии. Лишаясь ВЦУ, государство лишается могучего
аппарата громадного политического достоинства».
Это пишет Тучкову священник Красницкий.
Такова была цель их раскола — соединенными
усилиями Церкви и ГПУ воспитать для советской власти
несметные толпы рабов.
Все чистое, христианское, самоотверженное в
обновленчестве было в его низах; все
низменно-политическое, своекорыстное, угодливое — в его верхах. 13
мая они написали и на следующий день опубликовали
в «Известиях» свою декларацию. «Отказом помощи
голодному церковные люди пытались создать
государственный переворот. Воззвание Патриарха Тихона стало тем
знаменем, около которого сплотились
контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения».
Хитон Христа был разодран жадными руками.
Вернувшемуся в Петроград членом ВЦУ с
особенными полномочиями Введенскому митрополит Вениамин с
необыкновенной для него резкостью ответил отлучением
от Церкви — до покаяния перед своим епископом.
«Петроградские священники, — сказано было в
послании Вениамина к петроградской православной
пастве, — протоиерей Александр Введенский, священник
Владимир Красницкий и священник Евгений Белков,
без воли своего митрополита отправились в Москву,
приняв там на себя высшее управление Церковью. И
один из них, протоиерей А.Введенский, по
возвращении из Москвы объявляет об этом всем, не предъявляя
на это надлежащего удостоверения Святейшего
Патриарха. Этим самым по церковным правилам (Двукр.
собор; прав. Вас.Великого) они ставят себя в положение
отпавших от общения со святой Церковью, доколе не
принесут покаяния пред своим епископом. Такому
отлучению подлежат и все присоединяющиеся к ним».
Трибуналу Вениамин объяснял:
«Введенского я знаю я с 1918 года. По характеру
должности он был одно время в большом приближении ко мне, я
142
брал его в поездки, он совершал богослужения вместе со
мной, и был хорошим проповедником. Но я вам уже
показывал, что его поведение было неправильно, что он обвиняет
всех в контрреволюции, тогда как мы не являемся
контрреволюционерами. Кто же за это будет благодарить человека? До
6 марта Введенский действовал с моего благословения. С 6
марта я ему благословения не давал. Отлучил я его от Церкви
за то, что три священника, никем не уполномоченные, не
взявшие на это благословения, без воли своего митрополита
поехали в Москву и приняли там на себя высшее церковное
управление и стали делать распоряжения в моей епархии. Я
предложил протоиерею Введенскому покаяться. Я ему
написал письмо. В моем письме я вспоминал прежнюю его
деятельность, обращение его с паствой и все то доброе, что
было им тогда пережито, и чтобы он оставил тот путь отречения
от Церкви... Чтобы он покаялся и исправился».
Но напрасно писал Введенскому Вениамин и
напрасно ждал от него покаяния.
Заин. Комплекс Иуды
Житейская уязвимость людей высокой
нравственности заключается в том, что и всех остальных они
считают по крайней мере неспособными на подлость.
Чистые души, они и в дру гих охотнее всего видят
такую же чистоту. Человеческая низость их, может быть,
не столько ранит, сколько поражает. Как, этот дивный
проповедник, в своих речах забывающийся зачастую до
искренних слез; этот вдохновенный священник,
глубоко переживающий таинство литургии; этот
бескорыстный друг страждущих,в жертву им сорвавший с себя
серебряный наперсный крест — неужто он способен на
предательство?! Ведь он действительно любит Христа!
Да, любит. Но самого себя все-таки болыие.Преоб-
ладающая над всем любовь к себе с утешительной
легкостью превратила собственную гнусность в страдание
Христа ради. Подлую словоохотливость на
предварительном следствии — в стремление очистить храм
Божий от менял и торговцев. Союз с яростными
богоненавистниками — в глубокий замысел спасения России.
143
Вениамин будто бы назвал его «Иудой-предателем».
А протоиерей Акимов «требовал суда над Боярским за
выступления его в пользу голодающих (по поводу
изъятия ценностей)». А «Бриллиантов и Карабинов заявили,
что с церковно-исторической точки зрения выдача
сосудов есть предательство». А «накануне было заседание, в
котором меня подвергли всякому поношению за мое
письмо в «Правду» (Чуков и Ковшаров)». «Беседовал я
потом еще с Вениамином... Когда он задумал послать 2-
е письмо в Смольный и показал мне текст письма, я
уговаривал его не делать, т.к. того обмана, о котором
Вениамин пишет, со стороны Советской власти нет и не
было, и его утверждения не соответствуют фактам».
Собственной рукой, четким, красивым почерком
первого ученика ©.Александр Введенский это все написал. И
с тем же стремлением доказать власти свою преданность
ответил (письменно) на дополнительный вопрос
следователя о профессоре Бенешевиче, будто бы сказавшем на
собрании в Богословском институте некую крамольную
фразу: «Я только не ручаюсь за стенографическую точность
этой фразы, как ее мне поставил следователь. Она гласила
приблизительно так: «Поневоле приходится верить всем
этим пророчествам, что Советская власть погибнет, гибель
подходит, так как теперь власть напивается церковными
соками (или кровью)». Такую фразу я сам слыхал на
заседании, при чем она была сказана в речи проф. Бенешевича.
Прот. Л.Введенский».
«ШИФРОМ ЛИТЕР СПР
ТЕЛЕГРАММА
ПЕТРОГРАД ГУБОТДЕЛ ГПУ
МИТРОПОЛИТА ВЕНИАМИНА АРЕСТОВАТЬ И ПРИВЛЕЧЬ К
СУДУ ПОДОБРАВ НА НЕГО ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ ТНК
АРЕСТОВАТЬ ЕГО БЛИЖАЙШИХ ПОМОЩНИКОВ РЕАКЦИОНЕРОВ И
СОТРУДНИКОВ КАНЦЕЛЯРИИ ПРОИЗВЕДЯ В ПОСЛЕДНЕЙ
ТЩАТЕЛЬНЫЙ ОБЫСК ТНК ВЕНИАМИН ВЫСШЦЕРКУПРАВЛЕНИЕМ
ОТРЕШАЕТСЯ ОТ САНА И ДОЛЖНОСТИ ТНК О РЕЗУЛЬТАТАХ
ОПЕРАЦИИ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ТНК HP 25023/С 1 ИЮНЯ 1922
ГОДА НАЧСОПЕРУПРГПУ МЕНЖИНСКИЙ НАЧСОГПУ САМСОНОВ
С ПОДЛИННЫМ ВЕРНО
Е. ТУЧКОВ».
144
Это документ.
А вот — предание:
Когда в Александре-Невскую лавру явились за
Вениамином, оказавшийся там как представитель ВЦУ
(советского Высшцеркупра) Введенский подошел к
митрополиту за благословением. «Отец Александр, —
сказал ему Вениамин, — ведь мы с вами не в Гефси-
манском саду».
Я где-то читал, что сложившееся за два
тысячелетия отношение к Иуде Искариоту мешает нам с
должной непредвзятостью рассматривать его поступок в
свете общего замысла Бога о земной жизни, крестной
смерти и тридневном воскресении Спасителя.
Однако совершив над собой некоторое усилие и
отрешившись от школьных представлений, можно
обнаружить в Иуде доселе не замеченные черты первого
мученика христианства, по доброй воле принявшем на
себя согласное проклятье человеческого рода.
Подобные рассуждения должны в конце концов привести
нас к мысли, что предательство Иуды есть на самом
деле подвиг, совершенный им в благом стремлении
явить народу израильскому в человеке Иисусе —
Иисуса-Бога.
Говорят нам (Ин.12;6), что Иуда был жаден и
даже подворовывал из денежного ящика,
распорядителем которого поставил его Иисус. И что, может быть,
именно алчность побудила его продать Христа
иудейскому священноначалию. Странная, безумная
алчность, между тем как Иуда совсем не глуп. Ибо что
такое полученные им за Христа тридцать сребренни-
ков? Гроши. Алавастровый сосуд с благовониями
стоил в два с лишним раза дороже. Еще говорят, что он
ревнив. Остальные апостолы мешали ему любить и
безраздельно пользоваться ответной любовью
Иисуса. Ну, и наконец, ради полноты представления о
причинах совершенного Иудой поступка следует
упомянуть о будто бы охватившем его горьком
разочаровании в Иисусе Христе как Мессии. Где сила
избавителя? Блеск власти? Торжество Израиля? И разве
по145
зволил бы истинный Мессия схватить себя — как в
Гефсимании безропотно отдал себя в руки храмовой
страже Иисус?
, Иными словами, было бы даже безответственно
объяснять иудино предательство исключительно
низменностью его натуры. Если бы так, то разве
отправился бы он в храм объявить о невиновности Иисуса?
Разве жгло бы его сознание совершенного им греха? И
разве наложил бы он на себя руки?
Существует, таким образом, комплекс Иуды, в той
или иной мере присутствующий, наверное, во всех
известных нам предательствах.
У Введенского он представлен едва ли не в полном
объеме — с дополнением чрезвычайно высокого
мнения о себе. Пятидесятидевятилетний настоятель
Владимирской церкви, о.Павел Кедринский сказал в
трибунале: «Когда говорят о новой церкви, о новых свя-
щеннослужителях-прогрессистах — я не знаю, в чем у
них прогресс. Разве, что они пользуются если не
покровительством, то, по крайней мере, известным,
более снисходительным отношением со стороны
гражданской власти. Ведь сейчас дело доходит до того, что
один из таких протоиереев публично, на собрании
пастырей, объявляет, что расстрел 5 протоиереев (в
Москве — Авт.) был ответом на его отлучение. И тот же
протоиерей в присутствии епископа заявляет: исход
судебного процесса над церковниками будет зависеть от
постановления пастырского собрания. Разве это не
террор... Я не могу не волноваться. Разве эти
прогрессивные, идеологические, народные священники могут
такие вещи говорить?»
Кедринский не назвал имени протоиерея, не без
сатанинской гордыни объявившего о страшной плате
за свое отлучение, — но все знали, что речь идет о
Введенском.
Обвинение тут же сделало стойку. Смирнов: «Я
ходатайствую последние слова занести в протокол
полностью». Приговор Кедринскому: три года лишения
свободы «с применением строгой изоляции».
В трибунал Введенский был приглашен свидетелем.
В отличие от Красницкого, который напористо
146
шил митрополиту контрреволюцию, Введенский
собирался выступить чуть ли не с апологией
Вениамина. По крайней мере, именно так он утверждал
впоследствии. Я вполне допускаю, что в своем желании
спасти Вениамина он был столь же искренен, как и
на предварительном следствии, где головой выдавал
советской власти митрополита и своих собратьев-
священников.
В комплекс Иуды все это во всяком случае вполне
вмещается.
До трибунала, однако, он не дошел.
«Заседание трибунала 12 июня.
В 13 часов 25 минут председатель объявляет
заседание трибунала возобновившимся и оглашает заявление
протоиерея Александра Введенского о полученном им
при выходе с заседания Петрогубревтрибунала 10 июня
ранении в голову и невозможности являться в течение
нескольких ближайших дней на судебные заседания
для дачи свидетельских показаний».
Вылетевший из толпы камень угодил ему в голову.
Бросали с близкого расстояния, сильной рукой и,
несомненно, метили именно в него. Врач Д.Н.Крачков-
ская 11 июня заключила: «Несмотря на слабость,
вызванную большой потерей крови, священник
Введенский на другое утро служил обедню. Сегодня к вечеру
появилась сильная головная боль, некоторое
замедление пульса, сонливость. Последние тревожные
симптомы требуют абсолютного покоя в течение двух недель».
Начитанный в Священном Писании и
неравнодушно-чуткий к молве, он, должно быть, не захотел даже
весьма приблизительно уподобляться Голиафу,
сраженному камнем, ловко пущенным из пращи будущим
царем и псалмопевцем.
Пусть человеческой злобе удалось остановить его на
пороге трибунала, в котором он собирался потрясти
сердца речью в защиту Вениамина.
Недалекие, бедные люди, они думали, что он
идет обличать любимого владыку. Что ж, тогда в
алтаре, перед Богом, приобщившись Его святых и
147
страшных тайн, скажет он свое слово о
митрополите. Бог будет свидетель его пламенной молитвы о
спасении Вениамина!
Душевное состояние Иуды не поддается
однозначному определению. Он страдает может быть даже
сильнее, чем другие ученики.
Однако: как осмелился Введенский переступить
ясно выраженную волю правящего епископа, войти в
алтарь священником и служить? Разве не был он
отлучен митрополитом впредь до принесения
покаяния? И разве не знал он, что развязать его волен
только связавший?
Заменивший арестованного Вениамина епископ
Ямбургский Алексий (Симанский), будущий
Патриарх, «призвав Господа и Его небесную помощь» (из его
обращения к пастве — Авт.), признал «потерявшим
силу постановление Митрополита Вениамина о
незакономерных действиях прот. А. Введенского» и
восстановил его общение с Церковью.
Он также признал ВЦУ.
Среди приговоренных к смертной казни
Петроградским ревтрибуналом был священник Михаил Чельцов.
Советская власть с первых дней своего
существования взяла его на мушку.
«Постановление
Гр-н Чельцов Михаил, священник, писатель, за время с
октября 1917 г. лойяльности к Советской власти не
обнаружил, а как элемент наиболее энергичный и умный из черной
кости священства может быть опасным для
Социалистической Революции — а потому Чрезвычайная Комиссия
определяет: гр-на Чельцова Михаила считать заложником.
За Председатель (Антипов)
Следователь (Смирнов)»
148
После выстрела носовой пушки «Авроры» в 1922 г.
о. Михаила арестовали в пятый раз.
Смертный приговор висел над ним сорок дней.
Кто скажет, что нет тайного смысла в как будто бы
случайных совпадениях двух разделенных
тысячелетиями точек на кругах истории — сорока дней и ночей,
проведенных Иисусом в пустыне, и сорока дней и
ночей, в течение которых священник Чельцов и с ним
еще девять смертников ожидали приглашения на
казнь?
Чельцов оказался среди шести помилованных.
«...я заплакал, когда 1/14 августа 1922 г. объявили
мне на Шпалерке, что расстрел заменен пятью
годами».
Расстреляли его восемь лет спустя, в 1930-м.
В Ленинграде я разыскал младшего из его сыновей:
Георгия Михйловича.
Старший, Павел, в двадцать втором сидел вместе с
отцом на скамье подсудимых, был оправдан и в сорок
втором погиб под Москвой.
Георгий Михайлович, милый человек, инженер-
строитель, был арестован в 1946-ом и вышел на
свободу через десять лет. Он передал мне записки своего
отца — в том числе и бесценную для истории Церкви
работу «Где причина церковной разрухи в 1918 —
1928 гг.» Вот что писал в ней о.Михаил о епископе
Алексии (Симанском):
«Епископ Алексий в Питере явился в 1921 г.,
будучи переведен сюда из Тихвина, и до обновления ничем
себя не проявил. Красивый из себя, ловкий и
любезный, вполне светский, он любил светское дамское
общество. Даже во время богослужения он нередко
посматривал по сторонам и даже улыбался и
раскланивался со знакомыми, хотя бы и барынями. Среди
народа и большинства духовенства он симпатиями не
пользовался.
Таким бы средненьким ничтожеством он пробыл
бы до конца своих дней, если бы не печальное его
вмешательство в дела снятия запрещения с протоиерея Ал-
цра Ив. Введенского.
Ал-др Ив. Введенский за его самовольную отлуч-
149
ку из Петрограда в Москву, за дерзкое попрание
прав Патриарха и насильственное его удаление с
кафедры был митрополитом Вениамином запрещен в
мае 1922 г. в священнослужении. Это запрещение
заметно сильно беспокоило Введенского, и он
всячески — то прельщениями, то угрозами (даже
смерти) — добивался и даже требовал от Вениамина
разрешения от запрещения. Но митрополит Вениамин
оставался непреклонным и не убоялся смерти,
запрещения не снимал. Вениамина арестовали
домашним арестом, но он не сдавался. К нему не раз
являлся Введенский совместно с Бакаевым, бывшим
председателем ЧКа, но все напрасно. Тогда
Введенский стал воздействовать на викариев, которые еще
пользовались правом свободного доступа к
Вениамину. Но и они не желали просить митрополита.
Пишу все это со слов еп. Венедикта (епископу
Кронштадскому Венедикту (Плотникову) смертная
казнь, как и о. Михаилу Чельцову, была заменена
пятью годами заключения — Авт.), не раз в тюрьме
рассказывавшего об этом важном деле.
Введенский, совершенно верно оценивая для
дальнейшего роста обновления свое правомочие,
как свободного от запрещения в
священнослужении, собирает в квартире Алексия всех викариев и
требует снятия с него запрещения. Викарии вполне
резонно отказываются, ссылаясь на общецерковные
правила, дозволяющие снятие запрещения только
епископскому лицу, положившему его: митрополит
Вениамин был жив, не в тюрьме, к нему свободно
ходил Введенский, а поэтому и снять запрещение
мог только Вениамин, и не имеют никакого права
викарии. Введенский требует, Бакаев настаивает и
грозит, викарии не сдаются. ...С этим все и
разошлись по домам. А наутро к своему ужасу и
удивлению читают в газетах о снятии запрещения с прот.
Введенского еп. Алексием. Все Питерское
духовенство было поражено и возмущено этим поступком (я
в это время уже сидел в тюрьме), и отношение
духовенства к Алексию из безразличного перешло во
враждебное.
150
...в конечном выводе оказывалось, что епископ
Алексий, снявший запрещение с Введенского,
послужил делу обновления в значительной степени,
послужил, как самый ревностный сторонник его. Поэтому
вина за обновление на Алексии лежит очень великая и
ничем не могущая быть оправданной или извиненной.
...Снял запрещение с Введенского, только потому, что
испугался угроз и тюрьмы...»
«Протокол допроса
1922 г. мая 26 дня.
Допрос епископа Ямбургского Алексия: Симанского
Алексея Владимировича, 44 лет.
Что касается моего личного взгляда на вопрос об изъятии
церковных ценностей, должен сказать, что я смотрю на это с
юридической точки зрения и признаю, что раз, в силу
декрета об отделении церкви от государства имущество церковное
объявлено народным, иначе говоря — государственным
достоянием, и передано оно коллективам верующих лишь во
временное пользование, — государственная власть, когда
явилась в нем надобность, могла его взять принудительно, не
считаясь с желанием или нежеланием тех, кому оно было
передано во временное пользование».
29 апреля 1922 г. на Гороховой были выписаны
четыре ордера на обыск и арест.
Архимандрита Сергия, Юрия Петровича
Новицкого, Ивана Михайловича Ковшарова арестовали, судили
и расстреляли.
Епископа Алексия (Симанского) освободили спустя
месяц после ареста.
«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что
уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи
кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой
нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людьми
праведными, а внутри исполнены лицемерия и
беззакония. ...Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от
осуждения в геену?» (Мф., 23; 27, 28, 33)
151
Хеш. Изъятие
В канун Нового года друг Макарцев добыл мне
роскошную бутылку виски, достойной ее закуски,
однако, не обеспечив. «Со жратвой еще хуже, чем с
выпивкой, — доходчиво объяснил он. — Скоро сдохнем от
голода, но пьяные». «Что делать, — вздохнул я.— У
нас в булочной уже три дня хлеба нет. Народ воет».
«Невозможно любить свободу на тощее брюхо. А ты
вискарь-то сам оприходуешь или своему архивному
чекисту в подвал снесешь?» «Он что-то в последние
дни мрачнее тучи ходит. Доложит начальству, что
пора меня в шею — и выгонят. Я бы им всем там по
бутылке поставил — лишь бы не трогали». «Тогда зайди
на всякий случай в гастроном рядом с ЧК. Богатый
когда -то был. Повезет — может, колбасы
какой-нибудь ухватишь».
Я зашел.
В пустых витринах с присохшими к стеклам
раздавленными тараканами россыпью лежали брошюры
о волшебных свойствах мумие. У винного отдела
шла битва за шампанское. Возле кассы два
подсобника в синих грязных халатах прилаживали
искусственную елку.
«Наши достижения», — услышал я позади
знакомый голос и обернулся.
Это был он — в короткой кожаной куртке с
цигейковым воротником и в кепке, довольно легкой даже
для слякотного московского декабря. «Вперед за
шампанским?» — с холодным интересом взглянув на
меня, кивнул он на осажденный прилавок. Я пожал
плечами. «Из меня боец никудышный». «Странно. У
меня за время нашей совместной ... э-э...
деятельности сложилось совсем другое впечатление. Этакий,
знаете ли, упорный искатель правды,
мимикрирующий под любознательного и отчасти даже
простодушного». «Какая мимикрия, Бог с вами!» — воскликнул
я и двинулся к выходу. Ведь это конец для меня, ей-
Богу, конец. Вениамина три тома осталось, Патриарх
недочитан, и митрополит Петр мне обещан, его дело
152
я с особенным чувством жду... Я ваньку перед ним
валял, а он меня крепкими своими зубами давно
разгрыз. И куда я теперь с этой проклятой бутылкой?
Поздравляю вас с наступающим Новым годом, желаю
всяческого благополучия вам и вашим близким... Не
глядя в глаза. Глубоко в себе запрятав самого себя. Я
не правдоискатель, что вы! Я всего лишь
родственник. Внук. Ваши моего деда убили, и он меня на
коленях никогда не качал. И наперсным его крестом в
раннем детстве не довелось мне играть. И не от него
я узнал и всем моим существом поверил, что Бог —
есть. Вы его у меня изъяли — как церковные ценности;
как правду; как Россию; и как мое право на скорбь.
Вы сначала храмы ограбили, а потом — меня. И
теперь едва терпите мое присутствие в хранилище
изобличающих ваши преступления свидетельств.
Нет, я ему ничего не сказал. Зачем? Молча
пересекли мы улицу, молча открыл он передо мной тяжелую
дверь, и молча, кивком головы, я его поблагодарил.
«Совершенно секретно.*
1-й Городской район
Операция по изъятию церковных ценностей к 13 мая с.г.
закончена, операция протекла удовлетворительно, за
исключением незначительных инцидентов (эксцессов), а именно:
1) при изъятии ценностей 25 апреля из церкви
«Покрова» — на Боровой ул., Комиссию по изъятию толпа
пыталась избить, но при содействии милиции, которой было
дано несколько выстрелов в воздух, порядок был
водворен, причем из лиц агитирующих к недопущению изъятия
было арестовано 5 человек, и дальнейшая операция
прошла благополучно,
2) при изъятии ценностей из церкви «Александра Свир-
ского» на углу Боровой и Разъезжей ул., 23 апреля с.г.
собравшейся толпой после окончания изъятия были брошены в
присутс твующих при операции чинов милиции несколько
кирпичей, не причинивших кому-либо серьезного вреда, за
’Информационная сводка о ходе операции по изъятию
церковных ценностей в районах гор. Петрограда, согласно донесений
начальников районов.
153
исключением легких ушибов, полученных Начальником 9-го
отделения, квартальным Надзирателем и 2 миллиционерами:
после данного Милицией залпа в воздух толпа рассеялась, и
порядок был водворен.
2-й Городской район
Операция по изъятию проходит удовлетворительно, за
исключением случая, имевшего быть при изъятии ценностей
16-го марта из церкви «Спаса на Сенной», где собравшейся
толпой был избит пом. начальника 5-го Отделения, но
принятыми милицией мерами дальнейший порядок был водворен,
толпа была рассеяна.
Смольнинский район
Операция по изъятию протекла и закончена
удовлетвори тельно за исключением следующих эксцессов со
стороны верующих, а именно: при увозе ценностей из церкви
Рождественской (на 6-ой Рождественской) и «Марии
Магдалины» некоторыми гражданами по адресу Комиссии по
изъятию и милиции были сделаны отдельные выкрики и
брошены камни, не причинившие кому-либо вреда, затем у
собора «Духа» и церкви «Покрова» (на Охте) к приезду
Комиссии на колокольне ударили в набат и к церкви стала
собираться толпа, преимущественно из женщин и
подростков; но поднявшимся на колокольню членом Комиссии тов.
Авдеевым звон был прекращен. При выходе с колокольни
он подвергся нападению толпы и получил несколько
ударов. Подоспевшей милицией инцидент был прекращен,
виновных задержать не удалось.
Володарский район
Операция протекла и закончилась удовлетворительно, за
исключением незначительных эксцессов со стороны
граждан, собравшихся к моменту процесса изъятия, как-то:
отдельных выкриков и бросания камней в членов Комиссии и то
исключительно женщинами и детьми.
154
Московско-Заставский район
Изъятие происходит удовлетворительно, за
исключением имевшего быть случая, а именно: при указанной
операции 28 апреля в церкви «Николая Чудотворца» на углу Ма-
ло-Детскосельского и Международного пер., в момент
изъятия, собравшаяся толпа до 1000 человек —
препятствовала производству хода операции. Для противодействия
толпе, за малочисленностью сил милиции, начальником
означенного Района были затребованы в помощь курсанты,
которые прибыли в количестве 10 человек. Дальнейшими
принятыми мерами милиции, толпа была оттеснена от
церкви, но при отъезде автомобиля с ценностями из нея было
произведено по таковому несколько выстрелов, затем
толпа постепенно рассеялась. Дальнейшее изъятие ценностей
продолжается».
Сия сводка есть превосходный образец казенной
речи в пору становления Советской власти.
Революция разрушила не только государственный
строй России, но и ее язык.
От момента процесса изъятия меня бросило в дрожь,
а подвергшийся нападению при выходе с колокольни
Авдеев мне несколько приятных
мгновений,впрочем совершенно свободных от какого бы то ни было
мстительного чувства.
Эксцесс тоже хорошее слово.
Но пострадавшие были, это правда. Несмотря на
пасхальное воззвание Вениамина («Я своей
архипастырской властью разрешаю общинам и верующим
жертвовать на нужды голодающих ... даже и ризы со святых
икон... Но если гражданская власть, в виду огромных
размеров народного бедствия, сочтет необходимым
приступить к изъятию и прочих церковных ценностей, в том
числе и святынь, я и тогда убедительно призываю
пастырей и паству отнестись по-христиански к происходящему
в наших храмах изъятию... Со стороны верующих
совершенно недопустимо проявление насилия в той или другой
форме. Ни в храме, ни около него неуместны резкие
выражения, раздражения, злобные выкрики против
отдельных лиц или национальностей и т.п., так как все это
оскорбляет святость храма и порочит церковных лю-
155
дей...Проводим изымаемые из наших храмов церковные
ценности с молитвенным пожеланием, чтобы они
достигли своего назначения и помогли голодающим.
...Перестаньте волноваться. Успокойтесь. Предадите себя в
волю Божию. Спокойно, мирно прощая всем вся, радостно
встретьте Светлое Христово Воскресенье»), народ
роптал и при случае не прочь был проводить
представителей власти, только что опустошивших церковь, вовсе
даже не молитвой, а площадной бранью и камнями.
При удачном стечении обстоятельств совдеповских
посланцев били. Попало, как мы знаем, товарищу
Авдееву, но не только ему.
Некто МЛевицкий, член Р.К.П.
Нарвско-Петергофского района (партбилет N 77333), четвертого мая
командированный изымать ценности из церкви Пути-
ловского завода, разъяренной толпой был крепко
помят. Среди народных мстителей оказались и жулики,
стащившие у поверженного коммуниста документы и
бумажник с 33 миллионами рублей.
Страшный удар. «Ввиду тяжелого материального
положения, т.к. я имею на своем иждивении
семью,состоящую из 8 человек, то и прошу через исполком
комиссию Помгола удовлетворить меня по возможности
в смысле выдачи денег, у меня похищенных».
Восемь человек, голодные рты, бледные дети,
нищий быт.
Щемящая нота.
Пагуба революции — в соблазне, которым она
прельщает отгородившиеся от света Христова души.
Торжество революции невозможно в действительно
христианской стране. Стало быть: Святой Руси или не
было никогда, или в некие давние или сравнительно
близкие времена она покинула эту землю.
Священные сосуды Церкви канули в хищной
утробе власти; голодные продолжали умирать; Вениамина
расстреляли; Левицкого избили. Мне его жаль. Я
представляю его себе человеком весьма слабого
телосложения, после первого же удара оказавшегося на земле с
трагической мыслью, что вот и ему пришел черед пасть
жертвой в этой роковой борьбе. Он остался в живых,
вернулся домой, встреченный сострадательными
воз156
гласами любящей жены и многочисленных деток, но
не перестал быть жертвой — только в совершенно
ином, пока еще недоступном ему смысле.
У церкви Путиловского завода вообще оказалось
самое горячее место. Агент Ахов доводил до сведения
начальства о случившимся при изъятии кровопролитии,
имея при этом в виду как побои, полученные тов.
Левицким, так и разбитый метко брошенным камнем глаз
второго члена комиссии. Камнем в голову был также
ранен курсант-кавалерист. Вызванная на подмогу
пожарная машина охладить водой разгоряченную толпу
не смогла — защитники церковного добра перерезали
рукава и забросали пожарников камнями. (Расходы,
связанные с необходимостью ремонтировать
брандспойт, рукава и восемь касок, составили 31100 рублей в
дензнаках 1922 г.). Наблюдательный Ахов сообщал
далее: «Камни кидали исключительно дети. Курсантами
было дано несколько боевых залпов в воздух в виду
того, что разъяренная толпа стала закидывать их
камнями. Одним из сотрудников было осторожно передано
милиции 2 интилигентные гражданки, которые
подстрекали кидать камнями».
Власть следила в оба, боясь проворонить врага.
«Секретно.
Срочно.
Уполномоченному по церковным делам тов. Шибову.
В докладе помощника начальника 2-го отделения
Белоусова «О настроении верующих в связи с изъятием церковных
ценностей в Путиловской церкви» проходят как весьма
активные участники беспорядков граждане Абрасимов, котельный
мастер Путиловского завода, Кельнер — в пушечной
мастерской того же завода, Сематов, Колька Жидан, Буранко-Мак-
симов и Горловой Федька.
На основании изложенного прошу через агентуру
выяснить этих лиц, арестовать и доставить в трибунал.
Старший следователь Некрасов».
Поименованные следователем путиловские
пролетарии под тяжелую руку рабоче-крестьянской власти
по неведомым мне причинам не попали. Но и в
тюрьме, и на скамье подсудимых было тесно.
157
У восемнадцатилетнего Якова Гусарова
допытывались:
«— Милиция разгоняла народ?
— Разгоняла. Когда я пошел в лавочку, то стоял час в
очереди, а когда обратно из лавочки шел, то стояла цепь
курсантов...
— Кто резал пожарные рукава?
— Не знаю.
— А шины автомобильные не видели, кто резал?
— Не видел.
— Чем вы занимаетесь?
— Я с апреля месяца безработный. И в тюрьме сижу с 4
мая».
Приговор: шесть месяцев лишения свободы.
Взялись за Ивана Герасимова, водопроводчика:
«— Я пошел в химическую лавочку за отца получить хлеб
по карточке за проработанный день. Мне пришлось идти
мимо церкви. Там женщины плакали.
— А в тюрьме за что сидите?
— Откуда я знаю. Взяли, привели в комендатуру».
Отмеряли ему те же шесть месяцев.
К двадцати пятилетнему грузчику Степану Беззабот-
кину пристал Красиков:
«— Скажите, пожалуйста, вы религиозный человек?
— Я не был в церкви.
— Давно?
— Лет пять.
— В толпе плакали?
— Были женщины, плакали.
— Отчего же плакали? Вы понимали что-нибудь?
— Ничего я не понимал.
— Вам показалось, что они разумно плачут? Может быть,
они плакали о голодающих?
— Не знаю».
Шесть месяцев.
Анна Ивановна Савельева:
«Я сидела у дома с курами. Подбегает девчонка и
говорит — сколько народу у церкви собралось, прямо
невозможно. Я другой раз на свадьбу хожу смотреть. Пришла,
около церкви никого почти не было. Церковь была почти
пуста, только малолетние ребятишки бегают.Вдруг в боку
закололо. Я села прямо на панель. Подходит мужчина,
хватает жестоко и говорит: «Баба, уходи». Что же вы меня
схватили, надо спросить сначала о здоровьи. Он говорит: «Не
раз158
говаривай, уходи». Я не разговариваю, а вы схватили меня
за руку. Он отвечает: «Будет вам говорить, я вас сейчас
отправлю». Как раз миллиционер идет. Он говорит:
«Отведите эту бабу, грубиянку». И я два месяца сидела. Вот я и
говорю: если каждый мужчина меня будет так схватывать,
разве это мыслимо? Вот вся и причина».
Считать по суду оправданной.
Плакать? Смеяться? О, русская жизнь! Есть ли что-
нибудь в целом свете горше тебя?
Разумны ли, изволите видеть, слезы, которыми
женщины провожали Чашу, отобранную у церкви и
вырванную прямо из их сердец?
Тупость? Нравственная глухота? Злоба?
Нет.
Иная и тогда еще почти неведомая человечеству
порода, которой Господь судил укорениться в российской
земле и кровавым цветом на ней расцвести.
Но далее и далее спешит мое перо, а сам я все
больше ощущаю себя летописцем, правда, довольно
странным — ибо вместо того, чтобы заимствовать у жизни,
старательно списываю с ее трагических отражений. И
слава Богу. Право, мне страшно подумать, что не
столкни меня той ночью случай с новым советским
вельможей и не помоги я ему тогда в его чрезвычайных
обстоятельствах, — то не было бы в моей судьбе ни
этого подвала, ни этих, вызволенных мною из нарочитого
небытия голосов. Благодарю Тебя, давшему мне
возможность оправдать мое появление на свет. Благодарю,
гну над томами спину и вздрагиваю при звуке
приближающихся к двери шагов... Я жду, что в любую минуту
он скажет мне, улыбаясь: «Все». И я уйду под
многоголосый беззвучный вопль покинутых мною в подвале
свидетелей, страдальцев и мучеников.
Красиков — студенту богословских курсов
Киселеву (21 года от роду).
«— Ведь вы же сын крестьянина, не монаха.
— Папа не монах.
— Почему же вы вздумали пойти?
— Если папа не монах, так и мне нельзя быть монахом?
— Почему вы бросаете хлебопашество,
производительный труд?
159
— Мне нравится монашество.
— Вас утешала мысль, что серебро пошло на
голодающих?
— Я не задумывался. Господь знает, куда идет.
— Как Господь?! Почему вы говорите, что Господь?!
(Красикова, должно быть, едва удар не хватил. — Авт.)
— Что Господь ни делает — Он все знает. ...Когда меня
арестовал миллиционер, я шел мимо церквей и крестился, а
он мне говорит: «Молись, не молись — все равно не
поможет». Я ему говорю: «Молодой человек, нехорошо так
говорить, вы затрагиваете меня грубым словом». А он заругал
меня и потащил в комендатуру. Я не знал, чего он ругается, не
мог понять. А когда шел по лестнице, он меня четыре раза
ударил рукояткой револьвера. Я плакал — мне было больно.
Председательствующий: — Почему вы не записали этого
обстоятельства в ваших показаниях?
— Потому что следователь спросил меня: «Вы прощаете?»
Я говорю: «Прощаю, конечно».
Затем Смирнов за него принялся:
«— А в церкви, вы говорите, перед иконой плакали?
— Этого никто не видел.
— Я спрашиваю вас: плакали или нет. Видел — не видел,
это другое дело.
— Да, плакал.
— Вы, может быть, настолько расплакались, что вас
пришлось успокаивать?
— Меня никто не видел — я же сказал. Может быть,
только икона святителя Митрофания...
— А Митрофаний видел, что вы плакали. К сожалению, мы
не можем Митрофания спросить.
— Почему не можете — спросите.
— Если вы найдете Митрофания в качестве свидетеля, то
заявите об этом трибуналу».
Так они шутили.
Шесть месяцев тюрьмы.
Красиков — студенту Николаю Касаточкину:
«— А сами религиозные вопросы, где вы их почерпнули?
— Моя совесть мне подсказывает... Я верю, что есть Бог».
Шесть месяцев тюрьмы.
Возле Иоанновского монастыря, на Карповке,
арестовали буфетчицу столовой Совнархоза Марию
Пестову. В трибунале у нее допытывался Крастин:
160
«— Вы каждый день ходите молиться туда?
— Нет, не каждый день, я не могу каждый день, я же на
работе.
— А в этот день как попали?
— Потому что Пасха была, праздник был, пасхальная неделя.
— Значит, случайно.
— Нет, не случайно, это праздник был, Пасха.
— Как Пасха?!
— Пасхальная неделя.
— Вы что же, всю неделю ходите?
— Я пришла с работы и пошла молиться.
— Вы всю неделю ходили?
— Нет, не ходила.
— Так я спрашиваю, вы случайно попали в этот день или
регулярно?
— Я не понимаю, как — регулярно. Я пришла и пошла
молиться».
Он не в состоянии ее понять. Ему нужен
переводчик: с человеческого на советский.
Шесть месяцев условно.
Подсудимый Петр Александрович Королев (был
штабс-капитаном, с 1918 г. — в Красной Армии,
откуда уволился по болезни; полгода безработный; 26
апреля оказался возле Вознесенской церкви):
«Я самый рядовой мирянин, т.е. люблю Бога больше
сердцем, чем желаю понять Его умом... В толпе возле церкви
я разговорился и не воздержался от своего личного мнения,
что как бы быстро власть не произвела изъятие из церквей,
но время реализовать в хлеб очень продолжительное нужно,
а голод не ждет. Тут подошел какой-то человек а таком
полувоенном пальто, постоял, ничего не сказал, отошел.
...Мне, пробывшему полгода без работы, мятущемуся,
смотрящему на объявления в столовых, сколько стоит каша, сколько
стоит суп, сколько стоит хлеб, особенно тяжело переживалось это
время, и я высказался. Я говорю — вот подлинные мои слова: и
подлая, говорю, жизнь... Один не может купить полфунта хлеба, а
мне точно известно, что открыты карточные клубы и ставят на
карту нисколько не сумняшеся по 100 миллионов, и все это делается,
я говорю, с разрешения власти. Мне точно известно, что в
церковном переулке есть такой клуб, что он открыт с разрешения, открыт
в Вербное воскресение. И пошел. Думаю, не стоит больше
разговаривать. Дошел до Рузовской и был окликнут неизвестным
человеком, которого сопровождал миллиционер: гражданин, стой!»
161
Он два года был на фронте, был ранен, заработал
болезнь сердца.
Два года тюрьмы.
Обвиняемый Алексей Антонов:
«24 апреля, а вовсе не 15 марта, как указано в
обвинительном акте, я был на Невском в поисках стекол для очков.
Проходя мимо Казанского собора, я зашел туда, чтобы
приложиться к образу. В данный момент никакой комиссии не
было и даже не предполагалось, как я узнал позже. Служба
уже отошла, и в глубине собора служились панихиды.
Помолившись, я направился вон из храма. Невдалеке от входа
стояло человек пять старушек, женщин преклонного возраста, о
чем-то говоривших. Проходя мимо них, я услышал слова:
«Изъятия не будет». Заинтересовавшись этим, я спросил —
где изъятия не будет. Они говорят, что изъятия не будет в
Казанском соборе, потому что этот собор берет на себя какой-
то музей. Тут они стали благодарить Бога, что не будет
изъятия, и одна из них говорит, что сколько времени наши
прадеды скапливали это имущество и какой грех снимать ризы. Я
говорю, что ризы снимать грех с икон, но не по той причине,
что они из золота и серебра, а потому, что они освящены. Для
нас же, верующих, совершенно безразлично, будут ли они из
золота, серебра или железа, а важно то, что они
представляют священные предметы и при этом сказал: «Что нам
беспокоиться, на все воля Божия, и в этом я так убежден, что если
бы Богу понадобилась моя жизнь, я бы и ее отдал, не только
эти ценности». Они стали молиться, а я отошел от них, тоже
помолился и вышел из собора. Говорили мы тихо,
полушепотом, так что мудрено было что либо расслышать. Когда я
вышел на улицу, я был арестован.
Крастин: — Вы чем изволите заниматься?
— Студент Института путей сообщения.
— Что у вас общего со старушками?
— Я люблю поговорить со старыми людьми, общего же
ничего не было.
— Вы сказали, что готовы отдать Богу жизнь...
— Я сказал, что если бы Богу жизнь понадобилась моя, то
я бы ее отдал.
— За что же бы вы ее отдали?
— Я не знаю.
— Значит, вам ваша жизнь не дорога.
— Конечно, не дорога. Если я не буду считаться с волей
Бога, то она совсем не имеет значения».
162
Его отец занимался огородничеством в Луге.
Красиков вцепился:
«— Живете по канонам и по Евангелию?
— По Евангелию.
— А вы огород раздали нищим?
— Огород был такой, что хватало только на себя».
Шесть месяцев тюрьмы.
Трудно передать, с каким чувством я все это
переписывал в мою тетрадь. В одно и то же время я
переживал до слез трогавшее меня ощущение
необыкновенной, прямо-таки родственной близости к тем, кто
оказался на скамье подсудимых и кто мучился
невозможностью объяснить своим обвинителям и судьям
такие само собой разумеющиеся вещи как веру в
Бога, потребность в молитве, сознание над собой
высшего и вечного начала и вместе с тем едва не
задыхался от хватавшей меня за горло ненависти к тупым,
самодовольным и жестоким людям, устроившим это
судилище.
Гнетущая пошлость сквозила из каждого их слова.
Дьявол — первый лжец и пошляк; таковы же и
слуги его.
У нас в России они, кроме того, отличаются
удивительной организованностью насилия. В 1922-м, в
Питере, навербовав себе целую армию осведомителей и
секретных агентов, они бросали в домзак за одно лишь
резкое слово, угрюмый взгляд или просто так: на
всякий случай. В церкви Спаса на Сенной им, к примеру,
попался чистильщик сапог Абдалов, впервые за три
года переступивший порог храма, чтобы поставить
свечку к образу святого Пантелеймона и попросить его
помощи в исцелении больного сына. Он влип, будто кур
в ощип: именно в этот день комиссия выгребала из
церкви ценности, толпа шумела, новая охранка хватала
людей. Бедный чистильщик резонно, но совершенно
напрасно указывал, что он, хоть и бежал из Персии в
семнадцатом году, остался персидскоподданным и
по163
тому никакого отношения к Русской церкви и ее
ценностям не имеет; напрасно уверял, что всей душой
приветствует это начинание советской власти; и
напрасно член РКП (б), N 88 951, ответственный
сотрудник б. Всероссийской чрезвычайной комиссии, а ныне
начальник Первого исправдома Александров ручался
начальству за Абдалова «как вполне честного и
преданного и как одного из ассирийцев, который мог
распространить нашу идею коммунизма, который
организовал союз чистильщиков».
Все напрасно.
Четыре месяца Абдалов не мог распространять идею
коммунизма среди ассирийцев и руководить союзом
чистильщиков сапог.
Сидел в тюрьме.
Пятого июля трибунал его оправдал.
Гребли под одну гребенку: рабочих, студентов,
врачей, музыкантов, педагогов, социально близких и
социально далеких — священнослужителей, само собой, в
первую очередь. Безумную женщину взяли, Анну
Ивановну Рачинскую, за воззвание собственного ее
сочинения: «Если Царя убили, пускай скажат, где похоронили,
в крепость привезем. Если Его в живых нет, то жив род
Его, веры достойной, Богом благословенный, а не такой
царь-вор, как теперь у нас. Церкви грабит, будто
голодных кормить, а сам себе ладит, чтобы удобнее жить.
Долой нехристь!
На престол Царя!
Дружно сплотимся!
Не страшен враг!
Тьма уходит, свет настает. Христос Воскресе!».
На допросе объяснила свой призыв вдохновением
свыше. «Мне явился голос Божий и видение, и я
прозрела».
Отправили в лечебницу.
(Позднее советской власти стало безразлично
душевное здоровье ее бесчисленных врагов, и она
запросто пускала в расход людей с несомненным сдвигом —
как, например, Семена Харламовича Кузнецова,
расстрелянного 23 февраля 1931 г. по делу епископа
Максима (Жижиленко).
164
Обвиняемый Никифор Петрович Козеинов,
сапожник:
«16 числа в 6 часов дня я отправился на Садовую купить
газету. Выхожу на Садовую по направлению к церкви Спаса
на Сенной — здесь на углу газетами торгуют — увидел: кучки
народа собрались. В чем дело? Одни говорят: большевики
грабить приехали ценности. Другие говорят: ничего
подобного, не грабить приехали, а приехали изымать ценности.
Дальше пошел по Столярному переулку, домой. Здесь налево, у
трамвайного полотна, один агитировал старичок в шинели
защитного цвета. Я сначала не расслышал, что он говорит, и
по дурацкому соображению спросил — что, здесь
проповедуют Царство Небесное? Потом я услышал, что агитируют в
пользу советской власти. Потом я вернулся к церкви. Стал
смотреть, как миллиционеры разгоняют публику. Один мне
говорит: видишь, как американские ботинки получать, так
получили все, а как на голодающих, так никто не хочет давать. Я
подтверждаю. Потом он говорит теперь создали настоящий
кинематограф. Я отвечаю — да, но первый в мире и
последний в мире, потому что наша советская власть стремится к
уничтожению капитала, ценности возьмут, не будет
ценностей».
Полгода тюрьмы.
Еще о пострадавших.
Председатель подкомиссии Александр Иванович
Грибов явился за ценностями в больничную церковь.
Собрался народ: больные, сестры, врачи. Один доктор
Грибову заявил совершенно прямо: «Мы вообще не
доверяем советской власти, в том числе и вам».
Александр Иванович в ответ пригрозил: «Не забывайте, что
вы находитесь на территории советской власти, а не
заграницей, вы можете ответить за эти слова». (По
просьбе судей Грибов точно указал среди восьмидесяти пяти
подсудимых дерзкого доктора. Это был хирург Сергей
Соколов. Два года тюрьмы). «Когда стали уезжать, мне
самому пришлось сесть с шофером, и я получил три
камня в спину, один очень серьезный, так что и сейчас
у меня болит голова».
Но главной жертвой народных волнений в
Петрограде двадцать второго года суждено было стать Ивану
Васильевичу Никулихину, помощнику начальника 5-го
отделения милиции.
165
16 марта он шел по Садовой и возле церкви Спаса
на Сенной как раз угодил в толпу, распалявшую себя
старинным призывом бить жидов. Почуяв недоброе и
желая защитить власть и порядок, Иван Васильевич
стал протискиваться к церкви.
Его узнали, бросили другой клич: «Бей большеви-
ков-неверующих!» и навалились. Никулихин был
мужик крепкий, Левицкому не чета. Восемь раз его
сбивали с ног, и восемь раз он поднимался. На девятый
уже не встал. «Сначала тех, кто меня бил, я помнил, но
потом, в девятый раз когда сшибли и стали ударять по
голове глыбами льда, у меня были пробиты три раны
на голове и восемнадцать зубов вышибли изо рта, в то
время я был без чувств», — так повествовал он о своих
страданиях революционному трибуналу.
Прискорбное происшествие с Иваном
Васильевичем вызвало у обвинителя Смирнова приступ
классового бешенства: «Понятно, это пустяки —
восемнадцать зубов. Если бы это сделали Казанскому, то тогда
бы понятно, как это так, вот изверги, такие-сякие! Но
когда убивают, калечат, издеваются, разбивают головы
камнями и выбивают по восемнадцать зубов из
рабочих и крестьян, то, понятно, вы издевательски
где-нибудь, включая и алтари, будете похихикивать и
улыбаться, смотря на эту сцену расправы с
представителями рабочего класса. Темные фанатики, беспросветные,
зашибленные вами окончательно люди будут
выкалывать глаза и избивать камнями рабочих и крестьян,
когда они идут из любви к трудовому народу брать для их
несчастных детей бриллианты. Целыми полками,
целыми ротами, вооруженными пулеметами и в своих
мантиях, вы шли в колчаковской армии и вонзали
штыки в сердца рабочих и крестьян! (Аплодисменты)».
Крайнее невежество смешалось тут со злобой, злоба
переплелась с лицемерием, лицемерие не обошлось без
лжи, ложь нашла опору в подлости — все вместе это и
называется большевизм. Одна лишь речь Смирнова, и
вовсе не обязательно, чтобы вся целиком, а лишь
несколько избранных из нее мест для разумного и
спо166
собного к усвоению уроков истории народа могла бы
послужить вечной прививкой от чумы, едва не
погубившей страну, — но наша Россия поразительна
прежде всего своей беспамятностью. Невинных мальчиков и
девочек по-прежнему развращают поклонением
мумии, осатаневшие пенсионеры тащат над собой
портреты дядьки усатого, а пробудивший в нас надежду
вождь вызывает теперь у обманутых им сограждан
горестную усмешку своими ничтожными рассуждениями
о якобы сделанном нами раз и навсегда
социалистическом выборе.
Насмешка горькая обманутого сына над
промотавшимся отцом.
Постоянно возникала еврейская тема.
О содержателе лошадей и экипажей («при
империализме») Сергее Дементьевиче Пискареве и его
погромном мировоззрении, в дореволюционную пору явном, в
двадцать же втором, по словам проницательного
агента,«затаенном» и тем более страшном, я уже упоминал.
Другой агент с ласковой кличкой «Майский» счел
необходимым отметить противоеврейские настроения
некоего Григорьева Александра Николаевича, бывшего
дворянина и домовладельца, ставшего в советскую пору
церковным старостой. Священник Флеров Константин
Николаевич на допросе открещивался: «О еврейской
нации я речей не говорил». (Два месяца
принудительных работ). В следственном деле (Документы, т. 24)
оказался конверт с надписью: «В редакцию журнала
«Мухомор»: редактору из русских в собственные (не
еврейские) руки». Обвинитель Драницын спрашивал у
члена комиссии, рабо чего Заинько:«Вы не слышали
выражения врача Соколова относительно того, что
ценности попадут в карманы комиссаров и жидов?»
Обвиняемый Филатов Михаил, семнадцать лет: «Били
человека с портфелем. Я слышал, что он еврей».
И так далее.
В глазах толпы вредная эта национальность была
все равно, что партбилет члена РКП(б). Примеров
тому было достаточно: в Москве сидел главный еврей
Октябрьской революции Троцкий, в Питере — еврей N
2 Зиновьев, разные советские должности вокруг
зани167
мали коммунисты-евреи. Революция — еврейских рук
дело, грабеж православных храмов — тоже. Зловещий,
но преимущественно бытовой антисемитизм после
семнадцатого года приобрел в России политическую
окраску.
Евреи-большевики, натурально, были не голуби.
Протоиерей Михаил Чельцов, вспоминая свой первый
арест, писал о холодной ненависти к нему,
православному священнику, молодого сотрудника ЧК, еврея.
Отцу Михаилу даже казалось, что допрашивавшие его
русские чекисты сами по себе были люди недурные,
готовые даже распахнуть перед ним тюремные двери и
выпустить на волю, но робевшие перед своими асси-
стентами-евреями, «так грозно и бранчиво меня, как
вообще священника, аттестовавшими».
Человек безупречной честности, умница,
добросердечный и глубоко верующий, о.Михаил не
прибавил и не убавил. Если в 1919-м встретивший
вызванного в ЧК на допрос Патриарха Тихона чекист
Сорокин (по моим соображениям, как раз у тех самых
дверей, куда и мне в первый раз велено было войти)
подошел к Святейшему под благословение, то почему
бы и о.Михаилу не могло вообразиться сочувствие к
себе со стороны русских по крови сотрудников
советской тайной полиции?
Мне, между тем, представляется, что взгляд
протоиерея даже помимо его воли, совершенно, так сказать,
бессознательно — выделял еврея-представителя
власти как некое невиданное доселе явление российской
действительности. Были врачи, аптекари, мастеровые,
торговцы, среди выкрестившихся были даже
священники (один, уйдя к старообрядцам, стал у них
епископом), были поэты, художники, но в прошлой жизни
редкие из них выбивались в начальники. А тут —
сплошь и рядом. Да еще, должно быть, не без
мстительного воспоминания о вчерашней черте оседлости,
с лица русской земли теперь окончательно стертой и
обернувшейся головокружительной возможностью
власти, суда и расправы. Еще замечу и замечу с
прискорбием, что антисемитизм с некоторых и весьма
давних пор стал словно бы одним из признаков
пра168
вославного и вообще — христианского мира,
выросшим из совершенно ложного в историческом смысле
представления о соборной и вечной ответственности
иудеев за распятие Христа и закрепленном в
народном сознании соответствующими толкованиями
новозаветных текстов. Помню, как больно поразило
меня предисловие к «Первому посланию Апостола
Павла к Фессалоникийцам» в лопухинской Толковой
Библии. Сказано там, например, о Фессалониках, что
«В настоящее время это второй по величине город на
Балканском полуострове, к несчастью, густо
заселенный евреями».же читаем о низости и двуличии как
национальной особенности евреев. Один лишь шаг
отсюда, и то — не шаг, а шажок до «Mein Kampf»
дядюшки Адольфа (например: «Евреи являются
непревзойденными мастерами лжи. Ложь и обман — вот
главные орудия их борьбы»), и затем в недальнем совсем
расстоянии виден будет черный дым над Европой,
черный дым и серый пепел от шести миллионов
потомков Авраама, Исаака и Иакова, уничтожение которых
словно бы проглядели христианские народы вместе со
своими добрыми пастырями.
Это бездна.
Истреби еврея — и будешь счастлив.
Сатанинское искушение.
Святая Русь его не избежала.
Если милая, с чутким и чистым сердцем барышня,
Лиза Хохрякова, пересказывает молодому человеку с
несомненными чертами святости, Алеше Карамазову,
некую прочитанную ею в одной книге леденящую
сердце историю про жида, отрезавшего
четырехлетнему мальчику «все пальчики на обеих ручках», а затем
распявшего малютку на стене и любовавшегося его
мучениями; если она под впечатлением жидовского
злодейства рыдает напролет всю ночь; и если Алеша ни
единым словом не пытается ее образумить, объяснив,
что это все — злобный и подлый вздор, то дело тут не
только и не столько в довольно причудливом
сочетании в душе самого Федора Михайловича великой
любви ко Христу и плохо скрываемого отвращения к жиду
вообще. Писатель уровня Достоевского — всегда
ис169
тинный свидетель существующих в народе настроений.
Ведь, в конце концов, омерзительная книга пошла
гулять по России; ведь Лиза Хохрякова даже не
поколебалась в доверии к ней; и ведь светлый, с обостренным
чувством правды Алеша не взроптал в ответ на
богопротивную ложь.
Перлы православной экзегетики; пущенные в
оборот охранкой и с пылом безумца подхваченные
Сергеем Нилусом «Протоколы сионских мудрецов»;
ненависть, непостижимым образом соединенная с
молитвой перед образами Спасителя и Его Матери... Как
образчик всеобщего помешательства я выписал в тетрадь
письмо Аграфены Васильевой своему приходскому
священнику о книге Нилуса «Есть близ при дверях» с
опубликованными в ней «Протоколами»: «Я в бешеном
восторге. Но трудно достать — жиды скупили и сожгли.
«Протоколы» хорошо бы перепечатать и раздавать
бесплатно всем на утреней, обедне и всенощной. На
перепечатывание этих «Протоколов» устроить в церкви
недельный сбор денег. Дорогой батюшка! На нашу
Церковь идут гонения. Большевики ассигновали 5 млн. на
листки, в которых будут православных отвращать от
Св. Церкви. Не враги ли наши в лице жидов все это
устраивают, чтобы приготовить путь своему царю —
Антихристу? Жиды несколько веков готовились к
этому, подтачивая царский трон».
И горько, и смешно наблюдать нам в начале
двадцатых Аграфену Васильеву, а на рубеже
восьмидесятых-девяностых — ее одышливого однофамильца в
черном мундире и пренеприятную свору его
соратников, единомышленников и подручных.
Неужто так безнадежно туп человек?! Неужто он
всерьез рассчитывал тогда и полагает еще и теперь, что
замысел Божий о России и связанные с ним тайны
истории можно открыть фомкой заговора, некогда
составленного коварными евреями вкупе с их масонскими
сподвижниками? Неужто его совесть устроена так
ловко, что без труда вмещала и вмещает юдофобство и
родившую Иисуса еврейку Марию? Неужто,
молитвенной памятью помня Вениамина, он напрочь забудет о
защищавшем митрополита Гуровиче? И что за
слож170
ность такая — сообразить, что партбилет упраздняет
обрезание, отменяет крещение и превращает как еврея,
так и русского в идеологических людей, людей без
национальности, рода и племени.
Гурович и Равич противостояли Красикову и
Смирнову.
Два русских хотели Вениамина и Новицкого убить,
а два еврея стремились их спасти.
После этого всякий честный человек обязан
плюнуть на «Протоколы» и сказать: «Экое, прости,
Господи, дерьмо!»
Теперь взглянем, что происходило во время изъятия
в самих храмах.
Обладающий схематической памятью Канатчиков
утверждал в трибунале: «В столкновениях
исключительно повинно духовенство. Они воспользовались
нашей уступчивостью и нашим доверием». Чем черт не
шутит, и, может быть, здесь перед нами тот самый
единственнный случай, когда лгун Семен Иванович
взял, да и брякнул чистую правду.
Действительно: в некоторых храмах посланцев
власти встречали весьма недружелюбно. Настоятель
Троицкого подворья, архимандрит Сергий (Шеин),
не особенно заботившийся о том, чтобы скрыть свое
истинное отношение к изъятию и к тем, кто его
затеял, объяснял (как всегда, с подчеркнутой сухостью):
«Церковь у нас бедная, ценностей в ней всего
оказалось около 13 фунтов, причем это были вещи,
необходимые при богослужении, и, по моему мнению, а
также мнению церковного совета, подходили под
статью 1-ю декрета, в которой говорится, что
предметы, необходимые для церковного богослужения,
изъятию не подлежат. Поэтому мы постановили
сообщить членам комиссии, что изъятие ценностей в
нашей церкви нарушает интересы религиозного культа
и препятствует совершению богослужений».
Отец Сергий, в недавнем прошлом действительный
статский советник и член Государственной Думы,
принял сан священнослужителя в сентябре 1920 г. В том
же, 1920-м, стал священником военный моряк, в войну
1905 г. — лейтенант на миноносце 206 во
Владивостоку
ке, затем — капитан второго ранга, а в советское время
— преподаватель физики Училища комсостава флота
Анатолий Михайлович Толстопятое.
Приход в Церковь людей, прежней своей жизнью с
Ней будто бы совершенно не связанных, товарищи
обвинители оценили с большевистской однозначностью:
вражеский маневр. Кадетские штучки. Новый
плацдарм для борьбы с пролетариатом. (Смирнов: Как оке
так? С 1901 по 1916годы офицер, а теперь вот уже два
года — священник!) Тупость этих суждений не должна
закрывать от нас то в самом деле общее, что побудило
бывшего действительного тайного советника и думца
принять постриг, бывшего кавторанга —
рукоположиться в иерея, профессоров Новицкого и Ковшарова
— взвалить на себя заботы петроградских приходов.
В двадцать первом году митрополит Антоний
(Храповицкий) писал из Берлина Патриарху Тихону:
«Беженцы русские стали очень благочестивы, везде
устраивают приходской совет, требуют священников и
походных церквей. Рассылаем везде сербские и греческие
антиминсы».
И к тем, кто покинул Отечество, и к тем, кто
остался, Бог вышел из обломков рухнувшей России и
заполнил собой их опустошенные жизни.
Отец же Анатолий Толстопятое будто бы сказал
членам комиссии, что ценности они могут заполучить,
лишь переступив через его труп. Композитор,
профессор консерватории по классу фортепиано и
одновременно церковный староста Сергей Михайлович
Ляпунов уверял, однако, что их настоятель подобных слов
не произносил.
Шесть месяцев условно.
Сам о.Анатолий объяснял так: «Возбуждение
внесли не мы, а скорее комиссия, которая не совсем
корректно держала себя, тогда как в декрете было сказано,
что при изъятии церковных ценностей комиссии
должны щадить религиозные чувства верующих.Бессердеч-
ное отношение проявлено было к настроению
верующих! А вид их при запечатании церкви! У них просили
церкви не запечатывать, но комиссия к этому холодно
отнеслась. Видя такое отношение комиссии, я счел
па772
стырским долгом сказать, что за это их может постичь
кара Божия. Один из членов комиссии спросил: «Что
же, значит, вы нас проклинаете?» На это я ответил, что
наша религия никого не проклинает».
Три года тюрьмы.
Еще священник Левицкий Павел Петрович вызвал
пароксизм гнева у обвинения, с горьким вздохом
вспомнив Французскую революцию и придуманных ею
богов разума, свободы и прочую ерунду, которой,
правда, едва не заменили Деву Марию и Христа в Соборе
Парижской Богоматери.Во времена же Парижской
Коммуны, еще более некстати припомнил о.Павел, сей
собор уцелел просто чудом.
Само изъятие в церкви Рождества на Песках,
настоятелем которой был Левицкий, прошло спокойно. Но
это его волнение о судьбе храма, представляющего
собой дивное творение одушевленных верой
человеческих рук, трибуналу показалось в высшей степени
оскорбительным.
«Смирнов: Какие же вы опасения высказывали? Вы
приводили исторический пример... Вот я хотел бы установить
какую-либо логическую связь. Какого сорта вы опасения
высказывали?
Левицкий: Это соответствовало моему настроению.
Смирнов: Может быть, вы скажете, какое было ваше
настроение, чтобы понять, что вы говорили? Вы говорите —
соответствовало? Чему соответствовало? Каково было ваше
настроение?
Левицкий: У меня было опасение — как произойдет у нас
изъятие и не пострадает ли храм, который как памятник в
художественно-историческом отношении замечателен.
Смирнов: Опасение, значит, потому, что, дескать,
большевики проделают то же самое, что и во Франции проделали?»
«Судьи революционного трибунала! — наступал на
бедного о. Павла Левицкого другой обвинитель — Драницын. — Я
здесь заявляю своей совестью, что все ценности, храмы
Советская власть будет хранить всегда, на века. Это будут музеи
старой культуры через сотни веков!»
Лжецы.
Или слепые?
И это, пожалуй, все об иерейском возмущении.
Настоятель богатейшего Исаакиевского собора, о.
173
Леонид Богоявленский: «Изъятие прошло спокойно.
По количеству около трех пудов золота, серебра,
должно быть, пудов сорок, бриллианты... Причем один из
них самый замечательный во всем Петрограде».
Расстрелять.
Настоятель Казанского собора, о.Николай Чуков:
«Во время волнений у собора, я был в соборе и
успокаивал пятитысячную толпу, сказав, что если верующие
соберут свои ценности, то церковные ценности будут
сохранены. Периодически я вывешивал сведения о
количестве пожертвованных прихожанами ценностей,
количество коих указывало на то, что сбор идет плохо
и что придется отдать ценности. Таким образом,
сознание в массе постепенно преломлялось, и при сдаче
ценностей в соборе никаких недоразумений не было.
Из моего собора изъято 125 пудов серебра».
Расстрелять.
Свидетель Чиркин, член приходского совета
Владимирского собора: «В соборе была кучка людей,
человек около двухсот, которая выражала недовольство
по отношению к настоятелю (протоиерей Михаил
Союзов — Авт.), что он отдает эти ценности. Настоятель
был удручен всем случившимся. Я свидетелем не был,
но лица, которые присутствовали там раньше,
говорили, что он получил толчки за то, что сам принимает
непосредственное участие в передаче сосудов».
Отцу Михаилу Союзову — три года тюрьмы.
Четыре месяца спустя он умер в тюрьме от
сыпного тифа.
Власть могла не верить отцам-настоятелям. Но в
один го лос с ними ей докладывала милицейская
сводка, которой я начал эту главу: изъятие церковных
ценностей в Питере прошло спокойно.
Судить было не за что.
Изъятие закончилось — суд начался.
Тет. Трибунал
Сохранились снимки той поры, я их добыл и
вечерами, вернувшись из подвала, кладу перед собой.
174
Я выучил их наизусть — как любимые стихи.
Пустая улица с трамвайными рельсами; два
человека в форме (у одного белая гимнастерка) на лошадях
поодаль; битком набитый людьми грузовичек на
переднем плане, второй такой же позади. Легковой
автомобиль с ним рядом, почти вплотную.
Конвой: помимо двух конных я насчитал еще десять
человек.
Так двадцать пять дней, с 10 июня по 5 июля, их
возили в трибунал, заседавший в филармонии
(бывшее Дворянское собрание), на углу Итальянской и
Михайловской. Так их увозили в Первый и Третий
исправдома.
Еще снимок: подсудимые. Сидят в четыре ряда,
амфитеатром; в первом ряду, в центре — митрополит
Вениамин, в белом клобуке, с панагией на груди; от
него слева — епископ Венедикт (Плотников), в
клобуке черном.
Карлик Димитриев скрестил ручки.
И еще: сцена, на ней стол, за которым сидят три
человека; четвертому за столом места не хватило, и он
расположился чуть поодаль, вальяжно откинувшись на
спинку стула. Как на шестке, сидя на самом краешке
приставленного к торцу стола кресла, что-то пишет
женщина в платье с белым отложным воротником.
Странно выглядит за ее спиной концертный рояль.
Два красноармейца в полной форме — буденовка,
шинель, сапоги, винтовка с примкнутым к ней
штыком — истуканами стоят возле сцены лицом друг к
другу. Им, должно быть, жарко.
Видны головы публики. Женщины в шляпках
разнообразных фасонов.
Трое за столом на сцене и есть, собственно,
революционный трибунал: два недоучившихся студента
Петербургского технологического Яковченко
(председатель) и Семенов и некто Каузов к ним впридачу;
женщина с ними — секретарь трибунала Давыдова.
Наконец: Вениамин в своем белом клобуке стоит
метрах в пяти от сцены. Его допрашивают. Караульный
с ним рядом.
Председатель: «Признаете ли вы себя виновным?»
175
Вениамин: «Не признаю».
«Как вы относитесь к Советской власти?»
«Как всякую гражданскую власть я признаю
законной и исполняю распоряжения Советской власти».
«С кем вы обсуждали свое первое письмо, прежде
чем его написать и обнародовать?»
«Это мое, только мое письмо».
Лидия Александровна Димитриева вспоминала:
«Владыка Вениамин, когда он служил... у него была
одна особенность... Он стоял всегда абсолютно
неподвижный... Особое бесстрастие было в его словах. Он
произносил все, что полагается архиерею, как-то так,
будто бы душа его знает больше, чем можно выразить
теми словами... церковными, которые он произносил.
И поэтому он произносил их очень медленно, внятно,
тихо без всяких подчеркиваний чего-нибудь. И вот
когда его поставили на первый допрос... Нет
художника, который бы нарисовал: вот стоит он в рясе, в белом
клобуке, стоит, опустив руки, смотрит так на них, не
пошевелится, отвечает тихим голосом, но очень
внятно... Спрашивают всякую глупость. Он отвечает,
абсолютно не подчеркивая глупость вопроса. Ответ,
конечно, всегда был исповедальный такой...»
«По канонам, — терпеливо отвечал митрополит
щеголявшему своей начитанностью в церковных правилах
Драницыну,— разрешается пожертвование церковных
ценностей для голодающих, но я не знаю, чтобы в
канонах разрешалось изъятие церковных ценностей для
государства. Вместилища святых мощей в пользу
государства жертвовать нельзя.»
Драницын: «Хорошо. Скажите, вы какой точки
зрения придерживаетесь — Иоанна Смоленского, или
московского митрополита Филарета, или патриарха
Тихона, или у вас есть собственный взгляд?»
«Я смотрю, что на пожертвование для голодающих
нужно отдать все».
«Если вы сами, как я вижу, не разбираетесь в
канонах, кто вас направлял в этом отношении?»
(Они все знали лучше — в том числе и каноны).
176
Вениамин (с тем же терпением): «Толкование
Никодима».
Защита (Гурович): «Были в вашей душе и совести
какие-либо возражения против отдачи ценностей?»
Вениамин: «Возражений против отдачи ценностей
голодающим у меня не было, потому что я высказывал
определенный взгляд о том, что нужно отдать на
голодающих все церковные ценности».
«Следовательно, ваши возражения
сосредотачиваются на форме отдачи?»
«Совершенно верно».
Драницын: «У нас тут юридических фактов, может
быть, мало, но это не важно, потому что это есть борьба
не на жизнь, а на смерть».
Сердце мое падало и замирало.
О,нет, я чрезвычайно далек от намерения объяснить
мое состояние моим же обостренным воображением,
во время чтения будто бы превращавшим меня в
свидетеля или даже участника жуткого спектакля, почти
семьдесят лет назад разыгранного в зале петроградской
филармонии. (Излишне говорить, какого рода участие
я избрал бы себе).
Звонки к началу заседаний трибунала только
подчеркивали мрачную театральность действия, день ото дня
приближавшегося к заранее определенной развязке.
Скорбел же и отчаивался я от непрестанно
искушающего меня вопроса: за что?! почему?! Ах, тут не только
билет в Царствие Небесное можно было бы вернуть — тут,
знаете ли, настолько зримо и нагло торжествовало Зло и
настолько всемогущ оказывался дьявол перед
удалившимся в райскую тень Творцом, что человеческая жизнь
вообще теряла всякий смысл. В самом деле: зачем жить, если
негодяи могут запросто схватить тебя, унизить, а потом
убить? Если у бедной правды сапогами исполнительных
наемников давным-давно переломаны ребра, отбиты
почки и печень, и она, издыхая, корчится в придорожной
пыли под трусливыми взглядами редких прохожих? И если —
язык мой едва выговаривает страшные эти слова — Небо
от нас отказалось?
177
Египетским казням положен был предел едва
только фараон смирил свое ожесточенное сердце и
отпустил евреев в их долгий путь к земле обетованной.
Казням, терзающим Россию, не видно конца.
Там вода превратилась в кровь — у нас кровью
пропитана вся земля с наспех зарытыми в ней и не
оплаканными мучениками.
Там рыба в реке вымерла и река восмердела —
наши реки гниют, отравленные нашими же руками.
Там жабы покрыли землю — у нас же крысы
плодятся без числа.
Там мошка жалила подданных фараона — у нас сам
воздух иссушает людей.
Там песьи мухи изводили народ — а мы вот-вот
задохнемся в собственных нечистотах.
Там моровая язва погубила скот — нам для этого
вполне хватило колхозов.
Там воспаление с нарывами замучило людей — у
нас же мрут от немощи медицины.
Там град побил все под раскаты грома и всполохи
огня а мы и без всякого вмешательства стихии никак
не можем вырастить хлеб хотя бы себе на пропитание.
Там саранча напала и легла в великом множестве по
всей стране — у нас губительный посев Чернобыля
долго еще будет всходить на полях и лугах.
Там густая тьма царила три дня — мы многие
годы живем в обители мрака, и, как кротам,
родившимся в подземелье, свет правды больно режет нам
полуслепые глаза.
Там, наконец, все первенцы были поражены: от
первенца фараона до первенца узника — мы идолу
государства приносим в жертву сердца и души наших
детей.
После десятой казни фараон понял, что ни он, ни
его жрецы, ни боги египетские не в силах
противостоять Единому и Грозному. Он понял, смирился и
отпустил сынов Израилевых.
Отчего же мы не можем постичь смысл
неисчислимых и непрекращающихся наших бед? Отчего не
можем уяснить в них письмена, которыми Бог пишет
Свою волю? Отчего казни не учат нас?
178
Не было веры.
Не было истинной Пасхи.
Не было очищения сердца и всеобщего вопля по
агнцам, во множестве выхваченным из народа и
хладнокровно убитым.
Боже, прости меня и помилуй. Не Ты нас оставил
— мы Тебе изменили, сначала сами о себе возомнив,
что мы — земля праведная, Третий Рим, опора
христианского мира, а затем пав на лице свое к ногам
свирепого идола.
Мы сами развязали изначально связанное Тобою
зло. Освободившись, оно убило Вениамина.
«Словно лишившись всякого разумения, мы не
беспокоились о том, как нам умилостивить Бога;
будто безбожники, полагая, что дела наши не являются
предметом забот и попечения, творили мы зло за
злом, а наши мнимые пастыри, отбросив заповедь
благочестия, со всем пылом и неистовством
ввязывались в ссоры с друг другом, умножали только одно —
зависть, взаимную вражду и ненависть, раздоры и
угрозы, к власти стремились так же жадно, как к
тирании тираны».
Так пишет древний историк, проникая в
сокровенную суть причин, побудивших Диоклетиана объявить
христианам войну.
Как сказал семнадцать веков спустя его
коммунистический последователь — не на жизнь, а на смерть.
Председатель: «Вы образование какое получили?»
Архимандрит Сергий (Шеин): «Высшее
юридическое».
«С какого времени стали священником?»
«С 30-го августа по старому стилю, со дня
Александра Невского двадцатого года».
«До этого времени чем занимались?»
«Что называете «до этого времени»?»
Он отвечал им с мощью и гневом пророка. Ни разу
не сбившись, не поколебавшись, не воспользовавшись
возможностью уклониться или промолчать, отец
Сер779
гий ни в коем случае не выглядел подсудимым. Он был
Иоанн Креститель, а они — Ироды, погрязшие в
преступлениях и лжи.
«До того времени, как стали священником».
«Был на службе».
«Где?»
«Я служил в правлении Главкрахмала».
«А еще раньше? До революции?»
«Член Государственной Думы и действительный
статский советник. В Думе был членом
вероисповедной комиссии и докладчиком бюджетной комиссии по
смете Святейшего Синода».
«Религиозные вопросы вас давно интересовали?»
«Я не помню дня моей жизни, когда я ими не
интересовался. Официально же начал заниматься
церковным вопросом с 1906 года, когда был привлечен в
число членов предсоборного присутствия».
Драницын: «Почему вы огласили послание
митрополита?»
Архимандрит Сергий: «Как я мог скрыть документ,
который у меня есть? Я со своим приходским советом
в прятки не играю».
Смирнов (имея в виду, что в Думе о.Сергий
примкнул к фракции националистов): «Вы идейно
исповедовали взгляды националистов?»
Архимандрит Сергий: «Раз я примкнул к
определенной партии, значит я ее разделяю».
«Чем объясняете, что с момента роспуска
Государственной Думы вы перестали разделять эти взгляды?»
«Я не говорю: перестал разделять. Я говорю, что
прекратил свою политическую деятельность».
«Вы и теперь продолжаете разделять эти взгляды?»
«Теперь обстоятельства настолько изменились...»
«Покороче!»
«Я говорю, как хочу. ...что применять политические
взгляды — совершенно невозможно».
«Вы были членом партии националистов?»
«Я не был членом партии. Я был членом думской
180
фракции этой партии. Надо было в Думе примкнуть к
кому-нибудь, чтобы не быть «диким».
Крастин: «Разницу в направлении так называемой
«Живой церкви», которая обвиняет старую церковь в
контрреволюции, вы понимаете?»
Архимандрит Сергий: «Живую Церковь я знаю
только одну, ту, о которой сказано: «Церковь Бога
Живого — Столп и Утверждение Истины».
«Нет, я об этом не спрашиваю — здесь не проповедь
— я спрашиваю о реальном явлении жизни, я
спрашиваю о реальной фракции церкви, которая называется
Живой Церковью и которую представляют
Введенский, Боярский, Красницкий, — это направление».
«Я с ним знаком мало».
«Вы в церковь пошли идейно, вас, должно быть, как
человека с высшим образованием, сенатора...»
«Я никогда не был сенатором».
«...члена Государственной Думы, интересовали эти
вопросы более глубоко?»
«Церковь так богата разносторонней духовной
жизнью, что можно найти в ней интерес и
удовлетворение и вне вопросов церковно-общественной жизни.
В Церкви есть огромная мистическая жизнь».
«Устройство церкви — кардинальный, радикальный
вопрос. Ведь нельзя хорошо делать церковное дело,
если она построена нехорошо».
«Я не понимаю, что вам от меня угодно».
«Ведь сейчас чрезвычайно важный был собор —
Карловицкий. Там были члены и приятели ваши по
церковному собору».
«Слово «приятели» позвольте мне исключить».
«Хорошо, беру его обратно. Собратья или
единомышленники».
«Сочлены».
«Они издали свою директиву, что сейчас, в
данный момент самая удобная почва для
распространения контрреволюционных взглядов — это есть
церковная, и поэтому рекомендуется в эту церковь
вливаться. Если принять эту точку зрения, понятно,
почему в церковь вливаются и сенаторы, и
профессору
ра, и всевозможные интеллигенты, и старые
чиновники — идут, надевают священнические одежды и
распространяют такие воззвания».
«То, что вы изволили сказать, я в первый раз слышу
от вас о деятельности Карловицкого собора».
«Чем вы объясните такое повальное вхождение и
надевание ряс со стороны сенаторов, профессоров,
студентов, инженеров, адвокатов и так далее — как это
вы объясняете? Между прочим, это касается и вас».
«Что касается лично меня — это дело моей совести.
Я этими вопросами интересовался всегда, в Церкви с
детства служил, постоянно около Церкви вращался,
поэтому для меня это естественно».
Между тем, и митрополит, и священники, и
профессора — юристы в особенности — все сознавали,
какого рода развязку им приготовил революционный
трибунал. Месяц назад пятью расстрельными
приговорами завершился точно такой же процесс в
Москве, и вряд ли стоило обольщать себя надеждой, что
нескорый суд в Питере будет по крайней мере
справедлив. Тем более, что у обвинения в Москве не
было в руках такой козырной карты, какая имелась у
обвинения петроградского.
Я говорю о Владимире Красницком.
Язык не поворачивается назвать его священником.
Правда, по свидетельству очевидцев, после того
как митрополит Сергий (Страгородский) заключил
унизительный для Церкви конкордат с государством,
и у власти отпала необходимость в обновленчестве
вообще и в Живой церкви в частности, —
словом,после ошеломляющего краха всего, ради чего он лгал,
предавал, угодничал, изменял Христу, Владимир
Красницкий не бежал с церковного корабля, не
сложил сана, не записался в штатные богоборцы. Он
умер в 1936 г. единственным священником церкви
Серафимовского кладбища, где с верой и усердием
служил последние пять лет своей жизни. На закате
дней обновленчество он бранил, о митрополите
Сергии молился.
Кто скажет, что нет в человеке загадки?!
Но в двадцать втором году он с яростным упоени-
182
ем громил «старую» Церковь, создавал новую, дружил
с Тучковым и обеими руками толкал в пропасть
Вениамина.
«Первоначально, — докладывал вызванный в
трибунал свидетелем Красницкий, — последовало послание
митрополита запретительного характера, в духе
послания Патриарха, где он грозил отлучением за
добровольную сдачу церковных ценностей.
Послания митрополита распространялись по всем
церквам именно с целью противодействия изъятию
церковных ценностей. По моему глубокому
убеждению, в Петроградской губернии вела борьбу кадетская
партия, которая пользовалась духовенством, захватила
в своим руки приходские советы и церковные суммы,
заставляла духовенство служить своим интересам».
Смирнов подхватил: «Значит, разрешите
понимать ваш ответ, что часть сознательных врагов
рабоче-крестьянской власти под видом религиозных
убеждений и верующих людей пролезли в главные
пункты Петроградской епархии и творили свое
преступное дело».
Конечно же! Враги, подтверждает Красницкий,
одни враги в «тихоновской» церкви, которые спят и
видят реставрацию царского строя. Митрополит со своим
архиерейским деспотизмом — враг номер один. А в
правлении приходов центральная роль, несомненно,
принадлежит кадетской партии, «представителям
мирян из адвокатов, профессоров и других чиновников».
«Мы доложили о Вениамине в Высшее церковное
управление, где было единогласно постановлено
уволить митрополита от должности, как не способного к
управлению епархией».
В двадцать втором защита еще полагала, что ей
дано повлиять на приговор суда. От прежней России у
петербургских адвокатов осталось наивное убеждение в
неотразимой силе доказательств и безусловном их
значении в состязании сторон. Они еще верили в закон,
обеспечивающий всем равное право на
справедливость, в беспристрастность суда и презумпцию
невиновности. Они уповали на логику, но обвинение
крушило ее ломом бесстыдной демагогии. Они ссылались
183
на бесспорные факты, но обвинение плевало на них с
высоты классовой морали. Они взывали к
человечности, но обвинению нужна была кровь.
Они обращались к суду, забывая или заставляя себя
забыть, что для советского суда слово обвинения —
закон. Прожив почти пять лет при советской власти, они
должны были сознавать, что их усилия — бесплодны,
их подзащитные — обречены.
Тем большего мужества требовала от них защита.
Яков Самуилович Гурович аккуратно
выпотрошил Красницкого, для начала осведомившись,
всегда ли мировоззрение батюшки было именно таким,
живоцерковным. В ответ свидетель указал на пять лет,
проведенных им в Красной Армии и на различных
советских службах. «Нужно было повидать
революцию во всем ее масштабе, чтобы затем открыто и
определенно говорить о сочувствии мировому
коммунистическому интернационалу!» воскликнул
о.Владимир. Гурович тотчас предъявил трибуналу
«Петроградский вестник» от 11 июня 1918 г. со
статьей Красницкого как раз на тему
интернационала. Предъявил и прочел: «Русский народ заблудился.
Он был прельщен интернационалом». С одной
стороны, продолжал защитник Вениамина, свидетель
утверждает, что еще с 1905 г. «внутренне стоял за
лозунг Живой церкви», с другой — всего четыре года
назад позволял себе совсем неживоцерковные
высказывания об интернационале, и, наконец, с третьей —
сегодня объявляет о своем горячем сочувствии
мировому коммунистическому интернационалу.
Поразительное противоречие!
Трибунал противоречий во взглядах Красницкого
не обнаружил, обвинение же (Красиков) кинулось на
помощь лучшему представителю прогрессивного
духовенства и другу власти: «Был когда-то в правом лагере,
а теперь в левом... Изменник, какая ему вера? Кому
измена, граждане защитники?! Измена черной сотне?!»
Гурович не отступал. У него припасены были другие
подробности общественной деятельности Владимира
Димитриевича Красницкого, и он не замедлил
выложить их перед трибуналом. Союз русского народа и
184
свое исправное членство в нем о. Владимир проглотил
молча. По поводу же доклада, читанного им во время
процесса над Бейлисом, признал: было дело, читал. Тут
выяснилось между прочим, что отец-основатель
«Живой церкви» старался укрепить в народе убеждение в
наклонности евреев к ритуальным убийствам,
употреблению христианской крови и прочим сатанинским
штучкам. «Я протестую против постановки такого
вопроса!» — вскричал Красницкий. (В стенограмме после
его протеста именно стоит восклицательный знак).
Снова на выручку поспешило обвинение (на сей раз
Смирнов),как бы подзабывшее о своей пролетарской
любви к еврейской нации: «Шеин был членом
Государственной Думы и принадлежал к фракции
националистов. Вы понимаете, что это — черносотенная
фракция?» Красницкий вздохнул с облегчением: «Очень
определенно».
Так оно и шло. На всякий довод защиты обвинение
отвечало взрывом убогого красноречия. «О святости
великого здания Революционного Правосудия, —
негодовал Смирнов, — трудно судить, кому больше дорого
это здание — представителям защиты или
представителям обвинения. Трудно судить, кто должен дороже
ценить это великое здание Революционного Правосудия,
которое создал пролетариат своей кровью!»
Каково же было умным людям слушать всю эту
ахинею.
Линия защиты, насколько я понял, у адвокатов
была такая: зверя ни в коем случае не дразнить, его
тупость не обличать, в споры не втягиваться, а тихо,
спокойно и неотразимо показать и трибуналу, и товарищу
Красикову с компанией, и почтенной публике, что
обвинение пусто, как гнилой орех. Нет ничего. Одни
слова. Дым. Ноль. Иногда, правда, приходилось
поднимать голос. Священника Егорова по требованию
Смирнова прямо в зале трибунала решили определить в
подсудимые. Гурович взроптал: «Я считаю себя обязанным
обратить внимание трибунала, что в настоящем
огромном процессе, страшно ответственном, мы должны
быть осторожны. Является свидетель, он доказывает
искренне, по совести, он ничего не скрывает, он
гово185
рит всю правду с полным сознанием ответственности
за справедливость своих слов. Ответственности — но
какой?! Если свидетель будет предполагать, хотя бы
ошибочно, что скользит по краю бездны, что он может
превратиться в обвиняемого, подумайте, граждане
судьи, в какое положение вы ставите свидетеля!»
В списке обвиняемых Егорова нет.
Пронесло.
И еще раз пришлось Гуровичу осадить Смирнова:
когда тот не без яда заметил, что Вениамин устроился
между двух стульев. «С одной стороны, законы
патриарха Тихона для вас обязательны, — уколол Смирнов,
— с другой, — Советской власти законы». «Я нахожу
это выражение: обвиняемый сидит между двух стульев,
оскорбительным». Так заявил защитник под
одобрительные голоса из зала: «Правильно, правильно!»
Председательствующий тут же потребовал тишины,
пригрозив в случае неповиновения удалить
непокорную часть публики.
В конце июня — начале июля 1922 г. настали для
обвинения и защиты дни заключительных речей, а для
подсудимых время последних слов.
Красиков говорил первым.
«Товарищи судьи Революционного Трибунала, —
торжественно сказал он, — я считаю нужным начать с самого
существа вопроса. Пролетарское обвинение должно быть прямым
и открытым и основываться на революционном пролетарском
самосознании и его законе».
Это была по-своему искусная речь.
Читая и переписывая ее в мою тетрадь, я ощутил,
что пытаюсь приглушить в себе какое-то с давних лет
знакомое мне чувство.
Я боялся признаться в нем.
Надобно заметить, что я довольно долго был
вполне советским человеком — не столько по убеждениям,
сколько по свойственному подавляющему
большинству нежеланию задуматься над смыслом вещей.
Скорее всего, я подсознательно понимал, что всякое более
или менее честное размышление приведет меня к
не186
согласию с окружающим или даже к протесту против
него, после чего моя жизнь неизбежно утратит
привлекательную легкость.
Кроме того, моя душа с младенчества была помещена
в стеклянную колбу неестественных очертаний. Она
выросла уродом под воздействием постоянной и
всеобъемлющей лжи, умело приправленной крупицами правды.
В результате немалую часть жизни я прожил
верующим человеком.
Государство паразитировало на врожденной
потребности человека в вере, предлагая ему вместо Бога
— кумиров, вместо религии — идеологию, вместо
вдохновенной молитвы — тупое волнение толпы.
Я говорю о себе.
Духовная трагедия моего народа не могла не
надломить мне хребет.
Ужас был в том, что еще лет пятнадцать назад я
мог бы если не вполне, то хотя бы отчасти поверить
Красикову.
Он изобразил Церковь как ударную силу мировой
контрреволюции, использующую религиозные
предрассудки масс (статья 119 Уголовного Кодекса) в
заговоре (статья 62) против рабоче-крестьянской власти.
«Дело идет о церковной организации, о церковной пере-
ферии и о примыкающих к ним кругах, которые используют
эту объективную религиозность русского мужика, русского
рабочего, русского обывателя с целью классовой, с целью
ниспровержения рабоче-крестьянского правительства и
вообще строя, который сейчас стремится создать трудящийся
класс населения».
Ненависть, которую испытывал Красиков к
Церкви, придавала его словам зловещую силу.
«В Октябрьскую революцию, как вам известно, товарищи,
был создан патриархат, возобновлен монарх церковный,
частица монархической власти, и он ... продолжает
существовать до сих пор. Если возьмем руководящие директивы главы
русской церкви, этой частички Николая Второго,... то вы
увидите, что это было всегда ударом по советской власти, это
всегда было бросанье палок под колеса, это всегда есть
занесенный нож в спину... Всюду и везде, во всех восстаниях,
во всех натисках, во всех интервенциях, всюду и везде
духо187
венство, за немногим счастливым исключением, всегда
стояло на стороне оккупантов, на стороне интервентов, на
стороне Антанты, на стороне колчаковцев, деникинцев,
врангелевцев, Мамонтова, Юденича. Связь русской церкви с
контрреволюцией... несомненна».
Так, с варварским напором продираясь между
неловко занесенными ножами и палками,
примененными, однако, совершенно против смысла его речи —
словно бы для того, чтобы помочь советской власти
преодолеть очередное болото, он выбрался к той
части русского духовенства, которая ушла за рубеж и
создала там свое церковное управление. Его глава,
митрополит Антоний (Храповицкий), вдали от ГПУ
чувствуя себя в полной безопасности, во весь голос
призывал к свержению советской власти и
восстановлению монархии. Красиков вывел: Антоний
высказывает там открыто, о чем здесь помышляют тайно. А
ежели здешние иерархи в тиши своих келий пестуют
подобную мысль, то разве не будут они
сопротивляться изъятию церковных ценностей?!
Вслед за тем камня на камне не осталось от
канона, «безусловно, приспособленного ко всему
эксплуататорскому строю». Созданная Красиковым
надстройка пошатывалась, но он недрогнувшей рукой
подвел под нее базис в образе самодержавной
Византии. Ей влетело по первое число — будто она
наравне с Патриархом Тихоном и митрополитом
Вениамином участвовала в заговоре с целью свержения
рабоче-крестьянского правительства.
«Как известно, в Россию эта самая Византия христианская
явилась в готовом виде, целиком, с монахами, с канонами,
которые писались монархистски самодержавными
эксплуататорами Византии».
Покончив с Византией, Красиков обрушился на
Вениамина но вовсе не за церковные ценности, а за
то, что тот безропотно подчинился патриаршему
указу, передававшему управление приходами Западной
Европы из его рук в руки митрополита Евлогия
(Георгиевского).
188
«...того самого, который удалился вместе с
белогвардейцами, который заседал на этом соборе, который
провозгласил монархию...»
(Все вранье — кроме того, что Евлогий в январе 1920
г. на пароходе «Иртыш» действительно «удалился» из
Новороссийска в Константинополь. Отношения двух
зарубежных митрополитов — Антония и Евлогия —
споткнулись и вскоре совсем разладились именно из-за
различия политических взглядов владык.
Но кто об этом знал тогда и уж тем более теперь!)
Однако: отчего так взволновало Петра Ананьевича
сужение епископских прав Вениамина? Отчего он
ставил в вину митрополиту его нежелание отстоять
свои полномочия с дружеской помощью Советской
власти? Богатство уплыло — вот что возмутило
Красикова. Ценности нельзя изъять из храмов Парижа,
Ниццы и Берлина.
«Какие меры были приняты Вениамином, чтобы ...
вырвать от белогвардейцев эти епархии, колоссальнейшее
значение имеющие, колоссальнейшую ценность для белогвар-
дейщины, которая ютится вокруг церквей, которая, отчасти,
может быть, питается даже за счет ценностей этих церквей?
Какие были меры? Никаких не принято».
Кстати вспомнил инквизицию, сжегшую Джордано
Бруно и заставившую Галилея дрогнуть перед костром.
(Петр Ананьевич сам был инквизитор похлеще
тех,— но за всю его жизнь никто не поставил перед
ним зеркала, в котором он мог бы увидеть свое
истинное обличье).
Апофеоз:
«Все это духовенство, которое идет против народа, идет
против большевиков, идет к восстановлению старого
строя, при котором церковь была создана в качестве
полицейского аппарата».
Он потребовал от суда применить к первой группе
обвиняемых во главе с Вениамином ВЫСШУЮ МЕРУ
СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ.
Позвольте! Где доказательства вины? Основания
для смертного приговора? Где организованное
сопротивление изъятию ценностей?! Предположим, что
Цер189
ковь в целом и в самом деле противостояла
большевикам — но ведь не по этому поводу собрался Петрогуб-
ревтрибунал!
Пустое. Мелочи. Высшая мера социальной защиты —
вот властное требование революционной законности.
Вступил затем и с места в карьер запылал Смирнов.
Представители высшей церковной власти, имя которых
всегда во Христе, они-то и повели атаку на рабочий класс, в
то время, когда он, изнемогая, пытался накормить и
сохранить от смерти голодных детей и матерей и стариков. Вот что
такое политическая борьба церковного фронта. В то время,
когда миллионы умирают от голода, когда люди пожирают
детей своих, а вот эти невинные люди, — указал он на
обвиняемых, — зная, что совершает российский пролетариат в
этой героической борьбе с голодом, в это время они там, в
алтарях, где угодно говорят разные погромные речи, таят
преступную мысль, преступную авантюру, преступную
организацию пытаются осуществить. Вот за что вам нельзя
простить. Я хотел бы, чтобы в этом зале ко всему этому
прибавились сотни тысяч голодных, опухших от голода матерей,
которые пожирали своих детей, тогда я посмотрел бы, какой
вынесли бы они им приговор».
По абсолютной бездарности он даже трагедию
голода умудрился превратить в дешевый лубок.
»Нет, по делам и поделом будет вам вынесен суровый
приговор пролетарского революционного суда!»
АПЛОДИСМЕНТЫ.
Председатель: «Я прошу соблюдать тишину».
«Вениамин нам тут говорил: черновики его обращений
уничтожены. А зачем? Значит, это было глубоко продумано,
глубоко рассчитано было, что, мол, если главный вождь
белогвардейского фронта подгадит нам, и нам наступление не
удастся, и если рабоче-крестьянская власть волею
пролетарской революции разрубит или порвет этот духовный фронт,
то, мол, ко мне придут, а черновички уничтожены, никаких
доказательств! И вот к этим ко всем, включая сюда и главного
вдохновителя белогвардейщины петроградского
духовенства за те погромные воззвания, за то неподчинение
диктатуре пролетариата, за то выбивание зубов, раздевание
женщин, издевательства, я требую ко всем им на основании 62
статьи Уголовного Кодекса высшей меры наказания».
190
Иначе как бредом назвать все это нельзя.
БУРНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ.
С грозным напутствием он обратился к судьям:
«Оставаясь одни, уходя в совещательную комнату, помните
одно: непоколебимость и твердость пролетарской руки
завоевала российскую пролетарскую революцию. Помните, кто вас и
по чьей воле послали сюда. И последняя просьба: пусть ваш
тяжелый меч, врученный вам рабоче-крестьянской мозолистой
рукой беспощадно опуститься на головы сознательных
преступников совершенного злодеяния!»
Любил говорить красиво бывший булочник Смирнов.
Собственно, все они пустоту доказательств с лихвой
возмещали натужным красноречием.
Драницын: «Я, вышедший из той среды, где приходилось
наблюдать все лицемерие фарисеев...»
Крастин (как бы пораженный в самое сердце большим
количеством молодых людей на скамье подсудимых): «Неужели
это те же самые студенты, которые бывало наполняли зал при
слушании красивого стихотворения «Сакия Муни» и
аплодировали так, что зал гремел?!»
Но случая показать зубы не упускал: «Дальше.
Гражданка Петрова. Она на Охте в то время, когда приехала
комиссия, ходила с ребенком на руках и агитировала.
Вероятно, этого ребенка держала, как щит для себя на всякий
случай. В отношении ее также поддерживаю полностью
обвинение».
Что могла противопоставить защита верховному
главарю церковной контрреволюции Тихону, матерям,
поедающим собственных детей, революционному
правосознанию и пролетарской диктатуре? Каким
оружием можно было выбить из мозолистой
рабонекрестьянской руки даже не мен — топор, занесенный
над головой Вениамина? Чем приглушить
громыхающий вздор, которое обвинение обрушило на
трибунал, публику в зале и — через газеты — на всю
Россию? Как накормить волков, сохранив при этом
жизнь овец?
191
«Председателю Петроградского
Губернского Революционного трибунала тов. Озолину.
Петроградского Комитета помощи
политическим заключенным и ссыльным
Прошение
Петроградский Комитет помощи политическим
заключенным и ссыльным просит Вас допустить к защите лиц,
привлеченных к суду по делу «церковников» (противодействие
изъятию церковных ценностей) нижеследующих граждан:
Жижиленко Александра Александровича, профессора
Петроградского университета,
Гуровича Якова Самуиловича, профессора, члена Дома
Ученых,
Гиринского Леонида Ивановича, служащего в Бюро жалоб
Рабоче-крестьянской инспекции,
Гартмана Владимира Паулиновича, члена Комитета
помощи политзаключенным и ссыльным,
Павлова Петра Леонтьевича».
Шестого июня на прошении появилась резолюция
Озолина: «Разрешить».
Участвовали в защите, кроме того: уже известный
нам Моисей Соломонович Равич, журналист Николай
Элькин, юристы Абрам Моисеевич Рязанский, Масин-
зон и Ольшанский.
Одиннадцатым по счету адвокатом выступал в
процессе Владимир Михайлович Бобрищев-Пушкин.
Все защитники так или иначе объявили себя
атеистами — главным образом, я полагаю, для того, чтобы
подчеркнуть, что религиозные убеждения не влияют на их
отношение к подсудимым-священнослужителям. Со
своего атеизма начал, в частности, речь Александр
Александрович Жижиленко — родной брат одного из великих
исповедников нашего времени, епископа Максима
(Жижиленко), расстрелянного большевиками в 1931 г.
Лишь Владимир Михайлович Бобрищев-Пушкин с
проникновенным чувством сказал о своей вере.
В ту пору ему было 69 лет.
«Я не боюсь прослыть несознательным. Скажу вам: я
верю. Не думайте, что я буду вам говорить о Боге. Для меня
священна третья заповедь: «Не произноси имени Господа твоего
192
всуе». Я слово «Бог« не произнесу. Но когда мне сегодня
пришлось услышать, что все настоящее дело должно быть
сведено к признанию лицемерия в этих людях, потому что они не
могут не понимать, что они заблуждаются и они в это
заблуждение втягивают других, я жалел об этих словах, жалел, что
они раздавались здесь».
Быть может, Владимир Михайлович еще не
вполне сознавал, что и штатный душитель Церкви
Красиков, и советский Цицерон — Смирнов,и
туповатозлобный Крастин, и эти трое молодых людей на
сцене, которые именем новой власти произнесут ее
приговор Вениамину, — что все они вслед за вождем
мировой революции с каким-то низменным
наслаждением в любую минуту готовы вытереть свои
классовые башмаки о незыблемые понятия нравственности,
добра и справедливости. Он им пытался втолковать,
что нравственное начало присуще всем людям,
неверующим в том числе и, стало быть, и коммунистам.
«Отнимите от человека это нравственное начало,
которым он руководится, он будет не царем природы,
он будет диким зверем!» — восклицал Бобрищев-
Пушкин, наивно полагая при этом, что ему удастся
заставить пролетарскую Фемиду не скашивать
яростный взгляд в сторону митрополита и его соузников.
«Я знаю слово Христа, который говорит: «люби
ближнего как самого себя». Отдай голодному
последнюю рубашку. Они это делали. Все, что могли
собрать — собирали. Если бы они этого не делали — о!
тогда я воспылал бы гневом Саванароллы и осуждал
бы, быть может, этих людей резче, чем осуждал
обвинитель. Но против своей веры они не погрешили. А
вы хотите уверить нас, уверить весь мир, что
духовенство во главе с высшими представителями растоптало
Евангелие, растоптало слово Христа. Нет!»
(Передавали, что речь Владимира Михайловича
показалась членам трибунала
оскорбительно-церковной, и они ответили на нее увеличением списка
смертников на две головы. Еще дополнение. Когда год
спустя власть собралась усадить Патриарха Тихона на
скамью подсудимых — уже и окончательная дата суда
была названа: 24 апреля — Святейший просил
допу193
стить защитником именно Бобрищева-Пушкина.
Телеграмма об этом из Москвы в Питер ушла 6 апреля.
8-го Бобрищев-Пушкин ответил: «Выезжаю на
защиту Тихона». Патриарха взахлеб травили газеты,
собрания трудящихся требовали суровой кары главарю
церковной контрреволюции, его держали под
арестом — но соображения личной безопасности в этой
связи нисколько не заботили Владимира
Михайловича. «Выезжаю на защиту Тихона» — тут и вызов, и
мужество, и честь. Патриарх же, я думаю, хотел, чтобы
его защищал не только блестящий адвокат, но и
верующий человек.
В тех же скобках добавлю. Процесс над Патриархом
в конце концов большевикам не понадобился, хотя
напечатаны даже были входные билеты в Дом Союзов,
где предполагалось провести это судилище. Но в том
же двадцать третьем, в марте, в том же Доме Союзов
судили католическое духовенство. Два смертных
приговора: прелату Константину Будкевичу и
архиепископу Иоанну Цепляку, которого — по его просьбе —
защищал Владимир Михайлович Бобрищев-Пушкин.
Будкевича расстреляли, а Цепляка обменяли на
сидевших в немецкой тюрьме баварских коммунистов).
Общая юридическая позиция была такова: в деле
нет состава преступления ни по одному из
предъявленных обвинений. Нет ни разжигания религиозных
предрассудков, ни преступной организации, ни
преступного образа действий, ни преступных намерений.
Изъятие церковных ценностей в подавляющем
большинстве храмов Петрограда прошло совершенно
спокойно, а Совет приходов вовсе не являлся осиным
гнездом кадетской партии. По словам Бобрищева-
Пушкина, «разгадка сложности настоящего дела»
заключалась в новом Уголовном Кодексе с его
требованиями смертной казни за контрреволюционную
деятельность. (Главная разгадка заключалась в
стремлении партийной верхушки уничтожить Церковь — но
сказать об этом в трибунале Бобрищев-Пушкин,
натурально, не мог). Не было бы нового Кодекса,
утверждал Владимир Михайлович, не было бы
никаких обвинений в контрреволюции. Теперь же «нужно
194
Кодекс подвести к этим деяниям, а деяния подтянуть
к Кодексу. Вы понимаете, что происходит? Это
какое-то своеобразное Прокрустово ложе, когда
растягивают деяния до смертной казни. Неужели вы
думаете, что если тут заявляют о международной
буржуазии, о карловацких соборах... все это не
архитектурные украшения, не канаты, по которым притягивают
этих людей к смертной казни?!»
«Как вы ни ройтесь... в воззвании митрополита к
пастве, — продолжал далее Бобрищев-Пушкин, — вы не
найдете состава того преступления, которое
инкриминируется. А нам говорят: «нет, это непременно преступно,
это самое ядро контр-революционного деяния». Мой
товарищ вам указывал на то, что и двух строк достаточно,
чтобы обвинить человека в чем угодно. Подозрительный
ум всегда на это способен. Я приведу один исторический
пример, который черпаю из летописей инквизиции,
этого фанатического суда, пролившего столько крови на
почве религиозного фанатизма. «Не скажешь двух слов,
— обратился судья-инквизитор к обвиняемому, — чтобы
не обвинить себя в вероотступничестве». «Раз, два», —
ответил подсудимый. «Сожгите его, — воскликнул судья,
— он отрицает Святую Троицу!»
Прозрачное сравнение с инквизицией
революционный трибунал во всяком случае не оскорбило. Я
полагаю,что трое молодых людей не без удовольствия
воображали себя носителями очищающего огня, который
партия доверила им выжигать контрреволюционную
скверну.
Обвинение между тем рассыпалось на глазах.
Красиков, как мы знаем, ставил Вениамину в вину
его согласие с патриаршим указом, передовавшим
управление приходами Западной Европы митрополиту
Евлогию.
Яков Самуилович Гурович отбил этот удар играючи.
«То, что заграничная часть епархии митрополита
Вениамина еще числилась в его титуле, — сказал он, —
это совершенно такое же явление, что в титуле
испанского короля до сих пор числится, что он повелитель
двух Индий, хотя ни одного вершка индийской земли
не находится в его владении».
195
«Конечно, — говорил далее Гурович, — обвинитель
Красиков, как специалист, не мог не понять, что в этом деле, где весь
ужас заключается в 62-й статье, где все эти жизни
пригвождены, прицеплены вот к этому самому крюку — к 62-й статье, где
необходимо доказать, что была организация, поставившая
себе определенную преступную контрреволюционную цель... без
того, чтобы конкретизировать самую организацию, установить
ее наличность, 62-ю статью оставлять в этом деле никоим
образом нельзя. Нужна организация строго последовательная,
стройная. Без нее обвинение не может прожить ни единой
минуты. И обвинитель Красиков эту организацию нашел. Это
Церковь, вся православная Церковь. Но тогда, — с убийственной
невозмутимостью обратился к трибуналу Яков Самуилович, —
как же ее признает советская власть? Обвинение огульно
поносит все духовенство. Но еще неделю или полторы тому назад в
ответ на телеграмму архиепископа Кентерберийского,
который, по объяснению одного из представителей обвинения,
выезжает на двенадцати лошадях, советская власть торжественно
ответила, что огромное большинство всего духовенства,
значительная часть высшего духовенства объединились вокруг
советской власти в вопросе помощи голодающим».
Посадил в лужу.
И в частностях, и в целом защита то и дело
загоняла обвинение в угол.
Красиков представил груду материалов о Карловац-
ком соборе — да, согласился Гурович, гнусная затея. Но
какое отношение она имеет к митрополиту Вениамину?!
Обвинитель, говорил Гурович, мечет громы и
молнии в митрополита за его проповедь в Лавре 19
февраля, объявляя ее контрреволюционным призывом. Но
что в действительности сказал Вениамин? А вот что:
«Нам грозит изъятие церковных ценностей. Да минет
нас чаша сия». Посланный же в Троицкий собор
Лавры агент донес своему начальству,что митрополит
произнес речь контрреволюционного содержания.
(Как и Бобрищев-Пушкин, Яков Самуилович
сопроводил свой ответ обвинению недвусмысленной
исторической параллелью: «Знаменитый в печальном
смысле английский судья Джофрейс говорил: «Дайте
мне три строчки из любого письма, и я на основании
этих строчек сумею убедить, что автора этого письма
следует повесить»).
196
В инструкции священникам митрополит
наставлял: придут забирать ценности — отдайте, к ним не
прикасаясь. Это что, спрашивал Гурович,
сопротивление Декрету?!
«...когда, граждане судьи, по какому-то фатальному
совпадению за каждый зуб (Яков Самуилович имел в виду
выбитые у миллиционера Никулихина зубы — Авт.) требуют одной
человеческой жизни, тогда защита вправе ... сказать вам:
стоят ли действительно все эти случаи того, чтобы
ШЕСТНАДЦАТЬ жизней были принесены в жертву?»
Шестнадцать жизней.
При этом обвинение ссылалось на прошлое
подсудимых как на бесспорное доказательство их нынешней
преступной деятельности.
Священника Анатолия Толстопятова клеймили его
офицерским званием.
Защищавший его Бобрищев-Пушкин говорил:
«Он должен был идти по приказу, от которого уклониться
не мог. Был призван на войну в Японию, вернулся, читал в
Морском корпусе физику. Революция смела империализм, и
он остался на своем посту читать ту же самую физику. Какой
политический грех в этом против советской власти? Он,
видите ли, был все-таки офицер и надел на себя рясу
лицемерия. Меня вовсе не пугает офицерский чин. Может быть, по
моим личным условиям жизни: во мне течет кровь двух
декабристов, и я свято чту их память, хотя они и были блестящими
офицерами».
За профессором Дмитрием Флоровичем Огневым
губительными тенями стояли его служба в 4-й ГосДуме
(был начальником законодательного отдела ее
канцелярии) и членство в Сенате при Временном
правительстве.
Защита доходчиво объяснила, что в Думе Дмитрий
Флорович как законовед высочайшего уровня был
равно полезен всем без исключения фракциям — в том
числе и социал-демократам. Сенат же Временного
правительства, как небо от земли, отличается от Сената
дофевральского, царского. «Его сенаторство — это
жупел», — подвел черту Жижиленко.
Николай Александрович Елачич имел несчастье не
197
только дослужиться до действительного статского
советника, но вдобавок быть еще и сотрудником
канцелярии Государственного Совета.
Сообразуясь с духом времени, защита указывала,
что Николай Александрович, хоть и дворянин, и
кругом из бывших, никогда не пренебрегал интересами
трудового народа. Именно он в 1905 г. добился
освобождения арестованных выборщиков от рабочих;
именно он в 1912 г., будучи ближайшим помощником
посланного на ленские золотые прииски сенатора Ма-
нухина, раскрыл трагическую истину о расстреле
возмутившихся там рабочих, составил двухтомный доклад
по итогам ревизии и настойчиво добивался суда над
главными виновниками преступной расправы.
Искреннее и деятельное сочувствие, совсем еще
недавно проявленное главными подсудимыми к
пролетариату, совершенно не тронуло судей.
Иван Михайлович Ковшаров, например, в 1907 г.
бился в суде за матросов, поднявших восстание в
Кронштадте, выступал защитником на процессе солдат
Каспийского полка, принадлежавших, между прочим,
к большевикам, спасал от виселицы анархистов
Одессы. Отец Леонид Богоявленский с 1902 по 1910 гг. был
тюремным священником в Крестах, где бескорыстно и
не без риска для себя помогал узникам, о чем
свидетельствовала перед трибуналом мать одного из
политзаключенных той поры.
Не говорю уже о Вениамине с его любовью к малым сим.
Но упоминать об этом с надеждой на ответное
воздаяние было куда большим заблуждением, чем ожидать
милости от наемного убийцы. Сложившееся с октября
1917 г. в России государство вычеркнуло из своего
обихода справедливость, сострадание и милосердие.
Защитительная речь Гуровича могла переломить
настроение любого суда — но не революционного
трибунала.
«Я позволю себе просить и ожидать не только от
трибунала, но и от всех: и от моих противников, с которыми мы честно
боремся (честная борьба в устах адвоката есть всего лишь
отчаянная попытка смягчить приговор — Авт.), того же
отношения, терпения и спокойствия, которые мы проявляли в
отно198
шении их, и со стороны всех граждан, которые меня слушают
в этот важный и ответственный момент моей личной жизни».
Происхождение Якова Самуиловича поначалу
заставило его отказаться от предложения взять на себя
защиту Вениамина.
Непомерно велика была для еврея ответственность
за жизнь православного митрополита.
Передают, что только личная просьба Вениамина
побудила Гуровича пренебречь своей национальной
принадлежностью как вероятным поводом для злобной
клеветы в случае обвинительного приговора.
Он вспомнил также о деле Бейлиса, о том, что
русское духовенство отвергло страшный навет, согласно
которому христианская кровь необходима евреям для
совершения неких тайных обрядов.
В конце концов Гурович пришел к мысли, что его
участие в защите Вениамина будет, помимо всего, еще
и знаком великой благодарности российских евреев к
русским священнослужителям, не допустившим
жестокого разгула черни.
«Несмотря на все привычки нашего... духовенства к
беспрекословному подчинению, — сказал он в своей
речи, — кроме двух-трех монахов, не считая, конечно,
священника Красницкого, нашлись ли люди из
представителей духовенства, в особенности высшего,
нашлись ли люди, которые согласились бы своим хотя бы
внешним авторитетом поддержать это гнусное
падение? Граждане и члены Революционного Трибунала!
Питомцы местной духовной Петроградской академии,
учреждения, которое является плотью от плоти,
кровью от крови высшего духовенства — и что же? три
представителя Петроградской духовной академии их
имена Коковцев, Тихомиров и Наруцкий —
мужественно явились от имени этой Академии в Киев, в этот
процесс, чтобы отвести клевету. Я, как один из
представителей этого времени, считаю счастливым
моментом своей жизни, когда в эту мрачную минуту, в этот
мрачный момент, переживаемый питомцами
Петроградской духовной академии, я могу отметить эту
светлую страницу в истории современного духовенства».
199
Заметную неотчетливость вышеприведенного
отрывка из долгой, почти шестичасовой речи Гуровича я
склонен объяснить его вполне понятным волнением.
Он и в самом деле переживал важнейшие дни своей
жизни, свой звездный и тревожный час. Кроме того, он
вынужден был коснуться величайшей драмы мировой
истории, внесшей в отношение христианских народов
к евреям отраву постоянной подозрительности и
неутихающей вражды. Внезапное ощущение клейма или,
если хотите, звезды Давида на своей груди помешало
ему говорить с той проникновенностью, с какой он в
дальнейшем защищал Вениамина.
«Я ПРОШУ НИКОГО НЕ ЗЛБЫВА ТЬ, ЧТО Я
ГОВОРЮf МОЖЕТ БЫТЬ, ОТ ИМЕНИ УМИРАЮЩЕГО».
«Да, конечно, это не великолепный князь Церкви., это
простой, доступный, кроткий человек... Во вчерашнем
заседании митрополиту, как и всем другим, пришлось пережить
тяжелые минуты, минуты, когда их называли изменниками,
предателями, лжецами, лицемерами, трусами и так далее. Я
не говорил об этом с митрополитом, но я знаю, что он не
огорчен. И если хоть на минуту в его душе шевельнулось
горькое чувство, то он, конечно, вспомнил о Том, Кому он
искренне молится и Кто пострадал еще больше него.
Сказать, что митрополит испугался революционного
трибунала и угрожающей ему участи, нельзя. Митрополит явился
сюда и своим спокойным тихим голосом сказал: «Первое
письмо писал я». Он закрыл своей рясой и своим клобуком
всех: ЭТО Я ПИСАЛ, Я СДЕЛАЛ, ЗА ВСЕ Я ОТВЕЧАЮ. Он
пастырь, и как истый пастырь он стоит впереди своей паствы.
Он ее закрывает в этом случае своим телом.
Пятого марта митрополит получил повестку в Смольный.
Как раз пятого марта было начало Недели Православия.
Митрополит служил в Исакиевском соборе в сослужении с
несколькими десятками священнослужителей. Он собрал их в
алтарь — как бы предчувствуя ту Голгофу, которую придется
ему пройти. Он знает, он чувствует, что его шаг встретит
осуждение, что в своем стремлении к успокоению паствы он
рискует прослыть соглашателем. И это оправдалось. Он
просит молиться за него. Спокойное, без оскорбления
религиозного чувства проведение Декрета об изъятии церковных
ценностей — вот его его мечта.
Чего он требует в первом письме? Требует... Нет: что он
предлагает? Он предлагает создать в народе уверенность,
что крайняя необходимость наступила и что ценности пойдут
200
по своему назначению. Это — прямой ответ на те чувства,
которые действительно в тот момент волновали фанатически
настроенные массы. ИНАЧЕ заявление митрополита не могло
быть изложено.
Что он делает с воззванием Патриарха? Он его
понимает так, что и Патриарх с ним согласен. Что отдать нужно все
и что отлучение и извержение, кощунство и святотатство
относятся только к форме. Можно отдать ВСЕ, если
добровольно ПОЖЕРТВОВАТЬ. Если у вас будут изымать — не
трогайте сами, своими руками. Пусть возьмут. Но не трогайте
своими руками, ибо, если вы верующие, это грех, это
кощунство, святотатство. За это отлучение, за это
извержение. Вот мысль митрополита».
Гурович говорил о том, что Вениамин стремился
превратить изъятие в жертву.
Об этом же блестяще сказал Бобрищев-Пушкин.
«Тут много спорили о слове «жертва». Я знаю русский
язык и понимаю, прекрасно понимаю слово «жертва» в том
смысле, как понимал это слово митрополит. ... можно
пожертвовать часть своей души, своего сердца, своей любви,
своего почитания святыни. Вот о какой жертве может быть
речь. Приведу как исторический пример, на который здесь
ссылались, ... возмутительный процесс о ритуальном
убийстве, процесс Бейлиса. Наряду с достойными
представителями духовенства нашлись бесстыжие богословы, которые
уверяли, что жертвоприношение в еврейской религии
допустимо. Они ссылались на то, что это ведется со времен
Авраама, который принес своего сына в жертву. Да, отец
приносил в жертву своего сына, он приносил в жертву СВОЮ
ЛЮБОВЬ К СВОЕМУ СЫНУ, он приносил в жертву САМОГО
СЕБЯ, потому что что стоила ему жизнь после смерти его
сына? И нужно было лгать против исторической правды,
чтобы в это понятие жертвоприношения вкладывать
ненависть евреев к христианскому ребенку.
Вот понятие жертвы.
Во всякой религии есть жертвы. В религии еврейской есть
жертвы действительно. У них есть одна святыня — свитки, на
которых написаны заповеди Моисея. И когда гнусная погромная
волна... разносит евреев, первое, что они делают, — они влетают
в синагогу и рвут эти свитки. И когда погром кончается, что
происходит? Евреи с болью в сердце, со слезами на глазах подходят
к этим свиткам. Они для них живые. И они, как живых, их хоронят,
потому что они для них живые, эти жертвы ужасного погрома.
С этой точки зрения и подходит митрополит к вопросу о
201
священных предметах. Для него эти чаши не имеют
никакого реального значения. Для него это не есть материальные
ценности. Он просит, чтобы не было надругательства.
Чтобы не было кощунства над этими святынями. Ведь... эти
чаши пойдут на рынок. Что говорит чувство религиозного
человека, которому не безразлично, что будут делать с этими
чашами? Ему страшно, что из этих чаш, к которым
верующие подходили со страхом и трепетом, будут здесь тянуть
самогонку, а, если пойдут на заграничный рынок, будут
пить из них шампанское. Вот что ему больно, вот что жутко,
и он обращается с одной просьбой дать уверенность в том,
что не будет надругательства над этими святынями. Была
просьба только одна — самостоятельное участие, чтобы
успокоить толпу, сказать ей, что не будут оскорблены
святыни... Я спрашиваю вас: как нужно растоптать судебную
правду, чтобы видеть в этом какое-нибудь
контрреволюционное возбуждение толпы?»
«Документальная оснастка корабля обвинения
разбита, ее нет, — сказал Гурович и повторил еще раз: —
Дела нет, оно отсутствует, обвинения нет. И все-таки
страшно... Я блуждаю в какой-то темноте, во мраке, я
вижу открытые могилы, к ним подвигаются люди,
туда толкает какая-то сила, но для меня сила неведомая.
Я не знаю, что она, где она, и от этого объемлет меня
холодный ужас. Граждане члены Революционного
Трибунала! Что скажет история об этом процессе?
Знаете, что скажет история и где она найдет матерьял,
главный матерьял, о котором почти ничего не
говорится? Она найдет на первой странице пятого тома,
где некий милицейский летописец, не мудрствуя
лукаво и не думая о процессе, излагал свои впечатления
по районам. И вот к этому документу я привлекаю
напоследок ваше внимание. «Первый городской район.
Операция по изъятию ценностей церковных ...
протекла удовлетворительно, за исключением следующих
незначительных эксцессов... Второй городской район.
Операция по изъятию проходит удовлетворительно...»
И так далее. И вот, пользуясь этим документом,
будущий историк скажет: с 25 февраля по 4 мая в городе
Петрограде происходило изъятие церковных
ценностей. Оно протекло блестяще, принимая во внимание
202
фанатизм масс. Всего восемь случаев было насилий,
из которых только одно сравнительно серьезное. И
тем не менее было дело, судили 85 человек во главе с
митрополитом... Остальные строки впишете в
историю вы своим приговором.
Граждане члены Революционного Трибунала!
Повторяю: я вас ни о чем не прошу. Это бесполезно. Но я
говорю, что вашему спокойствию я нахожу противовес
в спокойствии вот этого человека в белом клобуке,
которого я защищаю. И он спокоен. Он совершенно
спокоен за свою участь. Если вы пошлете его на смерть, он
— избранник рабочего народа, пойдет на эту смерть
спокойно, скромно, как выходил сюда, благословляя
всех без исключения: и своих врагов, и друзей.
Еще одно слово, и я кончу. К этому делу, граждане
судьи, возможны два подхода: подход объективный,
подход судебный, основанный на доказательствах. Вы
подойдете с этой стороны — я спокоен за результат
дела. Доказательств нет.
Есть другой подход: подход государственной
целесообразности. Подходите с этой стороны. Я этого
также не боюсь. Свидетель Введенский, тот самый
свидетель, который так авторитетен для обвинения, в своем
показании, данном на предварительном следствии,
говорил: «Церкви предстоит одно из двух: путь
мученичества или путь подчинения». Граждане судьи, не ведите
Церковь по первому пути. Это большая политическая
ошибка. Не творите мучеников!»
Так завершил свою речь Яков Самуилович Гурович.
Надо ли говорить об аплодисментах, покрывших
последние его слова при удивительном
попустительстве председателя, не потребовавшем тишины и не
пригрозившем удалить нарушителей установленного
порядка.
«Если Новицкий, — говорила мне Лидия
Александровна Димитриева, — был исповедником, а владыка
Вениамин — подвижником... великим подвижником!,
то Гурович, некрещеный, еврей, был, несомненно,
духом водимый человек. Впечатление от его речи было
203
такое: все! обвинители побиты. Все, в чем обвиняют,
это все полностью отпадает. Есть еще такое слово:
подлость. Ведь это же все подло было! Весь процесс— это
подлость! Оскорбление! Он этого слова не произнес.
Он не позволял себе никаких-таких выпадов по
отношению к суду. Но было совершенно явно, что теперь-
то, после его речи, все должны признать и владыку, и
веру христианскую, и уж никак не признавать
обвиняемыми тех, кого обвиняют. Суд побежден. Приговор
был, конечно, неожиданным».
Семьдесят лет спустя читая следственное дело и зная
трагический исход суда, я все же не только понимал
душевное состояние людей, в которых Яков Самуилович
укрепил надежду на спасение Вениамина, но странным и
совершенно неразумным образом сам испытал нечто
вроде надежды на оправдательный приговор.
Да минует его чаша сия — примерно так можно
было бы перевести смутный лепет моего сердца.
Снимок последний: чтение приговора.
Фотограф снимал из глубины сцены.
Все стоят.
Спины членов трибунала. В руках председателя виден
лист бумаги. Резные спинки отодвинутых от стола кресел,
их гнутые ножки. В зале один из конвойных в белой
гимнастерке слушает, облокотившись о край сцены.
Последние слова уже сказаны.
Что бы ни случилось со мной — слава Богу за все.
Это Вениамин.
Возьмите мою жизнь, но пощадите остальных.
Это Юрий Петрович Новицкий.
Для братской могилы у обвинения нет материала.
Это Иван Михайлович Ковшаров.
Все — от Бога, в том числе и смерть.
Это архимандрит Сергий.
Я невиновен.
Это говорили все.
Накануне Бобрищев-Пушкин сказал:
«Этот процесс... исторический. Будущий историк
развития русской общественной мысли и свободы
бу204
дет судить об этом процессе по данным дела, по
историческим событиям, и он произнесет свой суд над тем,
как советская власть относилась к духовенству. Он
скажет эти слова. Я предвижу это».
Петрогубревтрибунал десятерых приговорил к
расстрелу, остальных — к различным срокам
лишения свободы.
Двадцать пять из восьмидесяти пяти подсудимых
были оправданы.
Я не историк, но я скажу: советская власть всегда
относилась к духовенству уничтожительно.
Иод. Ожидание казни
Свои записки о сорока днях, проведенных
приговоренными к расстрелу в ожидании казни, о.Михаил
Чельцов начинает с 4 июля.
Суд закончился, 5 июля трибунал должен был
огласить свой приговор. Подсудимые — все без
исключения — надеялись на лучшее. «Добрым, —
пишет о.Михаил, — мы считали в то время всякий
всякий приговор, хотя бы с тюрьмой на 10 лет, только
без расстрела».
Ни увеличенный против обыкновения конвой, ни
добавленный к охране «мотор» с чекистами, ни
замкнутость прежде словоохотливых конвоиров — ничто не
поколебало в узниках их надежду.
«Следующий день, т.е. утро 5 июля, у меня прошло
в приподнятом настроении духа. Помню, по обычаю
помолился, прочитал акафист Иисусу Сладчайшему и,
ходя по камере, думал, что по всем, казавшимся мне
основательными данным, расстрелов не должно быть,
и во всяком случае меня они не должны касаться».
Он отмечает, однако, что чем ближе подступало
время, когда надо было отправляться в суд, тем
тревожней становилось на душе, «...какая-то щемящая грусть
уже стесняла грудь».
205
Нечто похожее происходило и с остальными.
Тяжко было и в самом суде, где им пришлось
шесть часов — с трех дня и до девяти вечера — ждать
открытия последнего заседания. «Тень смерти, где-то
притаившись, для глаза невидимая, сердцем же
ощущаемая, властно царила над сознанием всех». Павел
Чельцов, которому судьба судила двадцать лет спустя
сложить голову в боях под Москвой и который теперь
вместе с отцом-священником ждал исхода его и своей
участи, пытался скоротать время, усевшись с кем-то
из подсудимых-студентов за самодельные шашки.
Игра не клеилась, «...сердце его горело
беспокойством за меня, ему хотелось утешить, ободрить меня.
Он подходил ко мне, и мы с ним начинали ходить,
одно лишь пережевывая на много ладов: будут ли
расстрелы или нет».
С обостренным интересом обсуждали Бог весть
откуда и от кого поступавшие известия о приговоре:
всякий раз будто бы совершенно достоверные, они, тем не
менее, всякий же раз существенно отличались одно от
другого. То речь шла о неминуемом для десяти главных
обвиняемых расстреле; то количество их сокращалось
до восьми или шести; то сообщали, что расстрелов
вообще не будет, а митрополиту уготованы Соловки...
Утверждали также, что нечего бояться даже и
расстрела, который непременно будет отменен Москвой.
Сам Вениамин в эти часы сохранял невозмутимое
спокойствие.
Пристально вглядывавшемуся в него о.Михаилу
показалось даже, что он как бы «окаменел в своем
равнодушии».
Я чувствую здесь неточное слово. Вместо
равнодушия следовало бы употребить отрешенность.
В комнате, где находились обвиняемые, было
накурено. Отец Михаил отмечает также запах пота «от
жары и изнурения».
Когда около девяти вечера раздались, наконец,
звонки: сначала один, затем второй, и надо было идти в зал и
занимать свои места на скамье подсудимых, «невольно у
всех, как и у меня, екнуло сердце, рука поднялась к
крестному знамению, и в голове как-то потемнело».
206
После «наскучившего» (выражение о.Михаила):
«Суд идет!», прозвучало: «Именем РСФСР». При этом
«стоящая в большом количестве стража проделывает
шпагами какие-то приветственные жесты в знак
приветствия Республике». Само собой, красноармейцы не
мушкетеры, откуда бы у них шпаги. В состоянии
о.Михаила немудрено было принять за шпагу саблю
или примкнутый к трехлинейке штык — но дело не в
том, что он перепутал вид оружия. Хороша, надо
полагать, была вся эта сцена со стуком и лязгом перед
глазами людей, ожидающих себе расстрела. «Первые
же слова чтения приковывают к себе все мое
существо. Слышится учащенное биение сердца, какая-то
дрожь держит все тело, сковывается сознание, оно по-
темняется; всякое чувство исчезает. Скоро ли, скоро
ли моя фамилия?!»
РАССТРЕЛЯТЬ, ИМУЩЕСТВО КОНФИСКОВАТЬ.
«...раздались многочисленные, дружные, громкие
аплодисменты — как оказалось, от студентов Зиновь-
евского университета. Ох, тяжело здесь
почувствовалось, досадно на них: значит, есть еще люди,
радующиеся нашей беде».
В ту же комнату, где обвиняемые ожидали
приговора, десять человек из них во главе с Вениамином
вернулись смертниками.
Отец Михаил передает далее трогательную сцену
своего прощания с сыном, которому суд открыл
дорогу на волю; и сообщает, что смертники были не в
пример спокойней тех своих соузников, кому
посчастливилось избежать сурового приговора. С точки зрения
осужденного на казнь они вели себя, может быть, даже
недостойно, браня судей, не предоставивших им
полной свободы. Возмущался приговором и священник
Семен Никиташин, направленный на принудительные
работы без содержания под стражей сроком на два
месяца. «Я даже подошел и сказал о.Никиташину какую-
то резкость, на что он мне ответил тем же».
Что ж, это вполне по-человечески: браниться с тем,
кто только что осужден был на смерть.
Снова стали умножаться слухи — теперь уже
напрямую связанные с приговором, вернее, с его отменой
207
или смягчением. Решающая роль отводилась Москве.
Туда будто бы уже отправилась делегация от питерской
еврейской общины с просьбой о помиловании
смертников. Сострадание евреев имело и вторую цель:
«привлечь симпатии православных на свою сторону». В
Москву, по слухам, собрался и сам Зиновьев: само собой,
отдельно от евреев, но также с намерением добиться
отмены казни. По словам Юрия Петровича
Новицкого, хлопотать за него в Москву поехали весьма
солидные люди, представляющие петроградский ученый
мир. «Если помилуют меня,— сказал Юрий Петрович
о.Михаилу, — то, конечно, и всех остальных. За
исключением, разве, митрополита...» Новицкий прибавил
еще, что смертный приговор о.Михаилу Чельцову есть
наилучший повод к кассации.
Под усиленным конвоем конных курсантов в
красных фуражках и двух автомобилей с чекистами по
светлым ночным улицам Петрограда смертников повезли в
тюрьму. Ехали они теперь, однако, не в 3-й исправдом,
где находились во время следствия и суда, а в 1-й, где
обыкновенно ожидают исполнения приговора все
осужденные на казнь.
Собравшийся в небольшом количестве возле
Сергиевского собора народ благословил их.
В новой тюрьме узников огорошили известием, что
им не положено ни свиданий, ни передач. «Я сильно
призадумался, — пишет о.Михаил. — Но тут же слышу
успокоение, что дело в Москве продлится не свыше 2-3
недель. Ну, думаю, это время и без передач можно прожить
— не умру; а там или смерть или облегчение положения».
Размышления о.Михаила были прерваны ссорой, вдруг
вспыхнувшей между Ковшаровым и Огневым. Дмитрий
Флорович Огнев, по своему обыкновению, не в меру
разговорился, и Иван Михайлович Ковшаров, вспылив,
назвал его «старым болтуном». (Ковшарову в ту пору было
— и так и осталось — 44, Огневу же — 59 лет). Огнев с
обидой ответил, что Ковшаров не вправе делать ему
замечания. «Помню, мне было очень тоскливо выслушивать
всю эту перебранку. Вот, думалось, люди накануне
смерти, почти вычеркнуты из списка людей, и бранятся. Где у
них сознание важности и тяжести минут...»
208
Так вздохнул про себя о.Михаил.
Перед тем, как отправить всех в камеры, каждого
тщательно обыскали. У о.Михаила отобрали
подаренный сыном нож и сняли с брюк веревочку, «...я должен
был руками держать штаны, чтобы они не упали».
Вместе с архимандритом Сергием о.Михаил был
отведен в камеру N3. Здесь, перекусив и помолившись,
они улеглись вдвоем на единственную койку. «Отец
Сергий, оказавшийся превосходным человеком, за
помещение с коим я доселе благодарю Господа, только
все вздыхал и отрывочными фразами приговаривал:
«ну и попались мы...» Или: «Бог не выдаст, помилует...»
У о.Сергия оказалась с собой маленькая подушечка, у
меня что-то в узелке, на что я положил свою
утомившуюся и пулю в лоб ожидавшую головушку».
В Москву, во ВЦИК, тем временем ушла телеграмма:
«22 часа 5 июля Петроградский Губревтрибунал
приговорил к расстрелу митрополита Петроградского и
Гдовского Вениамина (Казанского Василия
Павловича), 49 лет, священнослужителя духовного звания,
Новицкого Юрия, профессора университета, бывшего
присяжного поверенного, интеллигента 39 лет,
сотрудника отдела народного образования Ковшарова Ивана,
44 лет, бывшего присяжного поверенного, мещанина,
преподавателя военноавтомобильной броневой школы
Елачича Николая, 50 лет, юриста, настоятеля
Казанского собора Чукова Николая, 52 лет, духовного
звания, епископа Кронштадского Венедикта (Плотникова
Виктора,50 лет), священника духовного звания,
настоятеля Троицко-Измайловского собора Чельцова
Михаила, 52 лет, протоиерея, духовного звания, настоятеля
Исаакиевского собора Богоявленского Леонида, 51
года, священнослужителя, сына чиновника, Огнева
Дмитрия, 59 лет, бывшего профессора
военно-юридической академии, бывшего начальника
законодательного отдела 4 Государственной Думы и сенатора
Временного правительства, дворянина, архимандрита
Сергия (Шеин Сергей), 56 лет, священнослужителя,
интеллигента по обвинению в преступлениях,
предусмотренных статьями 62 и 119 Уголовного Кодекса в пери-
209
од времени от конца февраля по 4 мая с.г. Всего десять
человек. Не признали себя виновными.
Председатель Яковченко».
Москва ответила незамедлительно:
«СРОЧНО О ПОМИЛОВАНИИ ЗАПИСКА
ПРЯМОМУ проводу под ответственность
политом А ПЕРЕДАТЬ НЕМЕДЛЕННО АДРЕСАТУ
ПЕТРОГРАД ГУБРЕВТРИБУНАЛ
ПРЕЗИДИУМ ВЦИК ПРЕДЛАГАЕТ
ПРИОСТАНОВИТЬ ПРИГОВОР НАД ОСУЖДЕННЫМИ
РАССТРЕЛУ ДЕСЯТЬЮ ГРАЖДАНАМИ ... ОСУЖДЕННЫХ 5
ИЮЛЯ ПО ОБВИНЕНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ
ПРЕДУСМОТРЕННЫХ СТАТЬЯМИ 62 И 119
УГОЛОВНОГО КОДЕКСА 6 ИЮЛЯ 20 ЧАСОВ 20 МИНУТ
СЕКРЕТАРЬ ВЦИК А. ЕНУКИДЗЕ».
Теперь мне понятно, что это была, в основном,
рассчитанная советская игра: приговорить к стенке
десять человек, а затем, наморщив ленинский
огромный лоб, четверых вывести в расход, остальных же до
поры упрятать в тюрьму. Но в двадцать втором, да еще
с учетом абсолютной бездоказательности приговора,
да плюс безупречные на всякий нормальный взгляд
судьбы смертников, да вдобавок посильная
поддержка еще не вполне замордованной российской
общественности — нет, тогда невозможно было расстаться с
надеждой даже в советской России.
«В Петрогубревтрибунал.
По делу о Василии Казанском, Викторе
Плотникове, Юрии Новицком и других
обвиняемых по 62, 119, 69 и др. статьях
Уголовного Кодекса.
Нижеподписавшиеся, осужденные приговором Губревт-
рибунала от 5 июля, настоящим заявляют, что они
уполномочивают защитников Жижиленко, Гуровича, Бобрищева-Пуш-
кина, Равича, Гартмана, Элькина, Павлова, Гамбургера
обжаловать в кассационном порядке состоявшийся приговор от
имени всех осужденных, а также ходатайствовать о
смягчении приговора и о помиловании».
210
Десять подписей насчитал я под этой
доверенностью. Десять подписей — десять последних надежд.
Защитники пустили по этажам и кабинетам власти
кассационные жалобы, одна из которых с пометкой:
«Срочно! По смертному делу» 17 июля легла на стол к
Авелю Енукидзе. К доводам, уже высказанным на
процессе, прибавились доказательные утверждения о
грубейших правовых ошибках трибунала. Абрам
Моисеевич Рязанский (он назван в другой
доверенности) вывел как дважды два, что трибунал вообще не
имел права приговаривать подсудимых к расстрелу.
Он сослался при этом на законодательство,
предоставлявшее возможность применять смертную казнь
лишь судам, действующим в условиях военного
положения. В Петрограде же летом 1922 г. порохом, как
известно, не пахло.
Абрам Моисеевич, кроме того, выудил из
приговора множество правовых нелепиц. Например:
«Новицкий, — пишет он, — обвинен в перерыве
переговоров, между тем, как другие осужденные к
расстрелу обвинены в участии в этих самых переговорах».
Всего он насчитал в приговоре 14 нарушений
действующего законодательства.
Понимая, должно быть, что в данном случае
политика намертво задавила право и вот-вот прикончит
осужденных, защитники под суммой неотразимых
доказательств о невиновности их подопечных и
грубейших судебных натяжках подводили итоговую черту в
виде просьбы о помиловании. «Если же, наконец,
Верховный революционный трибунал не найдет
возможным удовлетворить кассационную жалобу, как
таковую, то защита позволяет себе обратиться с просьбой о
помиловании всех осужденных, основывая это свое
ходатайство как на том материале, который изложен
выше в настоящей жалобе, так и на общей
характеристике осужденных».
С просьбой о помиловании Вениамина Яков
Самуилович Гурович обратился в Президиум ВЦИК.
«Прошлое его, до сего времени, с любой точки
зрения было безупречно. Всю отраду существования он
находил в тесном религиозном единении с простой,
211
верующей массой. Ее духовными радостями и
печалями он исключительно жил и волновался. Этого —
единственно для него ценного — общения он теперь
бесповоротно лишился. Этим ему нанесен тягчайший
удар. Следует ли у него после этого отнимать еще и
жизнь? Уверен, что нет. Я прошу — и глубоко
надеюсь, что моя просьба будет услышана — о
помиловании Казанского».
Среди адвокатов с особенным чувством переживал
исход процесса Леонид Иванович Гиринский. Он взял
на себя защиту Юрия Петровича Новицкого и о.Нико-
лая Чукова, настоятеля Казанского собора, но заболел
(«припадок сердечной болезни прервал мою
защитительную речь») и после пятого июля мучил себя
мыслью,что, быть может, сумел бы спасти жизни своим
подопечным. Само собой, красный суд наплевал бы и на
Цицерона, но Леониду Ивановичу было от этого не
легче. Сознание собственной вины изводило его, и
составив проникновенное «Ходатайство о даровании жизни»
(«Если бы я мог поклясться, я поклялся бы, если бы я
мог поручиться своей головой, я поручился бы, но,
конечно, ни моей клятвы, ни моего ручательства ВЦИК не
примет; быть может, он примет просто честное слово
человека, который по глубокому убеждению, с
принятием на себя ответственности за свои слова говорит: ни
Новицкий, ни Чуков не только не были
контрреволюционерами, не только не были против самого широкого
использования церковных ценностей для помощи
голодающим, но всякий, кто с ними достаточно
сталкивался... не может не признать их безусловной гражданской
честности. Во имя справедливости умоляю даровать им
жизнь».), он кинулся в Москву, к самому Троцкому.
Три дня он обивал порог его приемной.
«Лев Давидович.
Не откажите поверить, что я, конечно, понимаю всю
внешнюю нелепость лезть из Питера, чтобы беспокоить
Вас в единственный свободный день. Но все же я это
решился сделать в надежде, что Вы не откажите ради 10
жизней подарить мне 20мин., только 20минут.
Необходимо именно Вас. именно Вас.
Гиринский.
212
Вчера меня к Вам не пустили; очень прошу не
отказать в этом сегодня».
Знал бы Леонид Иванович тайные планы Ленина и
Троцкого по поводу Церкви! Знал бы, искренний
человек, что у Льва Давидовича какой-нибудь десяток
погубленных жизней не вызовет даже легкой бессонницы...
«Р.С.Ф.С.Р.
Управляющий канцелярией
Председателя
Революционного Военного Совета
Республики
18 июля 1922 г.
N3031
Москва.
В Президиум Всероссийского
Центрального Исполнительного Комитета
При сем препровождается заявление во ВЦИК и письмо
гр. Гиринского.
Тов. Троцкий Гиринского не принимал, т.к. касательства к
делу, по которому Гиринской просит приема у тов. Троцкого,
не имеет.
Пом. Управляющего Канцелярией
ПредРВСР.
Ст. делопроизводитель».
Милости к осужденным просила у власти, как я уже
говорил, и общественность.
К Михаилу Ивановичу Калинину обратился, в
частности, председатель Петроградского комитета помощи
политическим ссыльным и заключенным
М.Новорусский.«Тов. Озолин (председатель Петроградского
губернского ревтрибунала — Авт.) мне определенно
сказал, что такой приговор необходим по политическим
соображениям, но что приведение приговора в
исполнение зависит от Москвы. Прежде чем окончательно
решить казнь, выслушайте голос старого
шлиссельбуржца, который когда-то тоже получил смертный
приговор».
Духовное сословие, утверждал далее сын
сельского дьячка и бывший узник Шлиссельбурга, не
представляет политической силы, не блещет
одарен213
ностью (тут, может быть, не без умысла он назвал
приговоренного к смерти Вениамина недалеким) и
ничем не угрожает существующему строю.
Вспомним, наконец, взывал Новорусский к своему
однополчанину по борьбе с самодержавием, сколько
революционеров вышло из духовного сословия!
Вспомним хотя бы знаменитого Кибальчича, который был
сыном священника! Вспомним — и сохраним жизнь
приговоренным. «Делать... смертную казнь орудием
для запугивания других, простите, это в настоящий
момент не политично».
Во ВЦИК, к тов. Калинину с просьбами о
помиловании осужденных обращались: Московский
Политический Красный Крест, вдова убитого на Сибирском
фронте большевика Григория Усиевича Елена
Феликсовна Кон-Усиевич, профессор Н.Гредескул,
академики С.Ольденбург и Н.Марр.
Зачем, спрашивали два академика, нужны эти
смертные приговоры?
«Устрашить? Но ведь мы все стоим уже года,
окруженные смертью и убийствами,и никого в России
мысль о смерти теперь не страшит. Но мысль о
возможной казни людей, такой кары не
заслуживших,озлобляет людей и ставит перед каждым из них
вопрос, какая для них возможна мирная и
плодотворная работа строительства в стране, где суд выносит
такие приговоры, за которые ответственны нравственно
все граждане страны? Во имя исстрадавшегося веками
русского народа ...отмените казни,которые мешают
жить и строить, озлобляют и озверяют людей. Пусть
будет, наконец, в России человеческая жизнь, а не
постоянная братоубийственная война».
Призыв, не потерявший своего значения и по сей
день.
Имя академика Ольденбурга встречаем также под
телеграммой, которую вместе с ним подписал
президент Российской Академии наук Карпинский:
«Срочная Москва Председателю ВЦИК Калинину
Просим смягчения участи приговоренных смерти
церковному процессу».
214
К сапогам власти припадали родные осужденных
на смерть.
Дети о.Николая Чукова — студенты Николай,
Борис и Анна, ученик Петроградской консерватории
Александр и школьница Вера — умоляли Президиум
ВЦИК «вернуть им отца» и обещали (сквозь слезы): «В
этот торжественный миг мы даем обет всю свою жизнь
отдать на служение трудовому народу».
Заклинали ВЦИК «не дать совершиться ужасному,
непоправимому несчастью» жена и дочь Дмитрия Фло-
ровича Огнева.
Просила о помиловании мужа Наталья Яковлевна
Елачич, дочь поэта Полонского. «В моем воспаленном
мозгу нет ничего, кроме боли и обиды. За что? За что
нас объявили врагами народа? Ни богатства, ни
имущества, ничего, кроме труда от первых дней нашей
жизни и поныне, кроме великой любви к народу у нас
не было. Все наше богатство — интеллигентская
трудовая убогая квартира и честная жизнь».
Богоявленские: «Слезами исходят наши души и
тяжкой болью исполнены сердца. Все помыслы, все
мысли направлены на сохранение жизни любимого и
невинного человека и не угасает надежда, что высшее
государственное учреждение — ВЦИК выслушает нашу
просьбу...»
Просили о помиловании и обновленцы — в том
числе и главный подручный убийц Вениамина Крас-
ницкий.
Поначалу ВЦУ (архиепископ Антонин
(Грановский), председатель, протоиерей В.Красницкий, его
заместитель, и прочие члены) пыталось внушить
рабоче-крестьянской власти, что до исполнения
приговора надо бы передать преступников вместе с
изобличающими их материалами в руки церковной
юрисдикции. И уж после церковного суда, после
«обнажения их от их вероучительного авторитета» можно,
пожалуй, и казнить. Чуть позже, но в тот же день теми
же мудрецами и в тот же адрес (ВЦИК) направлена
была «Усердная просьба» (таково у сей бумаги
название) смягчить приговор: «особенно же осужденным
215
на высшую меру наказания». Церковное наказание
«вплоть до снятия сана и отлучения от церкви» при
этом гарантировалось.
Выступила и «Живая церковь» (почерк
Введенского, вместе с ним поставили свои подписи еще
пятнадцать человек, в том числе и протоиерей Александр
Боярский): «... мы ясно видим..., что среди
осужденных есть личности, слишком ничтожные, чтобы быть
действительно опасными врагами власти. Оставьте
жизнь этим преступникам, в безумии своем
попытавшимся чрез церковь помешать великому делу
освобождения человечества от векового насилия капитала
и неправды».
«Живая церковь» направила во ВЦИК
«Характеристики десяти присужденных... к высшей мере
наказания», составленные о.Александром Боярским. Все они
— за исключением, может быть,
положительно-бесцветного отзыва о епископе Венедикте (Плотникове)
— представляют собой своего рода апологии
несчастным смертникам и уж во всяком случае ни одного из
них не аттестуют преступником.
У меня нет и тени сомнений в искренности желания
о.Александра Боярского спасти Вениамина.
Я не сомневаюсь также, что вполне искренним был
в своем стремлении и о.Александр Введенский.
Но если Боярский в составленных им
«Характеристиках» доказывает невиновность осужденных и
пытается именем милосердия и справедливости отбить их
жизни, то Введенскому перемена участи Вениамина
нужна не сама по себе, а в связи с его далеко идущими
планами обновленческого церковного строительства.
Приведу в доказательство списанное мной почти
полностью его письмо к Калинину.
«Я лично знаю всю неправду Тихоновской церкви, ее
связь с буржуазией, ее косность и т.д. Я первый из
русских священников на страницах «Петроградской правды»
бросил слово негодования лицемерию буржуазного
христианства по поводу голода еще в феврале, до издания
декрета об изъятии ценностей.
И с этой поры, начиная с Тихона, меня травило и
травит духовенство, превращая мою жизнь в пытку.
216
Сейчас я еще не оправился от удара в голову камнем от
руки моих церковных врагов.
Поэтому меньше всего из личных соображений я
ходатайствую перед Вами о помиловании преступников.
Да, они преступники. Они служили не Христу,
Великому Учителю любви, другу бедных, а угнетению
трудящихся.
Они — жалкие безумцы, попытавшиеся подняться
против законного рабоче-крестьянского правительства.
Суд произнес свой суровый, но справедливый приговор,
квалифицировав их преступление, как заслуживающее
высшей меры наказания. Но — но это — жалкие люди,
как личности. Победоносный русский пролетариат
может пощадить их MUAQQmw QMtU-
Эту милость они не заслужили, но обстоятельства
дела обновления церкви понуждают меня всемерно
просить об этой милости. Нас обвиняют, что это мы,
обновленцы, расстреливаем митрополита Вениамина,
которого любят массы ...и который (не считая истории с
ценностями) придерживался в своих речах
аполитичности. Из него враги нашего движения хотят сделать
мученика, умерщвленного «красными попами». Это
страшно повредит нашему делу, а мы хотим ведь большого
дела — сделать из церкви не орудие буржуазии, а,
наоборот, бороться за права пролетариата, за правду
Октябрьской революции. Государство, ведь, достаточно
сильно, чтобы иначе обезвредить этих своих врагов, не
прибегая к фактическому уничтожению».
Перед тем, как вернуться к темнице и
воспоминаниям и письмам о.Михаила Чельцова, скажу
несколько слов о моих занятиях в подвале. Читал я
по-прежнему с лихорадочной поспешностью, читал и писал
беспрестанно, заканчивая уже третью толстую тетрадь.
Друг Макарцев, встретив однажды меня, по внешнему
моему виду тотчас определил истощение: несомненное
физическое и надвигающееся нервное. Да и сам я как
врач ощущал, что в последнее время со мной творится
нечто неладное. Причем, не физическое мое
состояние внушало мне тревогу тут все можно было
поправить в неделю-другую регулярного питания и
длитель217
ных прогулок. Беда была в том, что я стал бояться сна.
То есть, спать я хотел ужасно; я едва доползал до
кровати с одной-единственной мыслью: упасть и
отключиться. Но стоило мне смежить веки, как голова
начинала пылать от наплыва мыслей. Считая, например,
десятилетия, минувшие со дня гибели Вениамина и
находя, что нравственное содержание нашей жизни с
течением времени становилось все ничтожней, я
требовал от окружающей меня ночи незамедлительного
ответа на главный, истерзавший меня вопрос: зачем
были эти жертвы? Кровь мучеников зачем была
пролита? Признаю, что, как Иов, требовал отчета от
самого Господа. Суда справедливого требовал! Если
нечестивцы благоденствуют, чернь ликует, в Церкви
заправляют низкие люди, променявшие христианское
первородство на чечевичную похлебку в позолоченной
миске, то не напрасно ли погиб Вениамин? И Юрий
Петрович? И Ковшаров? И архимандрит Сергий? И
тысячи и тысячи других исповедников, все никем не
исчисленное множество их, скорбный сонм легших в
землю с пулей в груди, или истаявших от голода в
лагерях, или замученных на допросах? Зачем руками
злодеев Ты взял их жизни?
Иов склонился, признав непостижимость Твоих
замыслов; но я не хочу склоняться! Если Ленин, Троцкий
и Сталин действовали исключительно по собственной
воле, если воодушевившая их сатанинская сила безна-
казно пренебрегла общим Божественным замыслом о
судьбах всего мира и России в том числе, то, стало
быть, вся наша жизнь вообще лишена смысла. Я не
отмщения жаждал — я домогался ясности. Господи,
какое отмщение? Кому?! Памятникам, которые вот-вот
примется крушить толпа? Но чем же мы тогда
отличаемся от язычников, поровших плетьми своего Перуна?
Однажды среди этих мучительных для меня
размышлений я забылся коротким сном — и очнулся в
слезах.
Плакал же оттого, что во сне в голову мне пришла
мысль о крушении христианства в России.
В нашем Отечестве Кесарь победил Христа.
Приставленный ко мне сотрудник сказал при вы-
218
даче последних трех томов следственного дела
Вениамина: «Если государство стремится быть сильным — а
это стремление и есть его природа — оно должно
подчинить себе все: личность, культуру, семью...» «И
Бога?» «Бога — в первую очередь. — Он холодно на меня
взглянул. — Вы думаете, что вот это, — ткнул он в
картонную обложку одного из томов,— затеяно было
только ради того, чтобы какого-нибудь попа
поставить к стенке? В таком случае овчинка не стоила бы
выделки. Бог должен служить государству. Ах, он
отказывается выполнять свой гражданский долг?
Прекрасно. Мы его заменим. Все будет точно так же:
церкви, попы, обряды... Иконы те же самые. Только Бог
будет другой». «Какой?» — едва смог вымолвить я. Он
усмехнулся. «Да не переживайте вы так. Читайте себе.
Ищите вашу правду. Но я бы хотел, чтобы вы
поняли... Я вам даже скажу кое-что, о чем мне говорить
совершенно не положено, но я скажу. Церковь — здесь.
— И он плавно повел рукой, указывая на стены
подвала и его потолок. — Вам пояснить?» «Не надо», —
мрачно ответил я.
Незадолго перед нашим разговором случилась
заминка с выдачей последних томов следственного дела
Вениамина. (По словам моего опекуна, они были
внезапно затребованы начальством для составления
справки в ответ на запрос Московской Патриархии). Все это
время я исправно посещал подвал и успел прочесть
собранные под обложки из плохого серого картона
материалы ГПУ о митрополитах Петре (Полянском),
Кирилле (Смирнове), Иосифе (Петровых), епископах
Максиме (Жижиленко), Андрее (Ухтомском), Евгении
(Кобранове), Дамаскине (Цедрике), Федоре (Поздеев-
ском), и других священнослужителях Русской
православной церкви.
Все — или почти все они — были убиты.
Стариков-митрополитов Иосифа и Кирилла перед
казнью били, требуя от них признаний в
контрреволюционной деятельности.
«Признавая себя, — на свой манер излагал
следователь вымученные из митрополита Иосифа слова, —
одним из организаторов нелегального контрреволюционного
219
центра церковников, я чувствую потребность не
скрывать от власти ничего того, что сделано
контрреволюционного мною и моими единомышленниками».
Это было пятнадцать лет спустя после гибели
Вениамина.
Власть превратила Россию в огромную могилу.
Никаких судов.
Никаких сообщений в газетах.
Никаких просьб о помиловании.
Тройка.
Капитан ГБ Кальнинг.
Подпись: красный карандаш, длинный росчерк.
«Коменданту УНКВД
т.Мартынову.
Немедленно приведите в исполнение приговор
тройки в отношении Смирнова Константина
(Кирилла) Илларионовича. Об исполнении составьте акт,
который представьте мне».
Возьмет, и кто возбранит Ему? кто скажет Ему: «что
Ты делаешь?»
Я скажу. Пусть я всего лишь слабое создание Твое,
надломившееся под грузом горького знания, — но я
вместе с тем образ Твой и подобие Твое, и я вправе
понимать... На какую страшную жизнь Ты обрекаешь
меня, не открывая мне тайну безмерно пролитой в
России крови.
Зачем Ты это сделал?
Продолжаю.
На стене камеры о.Михаил прочел надписи, не
прибавившие ни ему, ни архимандриту Сергию бодрости,
«...осужден на расстрел 16 января 1922 г.». «18 января в
10 часов вечера взят для расстрела».
«Ну, подумалось, из сей камеры путь-дороженька в
могилу. Куда-то мы выйдем?»
На четвертый день им велели срочно собрать вещи
и готовиться к отправке в другую тюрьму — на
Шпалерной. У о.Михаила и о.Сергия одновременно
явилась мысль, что не обман ли это и что не пойдут ли
220
они прямо из камеры в свой последний путь — на
расстрел? «Отче, — сказал архимандрит Сергий, — не
известно, куда нас повезут. Еще неизвестно, как мы
там будем жить и что с нами приключиться. А
поэтому исповедуй-ка меня».
«О.Сергий исповедывался горячо и слезно. Это
была его последняя земная исповедь...»
(В соседней камере точно так же предложили
собираться Юрию Петровичу Новицкому и о.Николаю Чу-
кову. Только на их вопрос: «С вещами или без вещей?»
с убийственным безразличием ответили, что, скорее
всего, налегке. Ледяным дыханием смерти повеяло на
них. Новицкий застыл. «Собирайтесь же!» в отчаянии
крикнул ему о.Николай).
В тюрьме на Шпалерной о.Михаила, Елачича,
Огнева и Ковшарова поместили на четвертом этаже, в так
называемом Особом Ярусе. «... нам, смертникам, — с
горькой усмешкой подумал о.Михаил, — так и нужно
быть ближе к небу, куда скоро придется переселиться».
Вениамин сидел в одиночке на втором этаже.
Камера: два с небольшим метра ширина, четыре с
половиной — длина. «Налево от двери прикрепленная
к стене железная кровать с очень жиденьким мешком,
в котором когда-то была солома, но от которой
остались лишь незначительные напоминания. Можно
сказать, что железный переплет на кровати был покрыт
только одним мешком, и ложе мое было не хуже ложа
любого древнего, а тем более современного
пустынника; железные переплеты койки врезались в тело, и
приходилось немало поворочиться, чтобы приспособить
свою бренность к сонному успокоению».
Кроме того: намертво привинченные к полу
железные стол и стул, в углу, возле окна — «клозет с
умывальником и водой в баке наверху».
Из прочих бытовых подробностей подсмертного, по
замечательному выражению о.Михаила, бытия следует
отметить почти еженедельные банные дни, не только
вносившие разнообразие в томительную жизнь
осужденных, но всякий раз приятно удивлявшие
образцовой чистотой ванных комнат, где каждый мылся
сколько его душе угодно — правда, в одиночестве и
замкну221
тый снаружи ключом надзирателя. Тело радовалось
воде и мылу, душа позволяла себе обмануться
ощущением свободы, «...как будто и не в тюрьме сидел».
Обстановка если не вполне царская, то, по крайней
мере, еще далеко не советская.
Но все-таки это были непередаваемо-тягостные
сорок дней.
По понедельниками и пятницам, вечером, с девяти
до одиннадцати, разрешалось покинуть камеру, чтобы
взять у отделенного надзирателя привезенную из дома
передачу.
В среду дверь открывалась, и дежурный надзиратель
молча забирал узелок, приготовленный смертником
для передачи домой.
Форточка в двери всегда была на запоре. Тяжелым
чугунным футляром был закрыт и стеклянный глазок в
двери.
«Я сам не видал, но потом соузники мои
передавали, что у камеры каждого из нас, смертников, стоял
часовой с ружьем; он всегда подходил к двери, как
только окно открывалось для подачи нам пищи или
кипятку. Чуков даже слышал, как при смене часового
разводящий давал ему наказ стрелять не попусту.
Часовые стояли не больше двух-трех дней — до
получения из Москвы телеграммы о неприведении в
исполнение приговора о расстреле нас. В эти первые дни
часто, а во все остальные уже реже за нами, за нашим
поведением в камере следили. Вдруг бывало отодвинут
чугунный заслон с оконца, и не успеешь подойти к
двери, как уже наблюдающий глаз исчезает, и заслон
возвращается на свое место. ...эти наблюдения могли о
нас о всех одно доносить: все молятся».
В могильную тишину Особого Яруса проникали
вести с воли — то вынужденно-короткими письмами
родных, то скупыми обмолвками надзирателей о будто
бы уже решенном помиловании. Кого же?! — с
трепетом спрашивал о.Михаил, безмерно тоскуя о семье и со
слезами представляя себе, что будет с женой и детьми
без него, их кормильца, надежды и опоры... Страшно
ему было услышать свое имя среди окончательно
обреченных. С осторожной оглядкой отвечал надзиратель,
222
что под расстрел пойдут митрополит, Ковшаров и
Новицкий... Был еще один, кому в помиловании
отказано, но кто именно — этого сострадательный тюремщик
вспомнить не мог.
Но все равно: надо было духовно готовиться к уходу.
Смертникам разрешили получить нужные им
книги. Отец Михаил попросил Евангелие, Каноник, а
немного погодя — Иерейский Молитвослов.
Нет сомнений, что Евангелие и Молитвослов были
неизменными спутниками Вениамина в последние
сорок дней его земной жизни.
«Молитва в тюрьме доставляла мне величайшее
утешение и подкрепление. Только там я научился
истинной молитве и молился так, как именно нужно,
чтобы молитва доставляла радость и успокоение.
...Тяжело, очень тяжело жилось в Особом Ярусе на
Шпалерной, но нередко вспоминается то время с
некоторым сожалением. Уж очень там хорошо было
Богу молиться, уж очень молитвенное настроение там
было. Верно, что когда горько на душе, мы к Богу
тянемся, а как отлегнет — далеко от Него пребываем».
И хотя молитва, к которой о.Михаил подчас
принуждал себя, зная по опыту, что его духовное усилие
непременно будет вознаграждено трепетным
ощущением связи, вдруг установившейся между ним и
Небесами, буквально спасла его в эти сорок дней и
особенно ночей постоянного ожидания смерти,он все-таки не
избежал минут глубочайшего отчаяния. Да и как, в
самом деле, можно было сохранить постоянное душевное
спокойствие, когда каждый шаг, вдруг прозвучавший
за дверью, или позвякивание ключей в руках у
надзирателя, или какой-то, пусть даже померещившийся
шепоток в тюремном коридоре,—
тревожно-обостренным слухом и волнением сердца воспринимались
несомненными предвестниками конца. «Однажды я
совсем было уже решил, что час мой пришел: я уже лег и
почти задремал, в камере уже стемнело, вдруг слышу
звякание ключей в моем замке, именно моей камерной
двери. Зачем ее отпирают в такой поздний час? Ответ
мог быть только один и самый печальный. Я привстал,
перекрестился и приготовился идти. На душе было
223
как-то совсем спокойно, какая-то решимость овладела
мной. Дверь отворилась, но быстро же и захлопнулась,
и я услышал только слова: «Извините, мы ошиблись...»
Семнадцатого июля по новому стилю (четвертого,
стало быть, по старому) о.Михаил услышал благовест,
вспомнил, что назавтра — память преподобного
Сергия, игумена Радонежского, и догадался, что звонят в
расположенном неподалеку от тюрьмы Сергиевском
соборе, отмечающем свой престольный праздник. Он
встал с постели (была уже ночь) и отслужил молебен
преподобному.
Наступившим полднем произошло событие,
которое о.Михаил воспринял как чудо, совершившееся по
милости Божьей и по молитвам преподобного Сергия.
Из рук дежурной надзирательницы он принял
завернутый в красный платок позолоченный ящичек с только
что освященными в храме за литургией Святыми
Дарами. Отделив для себя часть, он вернул Их для передачи
остальным смертникам. Теперь, однако, перед о.Миха-
илом возник вопрос: что со Святыми Дарами ему
делать? Иными словами: потребить их нимало не медля,
сейчас же, или дождаться утра? Но к
незамедлительному причастию он ощущал себя не готовым и, кроме
того, уже успел отобедать. «Решено, что СвДары,
завернув в чистую бумажку, положу в укромное местечко, и
если ночью придут за мной для расстрела, то первым
долгом возьму СвДары и потреблю их. Если же этого
не произойдет, то Св.Даров мне хватит дня на 4-6».
Он причащался пять дней подряд.
«Св. Дары, причащение Их сильно бодрило и даже
успокоительно примиряло со смертью. Хотя умру, но
все же со Христом, через причащение Его Тела и
Крови...»
Если и я, со скрещенными на груди руками
подходя к Чаше и повторяя про себя неимоверной высоты
слова об огне, попаляющем недостойных, и о
Божественном Теле, соединяющем дух с Небом и
таинственно питающем ум, — если и я в эти минуты не узнаю
свою душу, вдруг наполняющуюся робким восторгом,
то какое же, должно быть, во сто крат сильнейшее
чувство переживали они там, в тюрьме, на рубеже жизни и
224
смерти, в ежечасном ожидании казни?! Для
приговоренных к расстрелу причастие становилось уже как бы
несомненным залогом, что их ждет Тот, Кому они
молились в звенящей тишине своих одиночных камер.
Он не оставит.
Разрешение на передачу смертникам Святых Даров
получено было у тюремного начальства благодаря
настойчивым просьбам Вениамина.
Передают, что в своей камере все сорок дней
митрополит молился по четырнадцать часов в сутки.
Приставленные для постоянного наблюдения за
ним надзиратели отказывались от своих обязанностей,
объясняя это тяжким впечатлением, которое
производил на них погруженный в молитву Вениамин.
Скорее всего, им становилось страшно, ибо они
собственными глазами видели человека,
находившегося в камере-одиночке, но в то же самое время в ней как
бы совершенно не присутствовавшего.
Поистине, святость внушает трепет.
О чем был его последний разговор с Богом?
Мне кажется, с точностью почти безусловной
можно ответить на этот вопрос, если вспомнить Гефсима-
нию. «Отче! о, если бы Ты благословил пронести чашу
сию мимо Меня! впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет».
В камере смертника познал Вениамин муку
перенесенного Господом борения. И,как Господь, молил о
чаше, чтобы она миновала его; и, как Господь, склонял
голову перед волей Отца.
Однажды он уже умер — в тот день, когда из
Василия стал Вениамином, из жителя мира — монахом.
Вторая смерть теперь ожидала его — и перед дверью,
которую готова была ему открыть услужливая рука
палача, он славил Бога за все.
Пославшие его на казнь люди были непоколебимо
уверены, что в жизни митрополита последней точкой
станет приготовленная ему пуля. Их убогое
воображение не могло допустить, что, по слову Апостола, в
смертной плоти Вениамина открылась жизнь Иисусова
и что, умирая, он воскресает для встречи с Господом.
Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и
смертному сему облечься в бессмертие. (1 Кор.,15;53).
225
Каф.Воры
Сразу же после вынесения приговора власть
отправила своих мытарей вышибать из осужденных
судебные издержки.
У большинства пролетариев взять, однако,
оказалось нечего. С торжеством революции в кармане у них
не прибыло, и судебных исполнителей в их жилищах
встречала ужасающая нищета. Добрый человек,
управдом Гофшнейдер даже выдал удостоверение весовщику
Сенюшкину, чей сын влип в церковное дело.
«Настоящим за свой страх и полную ответственность
удостоверяю тяжелое материальное состояние рабочего Се-
нюшкина, проживающего в доме Товарищества в кв. N7,
имеющего на своем иждивении семью в 7 человек без него и
обладающего чрезвычайно убогой мебелью, состоящей
исключительно из предметов самой первой необходимости. Дано
сие для представления в Ревтрибунал для исходатайствова-
ния отмены взыскания судебной пошлины за осужденного
сына в размере 10 000 руб. в дензнаках 1922 г., каковую гр.
Сенюшкин не в состоянии внести».
Само собой, власть не замедлила протянуть руку к
имуществу смертников. 5 июля был оглашен приговор,
а уже 11-го следователь Петрогубревтрибунала получил
команду наложить арест на имущество приговоренных
к высшей мере. Родственники несчастных отбивались,
как могли, защищая не только и не столько свое добро,
сколько свое право честным трудом добывать себе
пропитание. Наталья Яковлевна Елачич преподавала
музыку и пение и в связи с этим просила освободить от
описи рояль, который ей еще до замужества подарил
отец, поэт Яков Полонский, «...свидетелями чего могут
быть профессор С.И.Табель, директор консерватории
А.К.Глазунов и многие другие».
Власть потребовала выкуп — 80 000 рублей.
Описали и выгребли под чистую мебель из двух
комнат, которые в Александро-Невской лавре занимал
Вениамин.
226
Нет никаких сомнений, что стулья, столы, столики,
лампы, кровать — все было разграблено судейской
верхушкой и ее прихлебателями. Уверенность моя имеет
документальное подтверждение.
На бланке:
«Член Коллегии Петроградского Губернского
Революционного! рибунала
Фонтанка Д.М24 телефон N 5-51 -51
Председателю Петрогубревтрибунала
Рапорт
Прошу Вашего распоряжения выдать мне часть мебели из
квартиры ранее занимаемой Шейном по Фонтанке 44, за
наличный расчет 1 буфет, 1 платьяной (так в оригинале — Авт.)
шкаф, 8 стульев зеленого плюша, 1 диван зеленого плюша, 1
кушетку зеленого цвета, 1 настольную лампу, 2 люстро, 1
письменный стол, 1 обеденный стол, 1 кровать, 1 комод и 1
круглый стол и часы и 6 стульев.
Рогаткин».
Все это счастливый товарищ Рогаткин получил
почти даром за 3945 рублей. (Сравним с выкупом,
установленным для Натальи Яковлевны Елачич, а также с
суммой судебных издержек, установленной
трибуналом для смертников: с каждого по 100 000 рублей в
дензнаках двадцать второго года). Более того: в конце
концов даже квартира архимандрита Сергия отошла
Рогаткину. И он зажил в ней в свое удовольствие, и
спал на кровати о.Сергия, и жрал на его столе, и
сидел на его стульях, и вечерами при свете его
настольной лампы вникал в тайный смысл передовых статей
газеты «Правда». Он убил и ограбил но скажи мне
кто-нибудь, что сон Рогаткина временами бывал
неспокоен и что какой-то человек в черном иногда
мерещился ему по углам его новой квартиры, я, право
же, лишь рассмеюсь. Дело тут даже не в том, что у Ро-
гаткиных нет совести. Они глубоко уверены, что все
награбленное принадлежит им по праву: 2 люстро, 1
круглый стол и вся Россия.
Вслед за Рогаткиным принадлежавшие
архимандриту вещи потянулись грабить другие. Помкоменданта
трибунала Метелкину достались два круглых столика,
227
трюмо и книжный шкаф; делопроизводитель
трибунала Найдорф ухватил письменный стол, следователь
Ильяшенко — полубуфет и четыре стула... Зампред
трибунала предписал коменданту, т. Кондакову: «Изъят
(здесь и далее — в точности по оригиналу — Авт.) из кв.
Шеина картину, икону, часы и 2 вышетыя картины и
доставит в трибунал».
Поразительно все-таки сочетались в них качества
хладнокровных убийц и банальных воров.
Или в этом и была их суть?
Ламед. План по Вениамину
«Выписка
из протокола N 51 заседания Президиума
Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета
Советов Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и
Казачьих депутатов от 3 августа 1922 г.
Постановили:
В отношении осужденных
Казанского, Новицкого, Шеина и Ковша-
рова приговор Петроградского
Ревтрибунала оставить в силе. В
отно шении осужденных
Плотникова, Огнева, Елачича, Чельцова, Чу-
кова и Богоявленского заменить
высшую меру наказания пятью
годами ли шения свободы.
Енукидзе
8 августа 1922 г.»
Лидия Александровна Димитриева передала мне
рассказ своей подруги, за точность ее слов, впрочем, не
ручаясь. Будто бы в августе двадцать второго
объявился в городе некий солдатик, почти безумный... Из
смутной его речи можно было понять, что он оказался
в расстрельной команде и что именно ему выпало
встать напротив Вениамина и в него стрелять. «Но он
меня простил!» — так будто бы восклицал несчастный
убийца и в доказательство полученного им прощения
объявлял, что видит митрополита каждую ночь.
Вскоре он исчез бесследно. Никто не знает, что с
ним случилось — как по сей день не ведомо никому,
где закопаны тела четырех мучеников.
Солдатик этот, по моему разумению, был скорее
всего фигурой вымышленной, созданием народного
воображения, отчего-то стремящимся непременно
разгадать всякую тайну или на свой лад перетолковать
события нашей исторической жизни. Старец Кузьмич,
явившийся вместо скончавшегося в Таганроге
Александра Благословенного, или царевич Алексей, чудом
Слушали:
Дело петроградских
церковников.
229
спасшийся и проживший долгую жизнь в советской
Сибири, — вот, может быть, самые запоминающиеся
попытки переписать русскую летопись, поправив при
этом несправедливый замысел судьбы.
Неизвестность тяжелее могильного камня.
Я много думал об этом, стоя перед крестом,
поставленном на символической могиле Вениамина на
Никольском кладбище, неподалеку от дома, где он жил, и
собора, где он служил. (От крыльца архиерейских
покоев до паперти собора — сто двенадцать шагов по
прямой; я сам считал под настороженным взглядом
вышедшей из церкви бледной женщины в черном
платке). Мало-помалу я пришел к мысли, что дорогие
останки когда-нибудь будут обретены. Но было бы в
некотором роде совершенно против истины, если бы
это произошло непосредственно в нынешние дни. Ибо
мы не выплакали еще у Бога наших новомучеников.
Кто покаялся в их муках и гибели? Кто завопил,
моля Небеса о прощении? Кому невмочь стал белый свет
от сознания своего вольного и невольного соучастия —
как в распятии невинных, так и в предательстве памяти
о них? Власть откупается от своего преступного
прошлого благоволением к священноначалию. Церковь, с
оглядкой на власть приступая к прославлению
новомучеников, хранит гробовое молчание о своем почти
семидесятилетием отречении от них. А толпой поваливший в
храмы народ более озабочен внешними признаками
собственного православия, чем сокровенной мыслью о
тех, кто ценой жизни подтвердил свою верность Христу.
Страшно мне за Россию.
Бедное мое Отечество! Будешь ли ты плакать о
Вениамине? Вымолвишь ли ты, наконец, драгоценное
Господу слово покаяния?
О, святитель и мученик Вениамин! Пока я о тебе в
одиночестве плачу возле креста, под которым нет
твоего гроба. Но бессмертной твоей душе не все ли равно,
где уготовил Бог место упокоения твоего тела?
Казненный втайне — вернулся явно; погребенный в бесславии
— восстал в славе; оклеветанный на земле — оправдан
на Небе. Помоги нам заступничеством своим.
Глава 4
КНЯЗЬ УХТОМСКИЙ, ЕПИСКОП АНДРЕЙ
Моего тут — самая малость. Нечто вроде
соединительной ткани или, если хотите, путеводителя. Все
остальное принадлежит человеку высочайшего духовного
напряжения — епископу Андрею (Ухтомскому), убитому
советской властью в 1937 г. Как творения отцов Церкви
не имеют временных границ,так и тексты епископа
Андрея ни в коей мере не утратили своего значения и
поныне. Ибо он говорит о самых важных, самых острых,
самых болезненных вопросах нашей нынешней
церковно-общественной жизни.
Не лгать Христу.
Никакого епископского величия. Епископа выбирает
народ, а не назначает главный церковный вельможа.
Священник — первый работник в своем приходе. А
приход важнейшая клетка общественного тела.
И наконец: христианизация власти. Без христианской
этики немыслима нормальная экономика и невозможно
хозяйственное процветание. Не осознавшее этого
государство обречено топтаться в социальных тупиках.
Таковы — очень кратко — его взгляды. За них он
заплатил жизнью.
1. Две папки и книга
Однажды меня посетил чернобородый человек по
имени, если не ошибаюсь, Михаил, а по фамилии
Гринберг. В тот вечер не помню, по какому поводу —
за столом у меня сидели гости. Он выпил вместе со все-
231
ми — но закусил лишь яблоком, предварительно
разрезав его на две половинки извлеченным из кармана
ножом. «Русская водка — самая кошерная в мире», —
насмешливо заметил один мой приятель, уже порядочно
нагрузившийся. Гринберг вежливо улыбнулся.
Он родился и вырос в Москве, потом эмигрировал в
Израиль и теперь вернулся, чтобы открыть здесь нечто
вроде еврейского университета.
Изумил он меня, однако, совсем не этим.
В архиве КГБ, где я занимался в ту пору, мне дали
два тома следственных материалов по делу
архиепископа Андрея, в миру — Александра Алексеевича
Ухтомского.
В папках серого картона были собраны протоколы
допросов, изъятые при обысках или перехваченные
письма, экземпляры издававшегося в Уфе журнала
«Заволжский летописец» со статьями епископа Андрея,
приговоры, донесения сексотов.
(«Инструктера бура разветка
от ст. сотрудника
Г офмана.
Рапарт
Довожу до васы сведения вами меня была задана выеснит
Архерыа епископ андрыя въ церква Сватая Богородице и цер-
ков петровскаи такой не оказался наблюдал па церквам з 9
часов до 12 часов». — За точность ручаюсь. —Авт.)1
Главное: я прочел и полностью — от строчки до
строчки перенес в мою тетрадь Исповедь епископа
Андрея, над которой он трудился в ноябре 1928 года в
камере Кзыл-Ордынской тюрьмы и которую
предназначал для следователя ГПУ Нелюбова (я полагаю, не без
тайной надежды, что она будет переправлена на самый
верх, в Москву, на Лубянку, а, может быть, в Кремль и
положит конец охоте, с двадцатого года открытой на
него Советской властью).
«Следователю гражд. Нелюбову.
На последнем допросе меня вы мне сделали упрек, что
«мое лицо остается в тени». В ответ на это я обещал
232
вам прояснить свое лицо в политическом отношении.
Это я ныне исполнил и прилагаю при сем две тетради
моей политической исповеди. Я очень прошу вас отнестись
к этому моему труду не с точки зрения сыска, а с точки
зрения исполнения мною и вами больших
общегосударственных обязанностей, На эту исповедь обратите
внимание и прокурора Республики, который был у меня в
камере, не знаю его фамилии.
Ухтомский, еп. Андрей.
13 ноября 1928 г.
Еще прошу вас, если я буду не смотря ни на что за мои
христианские убеждения приговорен к сидению под
арестом, то прошу меня оставить где-нибудь в одиночке или
в той камере, где я сейчас, на дворе ГПУ. Самое
страшное для меня наказание — это слышать ужасающую
богохульную брань и сквернословие. А в одиночке я буду от
этого застрахован».2
Я читал его Исповедь с трепетом восторга и
сострадания.
Я воображал убогий азиатский городок на берегу
Сыр-Дарьи, катящей желтые воды к Аральскому морю,
бескрайние степи, гуляющий по ним резкий
ноябрьский ветер, камеру внутренней тюрьмы ГПУ, где
измученный непрерывной чередой арестов, ссылок и
тюрем немолодой человек (без месяца пятьдесят
шесть) с лихорадочной поспешностью излагал в
ученической, в клетку, тетради краткую историю своей
жизни и свое общественное credo. На что он надеялся?
Неужто он полагал, что они все поймут и отпустят его
живым? В двадцать восьмом, после десяти лет
непрерывной работы гильотины, методично рубившей
поповские и архиерейские головы, — неужто он рассчитывал
переубедить их?
«Я начинаю писать свою политическую исповедь —
эту исповедь мою я адресую по преимуществу моей
пастве, моим дорогим уфимцам, с которыми я встретил
февральскую революцию 17 года, с которыми пережил
все события 18-го года. Пусть они проверят мои слова
во всех отношениях. Адресую эту исповедь всем
рабо233
чим, которые с 18-го года с великой любовью
заботятся обо мне. Адресую ее вообще всем мыслящим и
искренним христианам, которые в жизни ищут правды
Божией и стремятся Ее осуществить. Пусть мой
жизненный путь одних сохранит от ошибок, а другим даст
две-три полезные мысли. Я буду рад и этому. А свою
личную жизнь я считаю давно конченою и мой путь
жизненный уже пройденным
Давно уже они наметили его убить, но своей
жестокой с ним игре стремились придать видимость
законности, для чего аккуратно выписывали ордера на
обыски и аресты, устраивали допросы, проводили очные
ставки и выносили приговоры именем
социалистической Родины.
Пересечение судеб епископа Андрея и следователя
ГПУ Нелюбова есть лучшее свидетельство охватившего
Россию безумия.
Арал тогда еще не пересох.
Ортодоксальный же мой гость-иудей изумил меня
тем, что оказался автором обстоятельной книги под
названием «Жизнь и деятельность архиепископа
Андрея», незадолго до нашей встречи выпущенной
одним новым московским издательством. К ее
сочинению Гринберга подвигнул переданный ему его това-
рищем-старообрядцем сундучок, где в течение
нескольких десятилетий хранились письма и рукописи
епископа, в том числе замечательная «История моего
старообрядчества».
Но ни «Исповеди», на язвительнейшего памфлета
«О радостях митрополита Сергия», ни — само собой —
протоколов допросов и прочих собранных в
следственном деле бумаг ГПУ в книге нет. Без них наше
представление о жизни и деятельности архиепископа
Андрея будет обидно-неполным.
«Я ни одного раза, — сказано в одном письме
епископа от 5 февраля 1932 г. — не молился о своем
освобождении или о чем-либо касающемся своего
благополу234
чия. Я боялся такой молитвы, как своей, и только
говорил: «Да будет воля Твоя». В 90 псалме сказано: «С ним
есть в скорби». Я и знаю, что около меня скорбящего —
всегда Господь; а около моего веселия... Господь далеко не
всегда! — Поэтому боюсь молиться о чем-либо, кроме
исполнения на мне воли Божьей».*
Не имея возможности хотя бы краем глаза заглянуть
в страшные серые папки, Гринберг написал, что
владыка Андрей завершил свой жизненный путь в 1944 г.,
в Архангельской области, где находился в ссылке.
Он продлил жизнь епископа на семь лет.
14 мая 1934 г. Особое совещание при коллегии
ОГПУ приговорило Александра Алексеевича
Ухтомского — Андрея по статье 5810 к заключению в места
лишения свободы сроком на 3 года.
Вероятно, он отбывал на родине — в Ярославской
области.
Но на свободу не вышел.
3 сентября 1937 г. «тройкой» по Ярославской
области приговорен к расстрелу.
2. Жизнь
Он родился 26 декабря 1872 г. в селе Вослома Аре-
финской волости Рыбинского уезда Ярославской
губернии. В роду Ухтомских — старинном, княжеском,
восходящем к самому Рюрику все были воины.
Был также архитектор, построивший колокольню
Троице-Сергиевой Лавры.
Служить Богу Александр и его брат Алексей
решили после встречи с о.Иоанном Кронштадским. Но
Алексей, хотя и закончил Духовную академию, стал в
конце концов крупным ученым-физиологом и
действительным членом советской Академии Наук.
Скорее всего, однако, встреча с о. Иоанном лишь
довершила то, что заронила в душу своего питомца
Сашеньки няня, Манефа Павловна.
235
«С ее молитвенного шепота я и выучил свои первые
молитвы... »5
Кроме того, его потрясла кончина родственника,
дяди Александра, которого он очень любил. Теперь
ему представлялось совершенно необходимым для
осмысленной жизни понять тайну смерти, «...смысл
жизни, — в итоге своих размышлений уяснил он, —
может быть разгадан только с точки зрения
понимания смерти...»
«И я решил в своей жизни искать ее смысла,
искать победы над смертью! Я решил идти в Духовную
Академию».6
«Жизнь моя была очень простая. Не было в ней ни
увлечений, ни разочарований! Поэтому она для многих
кажется малосодержательною. Против этого я горячо
протестую: моя жизнь очень содержательная и, по
милости Божьей, очень радостная, чего от всей души
желаю всем!
Мне сказано официально, что мое политическое лицо
неясно. Еще мне сказано официально, что мое социальное
происхождение особенно вредит прояснению моего лица в
политическом отношении. Иначе говоря, мой княжеский
титул наводит тень на мое лицо...
Положение мое можно сказать безвыходное.
Родился с тенью на лице, да так вот в этой тени и
сиди. Но в данном случае мне на помощь может придти
самая простая арифметика. Я ... принял монашество в
1895 г. Значит, я пользовался своим «княжеством»
двадцать два года, когда был в пеленках и юношею-учеником.
Итак, не революция лишила меня моего княжества, а сам
я произвел в 22 года революцию в своей жизни и пошел в
монахи, несмотря на многие утехи, которые обещала мне
жизнь с княжеским титулом. Далее. От моего
монашества в 1895 г. до революции 1917 г. прошло тоже 22 года
моей сознательной, а не детской жизни. Поэтому,
можно ли говорить, что мое социальное положение или
происхождение может наводить на меня какую-то тень?» 7
236
Итак: в 1895 г. он закончил Московскую
духовную академию, представив на последнем курсе свое
итоговое сочинение под названием «О гневе
Божием». По высказанному им желанию служить по
учебно-духовному ведомству, направлен был в Казань
учителем русского языка местного духовного
училища. В Казани же 2 декабря 1895 г. дал монашеские
обеты и принял постриг с именем Андрей.
Несколько дней спустя он был рукоположен в иеромонахи.
Его восхождение по церковным ступеням
совершалось затем, быть может, не стремительно, но вполне
успешно.
В 1907 г. мы видим его уже епископом — третьим
викарием Казанской епархии, через четыре года —
епископом Сухумским и, наконец, с конца 1913-го —
епископом Уфимским и Мензелинским.
Здесь оказалась земля его главного служения.
«Письмо к уфимской пастве
в годовщину разлуки с ней
+
Возлюбленная во Христе паства моя уфимская!
Сегодня исполнился год, как я разлучился с вами. Такова
воля Божья! И сегодня вся душа моя в Уфе: ныне весь
день я провожу среди тех, кому я отдал уже 14 лет
своей жизни. Братия мои! Дорогие мои! Вот я и
радуюсь сегодня, что несмотря ни на какие преграды (по
преимуществу со стороны лжедуховных лиц), жизнь
церковная, истинная, неподдельная около Уфы
постепенно укрепляется и в сердцах, и в умах православных
христиан. Это потому, что мы в Уфе строим
церковную жизнь на подлинно церковных, святых началах без
всякого политиканства или интриг, или человекоугод-
ничества. Наша жизнь еще полна всяких грехов, но
наши цели, наши идеалы безукоризненны и святы. И вот,
братия, моя к вам просьба: исполняйте заповедь
Христову и любите друг друга и служите друг другу делом,
а не словом. Лучшая христианская политика — не
заниматься политикой, а только неустанно строить
церковную жизнь по великим образцам, указанным в
237
Св. Писании. Запомните это правило и исполняйте его;
и оно даст вам и мир, и радость, и победу над злом.
Святые Апостолы только своим терпением покорили
мир Христу, и мы терпением должны строить свою
церковную жизнь. А если кому Бог велит при этом
пострадать, то по слову ап. Петра — прославляйте Бога
за такую участь. (1 Петр., 4,16).
Господь да хранит вас.
Прошу ваших святых молитв.
1928 г. мая 30.
еп. Андрей, архиепископ Уфимский».*
Черты мученичества его жизнь приобретает вскоре
после Октябрьской революции семнадцатого года.
Большевизм дал нам ужасы, — так высказался он в
«Заволжском летописце» и на разные лады и по разным
поводам втолковывал эту мысль своей пастве и своим
читателям.
«Еще недавно в газетах вы могли прочитать мнение
честного и умного революционера Бурцева о том, что у
нас теперь происходит. А теперь Бурцев сидит в
тюрьме. Немцы вместо войск напустили на Россию только
одного нашего симбирского помещика Ленина, а Ленин
окружил себя явными предателями разными бронштей-
нами, хамкесами и нахамкесами, которые и разрушают
Россию. ...в 1612 году Троицко-Сергиевскую лавру
осаждали не одни поляки — среди осаждавших было
три четверти русской сволочи... В настоящее время
эта банда носит кличку большевиков. Большевизм —
это болезнь духа, социализм брюха, это служение
мамоне».9
«Когда я приехал 29 апреля 1917 г. в Петроград, то
на вокзале я встретил одного носильщика, который
сказал мне: Вильгельм послал против французов и
англичан всю армию, а против нас, дураков, одного
Ленина. К сожалению, носильщик прозрел эту правду ранее
наших министров».10
«В России царствует ныне невменяемый симбирский
помещик Ленин, привезенный в Россию из Германии в
запечатанном вагоне...»11
238
Новая власть уже в восемнадцатом году выставила
бы ему к оплате счет за подобные речи — но под
натиском белочехов вынуждена была оставить Уфу.
Окончательное крушение Советов представлялось
неизбежным. Совершенно свободный от какой-либо
тоски по императорскому прошлому Отечества,
епископ Андрей думал о республике и видел в чехах
прежде всего исполнителей промысла Божьего,
открывавшего перед Россией новые пути.
«...Бог спас нашу Родину!Явились родные наши братья
чехи и словаки для того, чтобы спасти нас от
страшного немецкого порабощения и полного духовного падения и
развращения народа. Мы, русские люди, должны
благословить Промысл Божий, который привел к нам в Россию
благородных братьев наших — чехов, лучших
представителей славянской семьи».12
Своей выраженной безрелигиозной,
антихристианской сущностью большевизм (который он умел
отделить от большевиков) был ему отвратителен.
Забегая чуть вперед, отмечу, что в своих политических
симпатиях и оценках он подчас оказывался
поверхностно-наивен и с обескураживающе-искренней и
тем более удивительной для личности такого
масштаба слепотой не различал вкорененной в природу
партийно-политического противостояния способности
изменять первоначально провозглашенным идеалам
и предавать союзников. В двадцатом году «спасители-
чехи» купили себе право вернуться домой ценой
головы захваченного ими адмирала Колчака. Можно
представить, с каким тяжелым чувством узнал об
этом епископ Андрей.
Между тем, в двадцатом году он впервые оказался в
тюрьме. Сибирь к этому времени стала советской, и
епископ Андрей — участник сибирского Поместного
Собора, член учрежденного Собором временного
Высшего Церковного Управления, руководитель
духовенства 3-й колчаковской армии — был арестован в Ново-
николаевске.
239
«Сибирский революционный комитет.
Отдел юстиции,
августа 3 1920 г.
Уфимской Губчека
Отдел Юстиции Сибревкома сообщает, что бывший
епископ Уфимский Андрей вместе с другими бывшими
епископами предается суду Сибирского Чрезвычайного
Ревтрибунала».^
Постановление
Я, заведующий Отделом Юстиции Сибирского
Революционного Комитета Александр Григорьевич Гойхбарг,
рассмотрев заявление содержащегося под стражей в Омском
доме лишения свободы Епископа Уфимского Андрея,
ПОСТАНОВЛЯЮ:
Принимая во внимание заявление обвиняемого в
участии в Колчаковском высшем церковном управлении и в
военной службе у правительства Колчака Епископа
Уфимского Андрея о том, что он не только не будет заниматься
никакой ни явной, ни тайной агитацией против Советской
власти, что он будет относиться к ней вполне лояльно, но и
приветствует §13 Конституции Советской об отделении
церкви от государства и готов в этом отношении ей
содействовать, разъясняя верующим все недоумения, связанные
с этим параграфом Конституции, — дело по обвинениям
Епископа Уфимского АНДРЕЯ, указанным выше,
прекратить, из под стражи его освободить и направить в Уфу с
тем, что там он находился под надзором самих верующих,
которые в случае нарушения им принятых на себя
обязательств будут отвечать как его соучастники. Подлинный
подписал Заведующий отделом Юстиции Сибревкома
А.Гойхбарг. 1920 г. Ноября 4 дня».14
Но искренен ли был епископ Андрей, когда уверял
Гойхбарга, что ни словом, ни делом не будет мешать
Советской власти? Правдив ли был он, когда говорил о
полном своем согласии с отделением Церкви от
государства? И верил ли, что ему дана будет возможность
осуществить мечту заветнейшую: через полнокровную
240
жизнь приходов духовно и экономически возродить
Россию?
Он был, безусловно, за отделение — ибо слишком
хорошо видел пороки, которыми наградило Церковь
вступившее с ней в союз государство.
Он полагал, кроме того, что рубеж между Церковью
и государством сам по себе явится залогом свободы
церковной жизни.
Он был, наконец, непримиримый противник
монархии (особенно петербургского образца) и до какого-
то почти неправдоподобного идеализма убежденный
республиканец.
«Моя защита республики
Это было в Томске в течение первых двух недель
ноября месяца 18-го года . В Томске происходило Сибирское
соборное совещание, когда Урал и Сибирь оказались
отрезанными от Москвы чешским фронтом. Тогда члены
Московского собора 17-го года, находившиеся на этой
территории, собрались в Томске, чтобы обсудить
церковные дела. Нужно было принять некоторые решения,
для того чтобы узаконить отсутствие Патриарха. И
вот во Томске начались для меня сюрпризы во всех
направлениях — ив политическом, и в церковном. Дело в
том, что огромное большинство этого собрания были
самые бессмысленные монархисты, возводившие монархизм
в догмат и нисколько не желавшие считаться даже с
самыми очевидными фактами.
Соответственно с этим главным догматом о
необходимости и неизбежности восстановления царской власти
и начались работы этого Томского собрания. Я стал
решительно и твердо протестовать против такого
оборота дела, и моим активным единомышленником был
только еп. Екатеринбургский Григорий.
... Что же я говорил своим монархистам? Что я мог
сказать им на основании Священного Писания?Я
говорил, что в Священном Писании есть целая отдельная
«Книга Судий», описывающая идеальную республику. Л
когда древние иудеи вместо этих благочестивых судей
241
пожелали иметь своего царя, то это вызвало гнев
Божий. На это мне указывали, что сердце царей в руке
Божьей. Я соглашался с этим положением, но
указывал, что раз это так, то у нас и должна быть
республика, ибо два царя подряд на одной неделе отказались
от своего царства, и ясно, что если их сердца в руке
Божьей, то мы против республики протестовать не
имеем npaea».ls
Гойхбарг ему поверил и отпустил — и уфимские
чекисты, ожидая епископа в своем городе, немедля дали
сексотам задание: выследить. С января двадцать
первого те пытались взять след, мерзли возле церквей,
выстаивали в них утрени и обедни, топтались возле
женского монастыря. Осведомителю Смелову 28 января
1921 г. епископ померещился на Большой Ильинской:
«проходил по направлению Старой Уфы». «Есть
предположения, что он скрывается в монастыре (женском)
и по местным приспешникам его богачам. Агентурная
разведка пущена».
Но епископ как сквозь землю провалился.
Поразмышляв, инструктор бюро разведки сообщил
заведующему секретным оперативным отделом Уфгубчека, что
осведомитель тов. Смелов «по всей видимости
обознался, т.к. не знает хорошо личность выше
названного Епископа». «По агентурным сведениям Епископ
Андрей находится в настоящее время в г. Омске и оттуда
еще не приезжал».
Истинно: перебдеть лучше, чем недобдеть. Но
незачем было гонять агентов и напрягать карательную
мышцу от сообщения осведомителя Смелова.
Достаточно было отправить запрос в Омск и получить ответ:
хотя дело епископа прекращено, Омгубчека арестовала
его 3 марта 1921 г.16
Сидя в омской тюрьме, епископ Андрей продолжал
свои размышления об идеальной республике и
написал, по собственным словам, «целое большое
сочинение «Церковный катехизис».
«Писал я это сочинение по многим побуждениям. И
главное из них — это научить православных христиан
242
подлинной церковной жизни, церковной республике.
...Спасибо начальнику Омской Чеки, который разрешил
мне это писание. Однако при моих перевозках меня по
Москве, Уфе, Ташкенте, Асхабаде, я свой катехизис
потерял...»11
В двадцать восьмом году, в Кзыл-Орде, сам себе
он, похоже, уже казался как бы предметом, который
стал собственностью власти и которым она
распоряжается по своему усмотрению, перевозя его из города
в город, из одной тюрьмы — в другую. С такой
духовной прозорливостью определивший суть
большевизма, он не хотел понять, что попал ему в лапы.
Странным образом в нем, наверное, до конца его дней
жила, не угасала надежда, что власть вот-вот опомнится
и поймет благородство и высоту выношенных им
замыслов по переустройству всей русской жизни на
истинно-христианский лад. Намерения же власти были
совсем другие.
«Уфа.
Губчека.
Уфимский епископ Андрей зпт бывший князь Ухтомский
зпт назначен Тихоном членом синода зпт примите меры
собирание обвинительного материала о его работе Колчаком
зпт которых пустите в разработку тчк 25/6 — 21. НачСО ЧК
САМСОНОВ».18
Резолюция предгубчекат.Галкина:
«Т.т. Чудинову, Баташеву, Пальгову:
Материал собрать в кратчайший срок вполне
исчерпывающий личность Андрея как сподвижника Колчака».19
«Москва.
В.Ч.К.
Согласно постановления Президиума Уфгубчека при сем
препровождается Вам дело N 1831 об Уфимском епископе
Андрее на распоряжение.
август 19, 1921 г.
ПРЕДУФ ГУБЧЕКА».20
243
Вслед за делом вскоре был отправлен в Москву (под
конвоем) и сам епископ.
В ожидании суда он просидел в Бутырке более
полугола. В августе его внезапно освободили.
«...с 1916 г. я состоял в Уфе председателем
Восточно-Русского культурно-просветительного
общества. ... Это общество издавало свой журнал
«Заволжский летописец». Этот журнал не изменял своего
направления ни в 17-м году при республике Керенского, ни
при большевиках в 18-м году, ни при Колчаке в 19-м
году. Мы говорили только правду, и эту правду мы
говорили нашим читателям всех направлений. Мало того,
этот журнал и печатался в 18-м г. в большевистской
типографии. Но в конце концов я должен был за всю
эту деятельность и, главным образом, за мою
«колчаковщину» отвечать на следствии Московского
революционного трибунала. ... Мое дело, состоявшее из двух
огромных томов, было изучено двумя следователями —
Тагальницким и Ильиным, и я был освобожден без суда,
ибо во всех моих писаниях была усмотрена одна идея:
служение правде. На моем церковном языке это
называется — борьба с грехом, ибо высшая неправда — грех.
Итак, я был освобожден Московским революционным
трибуналом в 1922 г., 5 августа, а 10 августа в газете
«Правда» (московской) было напечатано открытое
письмо. Оно было такого содержания —
приблизительно: получив оправдание в возведенных на меня
обвинениях в контр-революции, я испытываю нравственную
потребность принести благодарность Московскому
революционному трибуналу за этот акт государственной
мудрости, ибо этим его решением признана законной
вся моя уфимская церковная деятельность. Отныне
уфимская епархия может жить нормальною церковною
жизнию по установившемуся в ней порядку».21
Для Церкви год двадцать второй — год трагический.
(«Страшный ... год для Русской церкви»).22 Власть
ограбила ее и убила многих священнослужителей. В те
самые дни, когда епископ Андрей вышел на свободу, в
окрестностях Петрограда были расстреляны
митропо244
лит Вениамин (Казанский) и трое его со-товарищей и
со-узников. Пока уфимский владыка сидел в Бутырке,
Патриарх держал ответ в Московском ревтрибунале,
давал Самсонову и Тучкову подписку о невыезде и,
дрогнув под наглым напором обновленцев, готов был
расстаться с куколем и жезлом.
Почему епископа и бывшего князя (так он назвал
себя в письме, опубликованном «Правдой») миновала
чаша сия? Пообещал сотрудничать с Лубянкой?
Обязался встать под знамена Введенского, Красницкого и
прочей К0 и своим авторитетом поддержать
обновленческую церковь? Поклялся, что будет другим?
Отвечу так: вполне осведомленный о независимости
епископа Андрея во многих вопросах церковной
жизни, Тучков решил сделать из него фигуру для своих
дьявольских шахмат. Двинуть, к примеру, уфимского
архиерея против Патриарха. Или: поставить его во
главе еще одной церкви. Ибо чем больше церквей, тем
скорей испустит дух Главная.
Тучкову и другим товарищам на Лубянке и в
Кремле не откажешь в комбинационном мастерстве.
Проруха настигала их, однако, всякий раз, когда они
сталкивались с человеком, для которого недопустима была
одна лишь мысль об измене Христу. Кто твердо знал,
что Богу — Богово, а Кесарю — Кесарево. И кто ни во
что не ставил самую замечательную церковную
организацию, если за нее надо было расплачиваться отказом
от Церкви Небесной.
Именно таким человеком был епископ Андрей.
Обновленцы, написал он вскоре после своего
освобождения, «продали правду Христову, чтобы получить себе
господство и власть творить беззаконие».23
И в феврале 1923 г. был отправлен в Туркестан — в
ссылку.
Она продолжалась ровно три года, и среди ее
событий отметим:
Будучи в Ташкенте, он постриг в монахи с именем
Лука хирурга Войно-Ясенецкого и вскоре отправил его
в таджикский городок Педжикент, к двум жившим там
ссыльным архиереям: Волховскому Даниилу
(Троицкому) и Суздальскому Василию (Зуммеру) — с тем, чтобы
245
они хиротонисали Луку во епископа. (Впоследствии,
вспоминая об этом, архиепископ Лука написал, что
Патриарх Тихон предоставил владыке Андрею право
избирать кандидатов для возведения в сан епископа и
устраивать их тайные хиротонии).
Всегда остро чувствовавший вину Церкви перед
старообрядцами, 28 августа 1925 г. в Ашхабаде он
совершил едва ли не первый реальный шаг к будущему
русскому церковному единству: согласился стать
епископом у беглопоповцев. Для него это было естественным
продолжением давних духовных поисков. Оставаясь
православным епископом, он стал епископом для
гонимых единоверцев — и в себе попытался осуществить
русскую церковную полноту. Ничего хорошего от
православного священноначалия он взамен не получил —
но об этом чуть ниже.
Оказавшись во время ссылки в тюрьме, он отправил
(апрель 1924 г.) письмо Патриарху Тихону. Я нашел его
в многотомном следственном деле Патриарха. Не
знаю, было ли оно перехвачено еще в Туркестане, или
изъято при обыске у Святейшего; не знаю, какие
мысли вызвало оно у Патриарха (если дошло до него);
догадываюсь, что мог подумать внимательно
прочитавший его Тучков...
«Ваше Святейшество/
В дополнение к моему первому скромному письму из
Теджена решаюсь написать вам эти строки.
Предупреждаю, что только скорбь об устроении церковной
жизни заставляет мня даже из-под ареста писать вам.
И прежде всего — от души приветствую вас.
Христос посреди нас!
Л теперь приступаю к развитию мысли, впечатленной
в это приветствие.
Ваш арест в свое время наполнил сердца верующих
тревожною скорбью в тягчайший период истории
Русской Церкви, оставшейся без какого бы то ни было
руководства. Год тому назад вы были освобождены. Вы
сознались в своих ошибках против Соввласти. И
верующие напряженно стали ждать от вас, главы Церкви,
246
активной деятельности по определенной программе и
без повторения ошибок. «Живая церковь» разлагает
совесть народную, возбуждая раздражение масс на
религиозной почве. Сотни пастырей по явно ложным
доносам, по явной клевете арестованы, остались верны
своему долгу и томятся в ссылках и тюрьмах. Что же
сделали вы, Ваше Святейшество, для оздоровления
церковной жизни ? Общий голос и епископов, и мирян: за год
не сделано ничего.
Вы окружаете себя архиереями, неизвестными даже
для их собственной паствы; вы по-прежнему не знаете
никакой программы устроения церковно-общественной
жизни; и по-прежнему вся ваша деятельность
выливается в торжественное богослужение. Но, Ваше
Святейшество, те розы, которыми усыпают ваш путь
московские богомольцы, не могут считаться признаком
торжества православия и нисколько не успокаивают народной
совести по всему пространству вашей обширной
Патриархии. Для этого нужны иные пути, твердые и ясные.
Эти пути имеются. Создание Церковного Собора в
России, обязательное введение выборного начала и
уничтожение в церковной жизни «назначенства», в параллель с
гражданской Федерацией деление России на автономные
епархии и епископаты, введение в жизнь декрета Нарко-
мюста о нормальном уставе религиозных общин,
радикальное уничтожение всяких намеков на глупый русский
клерикализм — вот что необходимо для русского народа
и лучших представителей Соввласти.
Открытая твердая работа в этом направлении очень
скоро даст благие последствия. Она — первое —
успокоит народную совесть. Второе — организует русский
народ в здоровые трудовые кооперативные общины. Третье
— заслужит доверие гражданской власти. Четвертое —
ликвидирует весь позор «Живой церкви», столь всеми
презираемой. ... Но вы, Ваше Святейшество, молчите, а
массы народные ждут вашего руководства.
Святейший владыка, умоляю вас, скажите твердо,
что нужно кому делать и благословите всех на устроение
доброй народной жизни.
Благословите жить радостно во славу Божию, а не
только умирать неизвестно по чьему капризу.
247
Я пишу не о себе. Я знаю, Кому и Чему я служу, из-за
чего страдаю. Я пишу о немощной вашей пастве,
которую ныне одинаково можно использовать и для добра, и
для зла. И об них, немощных, хлопочу.
Примите уверения в должном моем к Вашему
Святейшеству почтении и послушании.
Грешный епископ Андрей, Уфимский по избранию и
Томский по распоряжению Вашего Святейшества.
1924 г., апреля 4/17 дня.
7-я камера, Туркестан, ГПУ.
Не имея возможности воспользоваться почтой,
посылаю это письмо доступным для меня способом».
(На конверте: Москва, Донской монастырь, Святейшему
Патриарху Тихону от епископа Андрея).24
Тюрьма и ссылка его не изменили: он был и
остался неисправимым идеалистом.
Сосланный властью в Туркестан и там ею
упрятанный за решетку, он тем не менее полагает, что у
нее есть какие-то «лучшие представители». Где он их
видел? Нечаянно освободивший его сибирский
юрист был тут же подправлен товарищами из Омской
ЧК. А рядовые большевики — солдаты и рабочие, с
которыми он в 1918-м встречался в Уфе и которых
называл почти святыми — они во власти никакого
участия не принимали.
Любимейшие его идеи о церковных кооперативах, о
полнокровной духовной и социальной жизни
приходов, из которых в конце концов соберется
христианская республика , — были, к несчастью, мучительно
далеки от реальностей 1924 г., когда, к примеру,
небезызвестный Тучков, отчитываясь перед своим лубянским
начальником Менжинским, писал: «...осведомление,
которое создано за этот прошлый год, вполне отвечает
тому, чтобы сохранить негласное руководство
церковью в наших руках».25
Но вместе с тем где-то в самом высоком,
поднебесном смысле он во многом безусловно прав. И прежде
всего — своей болью за Церковь, народ, Россию.
248
В двадцать шестом, вернувшись в Уфу, он был с
любовью встречен верующим людом и с враждебной
холодностью — большинством священнослужителей. Кто
по недомыслию, кто по зависти, — но они не
усомнились в справедливости слов митрополита Сергия
(Страгородского), утверждавшего, что их епископ «за
общение с беглопоповцами и принятие от них
помазание миром, за незаконные хиротонии подвергнут
патриаршим Местоблюстителем запрещению».26
«...относительно наших епископов, -в эту же пору
отвечал владыка Андрей на вопросы благочинных
Уфы, — я могу сказать, что среди них имеются люди
святые, имеются и люди просто недостойные —
пьяницы, прелюбодеи (да, такие имеются и носят сан
епископов); имеются среди епископов мелкие политиканы,
пытающиеся служить Богу и мамоне, ездящие по
епархии с двумя мандатами — и от «живой церкви», и от
патриаршей канцелярии».21
Тринадцатого июня 1927 г. он отправился в Москву.
Семнадцатого его уже допрашивали на Лубянке, куда
он явился сам.
В «Анкете для арестованных и задержанных с
зачислением за О.Г.П.У.» в графе «кем арестован» он
написал: «Сам пришел на Лубянку,2, без ордера — ни на
минуту не ожидая ареста».
Следующая графа: «где арестован».
«В комнате 136, на Лубянке, был допрошен
немедленно уполномоченным ГПУ. Предъявлено дикое
обвинение в борьбе с Советскою властью, тогда как моя
деятельность есть защита советских законов.
...обвинение возведенное на меня, считаю злостною клеветою
заинтересованных лиц: продажного духовенства или
легкомысленной администрации. Свое дело считаю
чрезвычайно важным для общества».28
Со своей мечтой о христианской организации
общества, с непонятными для них, раздражающими и
даже ненавистными словами о литургии как
республике — он давным-давно стал им костью в горле. До
него, похоже, это не доходило. Более того, он изум-
249
лен: мое дело для России есть дело важнейшее! Как
можно не понять его значения?!
Не понимали.
Не понимают.
И, судя по всему, вряд ли когда-нибудь поймут.
«Вопрос: Вы выпускаете какие-нибудь письма
принципиального идеологического характера?
Ответ: Да, мною выпущены четыре серии писем такого
характера. Каждая серия состоит из 10 писем. Содержание
серий следующее: 1) Письма о нравственном значении
догматов; 2) Письма о старообрядчестве; 3) Письма о
церковно-общественной жизни; 4) Письма о церковном обновлении.
Вопрос: Сколько вы имеете разделяющих ваши
убеждения церковных общин и где именно?
Ответ: В городе Уфе у меня 4 общины зарегистрированы.
Затем есть общины близ Уфы, около десяти. И есть община в селе
Абдушня Самарской губернии. Последняя недавно выразила
желание присоединиться ко мне и меня лично еще не знает.
Вопрос: А письма эти, не разрешенные к изданию,
кустарным порядком вами распространялись?
Ответ: На вопрос аналогичный в местном Уфимском ОГПУ
я уже отвечал. Могу его повторить и здесь. Я не желаю
прибегать к помощи каких-либо агентов, а для их
распространения использовал безработных, которые получали
вознаграждение за переписку. Переписка велась от руки.
Вопрос: У меня есть письмо, на котором значится ваше
имя, относящееся — как это видно из надписи — к циклу о
церковной общественности. Это действительно письмо
ваше, из того цикла, который на нем указан?
Ответ: Вероятно, мое. А там ведь могу и не упомнить.
(Зачитываются отделы письма: О православии в книге и
православии в жизни. Содержание церковной жизни и ее
разрушение. О свободе без равенства и о равенстве без
братства. О деятельном братстве и о новом катехизисе. О
литургии как республике. О церковных символах и смысле их. Не-
трудящийся да не ест. О правде, труде, о приходском
производительном кооперативе).
Вопрос:. Это ваше письмо?
Ответ:. Я почти не сомневаюсь, что это мое, но не отвечаю
за опечатки и описки. Хотел бы пробежать его и подписать,
если оно мое. ... Да, это мое. Могу подписать.
(Письмо подписывается)».29
На Лубянке им занимался уполномоченный 6-го
250
(церковного) отделения секретного отдела ГПУ
Казанский. Человек опытный, он в десять дней провернул
дело: допросил, предъявил обвинение и подписал
постановление о доказанности преступления Ухтомского
(ст. 58,4УК).
«В последнее время по всему Союзу начали
распространяться в большом количестве экземпляров переписанные
на машинке и писаные от руки письма «О церковной
общественности» еп. Андрея Ухтомского. В этих письмах
Ухтомский говорит о крахе социализма, о свободе без равенства
и равенстве без братства. О необходимости возвращения
для Святой Руси к тем общественным порядкам, которые
были заведены дедами и прадедами. Что ломать эти
порядки — безумно; что новая общественность и
государственность, завезенная из Германии, для русского народа
гибельна. Безбожная власть иного и не могла создать, по его
мнению. Русский народ сам должен спасти себя. Для этой
цели он должен объединиться без различия классов и
сословий вокруг церковно-приходских советов».30
«Выписка из протокола Особого Совещания
при коллегии ОГПУ от 8 июля 1927 г.
Слушали:
5) Дело N 47 866 по обвинению гр. Ухтомского
Александра Алексеевича (Андрея) по 5814 ст. УК.
Постановили:
5) Ухтомского А.А. (Андрея) выслать через П.П. ОГПУ в Ка-
закстан сроком на 3 года».31
«Полномочное Представительство Объединенного
Государственного Политического Управления по Казакстану
сообщает что а/сс Ухтомский Александр (Андрей)
Алексеевич прибыл и оставлен для отбытия срока ссылки в городе
Кзыл-Орда.
Нач. уч. Семенов.
Регистратор Лугов».32
Странный человек! Поселившись в Кзыл-Орде и
находясь под чекистским оком, беречься не стал и
своих занятий отнюдь не оставил.
251
Между тем, всему миру он чужой.
Архиереи на него клевещут. Митрополит Сергий
(Страгородский) — тому очевидный пример, а
вспоминать, в частности, об уфимских, им воспитанных и
рукоположенных, — значит, заводить речь о
человеческой низости. И здесь, в Кзыл-Орде, в храме, «местное
духовенство публично в моем присутствии меня
оскорбляло»33. ГПУ следит за каждым его шагом. Только
горстка верных — преданные ему женщины —
переписывают его сочинения и пекутся о его быте.
Восемнадцатого октября 1928 г. уполномоченный
секретного отдела ПП ОГПУ по КССР Нелюбов
арестовал епископа вместе с гражданкой г. Кзыл-
Орды Марией Димитриевной Герасимовой «за
написание и распространение брошюр антисоветского
содержания».
Мария Димитриевна отделалась сравнительно
легко — полгода лишения свободы. (Да ведь неизвестно
нам — правда ли, что только полгода? А может быть и
до смерти замотали ее по лагерям и тюрьмам...)
Квартирная же хозяйка епископа, Евдокия
Рудницкая, ссылаясь на плохое здоровье владыки (порок
сердце, болезнь почек), в пору всеобщего страха
вымаливала его у ГПУ себе на поруки.
Мария и Евдокия — да будет благословенна
память о вас!
Какие же антисоветские брошюры сочинял епископ
в азиатской глуши? А вот: «Письма в защиту Церкви
Христовой», «О радостях митрополита Сергия»,
«Письмо к уфимцам», «О епископах и катаскопах».
Перехвачены и подшиты к делу были также частные письма
владыки, на одно из которых Нелюбов сделал
особенную стойку.
«Мой дорогой батюшка, о.Алексей!
Всякое ваше письмо для меня великое утешение. Да
вознаградит вас Господь за вашу любовь. Когда я
прочитал, что мой дорогой Андрей Леонтьевич уже состоит
дьяконом в Церкви Христовой, я от всей души
возблагодарил Господа. Но все-таки мне очень грустно, что в
вашем обществе лишили его и его сына права голоса.
252
Значит, и к вам проникла городская сифилиация,
значит, и у вас есть антихристовы лакеи!? Что город
гибнет в разврате и безбожии — это всякий знает. Но
умная деревня должна идти своею умною дорогою — а не
поддаваться городскому безбожию. Наша дорога — это
дорога крестьянской культуры, а не дорога городской
сифилизации. Эту формулу скажите всем нашим
единомышленникам» .34
В этой формуле уже сидела 58-я со всеми ее
пунктами. Городская сифилизация, антихристовы слуги и
обида за лишенных гражданских прав о дьякона и его
сына — за все это можно было схлопотать от власти на
полную катушку. С козырным письмом в руках Нелю-
бов, однако, начал допрос издалека: «Не было ли у вас
случая, когда вы резко — в письменной или устной
форме — восставали против правил о лишении
избирательных прав?» (Поясню: речь о том, что
священнослужители отделенной от государства Церкви не имели
права участвовать в выборах и не могли быть
выдвинутыми в депутаты). Епископ ответил, что ничего
подобного говорить он ни в коем случае не мог, ибо это
противоречит его убеждениям. Тогда Нелюбов выложил
письмо. Владыка объяснил:
«Я крестьянина Андрея Леонтьева знаю хорошо.
Знаю как безупречного гражданина, трезвого,
честного, истинно образцового. Я рад, что этот образцовый
крестьянин, гражданин стал дьяконом, и лишение его
права голоса я считаю несправедливым по отношению к
нему. Под городской сифилизацией я разумею городскую
безбожную жизнь. Под антихристовыми лакеями
разумею людей, подпавших влиянию этого безбожия. Я
считаю лишение гражданских прав духовенства как
касты... справедливым и полезным, но когда лучший
крестьянин личным трудом становится служителем
Церкви, он не становится членом касты и в силу
закона отделения Церкви от государства он мог сам
отказаться от своих прав члена сельского собрания, но
лишать его этого права — это и несправедливо, и вредно
для жизни».35
Святая простота.
Он все еще надеется уйти из их лап живым.
253
Больше того: он все еще не расстается (не может
расстаться! не в силах вырвать из своего сознания,
своей веры, своей боли о России!) с мыслью, что
должны же они в конце концов понять бесплодность любых
человеческих усилий, не одухотворенных Христом. Как
он может быть против отделения? Чем дальше от
государства и государственных (цезаро-папистских)
методов управления Церковью — тем лучше. Как он может
быть против коммунизма?
«Я сам признаю коммунизм идеалом божественной
жизни. Коммунизм я оправдываю идеологически
историей христианства. Эта мысль заключается как
основная в моих письмах о защите Христовой Церкви. Но
обоснование коммунизма на безбожии это для меня
представляется самою яркою ошибкою, которая
совершенно очевидна в нашей повседневной жизни, когда
верующие совслужащие потихоньку от власти бегают в
церковь, потихоньку крестят своих детей, потихоньку
соввласть обкрадывают и всячески потихоньку ее
обманывают. Это великая ложь нашего времени, не
обличенная еще литературой».36
Он хотел бы навечно прописать в СССР Иисуса
Христа.
По его глубочайшему убеждению, все тогда стало бы
естественней и несравненно честнее.
Выбранные верующими священники и епископы,
приход как религиозно-культурная-экономическая
единица, церковная народная самодеятельность,
любовь во всем — ибо что мы без любви? «...медь
звенящая или кимвал звучащий». (1 Кор. 13.1) — только так
можно устроить достойную человека жизнь.
«Мы с тобой церковники — значит: социалисты! —
Это наш Социализм — есть религия любви, а социализм
Маркса есть религия скорбящих и озлобленных: мы
должны сказать им слово любви»?1
Так созидается истинная, то есть христианская
республика. И он, епископ, бывший князь, без
ма254
лейшего сожаления давным-давно по собственной
воле расставшийся со своим княжеством, —
несомненный республиканец.
«...но без увлечений и иллюзий, ибо я твердо знаю, что
на земле нет совершенства и все имеет ценность только
относительную».38
Трагедия его была в том, что преследуя одну цель,
он добивался прямо противоположной.
Доказывая свою невиновность, он лишь
подтверждал, что для «их он — враг. Враг упорный, убежденный,
по советским понятиям — неразоружившийся.
Если враг не сдается — его уничтожают.
Всеми своими обращениями он собственноручно
рыл себе могилу.
И в их глазах уже не имели ни малейшего значения
его указания на действующий в СССР Закон о
религиозных общинах, будто бы почти все взявший из
проекта, разработанного непосредственно им, епископом
Андреем; на архиереев, закон извращающих, а на него,
епископа Андрея, клевещущих; на то, что борется он
вовсе не с властью, а «только с бесчестными
епископами»; на то, что «сергианцы» и «обновленцы» друг
друга стоят и так же подличают и лебезят перед этой
властью, как лгали власти царской; и на то, наконец,
что частное его письмо с «безбожной сифилизацией»
никак не может быть названо агитацией.
«Разве это не будет лишней неправдой по
отношению комне?» — спрашивает он у прокурора и, скорее
всего понимая, что вопрос останется без ответа,
добавляет:
«Все вышеизложенное дает мне твердую
убежденность, что в отношении ко мне не будет допущена
излишняя жестокость, и мое дело по обвинению меня по 58
статье будет пересмотрено, и я от этого обвинения
буду освобожден.
30 октября 1928 года.
Пишу карандашом. Под арестом чернил не имею».39
255
«Выписка из протокола особого совещания
коллегии ОГПУ от 18. 01. 1929 г.
Слушали:
Дело N 47866 по обвинению Ухтомского Александра
Алексеевича (Андрея), Герасимовой Марии Димитриевны по
58/10 ст. УК.
Постановили:
Ухтомского Александра Алексеевича (Андрея) заключить в
места лишения свободы, подведомственные ОГПУ сроком на
3 года, считая срок с 17.10. 1928 г. Герасимову Марию Ди-
митриевну приговорить к лишению свободы сроком на 6
месяцев, считая срок с момента вынесения настоящего
постановления.
Дело сдать в архив».40
«Секретно.
В Ярославский ГО ОГПУ.
ОЦР ОГПУ.
При сем препровождает выписку из протокола Особого
Совещания при коллегии ОГПУ от 18.01. 1929 г. по делу N
47866 Ухтомского Александра Алексеевича (Андрея) для
сведения. Причем сообщаю, что таковой будет направлен в ваше
распоряжение П.П. О.Г.П.У. КССР для заключения в
Ярославский п/изолятор.
Прибытие сообщите.
Отдел центральной регистрации».41
«П.П. О.Г.П.У. по Казакстану.
г. Кзыл-Орда.
На N 32433.
Копия — в Отдел центральной регистратуры. О.Г.П.У.
г.Москва, на N 336548.
Ярославский губотдел О.Г.П.У. подтверждает прибытие
п/изолятор п/заключенного Ухтомского Александра
Алексеевича.
Пом. нач. ГО Шувалов.
за Нач. 4 отд. Басов».42
В Ярославском политизоляторе он просидел три
года от звонка до звонка в камере-одиночке N 23.
В той же тюрьме сидели католические священники
человека. Встречаясь с ним, они спрашивали: «Где
ваше православие? Где ваша православная Церковь?»
256
Ему было мучительно стыдно.
Еще горше стало ему, когда в «Известиях» (15
февраля 1930 г.) появилось интервью с митрополитом
Сергием (Страгородским) и членами возглавляемого им
Синода. От начала: «Гонений на религию в СССР
никогда не было и нет» и до конца: «Что касается, в
частности, выступления архиепископа Кентерберийского,
то оно грешит тою же неправдою насчет якобы
преследований в СССР религиозных убеждений, как и
выступление Римского папы» — оно представляло собой
отвратительнейшую ложь. Все, с отчаянием писал
епископ Андрей, ругают Сергия, но признают его своим
каноническим главою.
«Как будто сидеть в аду с такой каноническую
главою лучше, чем вовсе без головы...»43
Надо ли говорить, что для епископа Андрея не
могло быть с митрополитом Сергием ни чести, ни
жребия. И когда в октябре тридцать первого он был
выпущен на волю и приехал в Москву, то стал
молиться в старообрядческом храме, в Рогожской
слободе. Одна раба Божия по имени Евдокия
Михайлова подошла к нему там под благословение. Это
означало, что непреклонно-строгие в церковных делах
старообрядцы признали его своим.
«1-го апреля (1932 г.— Авт.) я снова попал туда,
откуда идет верный путь ко спасению для всех честных свя-
щеннослужит елей».44
Арест, Особое Совещание при коллегии ОГПУ и
приговор: в Казахстан на три года.
В Алма-Ате он пережил радость великую — из
Москвы священноначалие Белокриницкой
старообрядческой иерархии прислало ему Святые Дары,
дарохранительницу и омофор.
Теперь он мог приобщаться Святых Тайн — ибо в
одном из двух действующих городских храмов правили
бал живоцерковники, в другом епископа Андрея гнали
сторонники митрополита Сергия.
257
Теперь он стал как бы звеном, через которое
могла бы соединиться почти три столетия разорванная
Церковь.
«Будем надеяться и молиться, что это будет так,
что преступный цезаропапизм сменится в нашей жизни
умной церковной общественностью, церковно-народной
общиной».45
Из последних писем:
«Помни: норма нашей жизни в воскресеньи, а не в
могиле... Могила —- это ненормальность, нарушение нормы!»
«Я только хочу сохранить свою совесть чистой и
всякий шаг мой оправдываю я не своими умышлениями, а
священным Писанием или свят, отцами...»4Ь
О его последнем заточении в Ярославском поли-
тизоляторе можно узнать из рапортов тюремных
надзирателей.
«Довожу до Вашего сведения, что на прогулке заключен.
УХТОМСКИЙ говорил ОДИНЦОВУ, что в газетах пишут,
предлагают Германии вступить в лигу наций и заключить пакт не
нападение Советским Союзом, что сама лига скоро
развалится и Франция хочет выходить из лиги наций, если лига наций
провалится, то Германия с удовольствием вступит и покажет
мелким при балтийским Государствам. О чем доношу до
Вашего сведения. 7/IV-36 г. БАЛАГАЕВ. Верно: Нач. Канцелярии
(Виноградов).47
«Настоящим доношу Вам, заключенный УХТОМСКИЙ
прибыл в нашу тюрьму второй раз, и когда я заполнял на
его карточку-формуляр в дежурке он притворился
больным, и сам подвинулся к столу ближе, и говорит будьте
добры сказать где поп ЛАДОХА куда он отбыл, я ответил
что это неотносится к заполнению Вашей карточки и тогда
он стал молится. Когда он сидел в камере 138 и увидел
проходящего по коридору закл. ПЕПЕЛЯЕВА то в уборной
во время оправки он расказывал СЕРЕБРЯННИКОВУ что
во время гр. войны он УХТОМСКИЙ и др. собирали
средства для армии ПЕПЕЛЯЕВА и поддерживали его о
258
чем было раньше писано. Были еще такие разговоры что
сижу и сам незнаю за что. Собирал сухарики по деревне
вот и все за что сижу. На прогулках в праздники как
рождество и пасха он обращался ко всем с проздравлением и
призывал всех заключенных праздновать великие
праздники как-то: НОВОСЕЛОВА, АДЕРКАСА, ЕФРЕМОВА и др.
22/VIII-37 г. Деж. Пом. Нач. АРАПОВ. Верно: Нач.
Канцелярии (Виноградов)».48
Поразительно по горькому и страстному чувству
письмо епископа Андрея его сестре Марии,
отправленное им (и не полученное ею) из Ярославской
тюрьмы:
«Да не хорони ты меня заживо! Меня хоронила
Екатерина Петр., хоронила Лидия, хоронили еще многие. И все
«любя»... Все они поголовно советовалимне «быть
осторожнее»... Т.е. если бы я залез под койку и вылезал
оттуда для того, чтобы кушать и отправлять естественные
потребности, то это и был бы верх счастья и
удовольствия для их любящих сердец... Так бы эти любящие
сердца меня и похоронили, если бы не нашлись
истинно-христианские сердца, — которые предпочли мои страдания
моей смерти заживо».49
3. Миропонимание
«Мне почти 55 лет. 33 года из этих 55 лет я не
князь. Остальные 22 года моей жизни — детство,
юношество — я ни один час не использовал своего
княжества. Но почему же я сделал с точки зрения людей,
материалистически настроенных, такую глупость? Что
заставило меня отказаться добровольно от многих
привилегий светской жизни?
Я могу с чистой совестью сказать, что я ушел из
своей среды потому, что кроме беспредельной глупости
и беспринципности я в этой среде ничего не видел.
Особенно меня поражал разврат этого
лжеинтеллигентного общества. Можно сказать, я бежал от греха. По
дороге, во время этого бегства, мне встретились два
огромных русских мыслителя: А. С.Хомяков и И.
С.Акса259
ков. Эти два мыслителя определили всю дальнейшую
мою жизнь, даже до 1928 года.
Хомяков — это русский гений религиозной и
философской мысли. Аксаков не гений, но очень крупный талант,
великий мастер русского слова. И оба они — и Хомяков, и
Аксаков были величайшими патриотами, жестоко
бичевавшими отечественные пороки... Эти два мыслителя
вполне и навсегда пленили меня».50
Но что это значило в ту пору — признавать
своими духовными учителями Хомякова и Ивана
Аксакова? Подчеркивать неразрывность духовного с ними
родства? Указывать на их служение Отечеству, на их
патриотизм как на образец, всячески достойный
подражания? Товарищ Нелюбов, я полагаю, в ранних
славянофилах ни уха, ни рыла не смыслил — как
ничего не понимал и в поздних. Все они были у него на
одну масть — контрреволюционную. Немудрено:
стезя у него была совсем другая. Но не он один читал
«Исповедь» епископа Андрея — где-нибудь на
Лубянке нашлись, наверное, читатели пообразованней.
«Справка
Экземпляр документа Андрея Ухтомского под названием
«10 писем о христианской общественности» изъят и передан
т.Агранову для т.Менжинского.
Июль 1927 г.
Послал А.Казанский».51
В 1928 г. любой мало-мальски сведущий в истории
русской общественной мысли, но при этом советский
человек (а служивый — тем более!), как дважды два,
мог коротенько и ясно изложить своему марксистско-
ленинскому гуру пропись о реакционной сущности
славянофилов. И признавая Хомякова и Аксакова
своими учителями, епископ Андрей (как и во многих
других случаях) лишь вешал себе на шею еще один
тяжеленный камень.
260
В неволе пропеть осанну Хомякову с его природным
и потому непоколебимым православием; с его
богословскими трудами, утверждавшими на основе любви
церковное единство (в отличие от Рима, полагавшего
единство в сохранении властного авторитета Папы) и
церковную свободу (в отличие от протестантов, у
которых свобода поистине не имела берегов); с его, как
писал Юрий Федорович Самарин, дерзновением веры и
стремлением к правде,52 — не было ли это со стороны
заточенного епископа нечаянным вызовом власти,
крушившей Церковь, отвергнувшей веру и объявившей
смертельный поход против Бога? На святую простоту
епископа Андрея не могут бросить тень его попытки
(мы с ними встретимся чуть позже) переменить отзывы
о Ленине и смягчить свои оценки революции и
возникшему в России новому общественно-политическому
строю. Свою Исповедь он писал, разумеется, с
оглядкой. Но будучи настоящим последователем Хомякова,
он даже под страхом нового заточения не мог умолчать
о дорогой ему правде.
«Аксаков с величайшим одушевлением доказывал
царскому правительству ту простую мысль, что
самодержавие не есть самодурство, что самодержавие должно
само себя нравственно оправдывать, что иначе власть
русского царя превращается во власть древневосточного
деспота. На это Аксакову возражали, что Русь была и
останется Святой Русью под руководством своего
духовенства. В ответ на это Аксаков писал громовые статьи
о том, что наше духовенство есть продажная каста,
что оно признает всякую ложь во спасение — тогда как
всякая ложь должна быть в омерзение. Что Русь его
времени нельзя назвать святою, потому что в ней нет
простой справедливости,53
Вот каковы были мои главные учители, на каких
чувствах и мыслях я вырос. Я благодарю Бога за то, что
хорошие педагоги толкнули меня на изучение этих великих
людей. Они научили меня всему доброму, они научили
меня любить людей, несмотря на их пороки, отделять
людей от их пороков и находить в них образ Божий».54
261
Его миропонимание, безусловно, христианское,
иными словами — на дух не принимающее любую
фальшь и во всем стремящееся выяснить правду.
Имея идеалом некую Святую Русь, образ маемого
града Китежа, который то ли был, то ли еще только
будет, он вместе с тем никогда не льстил народу,
населяющему Русь, никогда не искал дешевой славы у тех,
с кем намеревался строить свой Китеж из церковных
общин, занятых также культурной и хозяйственной
деятельностью.
«...русский «богоносец» еще более удивил всех, когда
обнаружилось, что вся религиозность русского человека
была вполне бессознательная, что христианство
коснулось души русского народа очень слабо, что идеализация
народа нашего, как какого-то аскета, — решительно ни
на чем не основана. Это было в некотором отношении —
самое ужасное открытие! ...В защиту русского народа
пытаются говорить, что его сбили с толку евреи, что
народ обманут своими вожаками. Плохое извинение.
Хорош же народ и хороша его религиозная христианская
настроенность, что любой проходимец — пролетарий всех
стран — может его «сбить с толку»... Одно из двух: или
этого самого «толку» у русского народа мало или его
религиозность слишком слаба. В народе слишком долго
культивировали «слепую веру» — вернее, слепоту в вере, и
последствия этой слепоты теперь для всех видны».55
Он отвергает мщение как «страшное недостойное
чувство».56 Не принимая насилия как способа
достижения социальной справедливости, он не отказывает
большевикам в стремлении помочь бедным,
«...никогда нельзя сделать добра дурными средствами. Вот
и большевизм, хотя и имея хорошую цель, но
принципиально признав для осуществления ея дурное
средство насилие, превратился в сплошное злое
безобразие».57 Он исповедует христианский социализм
или «церковный большевизм», который через
церковно-приходские советы приведет Россию к миру,
благоденствию и гражданскому согласию — не творя
при этом зла, не совершая насилия, не проливая
кро262
ви. Первого июля восемнадцатого года в
железнодорожной церкви Уфы, прихожане которой создали
первый церковный кооператив, епископ Андрей
выступил с прочувственным словом.
«В вашем приходе открылся первый кооператив,
первый союз взаимопомощи; впервые церковная любовь
проявляется в заботе об экономической жизни
нуждающейся братии. Сегодня мы осуществляем великий завет св.
церковных дьяконов, данный церковному обществу: «пе-
щись о столах», т.е. заботиться о всех несчастных и
бедных, никогда не покидать их, чтобы церковное общество
разрослось в целое древо, в святую семью из всего народа
вместе с духовенством»,58
Вот мечта заветная! Приход — организованное
общество. Тесная любящая семья.
Приход объединяется с приходом, семья
увеличивается, и в двери ее, в конце концов, стучит и просит
приюта «наша отбившаяся от народа, маловерная и
потому несчастная интеллигенция».59 Сначала в Уфе,
потом — в Уфимской губернии, а затем — во всей России
устроены будут такие кооперативы. В некотором
смысле сама Россия — вся огромная страна — станет одним
сплоченным во имя Христа и справедливого труда при-
ходом-кооперативом-семьей. «...России будет
невозможно узнать».60
«...французы вначале с восторгом кричали эти
красивые слова: свобода, равенство и братство, но очень скоро
все восторги сменились другою формулою: свобода,
равенство и Наполеон. А еще через несколько времени вся
помпа французской революции сменилась прозаическими
словами:«император Наполеон».
Значит, дело не в формуле. Назваться республиканцем
очень мало. Нужно быть республиканцем, нужно
приучить себя к исполнению гражданского общеобязательного
долга. Поэтому во французской формуле нужно ставить
ударение не на первом слове: свобода, ибо она может
оказаться своеволием, и не втором: равенство, ибо внешнее
идеальное уравнивание (старого и малого, умного и
глупо263
го, честного и бесчестного) есть величайшая
несправедливость. Нет, нужно и во-первых, и во-вторых, и в
третьих только братство. А в братстве, в чувстве
братства заключается и свобода, и равенство. По этому
поводу прекрасно говорил А.С.Хомяков, что человеку
необходимо пережить таинство свободы, чтобы быть
счастливым. Иначе он и в свободе будет несчастным.
Русские люди всегда считали себя и называли себя и
даже чувствовали себя только братьями. И не только
между собой назывались братьями, но и других к этому
своему братству привлекали. Я и считаю русских людей
по природе республиканцами-социалистами. Но наш
социализм — свой собственный, доморощенный, а не
французский, вообще — не западноевропейский. Там, в
Западной Европе, социализм вырос в процессе борьбы с
королями и католическим духовенством. Там при победе над
королевскою властью и выросли прежде всего лозунги
свободы и равенства. А мы, русские, как справедливо говорил
Лев Толстой, на несколько сот лет опередили Европу в
своем нравственном развитии. Потому, что
Православная Церковь воспитала нас на Евангелии, которое
отняла у своих подданных Церковь римских пап, требовавшая
от них не сыновней христианской любви, а только
слепого послушания».61
В некотором роде сей пассаж епископа Андрея
напомнил мне любимейшего его учителя, Алексея
Степановича Хомякова, восставшего на защиту православия
от клеветы мсье Лоренси и утверждавшего, что в
противоположность Риму цезаропапизма в России николи
не бывало. Патриарх был однажды низложен? Так
было на то решение отечественных и восточных
епископов! Патриаршество упразднено и вместо него
учрежден Синод? — Так не властью государя, а восточными
епископами главным образом!
Поистине: и великие люди становятся заложниками
собственных идей.
Поэт Хомяков кровью сердца пишет о родной
стороне: «...всякой мерзости полна!», а Хомяков-богослов
стремится уверить западный мир, что к опале
Патриарха Никона царь Алексей Михайлович вовсе не
прикла264
дывал тяжелой руки и что сын его, Петр I Алексеевич,
не пугал до смерти православных епископов, указывая
на свой кортик и приговаривая: «Вот вам патриарх!»
Вот и епископ Андрей крепко перебирает насчет
Евангелия, на котором будто бы воспитана наша
Россия. Было бы по его слову — так не сидел бы он в
треклятой Кзыл-Орде за решеткой и знать бы не знал ни
Казанского, ни Нелюбова, ни прочих следователей,
прокуроров и сексотов и не чуял бы со смертной
тоской, что удавка затягивается все туже.
Высоко — с земли не различить — взлетает он и с
кровно-дорогой ему мыслью о приходах, из которых
вырастет новая — духовно, культурно и
экономически — Россия.
Падшая человеческая природа противится принять
его призыв и, облегчая собственное существование,
зачисляет епископа в чин утопистов.
Между тем, в каком-то главном, великом смысле
правда все-таки остается за ним. Само собой, она ясна
тем, кто верует и кто осознает мучительную и все
больше углубляющуюся пропасть между Богочеловеком и
человеком смертным. Преодолеть ее уже известными
нам средствами невозможно — с их помощью она лишь
делается еще страшнее и безнадежней. Стало быть,
нужны новые, неизведанные пути, протоптанные
мощным религиозным вдохновением.
Можно сплотить человечество силой. Однако,
скорее всего, в итоге мы получим неисчислимое стадо.
А можно соединить людей в Боге. И тогда это будет
семья.
Мне кажется, мысль епископа Андрея именно об
этом.
И все-таки: в темнице он не отрицается Бога, а Его
восхваляет! Осанну возглашает Ему перед лицом своих
мучителей и скорых уже палачей.
«...основная мысль всех моих писаний — это в то же
время и основная мысль моего мировоззрения. Что Св.
Писание дает людям лучшую философию и историю
вообще, и дает смысл жизни каждому отдельному человеку в
частности. В Св. Писании мы находим и описание жизни
265
идеальной республики. ...я думаю, что подлинные образцы
жизни находятся сзади нас, в пройденной истории мира,
а не впереди».62
Вот так. Тут грядет первая пятилетка, укрепление
экономики и обороноспособности, коллективизация и
построение первого в мире социалистического
общества — епископ же Андрей из тюрьмы призывает глядеть
не в светлое будущее, а в проклятое и навсегда
отвергнутое прошлое.
Враг.
«И наилучший образец республики — это коммуна
духа, указанная нам историею свободной христианской
Церкви. Эта коммуна духа есть величайшая
нравственная проблема человечества, процесс его всестороннего
перевоспитания.
Но эти мои мысли оказались чуждыми и вполне
неприемлемыми для наших монархистов и мирянского, и
духовного звания. Для них я и написал мои «Письма о
старообрядчестве» и «Письма о церковном обновленчестве» в
1925 г. Во всех четырех сериях этих писем я, главным
образом, писал о следующих предметах (перечисляю по
памяти, потому что ничего не имею под руками и, может
быть, многое и существенное пропускаю).
О догматах. Догматы христианские — это не
отвлеченные и непонятные формы христианской схоластики, а
жизненно-необходимые и практически понятные
обоснования всей разумной жизни человека.
О иеркви. Церковь есть церковно-настроенное
общество; это живое тело, чувствующий организм, а не одни
только архиереи, которое выдумали даже слово:
епископат — и уверяют, что епископат-де и есть вместилище
и хранилище всякой истины. Нет. Церковь есть
общество людей, ищущих истины; это общество чистых
совестью и объединенных любовью к-Единому Безгрешному.
О собственности. Установившееся представление о
собственности есть чисто условное. Истинный
христианин не знает слова: мое, а ищет возможности все свое
сделать общецерковным. А если это так, то
злоупотребляющий своею собственностью во вред ближним становится
266
чуждым для церковного общества и исключается из него.
Мои оппоненты из духовенства (высшего) приходили в
полное отчаяние от моего толкования и перевода слова
«литургия». Это греческое слово в переводе на наш
привычный (хотя и не русский) язык значит буквально:
республика; и, следовательноt это слово: республика совсем
не так богопротивно и так страшно, как думают наши
самые благочестивые монархисты.
Таким образом, жизнь Церкви и заключается в
литургии как республике, общем, общественном деле.
Литургия есть духовная кооперация, обнимающая своею
духовной взаимопомощью всех членов Церкви. Наконец,
последняя мысль, находящаяся в моих письмах — это
мысль о том, что слово «самодержец» чисто языческого
происхождения, что даже благочестивые самодержцы
как Константин Великий были иногда вредны для
развития церковной жизни, а самодержцы-еретики были
источником величайших церковных бед. Христиане
первых веков не любили этого слова и противополагали
этому языческому слову: автократор библейское слово:
пантократор — вседержитель.
Итак, во всех своих писаниях во время революции я
стремился доказать церковным людям, что Церковь есть
такое бытие, которое не нуждается ни в каких внешних
административных подпорках. Церковь есть Столп
истины! Она нуждается только во внутреннем очищении
своей жизни; а это очищение производится не иначе как
в процессе внутренней жизни и никогда не производится
по приказанию начальства.
Вот мой идеал истинной, идеальной республики. Вне
чистого и ясного понимания христианства такая
идеальная республика немыслима».63
Интересно: с каким чувством они все это читали?
Между строк, но достаточно ясно им сказано было, что СССР
по сути есть огромное заблуждение. Что новую жизнь и
подлинную республику вне Церкви построить нельзя.
У них не покладая рук трудилась Антирелигиозная
комиссия, главный штаб партии по уничтожению
Церкви, а епископ Андрей из своей Мамертинской
темницы внушал им: без Христа не можете ничего.
267
«Во главе угла моего христианского мировоззрения
стоял, конечно, Христос как величайшее украшение всей
мировой истории»:64
Нелюбов (или другой какой-нибудь читатель из
ГПУ) подчеркнул эту фразу красным карандашом.
Красным цветом отмечены, кроме того,
рассуждения епископа о Святой Руси и прекрасной
древне-русской культуре как основах его политического мировоз-
зреня. Нелюбов (или другой) ставит красный
вопросительный знак на полях «Исповеди» там, где узник
пишет о своем патриотизме.
«Да, православная Русь бывала и великою грешницею,
бывала часто в судах неправдою черна, но православная
Русь никогда зло не называла добром, никогда не
поклонялась злу и никогда не переставала бороться со злом.
Такой взгляд на русскую историю делал меня патриотом. Я
патриот не механический, не в силу своего русского
происхождения, я патриот сознательный и люблю свое
Отечество не зоологической любовью, а на основании
нравственных принципов, которым служит мое христианское
Отечество. Несчастно сердце, не любившее смолоду;
одинаково несчастно разбитое сердце, полюбившее то, что
недостойно любви. Я могу сказать, что я счастлив. Я
любил и люблю то, что воистину достойно любви, что я
не только люблю, но и уважаю.
Итак, я люблю Россию и ея культуру. Из этого ясно,
чего в истории России я не люблю.
Я не люблю всего петербургско-императорского
периода русской истории. Я не люблю того огромного насилия
над русской душой и вообще над русской землею, которым
характеризуется весь этот период в 200 с лишним лет.
Какой-то историк сказал, что император Петр
вывихнул голову всей России и что она после него так и
осталась с вывихнутой головою. Это очень верно.
С начала XYIII века русские думают чужою головою,
и это жестоко вредит русской жизни, даже извращает
эту жизнь, извращает русскую культуру.
...всякий народ имеет и должен иметь свою душу,
свою культуру. И немец по складу своей жизни никогда не
268
будет похож на итальянца, француз на англичанина, а
самый сильный по культуре народ — это евреи с их
несравненной историей и литературой. Что касается
русского народа — ив особенности великороссов — то его
культура со времен императора Петра подверглась
сплошному изнасилованию со стороны чуждой его духу
немецкой цивилизации. В Петербурге сидели полунемец-
кие императоры с совершено немецкими министрами и
командовали всею Россиею и прививали ей совершенно
нерусские начала жизни. Это было совершенно определенное
гонение на русское православие, на русскую
общественность, на русский народный быт. Это было
систематическое развращение русской народной души и
издевательство над нею со стороны немецких цивилизаторов.
Свободолюбивая братская Русь мало-помалу превратилась в
собрание запуганных рабов, дрожащих пред своею вла-
стию и лишенных чувства долга истинного христианина
и гражданина. Русские граждане превратились в
несчастных обывателей, которые не строили своей жизни, а
только наблюдали, что петербургские строители делали
из того теста, которое представлял из себя русский
народ».^
Германская нить, которую пряха-история
постаралась вплести в ткань русской судьбы, чрезвычайно и —
надо признать — весьма односторонне занимает
епископа Андрея. С его точки зрения, немец только и
думает о том, как бы разрушить Россию и поработить ее.
«Четыре года тому назад началась страшная война
между Германо-Австрией и Россиею. И четыре года
тому назад за молитвою по этому поводу я говорил, что это
не война царств, а война между народами, между
вековыми культурами Европы: это тевтоны, прекрасно
подготовив себе почву через близорукую русскую власть,
начали борьбу со славянством. ...четыре года как немцы с
ловкостью неподражаемой подготовляют почву к своему
мировому владычеству»:66
Немецким извращением русской культуры и
государственности епископ Андрей склонен объяснять и
269
саму революцию. Да, говорит он, разрушительная
революция была бунтом народа против своей культуры.
Но в сущности это был бунт «против всяких наростов
на русскую культуру, против наших национальных
уродств».67
Русские люди еще и потому соблазнились
большевизмом, что поверили в возможность установления
справедливого социального строя. Эта их беззаветная
вера и потрясла епископа Андрея.
«Ведь они так свято верят в свои новые догматы о
царстве небесном на земле, так верят, что они своими
штыками устроят этот рай, что завтра могут
сделаться мучениками своей идеи. Они — святые люди! Это
лишь дьявольское наваждение в том, что они в
ослеплении губят и разоряют свою родину. Эти несчастные
люди обмануты на каждом шагу, и Бог знает, кто в этом
виноват, они или мы, оставившие их одних без
церковного попечения».68
В 1918-м он публикует «Письма к верующим
большевикам», призывает их к покаянию, не устает
повторять, что добро нельзя достигнуть злом, и уверяет, что
атаман Дутов — величайший герой русский, спаситель
Отечества наравне с Мининым, Пожарским и
Кутузовым. Дутов, скорее всего, был вовсе не так мерзок,
каким изображали его советские историки, но по своей
атаманской природе вряд ли подходил для иконостаса.
Но апокалиптическая картина гибнущей России
внушала епископу Андрею и ужас, и глубочайшее, ни с
чем ни сравнимое страдание — и он готов был
благословлять всякую силу, которая как ему казалось —
способна была удержать Отечество от падения в бездну
большевистского царства.
Десять лет миновало. Духовно-разрушенная Россия
возвращала себе имперский облик. Как некогда Санкт-
Петербург — так теперь целое государство строилось на
крови и костях. Только мощная прививка христианства
могла вернуть заблудшее Отечество на путь, которым
некогда шла Святая Русь. И пленник Советского
государства, епископ Андрей, пытается убедить
наделен270
ных властью читателей своей «Исповеди», что он
ничего от них не таит, что он искренен и открыт и что
единственное, к чему он стремится, — это благо России.
Он пишет, к примеру, что терпеть не мог Витте,
займы которого отдавали Россию в кабалу
«иностранному золоту».
«Мне было тогда больно за мою Россию».69
Его возмущала «бессмысленная война с Японией» и
глубоко потряс «страшный день: 9 января 1905 г.»
Он особенно отмечает, что именно в этот день три с
лишним века назад по приказу московского
самодержца Ивана Грозного был убит митрополит Филипп
(Колычев). Теперь же именем петербургского самодержца
Николая II расстреляли его верноподданных сынов.
«Для меня было страшно это мистическое совпадение.
Два страшных преступления русских самодержцев
произошли в один день — 9-го января. Оба преступления
связаны с именем христианского царя; и нужно быть или
вовсе бессовестным или совсем слепым, чтобы не видеть
всей глубины этих преступлений. ...между Россией
большою и Россией великою огромная разница. Я хотел и
хочу, чтобы мое Отечество было великим в нравственном
отношении».10
Он говорит далее о своем противодействии
Распутину, указывает на одну из статей, которую он
опубликовал в январе семнадцатого и которая называлась
«Равнение на среднюю совесть». В ней он бестрепетно
обличил засилие в государственных ведомствах
средних людей, вечно подлаживающихся, торгующих
совестью и бесчестных. Этим выступлением епископ
Андрей навлек на себя гнев генерала Хабалова. «Только
революция спасла меня от изгнания». Он утверждает
также, что хотя в молодости и был монархистом, но
зато идолопоклонником не был никогда.
«И при царе я был прежде всего епископом и
гражданином. Остаюсь таким и ныне».71
271
В конце концов он вынужден был вступить на
чрезвычайно опасную для него почву своего отношения к
революции и ее главному вождю.
Десять лет назад он вынес убийственный приговор
«социализму брюха», насилию, классовой борьбе
(«будь она проклята во веки веков!»)72 и немецкому
агенту по имени Владимир Ильич Ленин. Повторить
этот приговор в своей «Исповеди» было чистой воды
безумием, на которое не решился даже он. Отказаться
от своих слов, признать их глубочайшим
заблуждением, трагической ошибкой, принести власти покаяние в
содеянном, переступить через себя — нет, такого
падения он бы себе никогда не простил. Можно
предположить, что он решил основное внимание уделить
лозунгам революции, ее призывам, посулам, риторике — и
как можно скупее и меньше говорить о ее делах. Таким
образом он мог даже похвалить большевиков за их
стремление прекратить войну с Германией, отметив в
то же время, что огромное большинство населения не
понимало «зачем нужно прекращение войны тогда,
когда ни немцы, ни русские не чувствовали себя
побежденными».73 Возвышенные принципы
большевизма, пишет епископ, были и остаются еще и сейчас
недоступны пониманию города и деревни. Зато — без
особенных доказательств переходит он — они дали
выход накопившейся злобе.
«Это было море прорвавшейся злобы... Грабеж,
рвачество и истребление иногда чрезвычайно полезного
материала. И это был великий грех!»74
Хороши «возвышенные принципы», если они дают
повод для «русского бунта, бессмысленного и
беспощадного».
Однако после гражданской войны, пишет далее
епископ, многое непонятное в первые годы революции
стало ясным.
Действительно.
«Многие слепые прозрели. Многие ценности жизни
потерпели полное крушение; вообще переоценка коснулась
решительно всего, что заполняет нашу жизнь.
272
Ныне на красном знамени русской революции
отчетливо твердо обрисовались серп и молот, как символ
освобождения труда от эксплуатации. Это знамя, бесспорно,
прекрасное; и если бы оно сразу стало всем понятно с
1918 г., то не было бы очень многих несчастий и бед
гражданской войны.
Итак, освобождение труда от злостной, всемирной
эксплуатации — великое дело, которое начала русская
революция. Но за этим длительным процессом
освобождения должна быть поставлена окончательная цель —
содержание жизни освобожденного человечества. Какая
же это цель? Что предполагается русскою революциею?
Какая ее последняя идея ? На эти вопросы лучше всего
отвечает одна из почтовых марок, которая была выпущена
к 10-летию Октябрьской революции. Эта марка
изображает русского крестьянина путеводителем во главе
народов СССР.
Это великолепная марка! Огромная христианская
идея заложена в ней! Это блестящее указание на
конечную идею русской революции — эта идея укладывается в
два слова: «братство народов».*75
С оценкой революции он кое-как справился, хотя,
не выдержав, снова открыл своим палачам
христианскую идею там, где они не видели ее в упор.
Теперь, однако, епископу Андрею предстояла
задача куда более тяжкая — высказаться о Ленине.
И он приступает.
«Писать политическую исповедь в 1928 г., 7 ноября,
как раз в день годовщины Октябрьской революции (я не
понимаю, почему Октябрьская революция празднуется в
ноябре) и не написать ни слова о Ленине — это значит
умолчать почти о самом главном. ...Ленина я ставлю
наряду с первоклассными русскими людьми вроде Петра
Великого и Льва Толстого. Императора Петра я считаю
первым русским революционером-большевиком. Лев
Толстой — это воплощение русского большевистского духа
во всемирной литературе. Прежде всего — это чисто
русские натуры. Действительно, натуры без
компромиссов; они не способны останавливаться на полдороге. Их
273
правило: бить так бить; пить так пить; любить так
любить. Таков был Петр I, изломавший Московскую Русь
и устроивший русскую столицу в финляндском болоте.
Таков был Лев Толстой, отвергший всю европейскую
цивилизацию, обросший бородой и надевший здоровую
русскую деревенскую рубаху».76
Странная, вообще говоря, похвала. Если Петр I
изломал Россию и загнал русскую столицу в финское
болото, а Лев Николаевич, опростившись, послал куда
подальше всю европейскую цивилизацию, то ничего
доброго близкий им по духу человек принести России
не мог. В дифирамбе епископа скрыт яд.
Полусумасшедший симбирский помещик гвоздем сидит в
сознании кзыл-ордынского узника и побуждает его
сравнивать Владимира Ильича с людьми, которых он с
превеликим удовольствием изъял бы из русской истории и
русской общественной мысли (Толстому-писателю
епископ отдавал должное).
Быть может, ему вообще не стоило бы трогать
Ильича — но столь же вероятно, что в кзыл-ордынской
темнице владыке примерещился последний шанс. Не
окончательные болваны были следователи ГПУ, и
вполне мог тот же Нелюбов закинуть крючок, на
который попался епископ, смятенный ожиданием нового
приговора и срока. «Напишите откровенно о вашем
отношении к Советской власти — и кто знает...»
И он схватился за соломинку. И стал накручивать им
про Ленина, наверняка понимая, что его прежние статьи
с убийственными характеристиками вождя мировой
революции были заботливо присланы в ГПУ и
«обновленцами», и сторонниками митрополита Сергия.
Замечательно, между тем, что ни от одной своей оплеухи
Ильичу он не отказывается. Он не пишет Нелюбову, что
горько сожалеет и раскаивается в той ужасной напраслине,
которую по недомыслию и легковерию возвел на
товарища Ленина. Он решил его хвалить. И хвалит, показывая
обреченность и тщету его попыток обойтись без Христа.
Отметим попутно замечательное совпадение в
оценке Петра I у поэта Волошина и епископа Андрея:
первый русский большевик.
274
«Ленин изломал все, что дала нам, русским людям,
петербургская цивилизация, и возвратил русским людям
русскую столицу — Москву. Ленин — интернационалист
перевел столицу своего социалистического Отечества из
самого интернационального Петербурга в старую
Москву. Так удивительно иногда люди неожиданно для себя
предпринимают великие решения».11
Мало-помалу уфимский владыка начинает гнуть
свое. Да, говорит он, Ленин был деятель великий, но —
увы — не мыслитель и не философ.
Для культового советского восприятия — нож
вострый. А марксизм-ленинизм? А многотомное собрание
сочинений? А «Краткий курс», заменивший кому
Библию, кому Талмуд?! Епископ подслащает пилюлю: был,
зато, великий политик. «И кругозор, и глазомер
Ленина в политическом отношении несравненны: из живых
политических деятелей Европы он стоит, конечно,
головою выше всех». Но дальше — как обухом по голове
следователя Нелюбова: «И тем не менее я считаю
Ленина несамостоятельным даже в его политической
деятельности».1^
Почему? А вот, извольте. Поскольку Ленин был
человек огромного ума, он несомненно знал не только
Маркса, но и русских политических мыслителей, у
которых, по убеждению епископа, «заимствовал самую
форму борьбы за социальную правду».
Вот так. Советы, полагает епископ Андрей,
основаны «на мысли о братстве, о братском равенстве, а
главное — на чувстве братской любви, воспитанной
христианством.Русский человек, хоть и
бессознательно, но все-таки твердо усвоил мысль о всеобщем
братстве и вытекающих из этого братства обязанностях.
Эту мысль и святые чувства, с нею связанные,
воспитало в русских людях Евангелие. И вот Ленин и
осуществил в жизни русского народа самую русскую мысль
его — о всеобщем братстве».1*
Мысль огромная, продолжает епископ, «но Ленин ее
только осуществил, хотя она ему не принадлежит».80
275
В высшей степени странную свою оду он
продолжает указанием на ошибки Ленина, среди которых самая
крупная — кронштадское восстание 1921 г.
Правда, НЭП — дело хорошее.
« Теперь Ленина нет! И это очень чувствуется; ибо
если бы он был жив, то новая экономическая политика
несомненно распространилась бы на очень многие стороны
жизни. И от этого получилась бы огромная экономия и
духовных, и материальных народных сил».81
Епископ Андрей словно бы не знает, что в Кремле
уже давно курит свою трубку товарищ Сталин,
свернувший НЭП и приказавший сгонять крестьян в
колхозы. Но если подавленный тюрьмой владыка это
запамятовал, то Нелюбов расстановку партийных вождей
помнит, как «Отче наш», и помечает вздох уфимского
епископа о новой экономической политике кроваво-
красным цветом. И презрительно усмехается над
финалом пропетого епископом Андреем славословием
Владимиру Ильичу:
«Совершенство — только в Христе как личности; все
остальное в мире имеет только относительную,
временную ценность».92
Он завершает «Исповедь» пожеланиями «моему
Отечеству».
Всех любить.
Избегать слепого подражания чужим нравам.
«Не подражать и русским — поскольку в их жизни
много недостатков».
Но помнить о величайшем духовном сокровище
русского характера. Это — «его всеобъемлющая
братская любовь и искание вечной правды, стремление жить
по-Божьи».
216
«Русская революция дала огромные возможности
этим добрым чувствам русского характера
реализоваться и сослужить великую службу человечеству. Но
недоверие к себе и к своей внутренней правде и всевозможные
предрассудки (и антирелигиозные) не позволяют русской
революции довести дело до конца»*1
Соблюдать справедливость во всм и ко всем.
«...чтобы в нашем Отечестве все мои
соотечественники (и я сам) чувствовали себя истинными гражданами,
сознающими свои права и обязанности».
Стремиться к правде.
«Правда едина для всех! И закон один для всех. В
Советском Отечестве не должно быть пасынков. Все —
сыны единой Родины и все свободны... Коротко говоря, я
желаю, чтобы в моем Отечестве не было скорбящих и
озлобленных; чтобы все были радостны и счастливы;
чтобы счастливые делились своим счастьем с другими и
чтобы правда Божия укреплялась в земле нашей; а единая
правда Божия, конечно, не может быть в противоречии
с правдою человеческою. Правда же сынов человеческих
должна подчиняться единой правде Божией» *А
4. Церковь
Вот краеугольный камень, на котором епископ
Андрей строил церковную жизнь в Уфимской епархии:
выборность священнослужителей (епископов в том
числе), самостоятельность в духовной, культурной и
экономической деятельности приходов, определенная
законом независимость от государства.
Никакого сервилизма.
Никакого — ему всегда ненавистного — всевластия
церковного начальства.
Альфа и омега, мерило всего, единственный Глава
Церкви — Христос.
«Да, страшное и ужасное время мы все переживаем,
277
когда ложь и обман царствуют и торжествуют свою
победу на земле. Дыхание антихриста так и чувствуется
во всех углах нашей жизни.
...что касается обновленцев и митрополита Сергия,
то они вполне поклонились тому зверю, о котором
говорит святая книга Откровение Иоанна Богослова.
Прочитайте тринадцатую главу. — И обновленцы и
митрополит Сергий исполняют только волю и приказания
безбожников. И этого вовсе ни от кого не скрывают, а
даже пишут в своих «Декларациях».
Поэтому всякий истинный сын Церкви должен
бежать от этих христопродавцев без оглядки; и все
истинные чада Церкви должны основать свои приходские
общины, свободные и независимые от христопродавцев-
архиереев.
Нужно, чтобы все священники приходские — были
выборные, а не назначенные.
Нужно, чтобы все священники дали подписку всем
приходским советам, что без ведома приходского совета
делать ничего не буду.
Нужно, чтобы и епископы были избраны народом за их
благочестивую жизнь, а не пьяницы и христопродавцы,
которых назначают обновленцы».85
Так писал он из Кзыл-Орды в 1928 г. незадолго до
ареста. В словах это письмо свободней и резче, чем
«Исповедь», тщательно обдуманная ожидающим
очередного приговора арестантом. Но суть примерно та
же, и определить ее можно так: Христос — путь,
истина и жизнь.
Тем более уязвляет епископа Андрея всякое
отступление от заветов Спасителя и особенно —
предательство Его.
Арестованный в конце 1926 г. в связи с попыткой
епископов организовать тайные выборы Патриарха,
митрополит Сергий (Страгородский), названный
следователем ОГПУ «одним из активнейших членов
церковно-антисоветской группировки»,86 был освобожден
в апреле 1927 г. ОГПУ чрезвычайно редко открывало
перед священнослужителями дверь на волю.
Вкогтившись в очередную жертву, советская тайная полиция
278
методично домучивала ее непрерывной чередой тюрем,
лагерей и ссылок, либо пускало ей пулю в лоб. А здесь
против общего правила начальник 6 отделения
секретного отдела ОГПУ Е.Тучков и уполномоченный 6
отделения А.Казанский подписали постановление об
освобождении митрополита Сергия «из-под стражи под
подписку о невыезде из Москвы». Месяц спустя был
зарегистрирован собранный им «Патриарший
Священный Синод», а в июле появилась его Декларация об
отношении Церкви к Советской власти. «Мы, церковные
деятели... с нашим народом и с нашим
правительством».87
Епископ Андрей оказался среди тех
священнослужителей Русской православной церкви, которые,
исповедуя Христа распятого и воскресшего, отвергли
«Декларацию» митрополита Сергия.
В 1928 г. он написал памфлет — «О радостях
митрополита Сергия».
Я его прочел.
Имеет в начале начертанный рукой епископа крест,
дарственную надпись: «Возлюбленной во Христе
духовной дочери Иустинии на молитвенную память. Грешный
епископ Андрей.» и эпиграф: «Церковь есть общество
чистых совестей, а где есть сознательная бессовестность
и ложь, там нет Святой Церкви».**
Ему попалась на глаза только что вышедшая в свет
(как он пишет) брошюра под названием «Где правда?»,
не только безудержно восхваляющая митрополита
Сергия (Страгородского), но и содержащая якобы
бесспорно-канонические доказательства его нынешнего
первенствующего положения в Церкви.
«Прочитав эту горячую защиту церковного
беззакония, автор этих строк не счел себя вправе молчать и
решил сказать фактическую правду о митрополите
Сергии, которую перетолковать нельзя и которая
красноречивей всех украшений доказывает великий вред для
Церкви от митрополита Сергия и всех его единомышленников
и последователей».*4
279
Почему — о радостях? Да потому, отмечает
ссыльный епископ, что в своей Декларации митрополит
Сергий уверяет Советскую власть: «Ваша радость —
наша радость», «Ваше горе наше горе».
Епископ Андрей цитирует неточно. «Мы хотим
быть православными, — сказано в Декларации, — и в
то же время сознавать Советский Союз нашей
гражданской родиной, радости и успехи которой — наши
радости и успехи, а неудачи — наши неудачи».
Однако даже скурпулезно-точное следование тексту
Декларации не меняет ее сути.
Митрополит Сергий призывает церковный народ
признать всю серьезность «совершившегося в нашей
стране» и не за страх, а за совесть повиноваться
законным властям.
Епископ Андрей даже из тюремной камеры
убеждает власть дать Церкви гарантированную законом
свободу и — главное! самой проникнуться
христианским духом.
Между двумя этими позициями — пропасть.
Отвратительный сервилизм — или непоколебимое
стояние за Христа и Его Евангелие. Нравственно
немыслимая цена церковной организации — или ссылка,
лагерь, расстрел. Лукавая игра с дьяволом — или
безусловная вера в Спасителя.
«Эти радости у митрополита Сергия начались давно,
с 1905 г., с сентября месяца. Это были бурные дни, когда
... честнейшие русские люди во главе с князем Трубецким
говорили русскому императору, что жить по немецкой
указке нельзя, что Россия теряет терпение от
издевательства над ее здравым смыслом. В самый разгар этой
борьбы за правду Сергей Трубецкой скончался. Вся
честная Россия ахнула от боли. Пригласили на
торжественную панихиду над гробом Трубецкого самую светлую
личность, известную своей верою, чистотою и любовию,
тогдашнего ректора Санкт-Петербургской духовной
академии еп. Сергия... Но он знал, что его радость не у
этого гроба и отказался от служения этой панихиды. И
за это дождался своей первой крупной радости:
Победоносцев через неделю ... назначил его архиепископом
Фин280
ляндским. Это ли не радость? Эта почетная синекура
была куплена только верою, чистотою и любовью! Т.е.
благовременным отказом от молитвы о нечестивом
конституционалисте Сергее Трубецком».90
Епископ Андрей упоминает далее о двойственной
позиции Сергия (Страгородского), который, будучи с
1906 г. членом предсоборного совещания и
одновременно — членом Синода, в первом своем качестве
поддерживал проекты,вводившие в церковную жизнь
приходскую самодеятельность, а во втором — их отвергал.
«Такова его чистота и кротость».
Возникает, само собой, тема Распутина.
Председательствовавший в Синоде митрополит
Антоний (Вадковский) говорил решительное «нет» всем
попыткам посвятить во епископа распутинского
протеже, безграмотного монаха Варнаву. Однако стоило
митрополиту заболеть, как заместивший его
архиепископ Сергий дал добро, и Варнава получил знаки
архиерейского достоинства: митру и посох.
«...хлыст играл святителями, а архиепископ
Финляндский Сергий уже тогда радовался, что хлыст
Распутин им доволен. В это время в Синоде рядом с
Сергием сидел ... остроумный епископ, который так
характеризовал деятельность этого Синода: «Мы по
распоряжению обер-прокурора готовы черного кабана в
архиереи посвятить».91
Показав исключительную способность члена
Синода, митрополита Сергия (Страгородского)
приспосабливаться к сильным мира сего и угождать им, епископ
Андрей останавливается на страшном для Церкви 1922
годе.
«Патриарх Тихон был арестован, и его аресту
помогла и содействовала организация недостойнейших
священников под названием «Живая церковь». Они
издевательски оболгали Патриарха, выкрали у него канцелярию и
281
пригласили к себе в сотрудники заведомо бессовестных
епископов: Антонина и Леонида. ... Москва не признавала
этого ужасного подлога в замене патриаршего
управления. Вся Россия не знала, как оценить совершившееся. А
кто оценил ? Кто все понял ? О, все тот же неизменный,
приятный во всех отношениях, известный верою, любо-
вию и чистотой митрополит Нижегородский Сергий! Он,
он всех запутал, всех обманул и признал ВЦУ 92
единственною каноническою властью в России. И только за
ним, за его чистотою потянулись все мелкие сошки
духовного звания. «Уж если многоученый Сергий признал
каноничность ВЦУ, то чего же рассуждать!?» Так
говорили русские простецы. И попали в страшную ловушку,
которую устроил всем митрополит Сергий. Он, только он
со своим авторитетом ректор Академии утвердил в
русской Церкви этот позор «Живой церкви» и
обновленчества, когда беззаконие стало признаваться в Церкви
законом и когда иудино окаянство стало расцениваться как
гражданская добродетель. ... признавши ВЦУ, Сергий
признал все его распоряжения: о низложении Патриарха
Тихона, о лишении его сана и монашества и признавал
правильными все обвинения против Патриарха».9*
В 1922 г. епископ Андрей сидел в Бутырке. В
одной камере с ним оказался инженер Тяжеловесов,
встречавший митрополита Сергия в своих тюремных
скитаниях и услышавший от него такое признание:
«Мне надоело таскаться по тюрьмам! Теперь у меня
главный догмат — не сидеть в тюрьме». Припомнив
это, епископ Андрей пишет о той унизительной
процедуре покаяния — «всенародно и во всяком
смирении» — которой подверг оказавшийся в 1923 г. на
свободе Патриарх Тихон пришедшего к нему
митрополита Сергия.
«... здоровый кулак нижегородского крючника был и
без канонов достаточным аргументом в пользу признания
со стороны митрополита Сергия прав оскорбленного
Патриарха».94
282
С тех пор, говорит епископ Андрей, Патриарх
Тихон окончательно лишил митрополита Сергия своего
доверия. И когда в 1925 г. он почувствовал
приближение смерти, то назвал в качестве временных — до
Собора — своих преемников трех архиереев.
«... замечательно, что Патриарх Тихон, человек
безукоризненно честный, оставил себе преемниками людей,
несравненно менее ученых и несравненно менее
заслуженных, чем митрополит Сергий, но решительно вычеркнул
из числа своих заместителей именно этого многоученого
Сергия, ибо вовсе ему не верил»,95
Сергий не был самим собой, если бы не
стремился — несмотря ни на что — «опять влезть в барские
хоромы». Так пишет ссыльный уфимский епископ и
с горечью и с гневом повествует об интригах ученого
митрополита, запретившего в священнослужении
многих честных епископов.
«И хорошо еще, что никто не послушал этого
безумного веления мучителя злочестивого!»
«А конец и венец всем его радостям — это его
пресловутая Декларация... Эта Декларация не прошла без
последствий! Пока митрополит Сергий радовался на свои хитрые
планы ...в сентябре-октябре 1927года были закрыты
монастыри в Сарове, Дивеевеу в Понятаевке, а потом пять
монастырей в Казани, в Оренбурге и т.д. и т.д. А сколько
храмов обращены в клубы и уничтожены — трудно перечислить.
Так дорого оплачиваются в жизни архиерейские радости.
...Какие же выводы мы можем сделать из всех
радостей митрополита Сергия ? Вот какие. Да} он бесспорно
человек ученый и даже неглупый; и тем он опаснее.
Каноническое его пребывание у церковной власти
вполне не может быть оправдано.
Нравственно как руководитель духовенства он тоже
вполне неприемлем как человек вполне беспринципный.
И последний вывод, ответ на вопрос: где правда?
Этот последний вывод такой: правда там, где нет
митрополита Сергия, где нет ничего подобного
обновленческому предательству».96
283
Так, в 1928 г. епископ Андрей, человек трагической
судьбы, несомненно искренний и значительный даже в
своих заблуждениях и — столь же несомненно —
огромного религиозного вдохновения, с абсолютной
точностью назвал соблазн, устоять перед которым не
смогли митрополит Сергий и вслед за ним —
священноначалие и едва ли не большинство клира Русской
православной церкви вплоть до настоящего времени:
соблазн империей. В известном смысле можно воздать
должное митрополиту Сергию. Он понял, что террор
против Церкви не может быть бесконечным; что его
неимоверная, тупая жестокость в конце концов из
всеобщей превратится в избирательную; и что
нарождающаяся Советская империя рано или поздно, в той или
иной форме потребует от Церкви благословения и
освящения.
Свидание со Сталиным сентябрьской ночью сорок
третьего года явилось для Сергия подтверждением
мудрости избранной им позиции. Все прежнее уже не
имело существенного значения. Побеждающий в великой
битве коммунистический вождь наверняка сбросит
опостылевшую и теперь уже ненужную ему маску и
провозгласит себя тем, кто он и есть по сути:
самодержавным монархом, повелителем половины земного
шара, а трепещущую от ужаса и любви Советскую
Россию — своей империей.
Епископ Андрей хорошо видел, как губительный
для духовного сознания народа яд заворачивается в
поддельную золотую оболочку церковной пользы.
Из отравленного имперским соблазном семени
через пять лет после его гибели вырастет
Московская Патриархия, представляющая собой уродливое
воплощение и завершение основного исторического
греха сложившейся в России церковной
организации — ее сначала вынужденной, затем привычной, а
потом уже и вполне искренней близости с
государством.
В советскую эпоху этой близости не мешает
даже предельно откровенная антихристианская
сущность государства. Своего рода классическим
при284
мером отступничества от Христа войдет в историю
осанна товарищу Сталину, вдохновенно
провозглашенная Патриархом и архиереями.
Нам скажут, что наш горестный укор не учитывает
обстоятельств места и времени.
Может быть.
Но вот уже всего семь лет назад, когда позади
остались моря крови и когда никто и ничто не
угрожал жизни и благополучию архиереев, — они едва ли
не с той же пылкостью клялись в верности
государству и по праву верноподданных даже упрекали его
в недостаточной к ним любви. 1 февраля 1990 г.
члены Священного Синода Русской православной
церкви в доверитиельной беседе с А.И.Лукьяновым (в
ту пору — Председатель Верховного Совета СССР,
теперь — один из лидеров Коммунистической
партии России) просили у партии и правительства
подмоги в борьбе с греко-католиками, горько
жаловались хорошему человеку: «Вроде верно служили, и за
то, что верно служили, теперь оказались ненужны»,
— но вместе с тем объявляли себя непоколебимыми
государственниками.97
И это — священноначалие Русской православной
церкви?
Это Христос велел им идти в Кремль со словами,
что они представляют «Церковь, которая всегда
привыкла доверять власти»?9*
Это Христос научил их ставить на место Бога
медный кумир державы и внушать народу, что «для славян
Отечество превыше всего»?99
* * *
И последнее.
Его страстный, чистый, выстраданный призыв:
«Братья, православные христиане, работайте же
Господу! Работайте со страхом и радостью! Учитесь у
ап. Павла! Устраивайте, восстанавливайте
древнеправославную, христианскую жизнь... Покайтесь!
285
Устраивайте свои христианские общины свободные,
честные, трудолюбивые и радостные.
А о себе я, грешный, могу сказать великое чудное
слово: *я раб вашей любви» и готов до смерти служить
делу устроения на земле этой христианской любви и
церковной соборной жизни».100
До самой до смерти и служил.
Примечания
1 Центральный Государственный архив Российской
Федерации. Ф. 353, оп. 2, дело 712, л.207.
2 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Ухтомский Александр Алексеевич. «Исповедь».
3 Там же.
4 М.Зеленогорский. Жизнь и деятельность
архиепископа Андрея. М. 1991, с. 167.
5 Там же. с. 169.
6 Там же. с. 174.
7 «Исповедь».
* Дело № Н4296.
9 «Заволжский летописец», Уфа, 1918, № 1, с. 8.
Он не антисемит — избави Бог. Глубоко русский
человек, почитающий славянофилов своими духовными
учителями, он видит бесов,, сталкивающих дорогое ему
Отечество в пропасть, и, надрывая глотку, вопит, дабы
предупредить народ о грозящей беде. Ленин —
русский, Троцкий — еврей, но оба они одинаково чужие
России люди. И это — главное. Для епископа Андрея в
1918 году они неотличимы друг от друга: «Владимир
Окаянный» (так он однажды назвал Владимира
Ильича) и «русский министр Бронштейн».
Вместе с тем политические страсти подчас
заглушают в нем нравственное чувство, и он не гнушается
повторять подлые и вздорные сплетни. «И замечательно,
что в Москве, в октябре 1918 года русские марксисты,
по-русски ничего не видящие далее своего носа,
разрушали свои национальные школы, а в это время
еврейские марксисты огромными буквами печатали
объявления на всех московских улицах: «открывается
частная еврейская гимназия. Главные предметы обучения:
287
Закон Божий, История еврейского народа».
(Центральный государственный архив РФ. Ф. 353, оп. 2, дело 712,
л. 155). И еще: он говорит о Троцком, что тот еврей,
верующий по-еврейски.
Как будто бы епископ Андрей не понимал, что
марксист — это человек, поставивший себя вне своей
национальности и веры своих отцов.
Из такого же мутного источника его слова о 60.000
переодетых немцах, которые в настоящее время в
Петрограде «расстреливают русских солдат и рабочих».
(«Заволжский летописец», № 1, с. 15).
Но в № 9 «Летописца» он написал: «...погромы
устраивали прежде те, которых и нельзя было назвать
христианами; это были какие-то изверги, почти враги
православной церкви и враги русского народа!»
10 «Заволжский летописец», Уфа, 1918, № 2, с. 47.
11 «Заволжский летописец», Уфа, 1918, № 1, с. 15.
12 «Уфимский Церковно-Народный Голос». Уфа,
1918, № 523-25, с. 4-5.
13 Центральный Государственный архив Российской
Федерации. Ф. 353. Оп. 2, дело 712, л. 199.
14 Там же, л.200.
15 «Исповедь».
16 Центральный Государственный архив Российской
Федерации. Ф.353, оп. 2, дело 712, лл.203, 215, 217.
17 «Исповедь».
18 Центральный Государственный архив Российской
Федерации. Ф.353, оп. 2, дело 712, л. 218
19 Там же.
20 Там же, л. 2.
21 «Исповедь».
22 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Ухтомский Александр Андреевич. «О радостях
митрополита Сергия».
23 М.Зеленогорский, с. 88.
24 Центральный архив КГБ СССР. Следственное
дело Патриарха Тихона.
25 См. мою книгу «Комиссар дьявола» (М. 1993, с.48).
26 М.Зеленогорский, с. 135. Тут непременно следует
отметить, что мой гость задался целью дать
исчерпывающий, без всяких кривотолков ответ на вопрос: правда
288
ли, что патриарший Местоблюститель, митрополит
Петр (Полянский), запретил епископа Андрея в свя-
щеннослужении и что впоследствии заместитель
Местоблюстителя, митрополит Сергий (Страгородскип),
лишь подтверждал уже существующее прещение?
Опуская подробности его добросовестных исследований,
сразу перехожу к итогу: запрещения не было, «...в 1934
г. (перед последним, завершившимся расстрелом
заключением — Авт.) сам еп. Андрей на свой запрос
получил из Синода справку за № 1799 от 27 октября 1927
г. за подписью управляющего делами Синода архиеп.
Питирима Дмитровского, в которой его уведомляли,
что в синодских архивах никаких дел ни об его
увольнении от епархиального управления, ни о запрещении
еп. Андрея нет». (М.Зеленогорский, с. 120).
Митрополит Сергий, таким образом, подтверждал
то, чего не было в природе.
«...во всей церковной неправде, — говорил по этому
поводу епископ Андрей, — заключается все несчастье
русской жизни и подлинная тьма». (Там же, с. 189).
Великая мысль.
27 М. Зеленогорский, с. 191.
28 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Ухтомский Александр Алексеевич. «Анкета для
арестованных...»
29 Там же. Допрос 17. 06. 27 г.
30 Там же. Постановление от 28 июня 1927 г.
31 Там же. Выписка... от 8.07. 1927 г.
32 Там же. Сообщение ПП ОГПУ по Казакстану.
33 Там же. Обращение к прокурору КССР от 30
октября 1928 г.
В Кзыл-Орде его вызывал начальник секретного
отдела ГПУ Козлов. Епископ Андрей, не таясь, говорил
ему, что да, «я верующий христианин и епископ, я
защищаю веру в Бога и отрицаю безбожие, как веру в
чистое ничто. Я думаю, что если Соввласти будут служить
открыто честные христиане, то они будут для нее
несравненно полезнее, чем христиане бесчестные и
бессмысленные». (Там же). Весь этот — с точки зрения
полноценного работника ГПУ — бред Козлов
выслушивал терпеливо и пытался склонить епископа к дружбе и
289
сотрудничеству, «...я .. получил от него лестные
предложения». (Там же).
В письме прокурору назвал гнусные предложения
«лестными».
Но во всяком случае оставил их без ответа.
«После этого я получил арест и обвинения по 58
статье». (Там же).
34 Там же. Письмо к священнику о.Алексею
Унгвицкому.
35 Там же. Допрос гражданина Ухтомского. 18
октября 1928 г.
36 Там же. Обращение к прокурору республики.
37 М.Зеленогорский, с. 237.
38 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Исповедь.
39 Там же. Обращение к прокурору.
40 Там же. Выписка...
41 Там же. Телеграмма...
42 Там же. Подтверждение...
43 М. Зеленогорский, с. 216.
44 Там же, с. 225.
45 Там же, с. 227.
46 Там же, с. 244, 245.
47 «Русская мысль», № 4031 (26 мая — 1 июня
1994г.), с. 17.
48 Там же. С Михаилом Александровичем
Новоселовым, о котором в своем рапорте упоминает бдительный
Арапов, епископ Андрей был знаком и раньше.
Последний раз, таким образом, они встретились
перед своей гибелью: владыку расстреляют менее месяца
спустя, Новоселова — через пять месяцев.
Это был исповедник.
В молодости — толстовец, едва не загремевший в
Сибирь за распространение «Николая Палкина» и
освобожденный только после личного вмешательства
Льва Николаевича; затем — возвращение в Церковь,
чему немало способствовала дружба с Владимиром
Сергеевичем Соловьевым, труды по изданию
«Религиозно-философской библиотеки», плодотворное
творчество. В страшную пору свирепых гонений на
Церковь, он писал (1922—1927 гг.) «Письма к друзьям» —
290
горячее, искреннее, умное слово о христианской вере,
проникнутое убежденным неприятием сергианства.
Последнее, двадцатое письмо он завершил такими
словами: «Блажен, кто уповает на всемогущество
кроткого Агнца, закланного для спасения мира, и кто не
отступит от Него среди тяжких искушений, постигающих
Церковь по коварству древнего врага Ее, и не выйдет из
ряда добрых воинов Христовых, воодушевляясь
упованием на участие во всемирном торжестве Церкви
Христовой, имеющем открыться по скончании мира!»
(МАНовоселов, «Письма к друзьям», М., 1994 г., с. 293).
49 Там же.
50 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Исповедь.
51 Там же. Справка...
52 В предисловии Ю.Ф.Самарина ко второму
(богословскому) тому сочинений АС.Хомякова есть
замечательно глубокое наблюдение, объясняющее бого-
бороческий характер нашей революции и советского
государства. Вот он: «Для материализма
последовательного, насилие как орудие прогресса вовсе не
страшно; поэтому нельзя и требовать от него
снисхождения к вере; он смотрит на нее даже не как на
необходимый момент в самовоспитании человечества, а
как на простую помеху, с которою он не может
ужиться и не имеет причины церемониться. Отсюда
особенная ожесточенность его нападков и грубость его
глумления...» (Прага. 1867 г. c.V).
Отсюда — прибавим мы — невиданное насилие,
которому в XX веке подверглась в России Церковь.
Отсюда — и пуля в сердце епископу Андрею.
53 Вот что, к примеру, в 1868 г. писал И.С.Аксаков о
свободе совести: «Или же в России отрицание
религиозной свободы есть требование не церкви, а
государства, которое не имеет призвания пещись о совести, но
для которого нужен прежде всего «порядок», и которое
считает полезным поддерживать интересы так
называемой им «господствующей церкви» средствами
государству доступными, т.е. тюрьмой, крепостью,
ссылкой и т.д.? Но если церковь не может отвергнуть
принцип религиозной свободы, или правильнее свободы
со291
вести, не отрекшись от самой себя, ибо все здание
церкви стоит на том свободном действии духа, которое
называется верою, — то каким же образом допускает она,
без протеста, такое искажение этого основного,
жизненного ея принципа — государственными законами?
Или же понятие о церкви Христовой — одно, а о
церкви господствующей — совсем другое? ...Как первое
требует свободы для веры, зиждется на начале любви, а
не на страхе, не терпит ни насилия, ни лицемерия, —
этого непременного детища всякого насилия, — так
второе, напротив того, допускает и страх и насилие и
не брезгает лицемерием, лишь бы внешняя
благовидность веры и подчиненность соблюдались во всей
полноте, сообразно с государственными, политическими
законами?» (И.С.Аксаков. Сочинения. Том 4. с. 66. С.-
Петербург, 1903).
Все это нам, изрядно отупевшим пра-правнукам
Ивана Сергеевича, с нашей вдруг выявившейся
религиозной нетерпимостью, с нашей, прости, Господи,
православной дурью — не в бровь, а прямо в глаз.
54 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Н4296.
Исповедь.
55 «Заволжский летописец», 1918, № 13, с. 392.
56 «Заволжский летописец», 1918, № 8, с. 233. После
падения Советской власти в Уфе, оставшимся в городе
большевикам и всем тем, кто был с ними заодно,
пришлось туго. Их жестокость взывала к отмщению.Епи-
скоп же Андрей умолял не обагрять руки «братскою
кровью». «Кровь требует крови, зло может принести
только зло. Да будет оно проклято! Да будет среди нас
братское всепрощение. Требую: мести быть не
должно».
57 «Заволжский летописец», 1918, № 9, с. 265.
В стремлении найти христианское решение
социального вопроса он не одинок. У него, в частности, был
предшественник — папа Лев XIII, в 1891 году
выпустивший знаменитую энциклику «Рерум новарум»; был
близкий ему по мысли современник, тоже папа, Пий
XI. В год, когда епископ Андрей сидел в Ярославском
политизоляторе, Пий XI в энциклике «Квадрагезимо
анно», осудив коммунизм за жестокость и
бесчеловеч292
ность, предупредил и тех, кто легкомысленно «не
торопится уничтожить или изменить условия распорядка,
ожесточающие народную душу и этим готовящие
дорогу для переворота и разрушения общества». («Папские
послания о положении трудящихся». Рим. 1942,. с. 84).
58 Там же. с. 263.
59 Там же.
60 Там же.
61 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 4296.
Исповедь.
62 Там же.
63 Там же.
64 Там же.
65 Там же.
66 «Заволжский летописец». Уфа. 1918, № 8, с. 230.
67 «Заволжский летописец». Уфа. 1918, № 13, с. 393.
68 «Заволжский летописец». Уфа. 1918, № 1, с. 21.
69 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 4296.
Исповедь.
70 Там же.
71 Там же.
72 «Заволжский летописец». Уфа. 1918, № 13, с. 390.
73 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 4296.
Исповедь.
74 Там же.
75 Там же.
76 Там же.
77 Там же.
78 Там же.
79 Там же.
80 В частном письме (май 1928 г.) ему не надо было
держать себя за руку: «А Ленин почти целиком всю
свою Советскую власть вычитал у Ив. Аксакова!
Только Ленин ... великую идею Аксакова испоганил
атеизмом». (М.Зеленогорский, с. 238-239).
81 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 42968.
Исповедь.
82 Там же.
83 Там же.
84 Там же.
293
85 М. Зеленогорский, с. 240-241.
86 Центральный архив КГБ СССР. Дело № Р-31639.
87 Газета «Известия» ,29 июля 1927 г.
88 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 42968.
Рукопись под названием «О радостях митрополита
Сергия» (лл.44-58).
89 Там же.
90 Там же.
91 Там же.
92 Высшее Церковное Управление (ВЦУ) было
образовано в мае 1922 г. группой священников-обновлен-
цев во главе с протоиереем (будущим обновленческим
митрополитом) Александром Введенским. Их действия
направляло ОГПУ.
93 Центральный архив КГБ СССР. Дело № 42968. «О
радостях...»
94 Там же.
95 Там же.
96 Там же.
97 Цитирую по извлеченной из архива ЦК КПСС в
1991 г. (само собой, после августа) «Записи основного
содержания беседы А.И.Лукьянова с иерархами
Русской православной церкви». Гостями Анатолия
Ивановича были митрополиты: Киевский Филарет
(архиерейский собор РПЦ в 1997 г. предал его анафеме; он на
это плевать хотел и величает себя Патриархом
Украинской православной церкви Киевского Патриархата),
Минский Филарет, Крутицкий и Коломенский
Ювеналий, Ростовский Владимир и тогда еще архиепископ
Смоленский — председатель Отдела внешних
церковных сношений Кирилл. Речистей всех был Киевский
Филарет (Денисенко) — человек, напрочь лишенный
какой-либо нравственной основы. (В моем
«Комиссаре дьявола» есть текст о нем под названием «Его
Блаженство без митры и жезла»). Он, в частности, говорил
товарищу Лукьянову: «Мы в течение всего периода
стояли на патриотических позициях, всегда делали все для
пользы нашего Отечества, делали все для того, чтобы
принести пользу в самых трудных моментах».
Гусь тот еще. Монах с женой и тремя детьми и кагэ-
бешной кличкой «Антонов».
294
Внушал Анатолию Ивановичу: «Мы еще не знаем,
каковы будут результаты выборов, кто попадет в
Верховный Совет и какую они будут занимать позицию по
отношению к Русской православной церкви, которая
стоит на патриотических позициях, на единстве
нашего Отечества. Если там будет самостоятельный орган,
не зависящий от Москвы, то они могут повести в
сторону автокефалии и будут поддерживать все эти
тенденции, подогревать, способствовать, как «Рух»,
образованию Украинской автокефальной церкви. А Русская
православная церковь на Украине, которая будет верна
Москве, верна единству нашего государства, окажется
на задворках».
Прав, тысячу раз прав был епископ Андрей,
обличая сергианство!
98 Там же.
99 Митрополит Волоколамский Питирим (Нечаев),
бывший председатель Издательского отдела
Московской Патриархии.
100 М.Зеленогорский, с. 236.
Глава 5
КОМИССАР ДЬЯВОЛА*
1. Тьма. Отец, садовод и живописец.
Другие тексты
Признаюсь, господа: я в растерянности. Из
сокровенной глубины главного партийного архива, из
старых книг, которые — судя по их девственно-чистым,
а иногда даже вообще неразрезанным страницам —
один только я востребовал во второй по величине
библиотеке России шестьдесят лет спустя после того,
как их отпечатал безразличный станок; а также из
книг довольно новых, изданных, например, всего
четыре года назад, я извлек на свет Божий некую тень:
из числа тех, кому следовало бы навсегда оставаться
во тьме. По всем внешним признакам некогда это
был человек, чья природа, однако, оказалась
настолько искажена, что сама собой возникла мысль о тьме
как его прародине, среде, в которой он был зачат и в
которую стремился погрузить все живое. Смущение
мое усугублялось вдобавок и тем, что от него
произошло потомство, еще и поныне обитающее в одном
со мной городе и целенаправленно сохраняющее об
отце, деде (а, наверное, уже и прадеде) самые лучшие
воспоминания. Его дочь, например, ни слова не
промолвила о нем как об одном из самых яростных и
беспощадных строителей Вавилонской башни,
совсем недавно рухнувшей на наших глазах и своими
обломками едва ли не до смерти придавившей всех
нас. Напротив: с трогательной нежностью она пишет
об отце бессребренике, любящем муже, добром
296
семьянине, искусном цветоводе и одаренном
живописце, закопавшем свой тонкий дар в грубую прозу
политической деятельности. «Всего отцом написано
более ста полотен. Они не равнозначны по
исполнению, но их объединяет любовь к природе и жизни, ко
всему тому, что приносит человеку радость»1.
Я более чем уверен, что все это чистая правда: и
сотня с лишним полотен, на которых изображены
милые дачные окрестности и букеты, составленные с
несомненным художественным вкусом (есть также и
рисунки, а среди них — точно переданный с
помощью одного только карандаша дорогой образ
Ильича, предмет особенной гордости идейно близких
отцу детей); и просторная, но скромно обставленная
квартира (рояль — и тот был с железной биркой,
свидетельствующей о его принадлежности казне) на
улице, облюбованной большевистской гвардией и по
странной ее прихоти названной именем
малоприметного историка, скончавшегося совсем молодым в
первой половине минувшего столетия; и
проникнутое сдержанной отцовской лаской письмо,
отправленное дочери 13 октября 1931 года по случаю ее
поступления на рабфак: «Ты все-таки не очень
зазнавайся: без упорной работы над собой, без большой
общественной работы и это звание рабфаковки будет
пустым звуком»2.
Какая, в самом деле, чистенькая, уютная и
целомудренная жизнь! Даже прикрепленный к
прекрасному «Беккеру» алюминиевый номерок не нарушал ее
вполне идиллического строя. Напротив, он лишь
подчеркивал благосклонность государства и
подтверждал бесспорное право новых владельцев на
музыку и прочие радости социалистического быта.
Маленькие тучки набегали иногда. В отсутствие
родителей в гости к сыновьям явились однажды
приятели и допьяна напоили их водкой. Отец
откликнулся на это происшествие двумя посланиями, в которых
ясно были слышны угрожающие нотки.
«Тов. Цветкову. Копия — тов. Андрияхину. Ваш
сын, вместе с Андрияхиным и двумя мальчиками
Добрыниными, приехал в Серебряный Бор ко мне на
297
дачу, привезли водки (подчеркнуто гневной рукой
отца. — Авт.) и споили до рвоты мальчика Добрынина,
поили и моего мальчика Володю водкой. Мое
впечатление — об этом говорят и окружающие,— что
главный герой здесь Андрияхин, и, может быть, старший
Добрынин. Я считаю своей обязанностью
предупредить вас об этом, чтобы вы приняли меры. С
коммунистическим приветом...»3.
«Тов. Андрияхин! Мне говорили, что сын ваш
невпервые устраивает такие угощения. Я прямо не в
состоянии помешать ему, так как меня не бывает дома,
а Володька очень поддается старшим мальчикам...»4
Что, если бы заброшенный в прошлое мой невод
не принес бы ничего, кроме писем, исполненных
праведного отцовского негодования или вызванных
приятными дачными хлопотами? («Личное. Наркомат
обороны. Товарищу Е. А. Щаденко. Дорогой товарищ
Щаденко! Если можно подкинуть 3—4 машины
доброго конского навоза для моего сада, то я прошу это
сделать. Посылаю план дороги, по которой ехать
машине. Садоводческий привет»).5 Кто возник бы тогда
перед нашим вопрошающим взором? Скорее всего,
крупный, но не очень далекий коммунистический
деятель, еще, так сказать, попыхивающий идеалами
революционной молодости, однако с куда более
искренней страстью занимающийся теперь
окапыванием яблонь и ради их благополучного прозябанья в
конверте Центрального органа ВКП(б) — газеты
«Правда» направляющий заместителю наркома
обороны СССР письмо довольно неожиданного
свойства. «М ой сад »,— написал он, одним
притяжательным местоимением похерив невзначай
колхозносовхозный строй и всю советскую догму. Но
сохранились написанные этой же рукой другие тексты:
«Бывший патриарх сам творил преступления
против народа, поскольку в контрреволюционную борьбу
он вкладывал личную волю и энергию,— постольку он
несет всю ответственность за кровавые результаты
своих действий»6, «...хитрый поп, реакционный и вли-
298
ятельный, потерпел, однако, полное крушение»7.
«Наместника Христа на земле, каким считает себя
папа, приводит в содрогание мысль о том, что
коммунизм может восторжествовать»8.
«И пусть знают служители бога всех религий:
никакие боги, богини, никакие святые, никакие
заклинания и молитвы не спасут капиталистического мира от
гибели»9.
И такой лютой злобой дышат эти строки, такой
смрад источают, и такую муку мученическую сулят
всякому верующему во Христа человеку, что поневоле
и тяжко начинаешь задумываться об отце лжи —
дьяволе как несомненном водителе руки, положившей эти
слова на бумагу.
Непосредственно же рука принадлежала Минею
Израилевичу Губельману, более известному в истории
нашего несчастного Отечества под именем Емельян
Михайлович Ярославский.
2. Глупая царская власть. Рефлексии.
Подтерся Библией
Советские биографии и воспоминания о нем —
какое-то невероятно кривое зеркало, отражаясь в
котором он предстает перед нами одареннейшим и
бесстрашным мужем, другом и просветителем народа. В
Нерчинске, восемнадцатилетним юношей, он поучает
стариков-народников, а те, будто пророку, ему
внимают; ночью, при свете свечи пишет первую в Чите
первомайскую листовку и «в условиях жестокого
жандармского надзора»10 лихо пришлепывает ее к пролетке
самого полицмейстера. В изображении старой
исторической гиены, академика Исаака Израилевича Минца его
любительские занятия ботаникой приобретают
размеры крупного вклада в науку, а его отказ назвать свою
299
слезницу прокурору Читинского окружного суда
прошением становится образцом
большевистского мужества. Мне, однако, сдается, что всю
историю борьбы против «прошения» Минц высосал из
своего академического пальца. Во всяком случае,
заявление Губельмана завершается довольно жалостливым
призывом и нервным всхлипом: «Простите!»11.
Его выпустили (на поруки и под залог в три сотни
рублей), он тотчас нырнул в нелегальное положение,
почти три года разносил по России заразу революции,
был снова пойман в тысяча девятьсот пятом в Одессе и
посажен в тюрьму. Объявив голодовку, держал ее, надо
признать, стойко и вынудил мягкосердечных врачей
забить тревогу: «Дальнейшее пребывание его в тюрьме
грозит опасностью как физическому, так и
психическому здоровью...»12. Начальник жандармского
управления Одессы полковник Кузубов постановил
обвиняемого Губельмана «из под стражи освободить и отдать
под особый надзор полиции в г. Одессе, о чем ему и
объявить».13
Это было одиннадцатого июня, а девятого июля
полиция напрасно искала Губельмана в Одессе: его уже и
след простыл.
Вот странно, не правда ли: несколько лет путалась
под ногами у власти вредная эта фигура, а ее все не
торопились упрятать под замок. Нет, нет: я вовсе не
испытываю желания сию же минуту вместе с «Боже,
царя храни» пропеть панегирик режиму, который ни
нравственно, ни политически не смог уберечь
Россию от величайшей в ее истории трагедии. (К
самодержавию у нас, может быть, счет не менее крупный,
чем к советской власти — хотя бы потому, что оно
попустило этому совершиться.) Но всего лишь
обратить внимание на немыслимую для нас мягкость в
обращении с государственным преступником... на
читинского прокурора и одесского жандарма, без
сомнения, вполне отдававших себе отчет, с какой
птичкой имеют дело, и все-таки распахивавших перед ней
300
дверцу: из клетки на свободу... на околоточного
надзирателя. терпеливо сносившего наглость
самоуверенного юноши, отданного ему под надзор,— словом,
обратить внимание на какую-то поистине роковую
расслабленность власти, на ее год от года
прогрессирующее слабоволие, вдруг сменяющееся
бессмысленной пальбой по мирному шествию или истерическим
приказом: «Патронов не жалеть!»
В 1907-м, однако, его взяли крепко — вместе с
петербургской боевой организацией большевиков,
которую он возглавлял. Деятельная подготовка к
вооруженному восстанию стоила Губельману (к тому
времени по-новому окрещенный будто бы самим
Ильичей он стал Ярославским — в честь Ярославской
организации, выбравшей его своим представителем на
очередной партийный съезд) пяти лет каторги.
Страшного слова не надо пугаться. Сначала он сидел
в тюрьмах — в Питере и Москве, где мог читать,
писать и рисовать сколько ему было угодно. Минц
усиленно нахваливает особенно проявившиеся в
заключении таланты своего старшего подельника по
изнасилованию отечественной истории, который —
согласно партийной легенде — преодолел едва ли не все
науки и выучил уйму языков. («Он следил за каждым
новым словом в технике, стараясь каждому
изобретению найти применение в борьбе народа против
царизма»14,-брызжет восторженной и чрезвычайно
глупой .слюной Исаак Израилевич, поневоле вызывая у
всякого нормального читателя приступ юдофобии,
дотоле ему вовсе несвойственной.)
Талантливый человек всегда особенно интересен в
записках для самого себя — там, где нестесненный
жанром, размером, редактором и читателем он являет
нам свою неприкрашенную суть. Но когда наедине с
собой оказываются мелкая душа и погрязший в
политических страстях ум, то все их потуги родить нечто
высокое, отрешиться от злобы дня, в свободном
полете вольным взором окинуть минувшее и вымолвить
вещее слово о будущем весьма напоминают грузные
301
скачки жабы, убежденной, однако, что она вполне
достигает небес. «Больная мысль,— заносит в дневник
наш герой,— что жить в прошлом гораздо лучше и
интересней, чем в настоящем. Больная потому, что жить
в прошлом здоровому человеку просто невозможно.
Ведь подумать только себя в обстановке российского
невежества 100—200—300 лет тому назад!»15 Из этого,
прости Господи, придурковатого пассажа с
несомненной ясностью следует, что его мышлению были впору
кургузые одежонки самого примитивного
материализма, что он — как, впрочем, и все без исключения
руководящие большевики — был напрочь лишен
всякого исторического слуха и, кроме того, не сомневался в
собственной значительности. Правда, он может
укорить себя за раздавленную на прогулке «зелененькую-
золотистую козявку на песке». Погибшая козявка
обрушивается на его душу страшным воспоминанием, и
он страдает (по-моему, роняя слезы — в том числе и от
горячей симпатии к собственной чуткой натуре): «Мог
бы ее обойти, не задевши; но, уже думая, что могу ее
раздавить, опустил на нее ногу. Отчего не задержал
ноги? Я долго не мог успокоиться — зачем я поступил
жестоко, так ненужно-жестоко?»16. И козявка —
Божья тварь; однако он рыдает над ней вовсе не
потому, что сознает ее место в Космосе и ее связи со всем
сущим. Он не был бы правовернейшим из
большевиков, если бы подобные мысли не вызывали у него
глубочайшего отвращения. (Вспомним хотя бы, как его
крестный отец во время вечерней прогулки по
Кремлю обругал, кажется, Бонч-Бруевича, указавшего на
звездное небо и мечтательно вздохнувшего при этом о
какой-то, нам, может быть, недоступной тайне бытия.
«Протаскиваете боженьку!» — накинулся на него
Ильич, и Бонч сконфуженно замолчал.) С Минеем-
Емельяном случилась, надо полагать, острая судорога
сентиментальности, столь свойственной людям, ни в
грош не ставящим человеческую жизнь (разумеется,
чужую). Десятилетие спустя с наслаждением давней
ненависти он примется втаптывать в землю попов всех
мастей, нисколько не мучаясь жалостью и не коря
себя за ненужную жестокость. Гибель козявочки
навея302
ла, кроме того, грустные мысли о собственной участи
(что ж, тюремная камера, даже превращенная в
кабинет, — вовсе не рай), которые он выразил приторной
прозаической фразой: «В окна такой хороший воздух
вливается — неужели это ненадолго?»17 и вполне
бездарными стихами: «В окно я вижу — белеют горы.
Дорога вьется — уходит вдаль. Туда так часто стремятся
взоры, И в них тогда тоска-печаль». Само собой, сей
опус завершается «готовыми могилами», которые,
неуклюже прислонясь к уходящим «силам», «ждут».18.
Кого — не указано, но судя по всему в эти минуты
автор с умилением сердца воображал собственное
погребение, шелест красных знамен и хор товарищей,
мрачно поющих «Вы жертвою пали....»
В тюрьме он провел почти пять лет, затем на
несколько месяцев был отправлен в каторжный Горный
Зерентуй. Собственно каторга, надо отметить,
благополучно миновала его стороной. Вместо
хрестоматийных рудников и тяжких цепей на его долю выпала
мастерская художественной мебели, в которой он и
дождался освобождения. Местом ссылки ему сначала
определили село скопцов Марха под Якутском, но
буквально через несколько дней решением
губернатора — сам Якуток. Будто бы в ту же пору, летом
тринадцатого года, плыла по Лене в Якутск баржа с по-
литссыльными, среди которых была Клава
Кирсанова, только что отбывшая четыре года в Пермской
каторжной тюрьме. И будто бы из тайги вышел на берег
человек в пенсне и «чистой белой рубашке» и бросил
на палубу «огромный букет цветов»19. Весь этот вздор
в лучших традициях социалистического реализма —
мыслимое ли, прошу прощения, дело, оказавшись на
берегу широченной реки, закинуть хотя бы камешек
на плывущее по ней судно, не говоря уже о букете, да
еще огромном — должен был, однако, внушить
советскому читателю образца тысяча девятьсот пятьдесят
восьмого года, что борцы за народное счастье даже
детей делают не совсем так, как простые смертные.
Это вы, милостивый государь, познакомились с
вашей будущей женой на танцах, или в какой-нибудь
303
нетрезвой компании, или даже вообще средь бела дня
пристали к ней на улице — а тут... «Кирсановой
запомнилось его загорелое лицо, сильная, высокая
фигура»20 (Он, кстати, был вполне среднего роста.)
Четыре года в Якутске Миней-Емельян и Клава
прожили, как у Христа за пазухой. Она прочла много
книг и родила дочь, которую назвали Марианной; он
заведовал метеостанцией, затем стал хранителем
краеведческого музея, где научился изготовлять из трупов
зверей и птиц превосходные чучела — искусство,
доступное далеко не каждому и в нашем случае
достаточно прозрачно намекающее на будущую деятельность
Минея-Емельяна, с усердием педантичного
препаратора стремившегося превратить чудо живой веры в
мертвый пережиток прошлого. Кроме того, они приложили
много сил, чтобы сбить с толку неразвращенную
городскую молодежь, кружа ей, в частности, голову образом
пролетария, мускулистыми руками копающего могилу
для мирового капитализма. Когда в мае семнадцатого
бывшие политссыльные на пароходе «Витим»
покидали Якутск , каждый из них оставил запись в заказанном
для этого случая альбоме. Нашего героя посетило
вдохновение, и он предсказал: «За нами идет свежих
ратников строй. На подвиг великий готовый...»21 От «свежих
ратников» ощутимо попахивало мясным рядом, но в
целом Миней-Емельян, к несчастью, оказался
совершенно прав. В его сибирской жизни есть одна
омерзительнейшая подробность, о которой он, ничуть не
смущаясь, рассказал своим безбожным
единомышленникам на очередном их собрании в Москве, в тридцатые
годы. В Горный Зерентуй добралась
женщина-миссионер, англичанка, в сопровождении переводчика,
объяснившего, что она желает подарить каторжникам
Библии. «Мы эту библию взяли у нее, — весело
говорил Миней-Емельян, — но употребление из этой
библии сделали разное, какое... — тут, по всей видимости,
он выдержал паузу и обвел собрание игривым взором;
в предвкушении несравненной похабщины
безбожники отвечали ему пока еще сдержанным гоготом, — я
сейчас стесняюсь сказать...» Гогот усилился, и теперь
уже сам Губельман-Ярославский смеялся вместе со
304
всеми и, вытирая легкие слезы, докончил: «...вы
можете об этом сами догадаться».22
Редчайший он был пакостник. Миней-Емельян,
если о гадости, совершенной много лет назад,
повествовал сначала вслух, а потом печатно без страха,
раскаяния и стыда. Его глумление было соединено с каким-
то особенным, злобным, окончательным отрицанием;
с унижением идеи Бога гнуснейшим из способов,
доступных человеческому воображению, и с
изощренноскверным стремлением вымарать своим навозом
страницы Писания, названного человечеством
Священным. Впоследствии он испытывал, мне кажется, некое
наслаждение, когда получал возможность загнать
какого-нибудь епископа, а тем более Патриарха, в тюрьму
или ссылку или — что еще лучше — прямо под
расстрел; разрушить храм или сжечь иконы. Наслаждение
это становилось тем более острым, что раз от раза он
ощущал себя могущественней Бога. Он наступал на
Него, крушил, мял, корежил, взрывал Его земные
жилища, похабил Его святыни, выбрасывал из гробов
кости дорогих Ему угодников, созывал в поход на Него
неисчислимую рать — и даже не подозревал, что с того
самого дня, когда он употребил выдранные из Библии
страницы для грязной нужды, над ним был уже
произнесен приговор.
«Горе вам, люди нечестивые, которые оставили
закон Бога Всевышнего! Когда вы рождаетесь, то
рождаетесь на проклятие: и когда умираете, то получаете в
удел свой проклятие» (Сир. 21, 11—12).
3. Голоса из могилы
«Члену Центрального Исполнительного Комитета
СССР, гражданину Сталину.
От имени верующих русского народа разных
культов и десятков тысяч служителей этих культов прошу
Вас ознакомиться с переданным мною, 6-го сего
августа, члену Священного Синода, митрополиту
Алексан305
дру Введенскому докладом огромного
государственного значения под названием: «Открытое письмо
священника к Председателю ЦИК СССР гражданину
Калинину и Председателю русских безбожников Ем.
Ярославскому». (Рукопись в 68 писчих листов.)
Настала пора осознать, что:
1) Достоинство 150 миллионов народа,
оскорбляемого 9 лет небольшой горсточкой людей грубым до
цинизма способом, есть обстоятельство, заслуживающее,
наконец, внимания ЦИК СССР и всех лучших,
светлых голов СССР. 2) Эти люди делают антисоветскую,
антигосударственную работу, ибо грубым печатным
оскорблением религиозных чувств они культивируют
ненависть к Советской власти. Это — аксиома. Но
предположим, что можно оскорблять, что грубое
печатное издевательство необходимо в каких-либо целях.
В таком случае дайте нам нечто маленькое,
элементарное, микроскопическое, дайте 150-миллионному
великану — верующему народу то, что дается
последнему уголовному арестанту: дайте нам право
оправдательного слова.
Великому обвиняемому — религии дайте
оправдательное слово, ибо во всех судах мира, во все времена,
это слово представлялось обвиняемому.
Ибо отказ в оправдательном слове обвиняемому
(который за свои убеждения ставится на один уровень
с животными книгой «Коммунизм и религия») —
неслыханная вещь в истории.
Такое слово, между прочим, хочу сказать я,
захолустный сельский священник обновленного течения,
Владимир Юневич, в своих пяти рукописях,
переданных митрополиту Введенскому.
Я — человек низов. Я — пролетарского
происхождения. Я — честный политически гражданин, лойяльно
относящийся к Власти. Я — одинок, ибо никто не
верит в успех моего выступления.
Пусть граждане Ярославские, Логиновы, Демьяны
Бедные и К° собственными силами, без поддержки
правительства (в смысле запрещения нам издания
апостолической литературы) разобьют меня в печати в пух
306
и прах. Пусть покажут перед СССР ничтожество и
убожество моих доводов. Это будет честно. Но бить
лежащего (наше печатное молчание) — это нечестно в
высшей степени.
Я выступаю от имени Верующего Русского Народа
разных культов, основываясь не на юридическом
праве, а на нравственном праве, на внутреннем
призвании. Я ехал в Москву... чтобы лично вручить
гражданину Калинину свое «Письмо», лично вручить второй раз
гражданину Ярославскому свой «Вызов безбожникам
СССР», но встретил в Красноярске митрополита
Введенского, которому и передал свои литературные
работы. Примите уверения в моем глубоком уважении и
преданности.
Священник Владимир Андреевич Юневич. 11
августа 1926 года.
На пароходе из Красноярска в Минусинск»223
4. Бывший священник Брихничев.
Емельян Михайлович как еврей
Заметки мои, я чувствую, уперлись в еврейскую
тему: ее не объехать. В самом деле, как ни скрывался он
под Ярославского и Емельяна, еще в двадцатые годы
среди его безукоризненно русских соратников по
истреблению веры были охотники выколупнуть из его
русской скорлупы еврейское зерно. В 1925 г. один
страстный безбожник, близко стоявший к основанию
Союза воинствующих безбожников, а в прошлом —
православный священник И. Брихничев обратился с письмом
к другому выдающемуся деятелю мрачного движения,
редактору газеты «Безбожник» и тоже, надо сказать,
бывшему священнику Гореву (копии послал Сталину, в
ЦКК, в агитпроп ЦК — Попову и в отдел печати —
Бляхину). На этом письме, строго говоря, не следовало
бы мне задерживать внимание читателей, но своей
коммунистической прелестью, как в гоголе-моголе
смешанной с исступленным богоборчеством й
угрюмым антисемитизмом, оно представляет собой такой
307
дивный образчик жанра, что я не в силах перед ним
устоять. (Да ведь и не зря же, в конце концов, корпел я
в Центральном партийном архиве, в основном для
вида выписывая кое-какие документы в подконтрольную
партийным дамам тетрадь, подлежащую проверке и
возможному уничтожению обнаруженных в ней
слишком обширных или как бы еще недозревших для
обнародования материалов, а все главное, озираясь, будто
паршивый школяр, переносил в маленькие тетрадочки,
которых у меня накопилось целых пять и которые я не
без трепета выносил в карманах мимо бдительной
дежурной и скучающего милиционера.)
Глубокий вздох слышится в самом начале письма
Брихничева: «Дорогой товарищ Горев! 27-го августа
прошлого года мы положили начало нынешнему союзу
Безбожников СССР.
Это было красивое, но тяжелое время... мы
работали в холодной нетопленой редакции, не получали по
пяти месяцев содержания, не имели ни одного
платного работника. Дни и ночи мы проводили на
антирелигиозном посту. Мы были одни»23.
Понятное дело, вовсе не ради воспоминаний взялся
за перо Брихничев и, скорее всего вовсе не Горева
представлял он главным своим читателем, а бывшего
семинариста. В стане безбожников шла борьба.
Твердокаменная большевичка и предводительница
воинствующих московских атеистов М. Костеловская
выбранила в «Правде» и Ярославского, и Брихничева с
Горевым. Она, горько жалуется Брихничев, «называла
нас густопсовыми попами и пр. и пр.».
«Трудно было читать,— с искренней скорбью пишет
он далее,— эти позорящие строки на страницах
«Правды», которую мы, партийцы, привыкли рассматривать
как орган Центрального Комитета Партии. Трудно
было согласиться с тем, что Костеловской и еврею Гу-
бельману можно быть антирелигиозниками в
крестьянской стране, а нам, русским, вынесшим и ссылки, и
крепость, и десятилетние скитания с волчьим билетом
при царизме, двадцать лет служившим революции,—
нельзя быть антирелигиозниками, потому что я,
например, двадцать лет тому назад был попом. Лично
308
Ильичем,— вскрикивает Брихничев,— моя
деятельность была одобрена на 8-м Съезде Советов (смотри
стенограмму Съезда). Не менее значительна и Ваша
работа, товарищ Горев, если не более. И вот мы только
«густопсовые попы». Партия, где ты,— горестно
спрашивает бывший священник.— Рабочие и крестьяне,-
Вы, миллионы товарищей, ощутившие результаты
нашей самоотверженной работы, почему Вы молчите,
почему позволяете топтать в грязь Ваших часовых на
передовом посту безбожия».24 В изображении Брихниче-
ва Губельман не только еврей, но еще и порядочный
бездельник, любитель сплетен и покровитель
доносчиков, мастер травли неугодных ему людей, очернитель и
мелкий сыщик. «Губельман-Ярославский... никогда в
редакции не бывает, а лишь кушает каштаны, которые
мы достаем из огня»25, — с чрезвычайной обидой
сообщает он Гореву, Сталину и всем прочим, надеясь,
должно быть, что справедливость восторжествует и
Минея-Емельяна лишат незаслуженного наслаждения.
Брихничеву невыносимо смириться с мыслью, что
его враг более преуспел в безбожии, чем он; с другой
стороны, надобно заслониться от вероятных
обвинений в антисемитизме. И он вгоняет в постскриптум
следующие строки: «За то, что я называю Губельмана
его настоящим именем, а не псевдонимом, меня
назовут юдофобом. Я знаю. Но таких юдофобов, как я —
девяносто девять процентов с половиной имеется в
партии. Пора перестать пугать нас этим жупелом.
Пора понять, что из стапятидесятимиллионного русского
народа могут выходить крепкие, сильные духом и
честные борцы. Поэтому нечего ему навязывать во что бы
то ни стало Губельманов. ...Это не юдофобия, а
благородный протест. Если негодяи устраивали Губельма-
нам когда-то погромы, это не значит, что мы должны
позволять Губельманам и Костеловским с их
информаторами Кобецкими садиться себе на шею»26
Поистине, вопль помраченной души,— но достиг ли
он слуха товарища Сталина? Начертал ли молодой
бандит, совсем недавно сплясавший тайную лезгинку (с
ножом в зубах) возле жалкого трупа супруга
оскорбленной Надежды Константиновны, какую-нибудь
резолю309
цию на этом письме, вроде тех, которые попадались
мне на других документах и которые, как правило,
состояли из одного слова и несколько корявой подписи:
«Согласен. И. Ст>? Точных данных на сей счет
обнаружить не удалось. Боюсь, однако, что не лучшее
время выбрал Брихничев для своего послания. Миней-
Емельян был в самом партийном расцвете, и
Центральный Комитет выдал ему бывшего священника головой.
Во всяком случае, Антирелигиозная комиссия при ЦК
РКП (б) — эта тайная канцелярия, в застенках которой
с большой сноровкой поднимали на дыбу Церковь и
бессменным руководителем которой был наш главный
герой, в своем заседании 11 ноября 1925 г. (протокол
№67) решила, что Брихничев «мог быть принят в
РКП(б) и оставаться до сих пор в партии только по
недоразумению».27 (И Костеловская не оказалась для
Минея-Емельяна крепким орешком. Он ее расщелкнул
в два счета, на бланке ЦКК РКП(б) с пометкой: «сов.
секретно, лично» отправив в «Правду» Н. Бухарину и
М. Ульяновой письмо, в котором указывал, что его,
Ярославского, антирелигиозная линия — это линия,
утвержденная ЦеКа28.)
Но поговорим, наконец, о евреях в связи с
национальной принадлежностью Емельяна Михайловича. У
нас в России, как известно, есть тьма охотников
представить русскую (шире и точнее говоря — российскую)
трагедию результатом победоносного еврейского
заговора. Оставляю прописи о хитроумных жидо-масонах
г. Васильеву и К° (милая «Память», между прочим,
сейчас сеет не вполне разумное и, даст Бог, не вечное
через эфир — у нее своя радиостанция, своя волна,
разносящая по Руси припадки национал-патриотической
падучей). Однако вот господин поумней, математик
Игорь Шафаревич, создавший теорию «малого
народа», который, будто хорек, выгрызает нутро у народа
«большого». Теория сама по себе в высшей степени
глубокомысленная, но в подборе доказательств то тут,
то там проглядывает натужное усилие автора свести
концы с концами и заклеймить вредный народец. Вот,
например, он касается террора... Непостижимым
образом русские террористы оказываются у него почти
310
сплошь евреями. Были, кто спорит: сто с лишним лет
назад в «Народной воле», если не ошибаюсь, Гольден-
берг (убийца харьковского генерал-губернатора
Кропоткина), Зунделевич... Я не все имена могу сейчас
припомнить и вполне допускаю, что и в прошлом веке,
и в начале нынешнего среди отечественных бомбистов
много было людей — как дивно выражаются в наши
дни — еврейской национальности. Однако руководили
и решающие бомбы бросали: Желябов, Михайлов,
Перовская, Рысаков, Гриневицкий, Савинков, Созонов,
Каляев... Еврей Азеф боевиков предавал. Русский
Бурцев его раскрыл; он же впоследствии проклял
большевиков, но совсем не за то, что среди них были Губель-
маны. Фани Каплан — совсем не русская — довольно
удачно палила в Ленина. Русский человек Мальков ее
расстрелял и сжег в железной бочке в Александровском
саду. Святая правда, что в большевистском руководстве
евреев было более, чем достаточно (хотя свихнувшиеся
на идее заговора инвалиды ума яростно тащат в их
число людей, чьи родословные никак не восходят ни к
Израилю, ни к Иуде, и в то же самое время в упор не
видят другого берега: Дана с Мартовым, а также
поддерживавших белое движение евреев-капиталистов
России). Святая правда, что Губельман крушил
православие; но иудаизм вызывал в нем точно такую же
ненависть, и он утверждал, что «после Октябрьской
революции раввинат стал оплотом всех антисоветских
элементов»29. Святая правда, что изъятие церковных
ценностей в Шуе началось с трех православных храмов; но
вместе с ними была ограблена и синагога. Святая
правда, что мученический свой жребий митрополит
Вениамин (Казанский) принял от революционного
трибунала; но под расстрел тащили его Красиков и Крыленко,
а пытался спасти — Гурович. Святая правда, что...
Позвольте. Все это лишнее. Повернем так: ежели вы,
господа, веруете в Бога и чудесное Его рождение от
еврейской девушки Марии; ежели вы истинно веруете в
крестную Его смерть, Его воскресение, второе Его
пришествие и общую для верных жизнь будущего
века (аминь!) — то о каком заговоре вы так нудно и
жестоко плетете? О каком таком «малом народе»? Для
311
Бога и великий народ, как горсть песка; и бессонными
ночами моими думая о России, на все лады перебираю
я одну и ту же мысль: если Бог дал России величие, то
лишь Он и может его отнять. А несчастные наши
безумцы, однажды вообразившие себя великими
прорицателями, все корпят над злобным своим кондуитом,
все сортируют: русский — к русскому, еврей — к еврею.
Я воображаю их не иначе как в окружении
головокружительного количества пробирок, в которые они
попеременно капают то кровь, только что взятую из вены
послушно явившегося натощак гражданина
сомнительной расовой чистоты, то некую лакмусовую, так
сказать, жидкость, и, будто процент гемоглобина, с
фанатичным упорством стремятся определить
содержание национального. Они разделяют людей по крови, но
христиане знают, что Господь Иисус Христос своей
кровью отменил нашу, установив для нас рождение «от
Бога» (Иоанн, 1; 13).
Миней же Емельян — всего лишь один из
нечестивцев, осквернителей и отступников, принесших
неисчислимые беды России, русскому народу и всем другим
народам и языкам, населяющим наше замученное
Отечество. Национальная его принадлежность в данном
случае ничего не прибавляет, но и не убавляет. Правда,
она возлагает на народ, давший ему жизнь,
необходимость нравственного суда над своим семенем,
проросшим такими сатанинскими всходами.
Как русские прокляли Гришку Отрепьева и как
немцы — Гитлера.
5. Школа Ильича. Ненависть.
Трижды анафема
Еще далеко до последнего дня его жизни,
крематория и урны с прахом в Кремлевской стене. Еще он
молод и полон сил. И еще не скоро — только в
сентябре сорок первого его уродливая партийная муза,
тридцать лет и три года делившая узкую койку с
воинствующим атеизмом, принуждена будет вступить в
312
краткое сожительство с мягкотелым гуманизмом и
обличить недавнего милого друга, дядюшку Адольфа,
в плохом отношении к церкви и верующим.
Скрывшись под малоизвестным народу псевдонимом Кация
Адамиани, Миней-Емельян грохнул по фюреру
статьей: «Почему религиозные люди против Гитлера?» И в
самом деле: почему? А вот: «Даже в самой Германии
Гитлер своими гонениями против церкви, своими
бесчисленными арестами священников и разгромом
религиозных организаций восстановил против себя
большинство служителей церкви и миллионы
верующих»30. Более всего потрясает меня в этих строках
идиотическая искренность шестидесятитрехлетнего
советского академика, всерьез ощущающего
собственное нравственное превосходство над негодяем,
кованый сапог которого прошелся по святая святых
старой Европы — ее храмам. (Словно бы всего
четыре года назад, в очередной раз разоблачая «Легенду о
Христе» и утверждая, что «наукой установлено, что
Иисус Христос—личность выдуманная», не он пугал
собравшихся в Колонном зале Дома Союзов
передовиков производства единым фронтом «фашистов и
церковников и сектантских реакционеров», а также
Ватиканом как «центром реакционной борьбы
церкви против коммунизма»302.) Что там у него было на
том месте, где у всякого более или менее
нормального человека ютится пусть маленькая, пришибленная
и дрожащая, но все-таки совесть, способная иногда
едва слышным своим рыданием нарушить самый
безмятежный сон?
Впрочем, это вполне риторический вопрос — хотя
бы потому, что в школе Ильича Миней-Емельян был
одним из самых примерных учеников. Утверждают, что
именно Ленин уже в 1918 году поручил ему покончить
с Богом в Советской России и что четыре года спустя
именно Ленин поставил его во главе так называемой
Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б)31. Для
ревнителей исторической точности оставим зарубку: если
Антирелигиозная комиссия принялась за дело только в
двадцать втором, то это вовсе не значит, что после
по313
беды Октября государство рабочих и крестьян пустило
на самотек церковный вопрос. Большевики в
известном смысле были совершенные немцы и весьма
преуспели в создании бюрократического ordnung.a —
особенно связаного с насилием.
С 1918-го в Наркомюсте действовал так называемый
ликвидационный отдел под руководством Петра
Ананьевича Красикова, такого же, как Миней-Емель-
ян, птенца из гнезда Ильича, выученного питаться
сырым мясом. В 1932 г. Красикову попытались привесить
тайное сочувствие к сектантству. Ярославский немедля
выступил в его защиту: «Все мы знаем т. Красикова как
решительного борца со всякой религией, как
последовательного ленинца — воинствующего атеиста*.31» (По
драгоценному для нас свидетельству одного юриста,
короткое время работавшего с ним вместе в
комиссариате, это был присяжный поверенный с явственными
чертами бесовщины и подполья, свойственными
вообще всем «большевистским деятелям», но в в нем
проявившимися с особенной силой 32. Не могу не отметить,
что в Москве по сей день есть улица, меченая его
именем.) Хранящиеся в Госархиве России материалы о
деятельности Петра Ананьевича и его товарищей
представляют собой во всех отношениях уникальный свод
документов, свидетельствующих о достижении
Советской властью абсолютной бесчеловечности. Приведу
всего лишь один.
«В Московский комиссариат юстиции. Вдовы Анны
Алексеевны Рождественской, проживающей в селе Са-
фоновка, Красноярского уезда Астраханской губернии.
9 января 1920 г. выездной сессией Ревтрибунала в
селе Сафоновка был расстрелян мой муж священник
Михаил Рождественский по неизвестным мне
причинам и похоронен того же числа в общей могиле.
После его разстрела осталась я вдова и четверо
малолетних детей, то мы покорнейше просим
Комиссариат юстиции сделать надлежащее распоряжение
кому следует о выдаче нам сиротам надлежаща
рас314
поряжения об изъятии из общей могилы моего
мужа, Михаила Рождественского, а нашего отца и
похоронить на кладбище.
1920 г. февраля 9 дня, вдова Анна Рождественская,
сироты: Клавдия, Иван, Константин».33
Клава, Ваня и Костя подписали сами; четвертый
был еще совсем несмышленыш...
Красиков им ответил первого апреля: «VIII отдел
НКЮ находит едва ли допустимым разрывание могилы
и поиски трупа, захороненного в январе месяце с, г.»34.
(В другой раз на такой же вопль он отмахнул: по
усмотрению местных властей 35.)
Великая скорбь гнула меня. На всякой странице
проступала кровь, из всякого слова рвался стон: душа
народа кровоточила от несчетных ран и плакала
неутешными слезами. Попадья Анна Алексеевна с детками
— горемыки мои, что с вами стало?! Какие муки
пришлось вам принять с той поры, когда отца, кормильца
и богомольца вашего пристрелили и, будто пса,
бросили в яму?! Отсюда, из читального зала в доме на берегу
Москва-реки, было мне видно, как вал за валом катит
на вдову и сирот советская эпоха, клеймит их
лишенцами и врагами, давит ссылкой, голодом, детским
приютом, похожим на тюрьму, и, домучив, наспех
зарывает в землю — без гроба и креста. Христианское чувство
во мне замирает. С мстительным наслаждением думаю
я о том, что многих соратников Ярославского и
Красикова товарищи по партии в тридцатые годы поставили
к стенке. Минею же Емельяну дружескую пулю
полупьяного палача заменил рак, от которого напрасно
пытались его спасти кремлевские хирурги. И хотя —
как принято было писать в романах минувшего века —
он отошел в иной мир, сопровождаемый неутешным
горем окружавшей его одр семьи; хотя в известном
смысле он прощался с жизнью подобно знатному
язычнику под нежные звуки арфы, струны которой
перебирала искусной рукой сама Вера Дулова, вместе со
315
своим громоздким инструментом явившаяся навестить
Емельяна Михайловича за несколько дней до его
смерти; и хотя оставленное любящей дочерью описание его
самых последних минут — вплоть до слабой улыбки в
ответ на слова превозмогающей рыдания жены:
«Смотри, солнце всходит!»36 — не лишено некоей
трогательной торжественности, впрочем, вполне обязательной
для назидательных отчетов о кончине людей, из
которых поэт однажды предложил делать гвозди, я все же
тешу себя уверенностью, что, переселившись с улицы
Грановского на тот свет, Миней Израилевич как раз
угодил в незатухающий костерчик — не чета бледно-
голубому пламени из газовой горелки, сиротливо
дрожащему возле однообразных памятников и с
неподобающей пышностью названному вечным.
Чему, однако, научил их в своей школе Ильич?
Второй из пяти (!) пузатеньких томиков, составляющих
собрание сочинений нашего героя, снабжен
подзаголовком: «Ленин, коммунизм и религия». (Надо ли
говорить, что все пять томов представляют собой весьма
распространенную в золотую советскую пору гремучую
смесь убожества, мерзости и злобы, губительную для
непросвещенной и слабой души. На разные лады
коверкая народное сознание, Миней-Емельян
вдалбливал в пионерские и рабоче-крестьянские головы, что
только без Бога и начнется настоящая жизнь.) Так вот:
с присущей ему злобной страстностью Ильич
преподавал им науку всеобщего разрушения— в том числе и
полученного человеком откровения веры. Подобная
ненависть к святому несомненно нуждается хотя бы в
приблизительном объяснении, но всякий
мало-мальски добросовестный исследователь, пытающийся
найти ее истоки, оставаясь при этом в границах
исключительно материальных причинно-следственных
связей, в конце концов вынужден будет огорченно
развести руками. Нет ответа! Как, в самом деле, прикажете
понимать словно бы вырвавшийся прямо из ада и еще
пахнущий серой вопль о том, что «всякий боженька
есть труположество»? Или другой перл богоборческой
фантазии: «Всякое кокетничанье даже с боженькой
316
есть невыразимейшая мерзость»? А высказывание
Ильича насчет нравственности, которое любил
повторять Ярославский и которым в 1972 г. с большим
удовольствием подкрепил свои рассуждения «Об
антиисторизме» Александр Яковлев, в ту пору — один из
главных идеологов КПСС, а в эту — повивальная
бабка несколько олигофренической советской
демократии: «Мы в вечную нравственность не верим и обман
всяких сказок о нравственности разоблачаем»? Жуткая
сила этих заклятий после семнадцатого стала
двигателем огромной гильотины, с одинаковой простотой
смахивающей с плеч священнические головы и
церковные маковки.
Есть что-то глубоко неестественное в стремлении
Ленина перерубить все нити, связывающие человека с
Небом, и навсегда пригнуть его к корыту с
коллективным пойлом. В исступленных призывах Владимира
Ильича бороться с религией, ибо «это азбука всего
материализма и, следовательно, марксизма», чуткий слух
не может не расслышать второго голоса, столь
глумливого и пошлого, что не узнать его трудно. Как в случае
с Гитлером, сумевшим вызвать длительный припадок
безумия у народа, который нельзя обвинить в
отсутствии здравого смысла и культуры, так и в истории с
Лениным не все чисто. Господь, однако, поставил
ему предел. Стоило Ильичу в марте двадцать второго
по поводу событий в Шуе отправить соратникам свое
знаменитое письмо с настоятельным советом стрелять
попов в возможно больших количествах, как его
принялись бить припадки с потерей сознания и
онемением правой стороны тела 37. «Иногда припадки
охватывали его на ходу, и были случаи, что он падал...»38.
Обнаружилось затем расстройство речи; вслед за тем он
утратил способность писать. Некоторое время спустя,
несколько оправившись, он решил, что вместо
политики ему следует заняться выращиванием шампиньонов
и разведением кроликов. Не получилось, однако, ни
политики, ни шампиньонов с кроликами. Его ожидало
скверное детство, приступы неистовства, видения и
тьма, при наплывах которой на своем кресле
паралитика однажды он умудрился бежать во флигель, где
укры317
вался три дня. От кого?! Кто навещал его в чистых
комнатах Большого дома в Горках: не шуйские ли жители,
казненные по его слову? не митрополит ли Вениамин,
в двадцать втором расстрелянный? не преподобный ли
Сергий Радонежский, чей покой мычащий паралитик в
свою пору приказал нарушить вопреки народной
мольбе и просьбе Патриарха?
Или настоящий хозяин являлся к нему, напоминая
о расплате?
Все кончилось. «И посем паде на ложе и позна яко
умирает» (1 Макк. 1:5). В морг привезли «труп
пожилого мужчины правильного телосложения,
удовлетворительного питания»39. «Вскрытие обнаружило
колоссальный склероз»40,— сообщала в частном письме Надежда
Константиновна. С античным смирением откликнулся
и Ярославский: «Теперь, когда вскрытие тела и
исследование мозга Ленина показало нам истинную картину
его болезни, безнадежность его состояния, мы должны
осознать, что затягивание болезни грозило Ленину еще
более мучительными переживаниями»41.
Но все-таки Миней-Емельян тосковал по
наставнику и крестному отцу, и поскольку его вполне дикарская
вера во всемогущество положительного знания была
безгранична, он тешил себя дивными мечтаниями о
возможности продления жизни Ильича. Заговорить
вслух о реальном его воскрешении он не решался;
чувствуется, однако, что эта надежда была ему не вполне
чужда. «Сейчас наука подошла к омолаживанию тела.
Кто знает: проживи Ленин еще несколько лет, и наука,
может быть, могла бы омолодить его клетки, его
кровеносные сосуды»42. Не исключено, что он кое-что
слышал о грандиозных построениях Николая Федоровича
Федорова (во всяком случае с Циолковским,
взявшимся за пределами нашей планеты приискать
землицу для расселения всех воскрешенных
поколений, был знаком и даже просил Сталина
поддержать ученого, который «работает в очень скверных
условиях»43). Но если так, то из Федорова он выхватил
только итог, с понятным презрением отбросив
предварительный религиозно-нравственный труд общего
дела. Воскрешение силами одной лишь науки вполне
318
вписывалось в картину Эдема, ключ от которого будто
бы лежал у большевиков в кармане и который они
собирались открыть прямо здесь, на грешной Земле,
после победы мировой революции. Поэт подтверждал: «Я
знаю: саду цвесть».
С другой стороны, кончина Ильича представляла
редчайшую возможность поместить в пустующее
капище коммунистической религии первого бога и призвать
народ со всей России к нему на поклон. Это была
некая парафраза нудной, но любимой материалистами
теории, приспособленная к нуждам момента:
доказывая происхождение религии из почитания умерших
предков, они, может быть, совершенно нечаянно
основывали свое вероисповедание на хладном теле
почившего вождя. Есть нечто жуткое в их стремлении
непременно сохранить труп Ленина, поместить его в
мавзолей, поставить часовых, при смене караула под бой
часов Спасской башни двигающихся на манер заводных
кукол и тем самым вызывающих полуобморочный
восторг десятка-другого зевак как иностранного, так и
отечественного происхождения. Для них нет бытия вне
осязаемых, пусть даже неживых форм. Мертвое тело
важнее бессмертной души. Когда-нибудь самая
передовая советская наука создаст волшебную палочку, и,
восстав из хрустального гроба, Ильич поднимется на
трибуну мавзолея и сделает ручкой рыдающему от
счастья народу. А пока... «Но если наука,— отметил
Миней-Емельян,— может помочь нам сохранить хоть
на время это тело, будем ей благодарны и за эту
кратковременную радость»44.
Закроем тему.
После мертвого божества появилось живое, с усами
и трубкой. Пошлое определение: культ личности не
дает истинного представления о глубине соблазна, на дне
которого оказалось великое множество людей.
Ярославский же, обнаружив, что новый идол в любую
минуту готов сожрать его с потрохами, живописью,
замечательной дачей и персональным автомобилем «Ролс-
Ройс», принялся с лихорадочной поспешностью кадить
рябому кумиру своим атеистическим ладаном.
«Товарищ Сталин о религии: «Подавили мы реакционное
ду319
ховенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не
вполне еще ликвидировано»45. «...т. Сталин, который с
юных лет был атеистом, как и Ленин...»46
С оглядкой на президиум с трибуны XVII съезда
ВКП(б): «недобитый враг рабочего класса —
религия»47. И бесстыдно вылизывая и без того вычищенные
мягкие сапожки «кремлевского горца»: «Тов. Стец-
кий*, посылая Вам копию моего письма т. Сталину, я
хочу Вам сказать то, что неудобно мне писать т.
Сталину. Надо во всех (здесь и далее подчеркнуто
Ярославским. — Авт.) учебниках дать больше о Сталине, о его
роли в строительстве партии, в руководстве ею, в
разработке ее идеологии, ее организации, ее тактики. Вы
знаете, что я над этим работаю и буду работать, чтобы
дать книгу о т. Сталине. Это крайне необходимо для
всех компартий. Учебники по истории партии надо, по
возможности, насытить материалом о т. Сталине не
только в период после смерти Ленина. В особенности
же надо показать роль т. Сталина после смерти В. И.
Ленина,— то, что он поднял учение Ленина на новую
ступень. 11.3.—35 г.»48.
В подзорную трубу архива я видел, как мелкой
трусцой он бежал на полтора шага впереди неторопливо
прогуливающегося хозяина и, словно преданный пес,
вилял хвостом, оборачивался и старался угадать, что
сулит ему легкая тень, скользнувшая по узкому лбу
«замечательного грузина» (определение В. И. Ленина). От
страха за собственную жизнь набухала усвоенная в
школе Ильича ненависть к «боженьке».
Зелеными чернилами на сообщении информсектора
Центрального совета Союза воинствующих
безбожников о том, что под Ленинградом все еще существует
Макарьевский монастырь с тридцатью пятью
монахами и ракой с мощами: «Тов. Киров, посылаю
выдержку о Макарьевском монастыре. Мож. быть, пора
ликвидировать? С ком. приветом»49. Из статьи: «Пионер! К
борьбе с религией в семье, в школе, пионеротряде, сре-
*В 1935 г,— заведующий отделом пропаганды ЦК ВКП(б).
320
ди рабочих и крестьян — будь готов! Будь смелым в
отстаивании своих безбожных взглядов, ...поп, раввин,
мулла, ксендз — твои враги»50. К двадцатилетию
декрета об отделении Церкви от государства и школы от
Церкви: «...этот самый реакционный пережиток
старины за первые же двадцать лет существования
Советского государства настолько ликвидирован, настолько
разрушен и подавлен в сознании масс, в их быту, что нет
никакого сомнения в неизбежности его полного
отмирания, полного изжития под влиянием дальнейших
успехов социализма».51
В восемнадцатом году в ответ на одну из своих статей
он получил письмо из деревни. Письмо писал Петров:
«Ярославский... он поносит нашу православную
веру он хочит чтобы возмутить весь народ он хочет чтобы
растащили все церковное и думает из цирквей устроить
театр он будет трижды АНАФИМА»52
б. Голоса из могилы
В сентябре 1918-го ЧК Благуше-Лефортовского
района (Введенская площадь, дом Носова) направила
ему письма, отобранные при обыске у одного
священника. Звали священника о. Алексием, а писала
ему его духовная дочь, послушница женского
Керенского Тихвинского монастыря Пензенской губернии
Александра.
Для сведения современного читателя: монастырь
основан в 1683 г. на месте чудесного явления иконы
Божией Матери. В начале нынешнего горького века
это была процветающая обитель с пятью храмами,
гостиницей для паломников, школой и 857 десятинами
земли. На старом снимке видны крепкие здания келий,
купола храмов, высокая колокольня — и все это
белозолотое диво в окружении рощ и густых лесов теснит
сердце тоской по утраченной навсегда России. Насель-
321
ниц в монастыре насчитывалось тогда до пятисот.
«Главная святыня — чудотворная икона Божией
Матери находится в иконостасе. Риза на ней шита жемчугом
и драгоценными камнями»53.
В первом письме, датированном 1916-м годом, нет
ни скорби, ни тревог — а есть милые хозяйственные
заботы, скромные просьбы и чистосердечное
восхищение трудами батюшки, устроившего в своем храме
колокола, «которые, как голос Божий, созывают людей
на молитву и покаяние». (Все письма чисто и грамотно
отпечатаны на машинке).
Но вот наступил восемнадцатый год. «23 янв. 1918 г.
Ваше Высокопреподобие, Глубокоуважаемый и
дорогой Батюшка Отец Алексий! Дорогое письмецо Ваше я
имела великое утешение получить от Вас 1S января и
была весьма рада, что Вы живы, но горько опечалена
тем, что здоровье Ваше разстроено до крайности.
Дорогой Батюшка, убедительно прошу Вас пожалеть себя
и не надо так расстраиваться, чтобы вредно отзывалось
на здоровье. Мы с Вами, незабвенный Батюшка, ведь
не в силах побороть той бушующей стихии, которая
теперь носится по всей матушке России, а поэтому надо
только об одном стараться, чтобы сохранить свою
жизнь и здоровье. О чем моя молитва недостойная есть
и всегда будет. Хочется верить, что милосердный
Господь молитвами Своей Пречистой Матери и предста-
тельством великих Св. Угодников -молитвенников за
землю Русскую не до конца прогневается на нас и
пошлет всем нам пережить это тяжелое и страшное время
терпеливо и благополучно.
Душой я всегда была с Вами, но написать Вам
хотя бы несколько строк я до сих пор не имела
возможности, так как сложившиеся печальные
обстоятельства не дали спокойной душой даже встретить
великие праздники. Перед праздниками у нас была
комиссия или вернее сказать обыск, потом была опись
живого и мертвого инвентаря, а кроме этого 19-го
декабря было пострижение 32 сестер в монашество, в
числе коих постригли правохорную регентшу
Ана322
стасию Диевну и послушницу м. Херувимы Дарию
Матвеевну. Регентше дали имя Любовь, а Дарии
Матвеевне — Руфина. Печальные события и разные
комиссии прямо-таки сокрушили нас, а тут еще
нападения за нападениями. На первый день Рождества
Христова крестьяне д. Щербаковки учинили погром
другого последнего хутора. Выгнали всех сестер и
служащих, живших на хуторе, отобрали ключи от
церкви, находящейся там, а также и от всех построек
и приступили к расхищению. Увезли много хлеба,
дров, корма, сельско-хозяйственных машин, орудий,
разделили между собой заготовленные нами
пищевые продукты и вообще все, что было на хуторе,
расхитили, а самый хутор и церковь остались и до сего
времени остаются во власти крестьян. Как жаль нам
наших хуторов. Как тяжело, как прискорбно
переживать такие ужасные события. А за последнее время
вообще почему-то участились нападки на наш
монастырь. Живешь как будто над какой пропастью, в
которую того и гляди столкнут нас. Едина надежда на
милосердие Божие и утешение только находим в
усердной молитве ко Господу. Теперь вот у нас в г.
Керенске организовывается новая власть, так
сказать, большевистская, хотят покорить всех и вся под
нози своя, но незнай как пойдет у них дело. Только
в настоящее время в городе у нас и его уезде ужасно
не покойно. Не пройдет ни одного дня, ни одной
ночи, чтобы не было убитых или раненых. Солдаты все
пришли с фронта вооруженные, принесли с собой
много бомб и патронов.
Боже, что творится! Уму непостижимо. А у вас там
в Москве небось еще хуже. Интересно бы знать,
дорогой Батюшка, как ваши московские монастыри-то
существуют и в каком положении они теперь
находятся. Живут ли в них монашествующие. Газет у нас
никто никаких не получает, писем и сообщений тоже
ни откуда нет, а поэтому про жизнь Москвы ничего
не знаем. Ради Бога напишите нам что-нибудь о
монастырях. Неужели и у Вас там над монастырями
творят такие же насилия, какие причиняют нам. Мы на-
сельницы и наша Обитель благодаря только Милости
323
Божией и мирных граждан г. Керенска пока живет,
но, вероятно, скоро начнется власть большевиков
простираться и на нас.
Затем, дорогой Батюшка, одновременно с сим
письмом посылаю Вам посылочку — Схиму изготовленную
Вам по Вашей просьбе. Не знаю, как понравится ли
она Вам, а главным образом годится ли шапочка. Если
шапка мала, то можно шапку сшить другую, а если
велика, то можно ее стянуть шнурком. Ваша духовная
дочь Сашутка».
Три месяца спустя.
«6 апреля 1918 г.
Ваше Высокопреподобие, дорогой Батюшка, о.
Алексий!
Спешу известить Вас, что дорогое письмецо Ваше я
получила за которое приношу Вам мою сердечную
благодарность. От души рада, как узнала из Вашего
письма, что Вы по милости Божией живы и здоровы и
Богом хранимы. Мы тоже, благодаря Премилосердаго
Господа и Его Пречистой Матери, все живы и здоровы
и находимся под Честным Покровом Заступницы
Нашей Тихвинской Богоматери.
Дорогой Батюшка, Вы пишите, что Вас скоро
возведут в сан игумена. Дай Бог сподобиться Вам получить
этот сан и достичь еще высшего.
Вот только жизнь-то теперь у всех изменилась. Все
живущие на земле лишены душевного и телесного
спокойствия. Одни скорби у всех без конца. Кто
исчислит и взвесит все те слезы, которые льются сейчас
по всему лицу русской земли, разоренной,
поруганной и опозоренной. Вокруг нас, под нами темная
безумная ночь и не видно нигде зари приближающего
рассвета. Одна надежда на милость Божию. Да будет
на все Его Святая воля.
При чем нелишне считаю поделиться с Вами, что
на днях в городе у нас было Земельное Собрание, где
постановили дать монастырю только 40 дес. земли
под посев яровыми хлебами. Постановление это
послали в Пензу на утверждение, и если утвердят, то
значит нам отведут землю, а где и в каком месте Бог
знает. В общем участь нашего монастыря и вообще
324
всех монастырей в настоящее время не завидная. Что
будет с нами Одному Богу известно. А также и жизнь
насельниц в обителях началась тяжелая и
многоскорбная. Вот, например, ни одного дня не дают нам
большевики провести спокойно. То приходят
отбирать кузницу, то лошадей, то сбрую, повозки, и,
наконец, добрались до моей пишущей машины,
которую также хотят отобрать для канцелярии Советских
депутатов. Как жаль будет мне мою пишущую
машину, я ведь без нее буду как без рук.
Прошу Вас, дорогой Батюшка, сообщите тогда,
когда возведут Вас в сан игумена, дабы я могла принести
Вам мое душевное поздравление и вместе с Вами
разделить духовную радость.
Помяните меня грешную в Ваших святых Молитвах.
Целую Вашу благословенную ручку.
С чувством глубокого к Вам почтения и детской
преданности, остаюсь сердечно уважающая Вас
многогрешная послушница и духовная Ваша дочь А.
Александрова».
Через десять дней.
«Настоятельница Керенско-Тихвинского женского
монастыря, Игумения Серафима.
апреля 17 дня 1918 г.
Христос Воскрес!
Ваше Высокопреподобие, глубокочтимый Батюшка,
о. Алексий!
С величайшим трудом могли схлопотать себе только
35 десятин яровой земли, и то крестьяне отвели нам ее
не в нашем бывшем владении, а у соседнего
помещика. Земля плохая и вообще неплодородная, да еще
такое малое количество дали нам, что картофеля
посадить негде. Что будем делать и чем содержать такое
большое семейство. Наверное заранее мы обречены на
голодную смерть»54.
Вот повесть, похищенная мною из Центрального
партийного архива. Я вынес ее в одной из моих
заветных тетрадочек и побрел по Пушкинской, стараясь не
расплескать набежавшее в сердце тепло милых голосов.
Так было тяжко разлучаться с ними.
325
7. Протоколы кремлевских мудрецов.
Общий взгляд. Вокруг Патриарха
Скажу теперь, что выпал мне труд изрядный и
невеселый — в зале с беломраморным Ильичом читать и
переписывать все сто восемнадцать протоколов
Антирелигиозной комиссии: от первого (23.10.1922 г.) до
последнего (4.11.1929 г.). Увозили ли Патриарха
Тихона из Троицкого подворья под домашний, но тем не
менее «строжайший» арест в Донской монастырь;
забирали ли его на Лубянку, во внутреннюю тюрьму, где
в течение тридцати восьми дней сгибали к покаянию
перед рабоче-крестьянской властью два умельца:
особоуполномоченный ГПУ Яков Саулович Агранов и
начальник 6-го отделения секретного отдела ГПУ
Евгений Александрович Тучков; сажали ли под замок
председателя совета Всероссийского союза евангельских
христиан Ивана Степановича Проханова и
многомесячным заключением вымогали у него заявление, что
христианам капиталистических стран оружие в руки
брать нельзя, а советским — можно и должно; давили
ли толстовцев, разоряли ли процветающие хозяйства
вернувшихся из-за океана в Россию духоборов и
молокан; дергали ли за короткий поводок главу «Живой
Церкви» Красницкого — прежде, чем всему этому
совершиться въяве, произносила свое тайное слово
Антирелигиозная комиссия, неизменным председателем
которой был Миней-Емельян Ярославский-Губельман.
Протоколы ее принадлежали к тому разряду
документов, которые партия берегла, как Кощей иглу,
таившую в себе его погибель. Написано было на каждом
из них: «Совершенно секретно» или: «Хранить
конспиративно», или: «Хранить наравне с шифром» ...Что это
за шифр, хотел бы я знать? Партийный «сезам» какой-
нибудь или взятые напрокат классические три
шестерки, открывающие доступ к присланному из
преисподней наблюдателю и консультанту? Во всяком случае,
он несомненно обнаружил бы нечто родственное в
жестокой скуке всех этих протоколов с их неизменными:
«Слушали» — «Постановили»...
326
Протокол № 26. 26 июня 1923 г.
Слушали:
1. О Тихоне и тихоновщине.
Постановили:
1. а) Тихона из под стражи освободить 27 июня;
б) воззвание-обращение и опровержение Тихона
поручить распубликовать т.т. Попову и Тучкову;
в) поручить ГПУ производить постепенную
ликвидацию дел, связанных с изъятием ценностей...
освобождая от наказания тех тихоновцев, которые
публично заявят о своем раскаянии;
г) в отношении тех церковников, которые не
пожелают раскаяться в своих преступлениях, а будут
продолжать свою деятельность и впредь независимо от
заявлений Тихона, продолжить политику репрессий.
Слушали:
2. О сектанстве.
Постановили:
а) поручить ГПУ усилить работу по разложению
сектанства;
Слушали:
3. Текущие дела.
О церковных ценностях, эвакуированных из
Польши во время империалистической войны,
хранящихся в Металлофонде55.
Постановили:
а) Хранить в прежнем положении особо от
остальных ценностей впредь до особого распоряжения.
Председатель Ем. Ярославский
Секретарь Е. Тучков.56
Протокол № 88. 21 мая 1927 г.
Слушали:
О сектантах-трезвенниках
(Колосков и др.)
Постановили:
...принять меры к разложению этих коммун как
религиозных организаций путем ввода в них
соответствующих лиц.
327
Слушали:
О разрешении выезда в Бельгию на конкурс
канторов кантору Меламедову.
Постановили:
Отказать.
Председатель Ем. Ярославский
Секретарь Е. Тучков.57
Протокол. № 101. 13 июня 1928 г.
Слушали:
5. О воинской повинности сектантов-духоборов.
Постановили:
Поручить комиссии в составе т.т. Красикова, Сми-
довича, Путинцева и Тучкова в месячный срок
проработать вопрос о возможности изменения закона о
льготах по военной службе в Красной Армии духоборов,
менонитов, молокан и других сект, пользующихся
этими льготами.
Слушали:
6. О ликвидации монастырей (т. Тучков).
Постановили:
а) признать дальнейшую ликвидацию монастырей
необходимой в целях антирелигиозной пропаганды;
б) поручить комиссии в составе Толмачева, Тучкова
и представителей Наркомзема и Соцобеса в месячный
срок разработать практические мероприятия по
дальнейшей ликвидации и внести на утверждение АРК;
в) при разработке мероприятий необходимо учесть,
чтобы за ликвидацией монастырей не пустовали
монастырские земли и здания и целесообразно был бы
использован инвентарь. Чтобы монашествующие после
ликвидации монастырей не могли стать
«странствующими людьми», а были бы водворены на постоянные
местожительства.
Председатель Е. М. Ярославский
Секретарь Е. Тучков.58
328
Они собирались, как правило, в две недели раз, по
вторникам. Повестку дня готовил Тучков, он же при
необходимости рассылал уведомления: «Сов. секретно.
Лично. Члену антирелигиозной комиссии ЦК ВКП(б)
тов. Стукову. В субботу 21 июля в помещении ЦКК в
комнате тов. Ярославского назначается очередное
заседание Антирелигиозной комиссии ЦК ВКП(б), на
котором будут рассмотрены следующие вопросы: 1. Об
ограничении для иностранцев права религиозной
пропаганды; 2. О закрытии церквей. 3. Об утверждении
списка по сокращению тиража религиозной
литературы. 4. О закрытии хоральной синагоги в Москве. 5. О
разрешении 3-м адвентистам выезда в Америку на
сектантский всемирный съезд»59. Тучков был един в двух
— нет, в трех лицах: начальник церковного .отдела
ГПУ, член исполбюро Центрального совета Союза
воинствующих безбожников и бессменный секретарь
Антирелигиозной комиссии, соратник Минея-Емель-
яна, надежное звено, связывающее комиссию с
главным исполнителем ее решений — ГПУ. На Лубянке
Тучков считался ведущим профессором в церковных
делах. Он по сути управлял обновленцами, он со
сноровкой мастерового человека вбивал клин в Церковь
Патриарха Тихона, он указывал, кого миловать, а кого
карать до самой смерти... Летом 1923 г. просвещенный
богоискатель Луначарский как равный равному писал
интеллигенту Каменеву: «Многоуважаемый Лев
Борисович! Посылаю Вам небольшую заметку под
названием «Резюмэ», поданную мне, вероятно, известным Вам
архиепископом Пензенским, Владимиром. Она не
лишена забавности и некоторой поучительности. Так как
я не знаю точно, кто в настоящее время является, так
сказать верховным наблюдателем церкви, то сообщаю
этот материал Вам. Под прозвищем «Игумен», о
котором говорится в документе, разумеется работник ГПУ
под фамилией Тучков, который действительно
является своеобразным Победоносцевым при церковном
управлении. Причем делается это настолько
открытым, что «тихоновцы» на всех перекрестках говорят о
рабской зависимости обновленческой церкви от ГПУ
— Тучкова, что вряд ли для нас выгодно. Во всяком
329
случае, предоставляю это на усмотрение тех лиц,
которым сие ведать надлежит. Нарком по просвещению А.
Луначарский»60
Каменев переслал письмо Ярославскому, тот,
скорее всего, показал Тучкову и вместе с ним
презрительно посмеялся над наркомом по просвещению, не в
меру тонко понимающим грубую, как булыжник,
большевистскую выгоду. Однако... Нравственное чувство
милого Анатолия Васильевича, театрала и краснобая, а
по воспоминаниям жены — ангела, лишь по
недоразумению не снабженного парой крыл, ничуть не было
возмущено рабством Церкви у какого-то Тучкова.
Золотое время малохольных теоретизирований о
божестве ушло, подгоняемое бесцеремонными пинками
Ильича; настала пора неустанной работы на ниве
большевистского просвещения, замечательным
достижением которого стал, например, индекс
запрещенных книг, на десятки лет оградивший читателя
Страны Советов от Платона с его пещерой, Канта с его
звездным небом, Владимира Соловьева с его
оправданием добра, Льва Толстого с его соединением и
переводом четырех Евангелий, а также действовавший с
1927 г. запрет на исполнение «Реквиема» Моцарта,
«Божественной Литургии» Чайковского и
«Всенощной» Рахманинова, «...в данный момент церковная
музыка, хотя бы и в лучших ее произведениях, имеет
актуально-реакционное значение»61.
Блестящий Луначарский (трусливо немеющий,
однако, перед страшной правдой отправленных к нему и
оставшихся без ответа писем великого гражданина
Владимира Галактионовича Короленко) не чета
бывшему писарю Тучкову; тем не менее трепетная лань и
конь оказались в одной упряжке и, усердно налегая на
постромки, волокли Россию в светлое будущее. Тучков
— о котором только и было известно, что он преуспел
в руководстве церковным отделом ГПУ,—
действительно вышел из народа, как о том свидетельствует
справочка, по дружбе предоставленная мне одним
педантичным молодым человеком с Лубянки.
(Посмотреть личное дело сотрудника, хоть и давно
прошедших времен — мечта несбыточная! Сия тайна
ве330
лика есть. Бакатин перед ней колебался, а когда в
крючковском кабинете его не стало, то напрасно мне
было даже и заикаться о своем желании узнать, что ж
за человек осуществлял замыслы Минея-Емельяна и
антирелигиозной комиссии.) Но вот, слава Богу,
справочка, написанная старательной рукой... Родился в
1892 г., в Ивановской губернии, в деревне Теляково,
где жил до 12 лет и где окончил сельскую школу,
четыре класса которой стали его первыми и последними
университетами. И дальше: мальчик-конторщик в
одном торговом доме Иванова-Вознесенска, затем —
белое пятно на целых восемь лет вплоть до 1915 г., когда
его призвали в армию. Шла война. Он служил писарем
в управлении Радомского уездного военного
комиссара, потом в штабе Западного фронта, в Минске...
После семнадцатого он уже в иваново-вознесенской
«чрезвычайке», в должности заведующего
юридическим отделом... Странно: для чего Чека юридический
отдел? Впрочем, вопрос лишен смысла. Была далее
Уфа, губкам РКП(б) и штаб 1-го уфимского
коммунистического батальона, делами которого он управлял.
И, наконец, Москва, Лубянка, где Евгений
Александрович служил до 1939 г., когда... Нет, не расстрел, не
тюрьма и не ссылка в места отдаленные. Уволен с
должности особоуполномоченного НКВД СССР
(кажется, по Уралу) в звании майора государственной
безопасности «за невозможностью дальнейшего
использования». После тридцать девятого след его теряется.
Уцелел ли он в отличие, скажем, от доброго своего
знакомого Якова Сауловича Агранова, которого
товарищи расстреляли 1 августа 1938 года в г. Москве? Или
в конце концов тоже встал к стенке в подвале дома №3
по Варсонофьевскому переулку, куда подземными
ходами с Лубянки водили на расстрел? Или пошел
воевать — но уж, наверное, не писарем, а каким-нибудь
начальником в СМЕРШ? Пропал — как в воду канул
Евгений Александрович Тучков, он же «Игумен».
Известно, правда, что жил в Москве, на улице Горького,
в доме НКВД (по-моему, это дом, в одном крыле
которого был спортивный магазин «Динамо», а в другом
— кафе «Молодежное», когда-то приют непризнанных
331
поэтов и гонимых лабухов, но в последние годы
потерявшее стиль и опустившееся до пошлой
распивочной), вместе с женой Еленой Александровной,
дочерью Верой и сыном Борисом.
Дети и внуки Ярославского — знакомы ли вы с
детьми и внуками Тучкова?
...Но вот они сходились, созванные Тучковым:
Красиков, Смидович, Путинцев, Попов, Менжинский...
Мелькали: Луначарский, Надежда Константиновна
(протокол № 106 от 2.1.1929 г.: «принять проект
постановления Оргбюро ЦК ВКП(б) о мерах по усилению
борьбы с религией... с поправками т. Крупской...62),
Самсонов (непосредственный начальник Тучкова по
ГПУ — руководитель Секретного отдела), жена
железного Феликса как представитель Польского бюро ЦК...
товарищ Чемерисский из еврейской секции ЦК
(протокол № 90 от 25 июня 1927 г.: «о еврейском
религиозном съезде... поручить т. Тучкову принять меры к
проведению съезда в желательном для нас
направлении»63), Лебедев-Полянский, начальник Главлита
(«Главлит. Тов. Лебедеву-Полянскому. Агитпроп ЦК
РКП сообщает, что по содержанию нет оснований для
неразрешения журнала «Слово Истины», но
необходимо задержать издание его под каким-либо формальным
предлогом, так как с баптистами идут переговоры, в
связи с которыми надо выждать уступок или раскола
их. Зам. зав. агитпропотделом ЦК РКП К. Попов»64),
его заместитель И. Сперанский («сов. секретно.
Сообщите по телефону т. Сперанскому, что
антирелигиозная комиссия делает все с санкции Политбюро ЦК.
Ем. Ярославский»65)... Тузы во главе с Ильичам
(пока был жив) внимательнейшим образом приглядывали,
особенно Бухарин и Троцкий...
Им всем с первых же дней Соввласти костью в
глотке стал Патриарх Тихон (Беллавин). Науськивая
на него суд, Миней-Емельян обличал в тихоновщине
«русскую и международную рясоносную
контрреволюцию»66. Что правда, то правда: Патриарх не взлюбил
Советскую власть, по ее первым, послеродовым
кри332
кам безошибочно угадав, что ничего хорошего России
она не принесет. В государственно-религиозных
опорах прежней жизни не все, наверное, было ему по
душе. Обер-прокурор, жестокой рукой Петра Великого
поставленный надзирателем в Священный Синод,
передающий архиерею знаки монаршего неудовольствия
(«... Его Величество считает суждения о современных
мероприятиях Его и Своего Правительства, исходящие
из уст пастырей Церкви в их обращениях к Государю
Императору, неуместными»67.) или, напротив,
высочайшей милости («Его Императорскому Величеству
благоугодно было Всемилостивейше возвести Вас, к 6
Мая сего года — высокоторжественному дню
рождения Его Императорского Величества, во внимание к
примерно-ревностному и отлично-полезному
служению в священном сане, в сан Архиепископа»68),
обучающий архипастырей тайнописи («Преосвященнейший
Владыка, Милостивый Государь и Архипастырь.
Встречая иногда крайнюю необходимость в секретных
по делам службы сообщениях, а также предполагая,
что в некоторых случаях и Вы пожелали бы сообщить
мне те или другие сведения особливо
конфиденциальным способом, я препровождаю Вам книжку за №51
для шифрованной переписки...»69), при которой,
например, благозвучная Москва превращалась в
чудовищное Г е и б х у ... Вообрази, как почтенный
епископ, наморщив лоб, передвигает шифровальную
линейку, выбирая один из трех способов превращения
Москвы: или в уже помянутое Геибху, или в еще более
мерзкое Эякиаы, или в косноязычное Сфхпюе,
старательно указывая при этом порядковый номер
избранного им приема...
Но было и другое: самородное золото русской
святости, державное строительство, священные символы
царской власти. Была вера в творческую мощь России
и близкую — при дверях— свободу Церкви.
Все рухнуло. Новая власть с нескрываемым
наслаждением смыкала пальцы на горле Церкви.
Соблазненный народ шатался, насилие торжествовало, и один
только Патриарх от имени ошеломленно притихшей
333
России обращался к большевикам со словом печали и
гнева. «Вы обещали свободу. Великое благо — свобода,
если она правильно понимается, как свобода от зла, не
стесняющая других, не переходящая в произвол и
своеволие. Но такой-то свободы вы не дали: во всяческом
потворстве низменным страстям толпы, в
безнаказанности убийств, грабежей заключается дарованная вами
свобода. Все проявления, как истинной гражданской,
так и высшей духовной свободы человечества вами
подавлены беспощадно. ...Особенно больно и жестоко
нарушение свободы в делах веры».
«Печать, кроме узко большевистской, задушена
совершенно».
«Сначала под именем «буржуев» грабили людей
состоятельных, потом под именем «кулаков» стали уже
грабить более зажиточных и трудолюбивых крестьян,
умножая, таким образом, нищих, хотя вы не можете не
сознавать, что с разорением великого множества
отдельных граждан уничтожается народное богатство и
разоряется сама страна».
«Хватают сотнями беззащитных, гноят целыми
месяцами в тюрьмах, казнят смертью, часто без всякого
следствия и суда, даже без упрощенного, вами
введенного суда».
И грозно предостерегал: «А иначе взыщется от вас
всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лк., XI,
51), и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф.,
XXVI, 52)».
(Замечательно, что точно таким же был счет,
предъявленный большевикам Владимиром
Галактионовичем Короленко: подавление свободы,
разрушение созидательных начал общественной жизни,
отсутствие каких бы то ни было правовых гарантий...
«За это посягательство на свободу самоопределения
народа вас ждет расплата».70) Патриарх — что было
для Минея-Емельяна и всей его компании особенно
нетерпимо — писал даже к самому Ильичу,
осмелива334
ясь при этом со своих
контрреволюционно-реакционно-монархических позиций указывать вождю
пролетариата, что ему делать надлежит, а чего следует
избегать. Не трогать древние кости в серебряных гробах
и не мешать дурить и обирать поклоняющийся им
темный народ; не приговаривать к высшей мере
социальной защиты враждебно настроенных попов; не
закрывать рассадники мракобесия — монастыри...
«От имени всего верующего народа я для выяснения
дела о Троицко-Сергиевой Лавре заявляю, что Лавра
представляет из себя не только сооружения,
созданные на средства верующего народа и пригодные, как
всякие сооружения, для хозяйственных и культурных
потребностей страны, и не только ряд важных в
археологическом, художественном и историческом
отношении памятников, но и Святыню, т. е. место
подвигов великого по жизни и по предстательству за народ
после смерти святого человека — место, куда народ
часто пешком ходил изливать свои скорби и радости
в молитве в продолжение более пяти веков.
Религиозный народ ждет от своих властей, что верующим
навсегда будет предоставлена полная возможность
свободно почитать останки Преподобного Сергия на
месте Его блаженного упокоения и своих многовековых
религиозных подвигов и упований. Видеть
запечатанным собор со Священными Останками и не иметь
доступа для молитвы к тому месту, которое некогда
служило для православных людей опорой в борьбе с
поляками,— является тяжким оскорблением
православной веры»71.
Спустить ему было невозможно. Патриарха
держали под домашним арестом, запрещали служить,
объявляли в газетах врагом № 1 Советской власти и,
словно клещами, вытягивали свидетельства против
него у священнослужителей, будто бы
препятствовавших изъятию церковных ценностей для помощи
голодающим и оказавшихся под судом ревтрибуналов
Москвы, Питера и Смоленска... Девятого мая 1922 г.
Патриарх собственноручно написал два документа.
Первый: «Расписка. Настоящую расписку
начальнику секретного отдела ГПУ товарищу Самсонову даю в
335
том, что приговор Московского ревтрибунала от
5.05.1922 г. о привлечении меня к судебной
ответственности мне объявлен. Патриарх Тихон
(Беллавин)»72. И второй: «Подписка. Я,
нижеподписавшийся, гражданин Беллавин, даю настоящую подписку
секретному отделу ГПУ в том, что без разрешения
последнего обязуюсь из Москвы никуда не выезжать.
При перемене адреса обязуюсь поставить о том в
известность секретный отдел ГПУ, и по первому
требованию последнего обязуюсь явиться в здание ГПУ
для дачи показаний в связи с привлечением меня к
ответственности согласно постановления
Московского ревтрибунала от 5.05.22 г. Патриарх Тихон
(Беллавин)»73.
С этого времени власть уже ни на один день не
выпускала его из своих когтей... Трагична история
последних трех лет жизни Патриарха. Пытаясь спасти
Церковь от разгрома, а народную душу — от
растления, он оказался заложником власти, главной опорой
и силой которой стала безнравственность, достигшая
абсолютного нуля. Все коммунистические деятели —
и, разумеется. Миней-Емельян в числе самых первых
— были словно на подбор отменными и ловкими
лжецами (что лишь подтверждает их происхождение
от общего им всем отца). В преддверии суда над
Патриархом Ярославский через газету обвинил его в
участии в корниловском заговоре 74 (откуда?! как ни
рыло ГПУ — ничего, кроме блаженного Феди, пару раз
приносившего Святейшему вести с юга, не
откопало); а в секретном письме к Крыленко,
готовившемуся своей обвинительной речью отправить Патриарха
на тот свет, разжевывал и клал тому в рот: тайная
связь с Николаем II, крестные ходы января
восемнадцатого, сопровождавшиеся насилием и даже
человеческими жертвами, членство в Союзе русского
народа, сокрытие церковных ценностей...75 (Правда тут
только в том, что в Ярославле архиепископа Тихона,
человека, совершенно свободного от какого бы то ни
было недоброго чувства к евреям, занесло в Союз
русского народа, где его членство, впрочем, носило
характер исключительно почетно-формальный; все
336
остальное представляет собой если не вымысел, то
злобный домысел Минея Емельяна, усердно
точившего топор для государственного палача.)
Они жили во лжи. Она была их колыбелью, в
которой качал их заботливый отец; пищей, которую
о н стряпал для них на своем ледяном огне; книгой,
по которой о н учил их читать. Теперь, разрывая
колючую проволоку построенного ими по е г о заветам
государства, мы вслед за Чаадаевым и Достоевским
объявляем правду своей высшей ценностью. Ни
умолчаний, ни пропусков, ни недомолвок — даже, если речь
идет об одном из православных святых. Напротив. С
мучительным чувством любви и скорби и с духовной
трезвостью вникая в житие святителя Тихона, мы сами
себя обязываем высокой ответственностью и
пониманием оскорбительной уничижительности для памяти
Патриарха сознательной неполноты открывшихся
сейчас нам разнообразных свидетельств.
Есть миф — и есть правда.
Миф: Патриарх и м ни в чем не уступил и потому
был ими умерщвлен.
Правда: охота на Патриарха, поощряемая и
направляемая Антирелигиозной комиссией, визг и лай
коммунистической печати, депутация обновленцев,
допущенная к нему в Донской монастырь ГПУ и под
присмотром сотрудников сообщившая ему, что
он лишен сана и монашества и отныне является всего
лишь простым мирянином Беллавиным Василием
Ивановичем, неослабевающая хватка Тучкова и его
ведомства, зыбкая надежда, что сними можно
будет в конце концов заключить соглашение и спасти
Церковь. На смертном одре своем он, я думаю, уже
понимал губительность всяких надежд на
человеческий договор с этой странным образом народившейся
в России породой людей с волчьими сердцами. И,
может быть, пожалел, что не ушел в новые катакомбы и
что мученическая смерть его обошла. «Желал бы
только, чтобы такая смерть послужила во очищение многих
грехов моих и была принята Господом как жертва
благовонная за люди...»
337
Его не убили — но он ушел мучеником, и таким
останется в молитвенной памяти поколений.
Уже со второго своего заседания (31. X. 1922 г.)
Комиссия принялась плести вокруг него свою сеть. «...
усилить борьбу с тихоновщиной, в чем бы она не
проявлялась... провести ударным порядком смещение
тихоновских епископов... предложить через т. Красикова
прокуратуре оказывать ГПУ всяческое содействие в
административной борьбе с тихоновщиной»76. В начале
двадцать третьего у них было решено и подписано: суд!
Расчет, надо полагать, такой: смертный приговор
(безусловно!) как мощнейшее орудие воздействия на
Патриарха, как верный способ окончательно его согнуть и
вполне подчинить шестому отделению... Как
многообещающая возможность сделки, в итоге которой они
выменивали плененную ими жизнь на безмолвное
рабство Церкви.
Любители ударных темпов, они постановили
(Протокол № 11, 30 января 1923 г. Присутствовали: т. т.
Смидович, Попов, Ярославский, Красиков,
Менжинский, Скворцов, Самсонов и Тучков, приглашенные по
делу Тихона — т. т. Агранов и Крыленко): «Процесс по
делу закончить до 25 марта»77. Дело, однако, двигалось
не так скоро.
О том, что говорит Патриарх на допросах и как
вообще ведет себя, Комиссии докладывали Агранов и
Тучков. Выслушав их, кремлевские мудрецы решали:
«Поручить т. Попову по линии Ц. К. сделать
соответствующие указания местам о принятии надлежащих
мер агитации в связи с процессом Тихона»78.
(Маленькая подробность. На этом же заседании — 27
февраля 1923 г.— постановили ликвидировать
«Армию спасения» «как антисоветскую организацию».
Несколько дней назад, встретив ее майора —
широкоплечего, под два метра ростом американского
мужика — в одной из московских гостиниц, я с горечью
подумал, что общественное отрезвление влетело нам
в семидесятилетие исторической бессмыслицы.) «...
просить Полит-Бюро ЦК РКП дать точные
директивы суду о мере наказания, приняв во внимание
международную обстановку...»79, «... поручить тов.
Попо338
ву провести через Ц. К. смету расходов по процессу
Тихона; поручить тт. Ярославскому и Тучкову
распределение для входа на процесс билетов; признать
целесообразным привлечение т. Красикова
обвинителем по делу...»80
Их заседания... их многочасовые (наверняка — с
неким сублимированным сладострастием, вообще
присущим всякой неограниченной власти) сборища,
краткие протоколы которых оставил в назидание
потомству бывший писарь Тучков... Вообрази
аккуратного Тучкова в гимнастерке, Емельяна Михайловича
с портфелем и в рубашке с широким отложным
воротничком; длинного Красикова, тучного
Менжинского... Якова Агранова, друга Бриков и, стало быть,
Маяковского, еврейского мальчика из местечка Че-
черск (в Могилевской губернии), дослужившегося до
заместителя наркома ВД... и, вообразив, еще раз с
похолодевшим сердцем подумай о судьбе России и об
участи Патриарха, оказавшегося в их руках. Наступал
апрель — месяц партийного съезда. «Процесс Тихона
начать по окончании партийного
съезда»81,—записывал Тучков, чтобы затем отдать протокол
проверенной машинистке и получить от нее 4 экземпляра: для
ЦК (2), для ГПУ и для товарища Ярославского.
«Перевод Тихона из Донского монастыря во внутреннюю
тюрьму ГПУ произвести после вручения ему
обвинительного акта,— продолжал Тучков и, согласно кивая
на предложение — Менжинского? Ярославского?
Красикова? какое, собственно, это имеет
значение...—дополнял: —А до перевода усилить в
монастыре охрану82. (Попутно решали мусульманский
вопрос: «... ни в коем случае не допускать
преподавание Корана и вообще религиозных преподаваний в
школах... поручить т. Петерсу активно вмешаться во
Всероссийский мусульманский съезд и образовать
«обновленческую» группу»83.)
На самом верху (в отсутствие Ильича, неуклонно
сползавшего в свой младенческий ад) точно так же
испытывали приливы организаторского ража и
грязной радости от всякого мало-мальски удачного
шулерства в игре с Западом. (Католического
священни339
ка Буткевича к стенке — проглотят; католического же
архиепископа Цепляка, попугав смертной казнью и
подержав пару лет в камере, обменять на баварских
товарищей, томящихся в капиталистистических
застенках.) Само собой, раскидывали политические
карты и на Патриарха: что выгодней? И во время
партийного съезда, собрав Политбюро, решили: суд пока
отложить. Заодно постановили сдвинуть сроки
Поместного собора (обновленческого). Вмешательства в
свою епархию Миней-Емельян не стерпел и отправил
весьма срочное и совершенно секретное послание т.
т. Каменеву, Сталину, Троцкому, Зиновьеву, Рыкову,
Бухарину, Дзержинскому: «Антирелигиозная
комиссия Ц.К. обсудила постановление членов Политбюро
Ц.К. Комиссия соглашается с некоторыми доводами
об отсрочке процесса Тихона, но решительно
высказывается против отсрочки церковного собора.
Комиссия просит утвердить следующее постановление:
1) Церковный собор не откладывать. Принять меры к
тому, чтобы собор высказался в духе осуждения,
контрреволюционной деятельности Тихона. 2)
Процесс Тихона начать примерно в середине или во
второй половине мая... 4)... комиссия считает
нежелательным решение подобных вопросов без участия
кого-либо из комиссии, что было признано в свое
время и Политбюро Ц.К. Комиссия доводит до сведения
членов Политбюро, что она считает вредной очень
долгое затягивание дела, так как это дает
возможность врагам играть на этой оттяжке и развивать
бешеную кампанию. Комиссия считает также скорее
вредным, чем полезным такую чрезмерную
литературную кампанию, какая была в эсэровском
процессе (что было призвано в свое время Ц.К)»84.
Так отстаивал Миней- Емельян непререкаемость
своих суждений в церковных делах. Его согревала
идея суда: Патриарх на позорной скамье, Крыленко
и Красиков мечут в него молнии революционного
обвинения, какой-нибудь Бобрищев-Пушкин,
которого Патриарх уже пригласил в защитники (и
который — не без удовольствия отмечал Емельян
Михайлович — защитит его с таким же успехом, как
митро340
полита Вениамина, расстрелянного год назад),
лепечет о законе и праве, а негодующий пролетариат
устно и письменно требует суровой, но справедливой
кары. Великолепный спектакль, и он, Миней-Емель-
ян, его главный постановщик, едва лишь на
полшага, однако, выступающий к публике из необходимой
и глубокой тени.
В то же самое время Агранов и Тучков тянули из
Патриарха жилы и подталкивали его к капкану,
приготовленному Антирелигиозной комиссией. «Тихону
сообщить, что по отношению к нему может быть
изменена мера пресечения, если: а) он сделает особое
заявление, что раскаивается в совершенных против
Советской власти и трудящихся рабочих и крестьянских масс
преступлениях и выразит теперешнее лойяльное
отношение к Советской власти, б) что он признает
справедливым состоявшееся привлечение его к суду за эти
преступления, в) отмежуется открыто и в резкой форме от
всех контр-революционных организаций, особенно
белогвардейских, монархических организаций, как
светских, так и духовных, г) выразит резко отрицательное
отношение к Карловицкому собору и его участникам,
д) заявит о своем отрицательном отношении к
проискам как католического духовенства, так и епископа
Кентерберийского и Константинопольского патриарха
Мелетая...»85
Это протокол № 24 от 12 июня 1923 г.
Несколько дней спустя Патриарх собственноручно
написал заявление в Верховный Суд.. Всей сворой они
кинулись теперь его догрызать. «Заявление Тихона...
размножить и срочно разослать всем членам
Политбюро для ознакомления... Изменение меры пресечения
Тихону комиссия считает возможным»86. «Поручить т.
Тучкову тактично воздействовать на Тихона, чтобы
Тихон дал разъяснение через газету и интервью с
иностранными корреспондентами о том, что он сам лично
написал воззвания и заявления о своем раскаянии.
...признать желательным, чтобы остальные сидящие
под стражей по делу Тихона так же как и он
раскаялись. ... не возражать против молений тихоновцев за
Советскую власть...»87
341
Самодовольную усмешку различаю я под
пышными черными усами Емельяна Михайловича. У него
праздник, именины сердца, скромный
коммунистический пир. Милая Клавочка, сообщаю тебе о нашей
общей удаче... Пусть отменить пришлось спектакль,
пусть зря учили роль актеры и пусть никто, в конце
концов, не крикнет в зале: режиссера! — а жаль, черт
возьми... вот человек, который поставил на колени
Патриарха. Но мы не были бы политиками, если бы
не знали, что все главное всегда совершается за
кулисами. Разделяй и властвуй — вечный принцип
политики стал нашим руководящим принципом в
церковных делах. Обновленцы на тихоновцев, тихонов-
цы на обновленцев — в православии; перессорить
баптистов, столкнув их лбами по военному вопросу,
затем с помощью агентуры добиться слияния
баптистов — милитаристов с теми евангелистами, которые
уже сплясали под нашу дудку и согласились взять в
руки ружье для защиты рабоче-крестьянской
власти... а если надо, то пусть Тучков арестует Тихон-
ченко и Шипова по обвинению в антисоветских
выступлениях на баптистском съезде... Религии в
Советской России в скором будущем не станет вообще;
но в тот, ей еще отпущенный краткий исторический
срок она может существовать будучи исключительно
советской.
Вот гениальный ход — освободить Тихона.
Подведем первый итог: «Усилило антагонизм тихоновцев с
обновленцами и тем самым вызвало полнейший
церковный скандал. ...Начавшееся соревнование
тихоновцев с обновленцами в том, кто из них более
виновен перед Советской властью и кто больше принес ей
пользы. Суд над Тихоном теперь придал бы ему
ореол мученика, который с него можно целиком сорвать
его дальнейшим сотрудничеством с Соввластью.
Необходимо, чтобы над Тихоном продолжала висеть
угроза суда. Комиссия находит поэтому, что судить
Тихона теперь несвоевременно»88. А дальше? Дальше
— пустить Тихона к Смидовичу (очень хорошо для
пропаганды: Патриарх принят во ВЦИК), затем
потребовать от него внедрить в церкви новый стиль,
342
разгромить приходские советы и — Тучков подсказал,
спасибо ему — ввести второбрачие духовенства! (И
тем самым массу как обухом по голове — чтобы она
скорее отвернулась от Церкви.) Он просит
организовать Синод? Отлично! Постановили: «Разрешить при
условии, если он введет в этот Синод ряд лиц,
хорошо ведомых ОГПУ»89. Кроме того: создать Тихону —
помимо обновленцев — еще одного противника.
Постановили: «Поручить т. Тучкову принять меры к
усилению правого течения, идущего против Тихона,
и постараться выделить его в самостоятельную про-
тивотихоновскую иерархию»90. Репрессиями тихо-
новцев в то же время пока не давить и не выказывать
явного покровительства Введенскому и К со стороны
государственной власти. Но вместе с тем «не
ослабляя... борьбы с церковной контр-революцией,
проверяя все доносы обновленцев на староцерковников
(тихоновцев) до их ареста»91.
Все. Терпения у меня больше не осталось
переносить убожество этих протоколов, прямо
пропорциональное их неотразимой пещерной силе. Я рад,
впрочем, что выволок на себе всю эту грязь и присохшую к
ней бедную правду. Ее следует очистить бережными
движениями, остерегаясь вместе с ликующими
нечистотами Минея-Емельяна содрать с нее
пергаментносухую кожу, под которой течет живая кровь истории.
Помнить надо, кроме того, что грязь ядовита — не
случайно в эпоху новых гонений на Церковь, связанных с
именем нашего доморощенного Диоклетиана (в
юности моей, будучи послан описывать торжественное
открытие ГЭС имени XXII съезда КПСС, я видел его
почти рядом — он прошел со злобно-насупленным
лицом, и маленькие светлые глазки его сверкали, как у
взъяренного хряка), преемники Минея-Емельяна
прилежно изучали опыт его Комиссии.
Должно быть, они отметили некоторые ее осечки:
готового на любую подлость Красницкого Патриарх в
конечном счете вышвырнул из церковного управления,
новый стиль едва ли не сразу приказал долго жить, о
второбрачии духовенства вообще не было и речи, а
Патриарх Тихон как был, так и остался—всея России, а
343
не всего (по «вздорному требованию Ярославского)
Союза Советских Социалистических республик.
Однако им не дано было подняться до осознания
исторической и духовной несостоятельности даже
самого жестокого подавления Церкви. Бог
поругаем не бывает — именно здесь как нельзя более к
месту дивная мощь этих слов, которыми сегодня
растерявшиеся наши епископы всуе пытаются оборониться
от несомненных улик, обнаруживающих их связи с
продолжателями дела бывшего писаря Тучкова.
8. Голоса из могилы
Зам. пред. ОПТУ тов. Менжинскому
Доклад
Нач-ка 6-го от-ния СООГПУ о проделанной работе
по церковникам и сектам в прошлом 1923 году.
О церковниках
1. Создание обновленческих церковных групп и их
деятельность.
До создания обновленческих церковных групп все
управление церковью находилось в руках бывшего
патриарха Тихона, а отсюда и тон церкви давался явно в
антисоветском духе. Момент изъятия церковных
ценностей послужил как нельзя лучше к образованию
обновленческих противотихоновских групп, сначала в
Москве, а потом по всей СССР.
До этого времени, как со стороны органов ГПУ, так
и со стороны нашей партии внимание на церковь
обращалось исключительно с информационной целью,
поэтому требовалось, для того, чтобы противотихонов-
ские группы овладели церковным аппаратом — создать
такую осведомительную сеть, которую можно было бы
использовать не только в вышеупомянутых целях, но и
344
руководить через нее всей церковью, что нами и было
достигнуто.
...имея уже целую сеть осведомления, возможно
было направить церковь по такому пути, какой нам был
нужен. Так в Москве была организована первая
обновленческая группа, позднее назвавшаяся «Живая
церковь», которой Тихон передал временное управление
церковью. Она состояла из 6-ти человек: двух — архи-
ер.— Антонина и Леонида и 4 попов — Красницкого,
Введенского, Стадника и Калиновского.
...группа эта объявила себя высшим церковным
управлением, обратилась к верующим с декларацией о
том, что Тихон — государственный преступник. ...Этим
самым было положено начало раскола православной
церкви и перемена политической ориентации
церковного аппарата.
...среди самих обновленцев возник спор главным
образом из-за претендентства на первые роли в
управлении церковью, в результате которого часть членов
ВЦУ во главе с Введенским и Новиковым отошли от
группы «Живая церковь», возглавляемой Красницким,
и образовали свою группу «Древле-апостольская
церковь», а немного позднее отошел и епископ Антонин,
образовав группу «Церковное возрождение». Таким
образом, ВЦУ, состоящее из 8-ми членов, представляло
из себя коалицию из 3-х групп, постоянно между собой
враждующих. Такое положение обновленческих групп
заставляло их вольно или невольно прибегать к мерам
добровольного доноса друг на друга и тем самым
становиться информаторами ГПУ, что нами и было в
полной мере использовано.
3. Собор 1923 г.
Съехавшиеся на собор делегаты около 560 человек
тут же разбились на 4 группы: сторонников
Красницкого (Живая церковь), Введенского и Новикова
(Древле-апостольская церковь), Антонина
(Церковное возрождение) и тихоновцев, при чем 3/4 было
сторонников двух первых групп. Собор мог быть
со345
рван, если бы не было нашего негласного
вмешательства, так как группы были настроены между собой
абсолютно непримиримо... Удалось лишь этим
группам тогда примириться, когда Красницкий
почувствовал, что его сторонники по каким-то
непонятным ему причинам начинают ему изменять...
Причины же заключались в том, что мы имели на соборе до
50% своего осведомления и могли повернуть собор в
любую сторону.
...Политическое значение собора было огромное: он
внес раскол не только в русские церковные круги, но и
вызвал бурю негодования в белой прессе...
4. Освобождение Тихона и грызня среди
церковников
Но здесь остается «мучеником» Тихон,... про
которого вся белая эмиграция и вообще весь
черносотенный мир пишет и говорит как о едином человеке,
который де никогда не примирится с извергами рода
человеческого — большевиками, а стоит крепко за веру
христову — терпя всякие мучения и так далее. Тогда
перед нами встала задача обработать Тихона так, чтобы
он не только извинился перед Советской властью, но и
покаялся в своих преступлениях и тем самым поставил
бы в глупое положение монархистов. Правда, надо
сказать, что здесь с Тихоном работы было чрезвычайно
много, он прекрасно понимал, что одним раскаянием
дело не ограничится, а что после придется слушаться и
действовать по указке ГПУ, его более всего тяготило,
но благодаря созданной для Тихона обстановке и
условий, где он содержался под стражей, а также
правильно сделанного к нему подхода, Тихона удалось убедить
и он собственноручно написал раскаяние, которое... не
могло не поразить его друзей... В результате всего
этого получается отход от Тихона наиболее черносотенной
публики, считающей его слабым, неустойчивым,
могущим оказаться опасным церковным руководителем, а
его некоторых епископов прямо называли агентами
ГПУ, даже определили получаемое ими от последнего
жалование.
346
...Находясь в положении врагов, эти два течения
(сторонники Патриарха Тихона и обновленцы,—Авт.)
стараются как можно больше очернить друг друга перед Сов.
властью и доказать последней свою лояльность.
Излюбленным приемом у них является донос, к которому они
постоянно прибегают и благодаря которого мы в течение
1923 года обнаружили в церкви состоявшими в
поповских должностях более 1000 человек бывших кадровых
офицеров, б. полицейских и членов Союза Русского
Народа и открыли ряд преступлений церковников. Вообще
эти враждующие группы стараются от Сов. власти иметь
доверие и быть у последней в милости, так, например,
Тихон мне не раз говорил о том, «что мы у вас, т. е. у ГПУ
— пасынки, а обновленцы — сыны», этим он хотел
сказать, что ГПУ к ним относится хуже, чем к обновленцам.
...Тихон чувствует, что его авторитет постепенно
падает, ибо он мне не раз жаловался на своих епископов,
которые начинают его не слушаться и многие из них не
принимают даже назначений на кафедры, а про
Данилов монастырь, где образовалась Тихону справа
оппозиция, он прямо просил меня посодействовать
разорению этого гнезда. Тихон хоть и отдает себе отчет, что
дружить с ГПУ ему не к лицу, но благодаря
сложившейся церковной обстановке он выйти из этого
положения будучи патриархом не может.
...осведомление, которое создано за этот прошлый
год по церковникам, вполне отвечает тому, чтобы
сохранить негласное руководство церковью в наших
руках, конечно, при условии, если будут даны
соответствующие средства для их содержания.
Я здесь совершенно сознательно упустил
подробности и приемы нашей работы, а касался лишь ее
результатов, имея в виду, что таковые, во-первых, Вам
известны, а, во-вторых, они настолько разнообразны,
что если их описать, то потребовалось бы написание
целой книги.
Е. Тучков. 22. V. 1924 г.«
347
9. Знаток Пушкина и ценитель Толстого.
Беречь половую энергию
для строительства коммунизма
Чем дальше продолжается моя повесть, тем
пристальнее вглядываюсь я в моего героя, стараясь найти
и отметить все-таки присущие ему человеческие черты.
В самом деле, ведь должен Емельян Михайлович хотя
бы в каком-нибудь своем явлении устыдить
неблагодарного потомка привлекательным видом? И неужто за
всю свою жизнь Миней Израилевич не оставил на
общественном поприще ничего, кроме трухи из мертвых
слов, которые — по выражению расстрелянного его
соратниками поэта — «дурно пахнут»? Дети, картины,
дача и квартира в данном случае не могут быть зачтены
Губельману в качестве положительного итога — ведь и
навозный жук роет себе и милым жучатам уютную
ямку. Рука помощи, протянутая младшему брату,
Моисею, большевику со стажем и плодовитому биографу
сожженного в топке Лазо (всякий раз, правда,
приходилось нанимать литературного батрака,
перекладывающего сочинения Моисея на более грамотный язык),
точно так же не может быть включена в перечень заслуг
Ярославского, ибо деятельная забота о родном
человечке завещана еще стариком Фамусовым. Но поищем
усердно... Схвачен враг, Парфенов Юра, в тридцатом
году замысливший моего героя прикончить и с этой
целью следивший за его дачей в Серебряном Бору,
откуда тот почти ежедневно отбывал на автомобиле
(либо «Мерседес», либо «Ролс-Ройс»)93.
Вообрази: увесистым камнем (у Юры не было даже
дамского браунинга) Минею-Емельяну прошибают
голову, и он испускает дух со словами: «Да здравствует
партия большевиков!». Венец мученика на пышной
шевелюре, урок в хрестоматии для советских детей —
как раз после описания смертельной дырки в слабом
теле товарища Урицкого. Увы (прости, Господи!). Юра
Парфенов, судя по всему, мог быть обвинен разве что
в умысле когда, шатаясь по Серебряному Бору, с
тоскливой ненавистью глядел на дачи и машины новых
348
господ. За этим занятием он и был схвачен тогдашней
«девяткой» (или как там еще именовалось в ГПУ
управление, обеспечивающее покой партийных
вождей) и, пройдя через Лубянку, оказался в беспощадных
объятиях великой Родины концентрационных лагерей.
Натурально, Емельян Израилевич не шевельнул и
пальцем, чтобы смягчить участь мнимому злодею.
Еще поищем. Возьмем, например, литературу, по
широкому полю которой он любил прогуливаться в
академическом костюме исследователя отечественной
словесности. В 1937 г. голос Ярославского прозвучал в
довольно-таки фальшивом советском хоре, пропевшем
славу Александру Сергеевичу Пушкину в связи со
столетней годовщиной его гибели. Миней Михайлович
выпустил книгу «Атеизм Пушкина», в которой уверял,
что русский гений в юношестве был так ушиблен
Вольтером, что всю дальнейшую свою жизнь смеялся
над Богом и терпеть не мог попов. «Пушкин не только
не любил священников, он презирал их»94. Изложив
сне важное наблюдение... Но, Боже мой, какая скука!
И какая злобная, гнетущая бездарность. Одной строки
вполне достаточно, чтобы всему свету стала видна
скверная нагота автора, посягающего тем не менее на
обладание цветущей красотой пушкинской поэзии...
Губельман определил «религиозные мотивы» в
творчестве поэта как фальшивые, натянутые и неискренние
и, упомянув далее письмо Пушкина к Чаадаеву от 19
октября 1836 г., заключил: «Если принять во внимание,
что Пушкин писал это за год до смерти, когда на
смертном одре он исповедывался и причастился, то можно
представить себе, с какой болью он выполнял эти
религиозные обряды, чтобы не оскорбить окружающих в
эти последние минуты своей жизни»95.
Гад прополз и оставил свои выделения.
Но где он взял это все, из какого пальца высосал?!
Отзываясь на опубликованное в «Телескопе»
«Философическое письмо» Чаадаева (с его несомненно
христианским и столь же несомненно
прокатолическим пафосом, с его горьчайшей разочарованностью
как в России: «Одинокие в мире, мы миру ничего не
дали...», так и в подарившей нам веру Византии:
«рас349
тленная»), ни единым словом не дает Пушкин повода
усомниться в том, что он — православный
христианин. Более того: его взгляд на судьбу России и
православия исторически куда более точен, чем
исполненный дивного блеска и несравненного ума взгляд
Чаадаева. «Наше духовенство, до Феофана, было
достойно уважения...»,— отмечал, к примеру, Пушкин, с
замечательной нравственной и, если хотите,
богословской справедливостью определяя роль Феофана
Прокоповича, в угоду Петру Великому и собственным
симпатиям гнувшего Церковь под Государя как
«хранителя обеих скрижалей» и сочинявшего церковные
уставы на протестантский манер. Ввиду
печальнознаменитой «Гаврилиады» и не более чем забавного
объяснения отсталости русского духовенства его
пристрастием к бороде и удаленностью от
хорошего общества (а также оставшихся в черновике
так и неотправленного письма к Чаадаеву дерзких
строк: «Религия чужда нашим мыслям и нашим
привычкам...») было бы убогим ханжеством (а 1а Губель-
ман — только с противоположным знаком)
выставлять Александра Сергеевича образцом христианских
добродетелей. По жизни и по творчеству он далеко не
монах — и слава Богу! Он озорничал — и счастье, что
на веселую курчавую его голову не нашлось в ту пору
какого-нибудь угрюмого русского Хомейни или своры
разнообразных куняевых, готовых хоть дубиной, хоть
зоной обучать иконопочитанию свободных людей. Но
глубоко в его душе никогда не угасал пламень веры,
так светло и прекрасно озарившей смертные часы
поэта. Помните ли слова его, обращенные к Данзасу,
желавшему, очевидно, воздать Геккерну по закону
Моисееву: «Требую,— сказал Пушкин,— чтобы ты не
мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть
христианином».
Задумаемся. Когда-то перо Емельяна
Михайловича осквернило имена, составляющие нашу великую и
многообразную гордость; когда-то он вдалбливал
советским гражданам, что Пушкин из одного с ним
полка красноармейцев атеизма; когда-то он лгал,
пристраивая Александра Сергеевича в Союз
воин350
ствующих безбожников,— и своей сивухой опоил не
одно молодое поколение. Мои школьные годы были
отравлены ею. Не нашлось человека вокруг, хотя бы
попытавшегося вдохнуть в мой слух и мою душу
евангельскую весть о живом и любящем нас Боге...
Прозябание мое прервано было
религиозно-нравственными сочинениями графа Льва Николаевича
Толстого, о которых, впрочем, Миней Израилевич
также имел свое твердое мнение.
«Толстой в настоящее время, если брать его
отношение к государству, если взять его отрицательное
отношение к классовой борьбе, его враждебность к
науке, является выразителем идей и настроений
социальных прослоек, не имеющих никакого будущего,
политическое значение которых для сегодняшнего дня
ничтожно»96. От этого глубокомысленного замечания
ощутимо пованивает «рисовыми котлетами» с кухни
Ильича, походя унизившего толстовство до банального
вегетарианства. Но как бы ни были ничтожны (в глазах
Ярославского) идеи Толстого, Емельян Израилевич
настоятельно рекомендовал попридержать религиозные
произведения графа, которые, став достоянием
широкого читателя, будут «расслаблять волю, притуплять
силу классовой борьбы, классовой ненависти»97.
Вообще, с Толстым оказалось куда больше хлопот,
чем с Пушкиным. У Пушкина были только читатели, а
у Толстого — последователи, толстовцы, из-за
своих религиозных убеждений отказавшиеся вставать
под ружье и хулившие Советскую власть. Сексот
ОГПУ доносил, что В. Г. Чертков (невпопад, но зато с
классовой ненавистью названный в секретной
записочке «бывшим белогвардейским офицером») так
отзывался о Советской власти: «Это доселе неслыханное
кровавое насилие над всеми народами и
национальностями». Владимир Григорьевич Чертков, быть может,
единственный человек, имевший непосредственное
влияние на Толстого в последние годы его жизни
(подчас, мне кажется, напрасно терзавший старика
непреклонностью собственных толстовских убеждений),
с первых же послеоктябрьских лет вызвал к себе
лютую ненависть Красикова и его верного помощника
351
Шпицберга (друзья из «Московского литератора», не
принимайте боевой стойки: Иван Антонович его
звали) своей твердой защитой права свободы совести и
связанного с ним права отказа от воинской
повинности по религиозным убеждениям. Чертков был
председателем Объединенного совета религиозных общин и
групп, нелицеприятно указывавшим советским
вождям на чудовищное — вплоть до расстрела — насилие
над теми, кому совесть запрещала брать в руки оружие
(изобилующая страшными фактами Записка от 16
февраля 1919 г. Ленину, Троцкому, Курскому и Бонч-
Бруевичу ", впрочем, никакого впечатления на них не
произведшая), а впоследствии протестовавшим против
постановления Пленума Верховного Суда РСФСР,
которым учению Толстого было отказано в его
религиозной сути. Толстовцев, само собой, отныне надлежало
сплошь брить в солдаты.
Итоговую черту Антирелигиозная комиссия под
председательством нашего героя подвела в марте
1926 г.: «Ввиду явно вредительской деятельности сек-
тантов-толстовцев, выразившейся в
антимилитаристской и антисоветской пропаганде, издании
нелегального журнала, поручить ОГПУ принять
соответствующие меры»".
Вслед за тем советское государство перестало
признавать законность общин, исповедующих учение графа Льва
Николаевича. Последнюю попытку получить
спасительную регистрацию в 1928-м предприняло Московское
толстовское вегетарианское общество, но после доклада
Тучкова Ярославский и другие товарищи постановили: «в
регистрации... отказать»100. Мрак лагерей скрыл толстовцев;
а сам Лев Николаевич со своим беспримерным поиском
смысла бытия, со своими духовными прозрениями и
трагическими заблуждениями, со всем созданным им в
течение долгой, трудовой и прекрасной жизни миром дивных
художественных образов и нравственно оздоровивших
Россию идей на многие десятилетия превратился в узника
советского идеологического застенка и был лишен
возможности напомнить соотечественникам, что Царство
Божие — внутри нас. «Против этого,— гремел Миней
Михайлович,— мы всегда боролись и будем бороться».101
352
Нам вряд ли удалось исчерпывающе отобразить
отношение товарища Губельмана к литературе... Был,
например, ученый и писатель Чаянов, человек
замечательной и трагической судьбы, чьи научные труды и
проза изданы, наконец, на его Родине. Когда Чаянова
тащили на расстрел, Ярославский припомнил ему его
утопию — вековые начала крестьянского хозяйства,
колокольные звоны и большевиков, пытающихся
разрушить бомбардировкой все уездные центры
крестьянской партии... «Как можно было в течение
очень многих лет пытаться этого реакционера
превратить в какого-то помощника по переделке
крестьянского хозяйства, как это делали некоторые
наши товарищи?»102 — восклицал Миней-Емельян,
соавтор коллективного доноса под хорошеньким
названием: «Кондратьевщина, Чаяновшина и Суханов-
щина».
Был также писатель Алексей Максимович
Горький... Ярославский весьма ценил его за близкие
отношения сначала с Лениным, а затем и со Сталиным. В
год великого перелома Алексей Максимович, как
известно, отправил товарищу Сталину пространное
письмо, в котором упомянул о том, что на общем фоне
замечательных достижений антирелигиозная пропаганда
смотрится как-то бледновато. Товарищ Сталин велел
товарищу Товстухе (в зале имени которого все это,
крадучись, я списал) снять с письма пролетарского
писателя копию и передать товарищу Ярославскому. Тот, не
мешкая, сел за ответ. «Дорогой Алексей Максимович!
Тов. Сталин показал мне Ваше письмо к нему от 29. XI.
29 г. (Соврал. Пустил пыль в глаза главному инженеру
человеческих душ — он де с Отцом народа на такой
дружеской ноге, что однажды за совместным
чаепитием Иосиф ему сказал: «А пасматри-ка, Эмэльян, как
тэбя крытыкуэт наш писатель».)... в котором Вы
касаетесь плохой постановки антирелигиозной пропаганды
в СССР. (Все объяснения готов принять о непростой
жизни Горького в Союзе Советских. Должен был
прикрыть своим посещением ужасы Соловков, первым
басом петь в официальной пропаганде, якшаться с
убийцами — но кто понуждал его топтать святую молитву
353
бабушки, Акулины Ивановны Кашириной?! Или всем
сердцем раз и навсегда запомнил, что «всякий
боженька есть труположство»?) ...Помните, Вы говорили во
время съезда безбожников, что следовало бы
эмоционально воздействовать хорошей художественной
литературой на религиозных людей, особенно
колеблющихся. Я тогда сказал Вам, что будем рады, если что-
нибудь напишете. Может быть, напишете?»103.
В ту пору Емельяну Михайловичу пошел шестой
десяток. Он пополнел, его симпатичное лицо
округлилось, наметился второй подбородок, и пышные,
несколько на казацкий манер, усы и густую шевелюру
тронула седина. На снимках той славной эпохи своим
цветущим видом он выгодно отличался от
какого-нибудь Феликса Кона, похожего на высохшего
коллекционного кузнечика, от чахоточного, со впалыми щеками
Горького, одутловатого Луначарского. Как почти
бессменный председатель Центральной контрольной
комиссии ЦК партии будучи ее всеми признанной
совестью и честью, а также ощущая в себе еще далеко не
израсходованные жизненные соки, Миней Израилевич
считал своим долгом высказаться по насущнейшему
для коммунистического строительства вопросу —
половому. Тут было, по меньшей мере, две стороны,
каждая из которых требовала принципиального подхода.
Первая: предположим, что он (она) в силу своей
несознательности тащит ее (его) под венец. Что в таком
случае делать? Емельян Израилевич отвечал с
исчерпывающей полнотой: «Задача заключается в том, чтобы
каждый коммунист, каждый комсомолец сумел бы
убедить любимого человека, любимую женщину, девушку
строить семью без попа. Ну а если не выходит, что же
делать? Лучше не жениться на этой девушке, на этой
женщине. Если бы все коммунисты и комсомольцы
проявили в этом твердость, то это дело было бы
гораздо легче»104.
(Через его плечо заглядывала Клава и, читая
выбегающие из-под быстрого пера строчки, одобрительно
кивала головой.) Столь же определенного решения —
отруби и баста! — требовала и вторая сторона
волнующего Ярославского полового вопроса: сколько лет
354
должно исполниться партийцу или комсомольцу,
чтобы он с чистой совестью мог предаваться
первородному греху? Ответ: «Нужно бороться против половой
жизни в раннем возрасте. ...Допустима ли такая
безумная растрата молодой энергии на половой почве, какую
мы одно время встречали и еще теперь встречаем у
части нашей молодежи. Полезна или вредна для
пролетариата, для его борьбы та беззаботность в отношении
семейных связей, какую мы иногда наблюдаем?»
Вообрази: написав это, он откинулся на спинку
кресла, обвел взглядом полки, тесно уставленные
книгами (из ограбленных монастырских библиотек) и
ощутил некое преступное чувство... некую — скажем
так — тягу к запретному плоду, к тому яблоку, которое
в Якутске он сорвал вместе с молодой тогда Клавой,
сейчас заметно поблекшей на партийной работе, и
гоня соблазны и наваждения и брызгая во все стороны
чернилами, докончил (как всегда при этом нанося
русскому языку тягчайшие оскорбления): «Конечно, во
многих случаях мы имеем дело с простой
разнузданностью в том смысле, что человек, дорвавшись до
власти, бросает старую партработницу, с которой жил в
течение целого ряда лет, бросает из-за какой-нибудь
разряженной куколки»105.
Старая партработница Клавдия Ивановна
Кирсанова за свою семейную жизнь могла быть спокойна.
10. Голоса из могилы
Глядя в бездну, едва не поглотившую всех нас, я
думаю: отчего они сохранили все это? Отчего в
Центральном партархиве в идеальном порядке лежат
протоколы заседаний Антирелигиозной комиссии; отчего в
архиве Госбезопасности в Москве, в архивах
управлений и комитетов ГБ областей, краев и республик
бывшего Союза не только не уничтожены, но собраны и
составлены в бесчисленные тома допросы
священнослужителей и верующих, ордера на их обыск и арест,
стенограммы судебных процессов и справки о
приведе355
нии приговоров в исполнение; отчего архив России
сберег несомненные доказательства
беспощадно-хладнокровной деятельности так называемого
ликвидационного отдела Наркомюста, первое послеоктябрьское
десятилетие много трудившегося над тем, чтобы
навсегда отбить в человеке желание обращаться к своему
Небесному Отцу?
На то и архивы, скажут в ответ, дабы сберечь и
сохранить. Но ведь едва ли не каждый из этих
документов с неумолимостью неподкупного свидетеля
обличает власть в преступлениях, совершенных ею против
человечности, кровоточит кровью невинных жертв и
требует от Господа праведного суда. Нет, тут дело вовсе не
в стремлении донести до потомков полноту
исторической правды. Партия много раз перешивала советскую
историю у ловких портных, в которых, надо признать,
никогда не было недостатка. И она без колебаний
сожгла бы все улики своих злодеяний, если бы не
оказавшая ей дурную услугу ее же собственная
уверенность в незыблемости своего господства над одной
шестой частью нашей планеты.
В одном из архивов я нашел предсмертные письма,
оставленные людьми, приговоренными к расстрелу за
свою веру.
Вот некоторые из них.
В. Е. Таракин. 20 лет. Расстрелян 2 июля 1919 г. за
отказ от военной службы по религиозным убеждениям по
приговору Владимирского губернского революционного
трибунала.
1919 г. 1-го июля. Здравствуйте мои милые родные.
Желаю я вам всего наилучшего от Отца нашей
жизни — Бога, Того, Кто нас послал жить. И мы,
признавая свою зависимость от Него, должны служить только
Ему, а служить Ему мы должны так, как это сказано,
выражено в Евангелии Иисусом Христом, — что мы
должны любить каждого человека, а еще больше врагов
своих — тех, которые гонят нас по своему
непониманию жизни. Христос сказал, что будете ненавидимы за
356
имя Мое, претерпевший же до конца — тот спасен
будет. Милые мои родные, я теперь нахожусь по воле
Отца нашей жизни в добром здравии, чего и вам желаю.
Я теперь отдался воле Бога и слушаю Его, что Он от
меня хочет, своим разумом и совестью. И исполняю,
что мне говорит мой разум. Может быть мне придется
погибнуть за идею Иисуса Христа, на то воля Отца
нашей жизни. Так хочет Он, так и должно быть. Не знаю,
придется ли мне быть с вами вместе, попрошу вас и
буду просить вникнуть в учение Иисуса Христа. Во что
вы верите — это не есть вера. Христос не учил нас
этому. Церковь завела нас в заблуждение и мы, веруя в
нее, отошли от жизни истинной. Верьте, что жизнь
истинная в настоящем, и мы можем познать ее только
любовью. Если мы будем любить друг друга и вообще
все живое и будем признавать свою зависимость
только от Отца нашей жизни — Бога любви, то тогда Он
нам открывается. Только любовью живите. Затем до
свидания. Верьте, что вера моя спасет меня, иначе
ничто, как вера в жизнь. До свидания. Кланяюсь всем и
целую всех. Прошу вас — любите друг друга.
Василий Таракин.
С. Ф. Колянов, 1-го января 1919 г. подавший Высшей
Советской Власти и Местным правительственным
органам заявление об отказе от военной службы по
религиозным убеждениям и расстрелянный 21 декабря 1919 г. по
приговору Смоленского губернского революционного
трибунала.
Здравствуйте, жена и дети, братья и сестры, папа и
мама. И весь миришка христианский. Простите меня,
братцы. Любите друг друга. И чужих как своих. Настал
час расстаться с вами, друзья, братья. Вы знаете, за что
нас убьют. Прощайте, братцы.
Сидор Колянов.
С. А. Драгуновский, 19 лет. Расстрелян 24 декабря
1919 г. за отказ от военной службы по религиозным
убеждениям по приговору Смоленского губернского
революционного трибунала.
357
1919 года декабря 23 дня.
Дорогие мои родители, и дорогой мой отец Абрам
Пименович, и дорогая моя мать. Пишу я вам то, что мы
с Григорием Матвеевичем, а еще с Дехтярей четыре,
еще два с Маркатов, всех нас восемь человек, и нас уже
военным трибуналом приговорили к расстрелу, и нам
дали только 24 часа — может быть, освободят, а может
быть, расстреляют. То вы, прошу я вас, дорогие мои
родители, вы обо мне не заботьтесь и не печальтесь,
ибо я сам избрал этот путь Христов. Когда Христа вели
на смерть, то он говорил: Отче! прости им, ибо они не
знают, что делают; так и я, что хотят, то пущай со мной
и делают, а я прощу им и буду терпеть за имя
Христово. Да, я уповаю на то, что Христос сказал: что ни
одного волоса не упадет без воли Бога, и еще Христос
сказал: так что не бойтесь убивающих тело, а бойтесь,
кто тело и душу погубит, ибо тело — прах, само по
себе может погибнуть, оно как из земли взято, так и в
землю пойдет, но душа, как она дана от Бога, так она к
Богу и пойдет, она зря не погибнет без воли Бога. Еще
поклон дорогому отцу Абраму Пименовичу и дорогой
моей матери Марии Максимовне, еще поклон
дорогому брату Стефану Абрамовичу, еще .поклон Васиньке,
еще Марийке Абрамовне, еще поклон племянничкам
Василию и Якову Стефановичу. Как только стал писать
поклоны сестрицам и племянничкам, то я очень
огорчился и заплакал, мне очень стало жаль, так что я не
могу дальше писать. Еще поклон невестке Олимпиаде
Федоровне. Еще уведомляю я вас, что меня
допрашивал военный трибунал, сколько скота, и я сказал всю
правду, я говорил, что две лошади, три коровы, две
овцы; две хаты, луня и овин. Еще, дорогой мой отец,
пишу я вам, что нас с Григорием суд приговорил к
смерти, и дали нам 24 часа в тюрьме. Когда нас
привезли в тюрьму, там было еще два человека дезертиров: 11
месяцев дезертировали, их тоже приговорили к смерти
с нами разом, то все мы ожидаем, скоро ли нас
возьмут. Мы еще сами не знаем, что с нами случится.
Если сегодня не расстреляют вечером, то может, даст
Бог, и живы останемся, а если расстреляют, то
возьмите пожалуйста наши тела, если можно попросите
заве55#
дующего, где можно похоронить. Смерть мне не
страшна, только очень жаль. Дорогие мои родные,
простите меня за то, что я, может быть, обидел вас. Отец
мой, побудь здесь, если узнаешь про нас; если мы, даст
Бог, останемся живы, то вы об нас попросите братьев
по духу Пыриковых, чтобы они об нас
походатайствовали в Объединенный Совет религиозных общин и
групп. Тех двоих дезертиров взяли, а мы остались
вдвоем и нам сказали, что молитесь Богу — о вас получена
телеграмма из Москвы, то мы немного повеселели.
Когда тех брали, то и нам уже было 24 часа, а потом и
наших товарищей приговорили к смерти шесть
человек, и тоже дали 24 часа вместе с нами. Это было во
вторник 24-го декабря.
Е. П. Леонов (1-й). Расстрелян 24 декабря 1919 года за
отказ от военной службы по религиозным убеждениям по
приговору Смоленского губернского революционного
трибунала.
1919 года 24 декабря.
Письмо от приговоренного Революционным
Военным Трибуналом за истинное учение Иисуса Христа к
смертной казни Ефима Павлова 1-го.
Дорогая супруга Мария Тимофеевна, прошу тебя,
не плачь обо мне. Передаю тебе свое завещание: люби
всех ближних своих, не имей никакого зла, живи со
всеми моими родными в согласии, научай этому детей
моих и твоих. Жалко мне этого, что я не попрощался с
тобой, жена, и детьми.
В настоящий день 24 декабря мне очень томно,
потому что последние часы моей жизни. Но я
все-таки бодрствую, потому что знаю, что умираю за
правду. Благословляю я детей своих духом. Желаю им от
Бога счастья. Не гневайся на меня за прошедшую
жизнь. Затем прощайте навсегда. Целую вас всех.
Родные мои родители, мать Анна Логинова, прошу
вас простить мне за прошедшую мою жизнь и за мои
с тобой ссоры.
359
Прощайте навсегда, родные мои брат Федор и
сестры Степанида и Матрена, простите меня.
Целую вас, прощаюсь навсегда. Написал бы
больше, но не могу за тоской, осталось мне жить малое
совсем время.
Ефим Павлов Леонов 106.
Безвестные мученики, тихие страдальцы,
непоколебимые христиане — примите наш запоздалый земной
поклон. Вечная вам память.
11. Его Библия.
Ненужное учреждение — церковь.
Мешает колокольный звон,
а также митрополит Петр (Полянский)
И вот, наконец, я предъявляю вам том средней
величины в твердой серой обложке с синими литерами
(Политиздат, 1958 г.) — задушевнейший его труд,
благодаря которому он еще при жизни стал классиком
научной (само собой, на советский лад) антирелигиозной
пропаганды, «Библию для верующих и неверующих»,
книгу, выдержавшую более двадцати изданий и
покрывшую Россию тифозной сыпью миллионных
тиражей... При этом, как говорил апостол народов, умоляю
вас, не зачисляйте меня в штат пропагандистов другой
стороны, готовых затоптать любой росток несогласной
с Писанием мысли. Человечеству, вероятно, до
последних его дней суждено мучиться между верой и
безверием, и аз, многогрешный, могу лишь с
сочувственно-тихой улыбкой следить за усилиями атеистического
разума объяснить мне меня и все сущее. Я, если хотите,
уважаю искренний атеизм за горечь втайне
переживаемого им отчаяния и соболезную его трепету перед
ямой, гниению в которой он обрекает своих адептов.
Любая отрицательная искренность вообще много
дороже стадного исповедания христианства и камлания ар-
хиепископа-самозванца возле здания КГБ и мавзолея
на Красной площади... (Изгонял, видите ли, бесов — а
360
беса невежественной гордыни тешил в собственной
душе, мало чем отличаясь в этом от Минея Израилевича.)
Что от ищущего разума и естественного сердца — то не
может быть лишено колебаний и даже сомнений. Но
Емельян Михайлович оттиснул на своем атеизме как
личные, так и партийные черты, и в его безбожии
самодовольная безграмотность брачуется с невыносимой
пошлостью, ликующее хамство отплясывает в обнимку
с грубой силой, а убогая мораль фальшивым голосом
вторит неприкрытой ненависти. Книгу бессмертной
красоты, глубочайшей мудрости и вещих символов он
перелистывал грязными руками биндюжника и с
непристойным смехом издевался над ней.
Вот он излагает главы «Бытия», повествующие о
грехопадении Адама и Евы, их изгнании из Рая и
наказании, которому подверг наших прародителей и вместе
с ними весь род человеческий всемогущий и всеведую-
щий Господь... Но напрасно принялись бы мы
выслушивать окоченелое сердце Губельмана, чтобы в ровном
его биении уловить слабую дрожь благоговейного
восхищения! И напрасно трудились бы мы, среди
пропитанных идеологическим ядом страниц, отыскивая хотя
бы единую строку, нечаянно озаренную мыслью о
свободе, Богом дарованной человеку и непосильным
подчас бременем сгибающей его. Ведь и Россия могла
свободно выбирать между добром и злом — и что выбрала
себе на беду?
Подобное толкование Библии (для какого-нибудь
задумчивого ее читателя попахивающее, между
прочим, высшей мерой социальной защиты или, проще
говоря, расстрелом) Емельян Израилевич отшвыривает
с глубочайшим презрением. («Дикарское»,—любит
повторять он с чувством несомненного культурного
превосходства, прилепляя это словцо то к «еврейскому
богу», то к рассказу о ниспровержении Содома и
Гоморры, то к Аврааму, готовящемуся положить на
жертвенный костер своего сына, и, клянусь, мне становится
глубоко обидно за скуластого маори, знающего нечто о
душе и по культуре и нравственности неизмеримо
превосходящего председателя Антирелигиозной
комиссии.) О, нет, он не дикарь; он скоро станет
дей361
ствительным членом Академии наук, его именем
назовут детский сад, и домашние хозяйки города Харькова,
члены Союза воинствующих безбожников пришлют
ему телеграмму, поздравляя с 60-летнем и орденом
Ленина, которым отметили его заслуги партия и
правительство. Он не дикарь; и он пишет, опровергая Бога,
сказавшего ж е н е: «в болезни будешь раждать детей»
(Быт. 3, 16): «Что же в Библии ничего не рассказано о
грехопадении коровы? И чем же согрешила корова, что
и она должна рожать в муках? ...страдания человека
происходят от несовершенства устройства его тела и
оттого, что люди все еще живут нездоровой,
ненормальной жизнью, а в классовом обществе
бесчеловечная эксплуатация создает особенно тяжелые условия
жизни трудящихся. Но оказывается, что вовсе не
обязательно, чтобы женщины в муках рожали детей.
Успехи науки сделали возможными массовые
обезболивания родов в Стране Советов. Советские ученые
отменили старое «проклятье божье»107.
Таким образом он прошел по всему Ветхому
Завету, оставляя за собой грязные следы в виде
оскорбительных комментариев и через каждые две-три
страницы всовывая в рот читателю приторный обсосок
классовой морали: «религия учит один народ ненавидеть
все остальные ...коммунизм учит братству всех
народов»108. В многозначительной и прекрасной истории
Иосифа, проданного братьями в рабство и благодаря
своим дарованиям — но прежде всего благодаря
несомненному благоволению Божию — возвысившемуся
в Египте, Миней Израилевич разглядел всего лишь
похабный анекдот «о развратной барыне... которая
хотела любовных ласк молодого слуги»109. (Заметим,
кстати, что когда историю Иосифа читает Томас Манн, то
перед его глазами, а вслед за тем под его пером
возникает гигантская, величественная и трогательная
фреска древней жизни, проникнутая высоким
религиозным чувством; когда же эти главы читает Миней Гу-
бельман, то получается невыносимая пошлость, из
которой прекрасный Иосиф предстает перед нами
исключительно как организатор и вдохновитель
крепостного права.) Суровую библейскую науку воспитания
362
подрастающего поколения Емельян Михайлович в два
счета связал с белогвардейским бароном Унгерном,
которому, оказывается, ничего не стоило сжечь
живьем или засунуть под мельничные жернова деток,
подпорченных советским духом, а в исполненном
щемящей прелести повествовании о Руфи низкий ум Минея
Михайловича нашел «самую обыкновенную историю,
каких бывало тысячи, о том, как сластолюбивые
помещики-старички женились на молодых своих
служанках, делали их либо наложницами, либо, если уж очень
понравятся, женами»110.
Ему и его стае нельзя отказать в умелом владении
темным искусством смущения народной души.
Оглушая ее бубном немолчных призывов к борьбе с
многочисленными и всепроникающими врагами,
опаивая чудовищной смесью из капли правды и
лошадиных доз откровенной лжи, вымораживая в ней
сострадание постоянной угрозой неограниченного насилия,
они выманивали наружу самые низменные стороны
человеческой натуры. Незамысловатые тексты агитпропа
мало-помалу приобретали страшную разрушительную
силу. «К чему,—писал, например, Ярославский,—
Моисей плутает по пустыне 40 лет, вместо того чтобы
привести прямо к цели...»111. Неподготовленный и
нестойкий в вере простец вполне может соблазниться этой
как будто бы очевидной истиной и вслед за
сочинителем антибиблии со злобной радостью повторить, что
никакого Моисея не существовало и что все басни про
него — «выдумка еврейских попов, чтобы легче было
околпачивать народ и заставить массы подчиняться
созданным эксплуататорами законам»112. (Изо всех сил
блюдя историческую справедливость, еще раз
воскликнем: увы! и отметим, что не на пустом месте возник
наш герой со своим простым подходом к явлениям,
полноценное восприятие которых немыслимо без
определенной духовной выучки и культуры. Фигура
Писарева прежде всего встает тут перед нами — этого
несомненного предтечи большевиков в области
истории и культуры. Здравый смысл вместо истины и
польза вместо счастья... Закабаление Церкви — страшно
молвить — тоже было не без предшественников и даже
363
великих: сам Петр 1 начал дело, которое большевики
завершили кровавым абсурдом.) И далее: погубил
дьявол, сказав, что будете, как боги, и взамен потребовав
нарушения всего лишь одной заповеди Создателя; и
губил Ярославский, освобождая Россию — как
проговорился его немецкий сослуживец — от химеры
нравственности. Зачем почитать отца, если он, будто
старый сундук — хламом, набит предрассудками? мать,
если она ходит в церковь, где целует руку обманщику-по-
пу? любить соседа, если у него противная рожа и
большая квартира? и бояться Бога, которого нет?
Всякое благое совершение требует подчас
значительных нравственных усилий. Путь добра всегда ведет
в гору; за злом легко бежать вниз. Зло всегда
доступней, заманчивей, и от юности своей накрепко усвоив
эту крошечную идею, Губельман принялся истреблять
из российских народов понятия о святости, добре и
грехе — выбивать опоры, еще удерживавшие людей от
падения в кромешный ад первого в мире государства
рабочих и крестьян. «Никогда, никакие боги не
помогли голодающим и страдающим людям. Только
свергнув власть эксплуататоров и уничтожая вредное
влияние попов и несуществующих богов, трудящиеся
нашей страны под руководством Коммунистической
партии построили в основном социалистическое
общество... где создана счастливая, зажиточная жизнь
для всех людей».113
Родные наши разночинцы и нигилисты в прошлом
веке в своих писаниях договаривались бывало до вещей
совершенно диких... Материализм в чрезвычайных
дозах даже в талантливом человеке убивает всякий вкус —
тут уж ничего не поделаешь. Но до убожества Губель-
мана и К° никто из них никогда не опускался. Многие
из них в конце концов учились в семинариях, знали
по-немецки, и трудно вообразить, чтобы они, не
колеблясь, переводили, например, агтеп русским армия...
Скверная быль. У Минея-Емельяна в ближайших
сотрудниках по Союзу безбожников проходил некто Б. П.
Кандидов (впоследствии вместе с М. Шейнманом он
364
издавал сочинения своего патрона и составлял
комментарии к ним в таком примерно духе: «Московский
храм «Христа-спасителя» был построен в 1839—1881 гг.
XIX столетия (из одного этого без всякой нужды
указанного столетия торчат уши заносчивого дурня, вдруг
возомнившего себя ученым умником) в память русско-
французской войны для прославления монархизма и
милитаризма»). Вместе с помощником хранителя
архива Государственного исторического музея А.
Ивановым этот самый Кандидов в июле 1928 г. разбирал
архивы и библиотеку только что закрытой кирхи Св.
Михаила в Москве. Властной рукой (еще бы:
представитель ЦС Союза безбожников!) Кандидов отобрал для
себя документы прошлого столетия. Иванов спросил:
«Зачем они вам?» Кандидов важно буркнул, что они
имеют большое значение для Союза безбожников.
«Какое?» — не отставал Иванов. «В них,— метнул в него
соратник Емельяна Израилевича,— содержатся
контрреволюционные молитвы». Опасный смех уже душил
сотрудника Исторического музея, но он все-таки
спросил, в чем заключается контрреволюционность этих
молитв. Кандидов сказал: «Это те, в которых молились
за царя». «Позвольте! — воскликнул изумленный
Иванов.— До революции так молились везде... В
буквальном смысле эти молитвы не могут быть названы
контрреволюционными!» Поставив свинцовую точку в
пустом разговоре, Кандидов объявил: «Такие речи мы
слышали в семнадцатом году».
»Считаю нужным добавить,— сообщал своему
начальству Иванов,— что архив кирхи большей частью на
немецком языке, с которым т. Кандидов почти не
знаком (далее следовал пример бесстрашного кандидов-
ского перевода,—Авт.), а между тем он смело
производил отбор документов и книг»114.
Кандидов, Шейнман, Горев — жилистые
пристяжные-безбожники изо всей мочи тянулись за своим
коренником, который рвал постромки, поспевая на все
участки борьбы с мракобесием. Писал антибиблию,
частями публикуя ее в своем «Безбожнике» (на
издательские дела Союза безбожников государство по приказу
партии каждый год качало дотации: в 1926-м,
напри365
мер, 175 тысяч рублей 115; само собой, решения о
господдержке атеизма принимались тайно:
Антирелигиозная комиссия ставила вопрос, ЦеКа его решал;
публично же Ярославский врал прямо в вытаращенные от
восторга глаза заезжих европейцев, что Союз безбожников
существует-де исключительно на доходы от
издательской деятельности и добровольные взносы ||6); мчался
в Харьков чистить партийные ряды (взял с собой
детей и из своего отдельного вагона докладывал жене -
милая Клавочка!—что чада здоровы... «То же самое — и
папаша ихний: чувствует себя очень хорошо»117.
Приехав для выполнения партийного задания, он первым
делом отправил детей на дачу, а Клаве сообщил: «Я
попросил организовать их день, чтобы они проводили его
рационально»118); скрестив по-турецки ноги, садился
на чистую траву за мольберт и переносил на холст
подмосковные виды... Ни одной церковной маковки,
столь любимой художниками, не встретите вы на его
картинках.
Церкви — как материальную оболочку религии —
надо было уничтожать, срывать с лица земли, взрывать,
ломать, крушить или, посшибав дурацкие купола,
превращать в общественно полезные заведения. Он
доходчиво объяснял иностранцам: «Вы можете видеть на
Арбатской площади такую картину. Если в прошлом году
все движение загораживала церковь, то теперь, когда ее
сняли, стало очень просторно для движения, и нет тех
увечий и смертельных катастроф, которые там часто
бывали из-за тесноты движения. И население
относится к этому очень хорошо»119.
Это было в 1931-м. Уже катился по Руси
беспощадный вал; уже горели в кострах иконы и со стоном
падали на землю колокола; уже топор стучал по корням
дерева, посаженного отцами, и оно шумело с тревогой
и болью, и клонилось, и плакало кровавыми слезами...
«Удовлетворить ходатайство областной комиссии
ВКП (б) о закрытии 5 церквей в Саранске...»120
«Возбудить вопрос перед Моссоветом о закрытии
Иверской часовни как мешающей нормальному
уличному движению...»121 (Отвечая некоему Тихомирову:
«Я очень жалею, что не взорвал эту язву в 1917 г.—
тог366
да это сошло бы. А теперь ее убрать труднее. Но я
думаю, что это надо будет сделать, хотя бы ценою сноса
Иверских ворот (а сторонники этого сноса есть) Ем.
Ярославский»122.)
«Признать дальнейшую ликвидацию монастырей
необходимой в целях антирелигиозной пропаганды...»123
«Не возражать против закрытия всех церквей,
находящихся в б. Донском монастыре... в том числе и
церкви, где похоронен Тихон...»124
«О закрытии Вознесенской церкви в Иваново-
Вознесенске... просить ВЦИК ускорить санкцию о
закрытии...»125
«О закрытии в Иваново-Вознесенске т. н. Кресто-
воздвиженской церкви и использовании ее под
общественные надобности Антирелигиозная комиссия
поддерживает закрытие церкви и считает
необходимым мобилизовать около этого вопроса рабочие
массы Иваново-Вознесенска для вовлечения их в Союз
безбожников...»126
Благодаря ему я вырос и дожил до седых волос с
пустотой на месте Иверской часовни и хранимой ею
чудотворной иконы Божьей матери. Благодаря ему в
разоренном Саранске уже на моей памяти ядовитым
грибом расцвел и двадцать лет травил и мучил людей
диктатор бедной Мордовии, первый секретарь обкома
КПСС Анатолий Иванович Березин, схватившись с
которым за одну живую душу, я, года, наверное,
четыре обивал пороги прокуратур, отделов ЦеКа, редакций
и почти за червонец (бывший еще в цене) отбил даже
телеграмму самому М. С. Горбачеву — впрочем,
оставшуюся без ответа. Благодаря ему три года назад
Великим Постом и холодным мартом в Иванове объявили
сухую голодовку четыре женщины, отчаявшиеся
добиться от местного начальства возвращения одной из
закрытых рукой Ярославского церквей. (Помню, я все
оттягивал поездку в Иваново, но когда узнал, что они
на улице, возле церкви, лежат на досках... голода-
ю т... то скорбью и ненавистью сжало сердце, и я в тот
же вечер уехал, чтобы еще раз написать об одичании
власти.) И не далее как нынешним апрелем, под
Благовещение, стоял в Большом храме Донского
монасты367
ря, куда в раке принесли мощи Святителя Тихона,
глядел на два сверкающих ряда архиереев и невеселой
головой рассуждал о том, что в гроб Емельяна
Израилевича еще не вбит осиновый кол и что мертвой и
страшной своей рукой он и поныне управляет некоторыми
архиерейскими фигурами с их отекшими, мрачными
лицами. А тут, кстати, и Патриарх, благословляя
верующих, скользнул по мне красноречивым взором — так,
что неизвестный мне мой сосед, прилежный богомолец
и странник, шепнул, изумленный до глубины души:
«Ну и поглядел он на вас...»
Наконец, покоя им не давали церковные колокола,
сулившие в переплавке дать много ценного металла
для нужд индустриализации. 29 мая 1929 г.
Ярославский сделал доклад на очередном заседании
Антирелигиозной комиссии: «Об изъятии меди и других
цветных металлов из церквей и других молитвенных
помещений». Выслушав Емельяна Михайловича,
постановили создать две комиссии. Первая: т. т. Смидо-
вич, Толмачев, Путинцев. Вторая: т. т. Красиков,
Луначарский, Стуков. «Первой поручить разработать и
определить материальную ценность находящихся
цветных металлов, как в молитвенных помещениях,
так и в других местах (как, например, не имеющие ни
исторической, ни художественной ценности пушки в
Кремле), могущих быть использованными для целей
индустриализации страны; а второй поручить
проработать подробно вопрос о возможности прекращения
колокольного звона»127.
Перед первой комиссией, ясное дело, задача была
потрудней, и нам неизвестно, удалось ли ей сосчитать
и взвесить все колокола и пушки, вековое
бессмысленное существование которых должно было,
наконец, оправдаться предметным участием в
строительстве социализма. О второй же комиссии (борец за
культуру и просвещение Луначарский + знаток
законов .Красиков + цековский деятель Стуков) мы,
напротив, несомненно знаем, что она работала успешно.
Уже в ноябре двадцать девятого на основе
подготовленных ею материалов ближайший помощник Ми-
нея-Емельяна, хорошо нам теперь знакомый бывший
368
писарь Тучков докладывал Антирелигиозной
комиссии на тему: «Об урегулировании колокольного
звона». Выслушав, постановили: «Колокольный звон,
производимый на всю данную округу церковниками,
резким образом противоречит принципу отделения
церкви от государства, нарушает бытовые условия и
права широких безрелигиозных трудящихся масс,
особенно города, мешает труду и использованию
трудящимся населением его отдыха».
В 1987 г, читая решение Слободского (Кировская
область) горсовета, обрекающее кафедральный храм на
круглосуточную немоту, я горьким смехом смеялся над
точно такими же, как в постановлении комиссии Гу-
бельмана, ублюдочными фразами, пытавшимися
изобразить трогательную заботу власти о покое детишек
неподалеку от церкви расположенного детского сада и
ее попечительную тревогу о гражданах, которых
малиновый звон отвлекает от просмотра фильмов в
городском кинотеатре!
«Даже буржуазное законодательство и практика по
отношению к церковному колокольному звону
содержит в себе строго ограничительные, а кое-где, как,
например, в Швейцарии, прямо запретительные
нормы». (Небылицу про Швейцарию, должно быть,
Луначарский приплел...) «При всех этих условиях и при
наличии соответствующих требований, идущих со
стороны культурно выросших широких трудовых
масс, необходимо нашим правительственным органам
встать на путь применения к церковному
колокольному звону строго ограничительных и даже
запретительных мер: 1. Запретить совершенно так называемый
трезвон или звон во все колокола; 2. Разрешить
постановлением местных органов власти звон в маленький
колокол, установленного веса и в установленные
часы, по просьбе религиозных организаций, каковое
условие вносится в договор на пользование
молитвенным зданием». Вот так грубой петлей удушили они
неземной голос православной Родины, который даже
в совсем уже охладевших душах мог пробудить
непонятную и трижды благословенную тоску. Века и века
плыл над Россией чудный звон ее колоколов, то
весе369
ливший сердца радостным благовестом, то
стеснявший их тревогой густого набата. Одним только
бесам был он всегда ненавистен. И, став властью, они
запретили его. «При сокращении колокольного звона,
колокола должны быть сняты и переданы в
соответствующие государственные учреждения для
использования в хозяйственных целях»128.
Церковь осталась теперь без голоса; не было у нее
и Главы. По кончине Патриарха Тихона выяснилось,
что местоблюстителем Патриаршего престола — в
числе других — назван также митрополит Петр
(Полянский), ни с какой стороны не устраивавший
Комиссию Емельяна Михайловича. В ноябре 1925-го она
решила: «а) поручить Тучкову ускорить проведение
наметившегося раскола среди тихоновцев; б) в целях
разоблачения монархических стремлений Петра,
местоблюстителя патриаршества, поместить в
«Известиях» ряд статей, компрометирующих Петра,
воспользовавшись для этого материалами недавно
закончившегося обновленческого собора; в) просмотр статей
поручить т.т. Степанову, Красикову и Тучкову; г) им же
поручить просмотреть готовящуюся оппозиционной
группой декларацию против Петра; д) одновременно с
опубликованием статей поручить ОГПУ начать
против Петра следствие»129.
С этих самых пор двенадцать лет они его мучили,
а потом убили.
12. Голоса из могилы
Выписка из Протокола Особого Совещания при
Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР от 9 июля 1936 г.
Слушали:
131. Пересмотр дела № 5938 Полянского Петра
Федоровича, он же митрополит Крутицкий, ос. пост.
Коллегии ОГПУ от 23.У11—31 г. к тюремному заключению
на 5 лет.
370
Постановили:
Полянскому Петру Федоровичу он же митрополит
Крутицкий, продлить тюремное заключение сроком на
три года.
Врид нач. тюрьмы — мл. лейтенанту Госбезопасности
т. Артемьеву.
Рапорт.
Считаю необходимым довести до Вашего сведения
о настроении заключенного №114 (кам. № 23). Во
время обхода вчера, 2/VIII 1937 г., заключенный
попросил несколько минут внимания, ссылаясь на то,
что по принципиальному соглашению с
администрацией он в канцелярию не вызывается. Основной его
вопрос был о возможности введения некоторого
разнообразия питания для него, как не пользующегося
закупкой. При этом он несколько отвлекся («я здесь
сижу давно — тяжело без людей и разговоров») и
рассказал мне, что он до сего дня считает себя
местоблюстителем патриаршего престола, что он за это-то и
сидит, т. к. категорически отказался от предложения
ОГПУ снять с себя этот сан в пользу «разных
проходимцев, отлученных мною же от церкви»,— так
сформулировал он причины своего отказа. Дальше он,
стараясь всемерно сдержаться от злобных выпадов,
которые у заключенного — видно было — так и
рвались наружу, заявил, что «в таких условиях гонения
на церковь и ее деятелей вопреки государственной
конституции» он снял бы с себя обязанности
местоблюстителя престола, но будучи связан данною на
всероссийском соборе клятвою,— этого сделать не
может. При этом заключенный выразил мысль, что
Соввласть, «несправедливо» содержа его «невинного
в заключении, добиваясь смерти», т. к. из этого
ничего не получится, ибо при его жизни уже назначено 3
заместителя в завещании, а каждый заместитель в
свою очередь назначил 3-х заместителей и, таким
образом, заместителей «хватит на 1000 лет», как он
выразился. Это, мне кажется, было сказано
исключительно в том смысле, что данная им зарядка
церков371
никам обеспечивает активную борьбу с Соввластью и
контр-революционную деятельность их на
бесконечно долгий срок.
В заключение должен сказать, что заключенный
№114 производит впечатление непримиримого врага
существующего строя, несмотря на всю выдержанность
своего разговора (точнее — сдержанность разговора).
Пом. нач. тюрьмы
лейтенант Госбезопасности Яковлев.
3/VIII—1937 г.
Резолюция на рапорте (красными чернилами).
т. Яковлев
1. Приобщите ваш рапорт к делу (формуляр
заключенного №114.)
2. Аналогичные рассуждения и его отношение к
существующему строю он мне также высказывал
неоднократно на обходах.
3. Учтите, что заключенный №114 делал, попытку
установить связь с внешним миром и для этого
использовал ныне уволенного врача тюрьмы, поручая ему
передать от него митрополиту Сергию икону. Получал
просфоры как знак привета от духовенства.
3.VIII.37 г. Артемьев.
Справка по делу №15313 на Полянского Петра Федо
ровича.
Полянский Петр Федорович, он же митрополит
Крутицкий, приняв местоблюстительство патриаршего
престола после смерти патриарха Тихона, активно
продолжал контр-революционную деятельность, начатую
Тихоном, возглавляя и обостряя
контр-революционную активность церковников и их деятельность,
направленную на свержение Советской Власти. Будучи за
контр-революционную деятельность выслан в ссылку в
г. Тобольск, а затем в Хе, свою контр-революционную
деятельность и связь с церковниками не прекратил и из
372
ссылки давал директивные указания и направление
контр-революционной деятельности. За упорную
борьбу с Советской Властью и активную контр-ре-
волюционную деятельность Коллегией ОГПУ
23/У11 — 1931 г. осужден на пять лет тюремного
заключения и Особым Совещанием при НКВД 9.У 11—
1936 г. этот срок тюремного заключения продлен на
3 года.
Отбывая заключение в Верхне-Уральской
тюрьме, проявляет себя непримиримым врагом
Советского Государства. Клевещет на существующий
государственный строй, якобы действующий вопреки
конституции, обвиняя в «гонении на церковь и ее
деятелей». Клеветнически обвиняет органы НКВД в
пристрастном к нему отношении, в результате чего
якобы явилось его заключение в тюрьме, т. к. он не
принял к исполнению требований НКВД отказаться
от сана местоблюстителя патриаршего престола.
Пытался связаться с внешним миром из
заключения, используя для этого медицинский персонал
тюрьмы, в результате чего уже получил от
духовенства г. Верхнеуральска просфору, как знак привета.
Чрезвычайно озлоблен продлением срока
тюремного заключения, заявляя в ответ на объявление о
продлении срока: «а все-таки я теперь не умру». Борьбу
с Советской Властью считает бесконечной.
Врид Нач. В-Уральской Тюрьмы — мл. лейтенант
Госбезопасности Артемьев.
Пом. Нач. по оперативной части лейтенант
Госбезопасности Яковлев.
Выписка из протокола №10 заседания тройки
УНКВД по Челябинской области от 2 октября 1937 г.
Слушали:
Дело №15313 В-Уральской тюрьмы ГУ ГБ по
обвинению Полянского Петра Федоровича, он же
митрополит Крутицкий...
Постановили:
373
Полянского Петра Федоровича он же митрополит
Крутицкий расстрелять. Лично принадлежащее
имущество конфисковать.
Секретарь тройки Упр. НКВД лейтенант
Государственной безопасности Подобедов
Выписка верна: ст. инспектор
8 отдела УГБ
сержант Государственной
безопасности Табарданов.
Выписка из акта.
Постановление тройки УНКВД по Челябинской
области от 2 октября 1937 г. о расстреле Полянского
Петра Федоровича он же митрополит Крутицкий.
Приведено в исполнение 10 октября 1937 г. в 16
часов.
Нач. 3 отд. УГБ УНКВД по Ч/О
лейтенант Государственной
безопасности Подобедов.130
Сам Подобедов и заполнил эту справочку:
аккуратным почерком прилежного ученика, фиолетовыми
чернилами... И размашисто, лихо, с завитушками
расписался.
13. Урна с прахом — в Кремлевской стене
В последние дни рак грыз Емельяна Михайловича
беспощадно. Он терял сознание, его рвало кровью...
Кремлевские врачи сообщили жене, что он
безнадежен. Во время своей смертельной болезни, вызывая
восхищение собратьев по партии и перу, он продолжал
писать статьи для «Правды». Дыхание вечности не
придало им, однако, ни чувства, ни блеска, и он завершал
так же, как начал: бездарно. Тем не менее с
лихорадочной поспешностью (едва очнувшись после операции)
374
он гнал свои трескучие поделки, нимало не
сомневаясь, что они действительно воодушевляют народ в его
борьбе с германским нашествием. Литературная
деятельность, связь с «Правдой», лучшие клиники,
отменное питание — все это, кроме того, поддерживало в
нем ощущение собственной значимости, с которым он
так славно прожил всю жизнь и за которое теперь
жадно цеплялся уже бессильными руками. «Почему мало
заказываете статей?» — с обидой спрашивал он у
прибывших к его одру правдистских начальников, одной
ногой, между тем, уже стоя в могиле. «Э, батенька,—
говорил он с жалкой хвастливостью полутрупа,— вы
ведь даже не представляете себе, как работает мой
мозг, чертовски работает!»
Быть может, он боялся воспоминаний? И в
затухающем его сознании возникла и последним светом
просветила его мысль о величайшем несчастье, которое он
принес России? Или он, наконец, подумал о
предстоящем ему ответе?
Не верю.
Вообрази: партийные тузы, собравшись возле него в
последнюю ночь, пытались привлечь внимание
умирающего сообщением о встрече Сталина с Черчиллем и
Рузвельтом. Но даже товарищ Сталин, которого
Емельян Михайлович до подлой дрожи боялся два
десятилетия подряд, был ему безразличен. Душа отлетала, и
Хозяин главнее Сталина уже готовился ее принять.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 «О Емельяне Ярославском». М., 1988, с. 294—195.
2 Там же, с. 292.
3 Центральный партийный архив (далее —
ЦПА).Фонд 89, опись 1, ед. хр. 102, л. 6.
4 Там же.
5 Там же, л. 18.
6 Ем. Ярославский. Против религии и церкви.М.,
1932, т.1, с. 61.
7 ЦПА, ф. 89. оп. 4, ед. хр. 118, л. 15.
8 Там же, ед. хр. 71, л. 39.
9 Ем. Ярославский. Против религии и церкви.М.,1932
т. 1, с. 308.
10 «О Емельяне Ярославском», с. 25.
11 ЦПА, ф. 89, он. 1, ед. хр. 1, л. 2.
12 Там же. ед. хр. 2, л. 21.
13 Там же, л. 22.
14 «О Емельяне Ярославском», с. 279.
15 ЦПА, ф. 89. on. 1, ед. хр. 5, л. 2
16 Там же, л. 5.
17 Там же.
18 Там же, л. 6.
19 «Славные большевики». М., 1958, с. 165.
20 Там же.
21 «О Емельяне Ярославском», с. 90.
22 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 1, с. 338.
22а ЦПА, ф. 17, оп. 60 ед. хр. 347, л. 139.
23 ЦПА, ф. 17, оп. 60, ед. хр. 793, л. 128.
24 Там же, л. 128—129.
25 Там же, л. 129а.
26 Там же, л. 131.
27 Протоколы заседаний Антирелигиозной комис-
376
сии я читал в особенном зале Центрального
партийного архива — с мемориальной доской у тяжелых,
двустворчатых дверей, сообщающей, что этот зал носит
имя И. П. Товстухи (секретарь Сталина и один из
создателей истории партии). За моими усердными
трудами: это — в большую тетрадь, это — в потаенную
маленькую, прищурясь, наблюдал беломраморный
Ленин. Запись о Брихничеве я вкатил в тетрадь, которую
должен был сдать на проверку. А получив ее, увидел,
что все ссылки на фонд, опись, единица хранения и
лист дела тщательнейшим образом вымараны
бдительной партайдамой. Зачем? Почему? А хрен его знает... У
них ведь так: чем больше тайн, тем крепче власть.
Укажу поэтому без всякого ручательства за точность: фонд
89, оп. 4... Номер единицы хранения и листа разобрать
не могу, хоть убейте.
28 ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 14, л. 21. Любимцу
партии и сестре Ильича он пишет капризным тоном
баловня коммунистического семейства: «Статья М. Ко-
стеловской помещена без всяких редакционных
примечаний. Я этого не понимаю со стороны «Правды» по
отношению ко мне: во-первых, из практики «Правды»
я знаю, что в таких случаях ответственный за данную
работу товарищ ставится в известность о том, что такая
статья будет помещена, ему дают ознакомиться со
статьей для немедленного ответа. Я не говорю, что
редакция «Правды» обязана была это сделать по
отношению ко мне в данном случае. Такого обязательства,
конечно, нет. Но я не знаю, чем я хуже многих других
товарищей, по отношению к которым это делается».
29 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 1, с. 314.
30 ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 92, л. 1.
30аТам же, ед. хр. 71, лл. 4, 39.
31 в 1922—1928 гг. она называлась Комиссией по
проведению отделения церкви от государства при ЦК
РКП(б), а с 13 июня 1928 г. по 17 ноября 1929 г.—
Антирелигиозной комиссией при Политбюро ЦК ВКПб).
3,а ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 150, л. 6.
32 Архив русской революции. М., 1991, т. VIII, с. 73
33 Центральный государственный архив Российской
Федерации, ф. 353, оп. 4, ед. хр. 383, лл. 2—3.
311
34 Там же.
35 Там же, л. 81. Письмо было адресовано самому
Ильичу: От гражданок Олонецкой губ. Вытегрского
уезда, Андомской обл. М. А., О. В., М. Н., А. Н.
Смирновых.
Прошение.
Многоуважаемый гражданин! В ночь на 7 декабря
1918 г. в г. Вытегре по постановлению Чрезвычайной
следственной комиссии был расстрелян о. Николай
Смирнов, священник Андомского прихода (по
сообщению местной газеты как контрреволюционер). Мы,
узнав об этом просили следственную комиссию хотя бы
указать нам место, где он зарыт и разрешить совершить
отпетие и отслужить панихиду на его могиле, но нам в
этом было отказано. ...зная Вас как заступника всех
угнетенных и слабых, осмеливаемся и мы обратиться к
Вам с просьбой разрешить указать нам место, где зарыт
священник Смирнов. Надеемся, что просьба матери,
жены и детей священника Смирнова будет Вами
услышана... и Вы сделаете зависящее от Вас распоряжение,
чтобы облегчить горькую участь оставшейся семьи. 10
авг. 1919 г.».
36 «О Емельяне Ярославском», с. 296.
37 «Минувшее». Исторический альманах. М., 1990 г.,
с. 199.
38 Там же.
39 Там же, с. 265.
40 Там же, с. 270.
41 Там же, с. 268.
42 Ем. Ярославский. Против религии и церкви. М.,
1933, т. 2, с. 11.
43 ЦПА, ф. 89, on. 1, ед. хр. 84, л. 7.
44 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 2, с. 11.
45 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 4.
М., 1935 г., с. 13.
46 Ем. Ярославский. Сталинская конституция и
вопрос о религии. М., 1936, с. 11.
47 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 4, с. 367.
48 ЦПА, ф. 89, on. 1, ед. хр. 84, л. 15. Инстинкт
самосохранения у него был развит отменно. Уже в
двадцать девятом он изо всех сил подыгрывал Сталину и
378
потрафлял его стремлению похоронить новую
экономическую политику: «Ленин вовсе не думал, что НЭП
есть раз навсегда данная форма экономической
политики Соввласти. По мере сужения и даже отмирания
частного, капиталистического сектора будет отмирать
и НЭП». (Там же, лл. 5, 6).
49 Там же, оп. 4, ед. хр. 132, л. 6.
50 Емельян Ярославский. Против религии и церкви, т.
4, с. 23.
51 ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 75, л. 10.
52 Там же, ед. хр. 76, л. 9.
53 А. Павловский. Всеобщий иллюстрированный
путеводитель по монастырям и святым местам
Российской империи и Афону. Нижний Новгород, 1907,
с. 513-515.
54 ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 155, лл. 1, 3, 7-14.
55 Это были ценности, изъятые из польских
костелов. Судя по протоколу Комиссии от 8 ноября 1922 г.
(ЦПА, ф. 17, оп. 112, ед. хр. 443-а, л. 9), они «скрытно»
находились в разных церквях и монастырях Москвы, к
тому времени уже превращенных в склады.
56 Центральный партийный архив, ф. 89, оп. 4, ед.
хр. 115, лл. 23, 29.
57 Там же, ф. 17, оп. 113, ед. хр. 353, лл. 39, 40.
58 Там же, ед. хр. 871, л. 15.
59Там же, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 125, л. 1.
60 Там же, ед. хр. 158, л. 30.
61 Там же, ф. 17, оп. 113, ед. хр. 353, л. 6.
62 Там же, ед. хр. 871, л. 25.
63 Там же, л. 40.
64 Там же, оп. 60, ед. хр. 535, л. 213.
65 Там же, л. 222.
66 Ем. Ярославский. Против религии и церкви. М.,
1932, т. 1, с. 63.
м ЦГА РСФСР. Ф. 353, on. 1, ед. хр. 86, л. 138.
68 Там же, л. 164.
69 Там же, л. 142.
70 В. Г. Короленко в годы революции... Вермонт.
1985, с. 428.
7' ЦГА РСФСР. Ф. 353, оп. 3, ед. хр. 766, л. 4.
72 Центральный архив КГБ. Следственное дело гр.
379
Беллавина В. И. (Патриарха Тихона).
73 Там же.
74 ЦПА, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 118, л. 14.
75 ЦА КГБ. Следственное дело гр. Беллавина В. И.
7‘ ЦПА, ф. 17, оп. 112, ед. хр. 443-а, л. 3.
77 Там же, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 115, л. 2.
78 Там же, л. 6.
79 Там же, л. 8.
80 Там же, л. 11.
81 Там же, л. 13.
82 Там же.
83 Там же, л. 11.
84 Там же, ед. хр. 118, лл. 1—3.
85 Там же, ед. хр. 115, л. 24.
86 Там же, л. 26.
87 Там же, лл. 33, 34.
88 Там же, л. 39.
89 Там же, ф. 17, оп. 112, ед. хр. 565-а, л. 55.
90 Там же, ед. хр. 775, л. 5.
91 Там же, ед. хр. 565-а, л. 3.
92 Там же, оп. 60, ед. хр. 509, лл. 87—96.
93 ЦПА, ф. 89, on. 1, ед. хр. 70, лл. 1—2.
94 Ем. Ярославский. Атеизм Пушкина. М., 1937, с. 11
95 Там же.
96 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 2, с. 475.
97 Там же, с. 472.
98 ЦГА России. Ф. 353, оп. 4, ед. хр. 416, лл. 10—58.
99 ЦПА, ф. 17, оп. ИЗ, ед. хр. 363, л. 7.
100Там же, ед. хр. 871, лл. 14—15.
101 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 2, с. 475.
102 Сборник. Кондратьевщина, Чаяновщина и Суха-
новщина. М., 1930, с. 83.
103 ЦПА. Ф. 89, он. 4, ед. хр. 172, л. 3.
104 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 2. с.259.
105 Ем. Ярославский, А. Сольц, Н. Семашко и др.
Половой вопрос. М., 1925, с. 3—6.
106 ЦГА России. Ф. 353, оп. 4, ед. хр. 416, лл. 56—58.
107 Ем. Ярославский. Библия для верующих и
неверующих. М. 1958, с. 62.
108 Там же, с. 326.
109 Там же, с. 153
380
110 Там же, с. 359.
111 Там же, с. 297.
112 Там же, с. 205.
113 Там же, с. 297.
114 ЦПА. Ф. 89, оп. 4, ед. хр. 132, лл. 3—4.
115 Там же. Ф. 17, оп. 115, ед. хр. 353, л. 7-
116 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 1, с. 345.
117 ЦПА. Ф. 89. on. 1, ед. хр. 102, л. 7.
118 Там же.
119 Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. 1, с. 337.
120 ЦПА. Ф. 17, оп. 113, ед. хр. 871, л. 24.
121 Там же, л. 34.
|22Там же, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 132, лл. 15—17.
123 Там же, ф. 17, оп. 13, ед. хр. 871, л. 15.
124 Там же, л. 41.
125 Там же, л. 28.
126 Там же, л. 47.
127 Там же, л. 36.
128 Там же, л. 48—49.
129Там же, л. 39.
130 Центральный архив КГБ. Следственное дело
№346671. Полянский Петр Федорович. Лл. 1—5.
Глава 1
ПИСЬМО О ПРАВДЕ
1
Седьмого июня семьдесят шестого года, в
двенадцатом часу ночи, вместе с приятелем приехали домой к о.
Дмитрию Дудко. Мне было тридцать пять, и —
«земную жизнь пройдя до половины» — я понял, что пора
креститься.
С отцом Дмитрием мы были уже знакомы. Больше
того: он читал некоторые мои сочинения, по
снисходительности своей хвалил их и горько сетовал, когда
однажды две мои рукописи как раз угодили в сеть
случившегося у него очередного обыска. А в наши редкие
встречи все спрашивал: «А креститься-то будешь?»
Теперь встретил он меня другим вопросом:
«Кончились твои блуждания?» Мил он мне был
необыкновенно: с его живым, ясным взором, высоким прекрасным
лбом, седой бородой — а главное, с его не показным
участием к судьбе человека, к душе человека, к моей,
представьте себе, душе. Ведь, ежели разобраться, кому
она вообще нужна была, моя душа? Ее вместе с
тысячами и сотнями тысяч вполне советских душ поточным
способом втрамбовывали в какие-то уродливые
формы, где она, едва дыша, лишь поскуливала, почти
безнадежно желая для себя чего-то здесь неведомого и
вряд ли сбыточного.
Были вместе со мной у отца Дмитрия еще двое
желающих принять святое крещение: белобрысенький
мальчик лет двенадцати и еврейская девушка Элла,
перед купелью, однако, заколебавшаяся. «Я вижу в этом
25 2122
385
предательство моей нации», вдруг заявила она, а я,
грешным делом, сквозь волнение еще и подумать
успел: «А раньше-то куда глядела?» Напрасно отец
Дмитрий этой Элле втолковывал о том, кто такие были
по крови апостолы, Матерь Божия и первохристиане.
На пороге крещения Элла намертво вцепилась в свою
национальность, и отец Дмитрий в конце концов со
вздохом от нее отступил.
В комнате, в которой вот-вот должен был я найти
мой Иордан, в правом углу висели иконы с лампадкой
под ними, книги стопками лежали на стульях, и со
стены глядели Солженицын с Бердяевым и Владимир
Соловьев с о. Павлом Флоренским...Белое вафельное
полотенце одним своим концом свисало со стола.
В этой комнате и произошло таинство моего
крещения, и, рукой оДмитрия поставленный лицом на
запад, его же рукой был я затем обращен на восток; я был
ощутивший присутствие Бога слепец, а он —
поводырь; и ведомый им, я вышел из тьмы — к свету, из
рабства — на свободу, с чужбины — на родину. Он,
оДмитрий, елеем начертал крест мне на голове, груди
и на руках моих; и, наклонившись, и на голых моих
ступнях изобразил крест, сказав при этом: «Во еже хо-
дити ему по стопам заповедей Твоих». Он, оДмитрий,
произнес: «Крещается раб Божий Александр во имя
Отца, и Сына, и Святаго Духа...» И в припасенную
мной для крещения новую белую рубашку одел он
меня, назвав ее ризой правды.
Часы пробили двенадцать раз.
Надо ли мне теперь объяснять, что в моей судьбе
он занял совершенно особенное место? Что все, с ним
связанное, я постарался сберечь в душе и памяти до
мельчайших подробностей — первую в моей жизни
исповедь и первое же причастие в летнем храме в
Гребнево (быстро спросил меня у Чаши, возле
которой с красным платком наготове стоял его сынок:
«Тебя ведь Саша зовут?»); общую трапезу в церковном
доме после литургии (щи, гречневая каша с котлетами
и колбасой, салат), мою соседку за столом, женщину
в немалых годах, худую, коротко стриженую, в очках,
в которой я с изумлением узнал Анастасию Ивановну
386
Цветаеву; хлопотавшую на кухне Зою, вместе с
которой мы ехали из Москвы и которая всю долгую
дорогу плела нам историю о некоей ленинградке, будто бы
много лет по ночам отражающей домогательства
дьявола и в качестве вещественного доказательства
иногда предъявляющую потрясенным подругам свою
комбинацию, всю в дырочках от острых когтей
нечистого? И что постарался раздобыть появившуюся тогда в
Москве его книжку: маленькую, в белой мягкой
обложке с желтым крестом — «О нашем уповании»?
«Христос — наш Путь и Истина, Ему мы должны
подражать. Тогда падет все то, что опутало нас, Он Сам
нас поддержит».
Затем горячей волной накрыла меня жизнь — и я,
как сквозь сон, услышал сначала, что о.Дмитрий
арестован, а некоторое время спустя прочел его
покаяние...
Мне позднее рассказывали о гнетущем
впечатлении, которое произвело оно на многих его духовных
чад. Отдельные крещеные им молодые люди будто бы
даже посрывали с себя кресты. А я? Клянусь, и тени
осуждения не возникло в душе у меня. Кто я такой,
чтобы хулить немолодого человека, вдоволь
хлебнувшего военного лиха, а затем восемь лет грызшего
лагерную пайку? Мне бросать в него камень! А взяли бы
меня по какому-нибудь пустяшному поводу — хотя бы
за те два рассказика, сгинувших вместе с прочими
рукописями из его дома; или за длинный язык; или за
«Архипелаг», гордым собственником которого я был и
который давал читать направо и налево, почти не
считаясь с принятыми в советском общежитии правилами
безопасности? И что бы я тогда запел в ответ на
посулы моего возвращения из неволи в утерянный рай
дома, дружеских пирушек и любимых книг?
С еще большим, чем прежде, вниманием я читал
теперь его книжку. В конце концов, думал я, все
сколько-нибудь знавшие о .Дмитрия должны понять, что
Лубянка стала для него двором первосвященника, а сам
он — Петром, отрекшимся и горько оплакавшим затем
свое малодушие. И что сказанное им в его проповедях
и беседах простое и ясное слово не повянет из-за
вы387
мученной у него лжи. И что в сравнении с его
призывами следовать одному лишь Христу и только на Него
уповать, с его горькой речью о пагубе свалившегося на
Россию государственного атеизма, с его искренним
стремлением объединить всех во Христе — совершенно
не имел значения пепел мнимого раскаяния, которым
он всенародно посыпал свою седую голову.
2
Несколько лет спустя он совершил если не подвиг,
то, по крайней мере, поступок, требующий и
смирения, и мужества .Он сам сказал о своей сделке с ГБ,
что это было предательство и гадость. «Меня облачили в
их костюм (не только физический, но и духовный), и
таким чучелом я предстал перед всем миром». Все свои
прошлые муки, новое заключение, расстрел, любые
пытки он предпочел бы теперь аду, «который я носил в
душе», «...раскаяние по телевидению и в советской
печати, — не щадя себя, говорил он в своем «Обращении
к мировой общественности», — это самое страшное, я
бы сказал, страшнее всякого заключения». И, продолжая
отважно поднятую им в его беседах тему несвободы
Церкви в атеистическом государстве, он заявлял: «...в
связи с беззаконным вмешательством безбожников в
дела Церкви здесь уже много есть такого, что чуждо
Церкви». Он звал к всенародному покаянию, ибо «только
тогда мы обратимся к Богу, как грешники, наделавшие
очень много страшного»', говорил о том, что России
необходимы духовные издания, независимые «ни от
светских властей, ни от церковных (! — Авт.); и
благословлял перестройку — «доброе начинание в нашей
многострадальной стране».
Но душа его продолжала саднить. «Случай, который
был со мной, когда я постарался признать себя
виновным, истолкован был по-разному: как предательский по
отношению к другим, как сделка с совестью. И я не
могу отрицать: да, это так». Почти десять лет спустя он
еще переживал грех своей измены! А чуть ранее
беседовал с баптистами, очень хорошо, мирно, терпимо
388
беседовал, сказал, что их любит. Они же высыпали на
его незатянувшуюся рану пригоршню соли: «Если б вы
были у нас, вы бы так не пали...» Экая, право,
гордыня в их словах, экое, знаете ли, превозношение своей
веры над прочими, экая уверенность, что молельный
дом надежней оберегает человека от соблазнов, чем
православная церковь. Как будто не было среди них
секретных сотрудников нашей тайной полиции... Отец
Дмитрий себя защищать не стал (да и как?!), но
оборонил дорогую ему веру, выставив перед собеседниками
следующий неотразимый довод: «Ну, если так — на
откровенность — то и живущий среди православных о.
Глеб не пал, значит, не православие причина?»
Стойкостью о. Глеба Якунина он, словно шитом,
отбил отравленную баптистскую стрелу, тем самым
признав и нравственное превосходство своего собрата по
церковному и общественному служению.
Какой-то между тем будто бы никогда ранее не
свойственный ему дребезжащий говорок послышался в
его сочинениях. Мелькнула, например, небольшая
статья с длинным названием: «К спору между русским
обществом «Память» и евреями, проживающими на
Русской земле». Я прочел — и опешил. Ведь
собственной рукой совсем еще недавно он написал глубоко
христианские и потому золотые слова о том, что
русскими должно признавать людей не по крови, а по
вере. «Потому он и русский, что православный». И вдруг
компанию ражих мужиков с фашистской бесовщинкой
он, не колеблясь, произвел в «русское общество», а
евреям указал, что Россия не Родина им, а всего лишь
место проживания. Невнятно толковал о нашей, т.е.
русских и евреев вражде, о том, что русские
настаивают на подлинности «Протоколов сионских мудрецов»,
а евреи все упираются и твердят, что это фальшивка...
Помилуй Бог, думал я, куда его понесло? Какая
вражда? Один помятый в дверях пригородной электрички
человечек лаял кого-то «сионистской рожей» и обещал
всеобщую и скорую с ним и со всеми «жидами»
расправу. На таком уровне вражда действительно существует,
но для образованных антисемитов этого мало. Их
мрачное стремление заключается в том, чтобы придать
389
злобе наказанных Богом людей метафизическую
глубину и обосновать ее исторически крикливой ссылкой
на «Протоколы». Был у нас в России редкий человек,
Бурцев Владимир Львович, за свою абсолютную
честность облаиваемый со всех сторон, — так он навечно
заклеймил «Протоколы» доказанным подлогом.
Провокаторы состряпали фальшивку, провокаторы, среди
которых чаще, чем хотелось бы, попадаются лица
духовного звания, и теперь ею с охотой пользуются.
Однако причем здесь русские?
Но в конце концов со всяким может случиться. Ну
оплошал о. Дмитрий, ну, взял неверную ноту — и тут
же постарался исправить ее пастырским увещанием и
призывом к взаимному покаянию, прощению и любви.
И в ранее изданной своей книжечке ведь сказал же он
о евреях, что это народ «издавна избранный Богом», —
сказал и нигде от этих слов не отрекся. Так думал я, с
непоколебавшимся теплым чувством его вспоминая и
благодарно отмечая, что как и в прежние времена он
болен судьбой России и более всего печется о ее
духовном возрождении.
3
В январе девяностого года в «Литературной России»
появилась беседа с ним, как громом поразившая меня.
Если раньше он отрекался от своего предательства, то
теперь отрекался от своего отречения. Низкого
поступка не было. Вообще ничего не было: ни нравственных
страданий, ни ада в душе, ни раскаяния. В Лефортово
было не так уж плохо. Отец Дмитрий полюбил
чекистов и перед допросом осенял их крестным знамением;
они в ответ полюбили его и огорчались, когда он
забывал их перекрестить. Ничего непосильного они от него
не требовали. Он должен был признать свою вину
перед Кесарем, иными словами его божественную
правоту и мудрость и собственную преступную слепоту.
Взамен ему оставляли право верить в Бога. Путаясь,
наскоро связывая концы и начала, о. Дмитрий объяснял
целеустремленному человеку из «Лит. России», что в
390
конце концов не пожелал страдать «за политику». Вот
если б «за веру, за небесное» — тогда о. Дмитрий, не
колеблясь, принял бы венец мученика. А тут... «...я
сознательно пошел на это. Я почувствовал, как меня ведет
рука Божия, я увидел над собой промысл Божий».
Десять лет он говорил совсем о другом — и вдруг
вспомнил, что побудило его склониться перед
Советской властью.
Человеку свойственно стремиться к
самооправданию — и о. Дмитрий, к несчастью, исключением не
стал. А тут еще газетный посланец ему настойчиво
внушал: вы, батюшка, не диссидент, «диссиденция»
(походя попытался он унизить людей, бесстрашно
противостоявших насилию и лжи) толкала вас на верную
смерть, а потом учинила над вами жестокую
гражданскую казнь, устроив вокруг вашего имени заговор
молчания. Отец Дмитрий с ним совершенно согласился.
«...меня решили забыть», — сказал он и прибавил, что
ему «было трудно, гораздо трудней, чем в заключении».
Прежде он говорил, что его мучила совесть; теперь
выяснилось, что совесть тут не при чем, а только
гадила ему обманувшаяся в своих расчетах «диссиденция».
Ей-Богу, я тогда подумал: да уж неровен час не
затмение ли на него нашло? Кто решил его забыть?
Какая «завеса молчания» отделила его от общества? Не
его ли «Потерянная драхма» в ту пору ходила по
рукам? Не он ли служил молебен по случаю выхода
первого номера журнала христианской культуры
«Выбор»? (Он, именно он, а не о. Глеб Якунин,
молившийся вместе с мирянами). Не его ли статьи время от
времени появлялись в газетах? Хорошо: пусть даже бы
и была «завеса молчания» — но ведь не актер же он,
чтобы не прожить без рукоплесканий публики, не
художник, чтобы задыхаться без выставок, и не
журналист, чтобы тосковать о газете. В девяностом году
Советская власть уже не держала руку на горле Церкви,
и перед ним открывалось необозримое и непаханое
поле для свободного пастырского служения. Если
раньше он проповедовал едва ли не в узах, то теперь
уже ничто не могло помешать ему все оставшиеся
силы положить на выполнение своего священнического
391
долга и завета воскресшего после крестной казни
Спасителя: «И сказал им: идите по всему миру и
проповедуйте Евангелие всей твари» (Мр., 16; 15).
А. он... Я и сейчас, перечитывая эту его вторую
отступническую грамоту, и скорблю, и негодую.
Протянув дружескую руку изолгавшейся, опустошенной,
обожравшейся человечиной власти, он пока еще
вполголоса, но вполне внятно пропел оправдание
революции. Ибо одно дело — скрепя сердце, мириться с ее
исторической закономерностью, бесспорной для всякого
свободного от мифов человека, и совсем другое —
выводить ее причины из богоносности русского народа,
из будто бы присущей ему неудовлетворенности «ничем
земным». Суровой трезвости взгляда на русскую
трагедию о.Дмитрий предпочел непростительный для
священнослужителя духовный подлог. Святейший
Патриарх Тихон говорил о грехе всего народа как о
первопричине опустившейся на Русь «страшной и
томительной ночи»', Георгий Федотов, воочию наблюдавший
опустошительный пожар революции, со скорбью
заметил: «Зверь не может досыта упиться кровью, животное
— отвалиться от корыта с помоями», а священник
Дмитрий Дудко, не щадя живота своего бившийся с
порожденными революцией духами злобы и тьмы,
вдруг объявляет, что наш народ разрушил
государственно-экономический уклад России исключительно
из присущего ему как богоносцу стремлению к нищете
— разумеется, «не только в материальном отношении».
Последовала далее ссылка на одно из блаженств
Нагорной проповеди: «Блаженны нищие духом, ибо их
есть Царство Небесное» — в данном случае
извращающая как смысл слов Спасителя, так и содержание
исторического бытия Россия. Нищета духа, вообще говоря,
вовсе не равнозначна скотскому желанию испохабить
окрест себя весь мир, сжечь дворцы, обезглавить
церкви и, в пьяном виде подойдя к иконе, воткнуть в уста
Богоматери жеваную папироску. Нищета же
материальная мало того, что ненавистна всякому
трудящемуся человеку, — она всегда была не по душе России,
начиная, наверное, с Ивана Калиты стремившейся к
полной казне.
392
4
С той поры в газетах известного направления я с
мучительным чувством неловкости, обиды и негодования
встречал его статьи. Их беспомощность поражала меня.
Разве таков он был в своих беседах? Там — ясность,
стремление хотя бы на шаг приблизить человека к
Небу, там — понятное всем слушающим и читающим
неприятие государства, основанного на отрицании Бога и
подавлении священных прав личности. А здесь... На
его глазах произошли величайшие перемены в судьбе
России. На его глазах пал коммунизм, утащив вслед за
собой в свою могилу цензуру, Совет по делам религий,
пародию судопроизводства, преследования
инакомыслящих. На его глазах освобождена была из своего
семидесятилетнего заточения Церковь. Да, новую власть
при зачатии наградили всеми болезнями старой, и она
родилась, изъеденная множеством пороков. Да,
хваткий господин Капитал и зловещая госпожа
Преступность разъезжают по московским улицам в своих
роскошных лимузинах. Да, вечный иждивенец нищего
государства, советский человек опешил перед
жестокой необходимостью полагаться исключительно на
свои руки и голову. Цена, которую все мы обязаны
были заплатить по старым долгам, могла быть куда
меньше, и ноша, которая легла нам на плечи, могла быть
значительно легче. Кто спорит! Но означает ли это, что
Россию предали и продали? Означает ли, как пишет о.
Дмитрий, что наше Отечество «пытаются
окончательно развалить»? Следует ли понимать, что мучения
переходного времени, опасное бегство из рабства и
пугающе внезапное пробуждение после почти векового
оцепенения есть всего-навсего пагубный умысел
сплотившихся против России сил мирового зла?
Увы мне: о.Дмитрий Дудко принялся вторить
митрополиту Санкт-Петербургскому Иоанну (Снычеву).
Враги, враги — кругом враги. Такой подход
неимоверно упрощает труднейшую задачу познания истории.
Трагическую сложность цветущего бытия (если
воспользоваться выражением Константина Леонтьева) он
загоняет в узкие рамки своеобразного манихейства,
393
наделяя при этом Россию, безусловно, белым цветом,
а почти все прочие страны — столь же, безусловно,
черным. Россия, уверяет о Дмитрий, «очень
препятствует антихристианским силам». Она одна
«удерживает пришествие» Антихриста. Столь пламенная
убежденность, доставшаяся о .Дмитрию и его
единомышленникам не иначе как от старца Филофея, не
имеет, однако, никаких более или менее внятных
духовных обоснований. Зато она вселяет в не
приученных к духовной трезвости людей неоправданную
гордость и даже чувство некоего превосходства. Ничего,
что мы бедные, что мы страдальцы и мученики —
зато одни лишь мы во всем мире способны встать на
брань с Антихристом! Мне кажется, однако, что в
таком совсем не бесспорном случае уместней, скромней
и достойней более доверять прозрениям Владимира
Соловьева, нежели заполошным вскрикам тех, кто
самочинно объявил себя носителем и охранителем
православной истины.
В последних статьях оДмитрия был различим лепет
растерявшегося ребенка. Ему померещилось, что
вокруг происходит нечто ужасное, что все валится,
гибнет, рушится, Антихрист при дверях, враги
приплясывают, протестанты совращают — и насмерть
перепугавшись чудовищ, порожденных сном его разума, он
кинулся спасаться от них в советском прошлом.
«Такая могучая крепкая страна была, весь мир ее
уважал, а кое-кто и боялся... Был КГБ, одного звука этого
боялись... Была коммунистическая партия, миллионная,
правящая, достаточно было одного слова, чтоб ее
слушались...» Как написано — так я и читаю. И понимаю, что
свобода ему теперь не нужна, что он желал бы
всемерного ограничения, охранительства, твердой руки,
которую бы, ложась спать, с дрожью в хребте всякий раз
вспоминал бы запуганный гражданин. Он полюбил
страх как основу порядка. И что сможет сказать теперь
он, с тоской вздохнувший о КГБ, в ответ на слова
Апостола народов: «Итак стойте в свободе, которую
даровал вам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства»
(Гал.,5;1)? Что?
394
5
Два года назад о.Дмитрий Дудко стал духовником
газеты «День». Круг своих задач в этом совершенно
новом и даже каком-то необыкновенном для
российской и мировой печати качестве он очертил с
присущей его писаниям последних лет расплывчатостью. С
одной стороны, он одобрительно назвал газету «самой
активной и непримиримой»; с другой — пообещал
«примирять несогласных, враждующих, способствовать
сближению людей разных идейных направлений и
убеждений». С одной стороны, дал зарок постараться
«помочь найти общий язык с инословными»; с другой —
объявил (а газета напечатала крупными буквами):
«проповедь любого другого, не православного верования
на нашей земле разрушительна!!!» С одной стороны,
сказал о первенствующем интересе к «нравственной
стороне»; с другой — благословил любые выражения
«политического лица». Этот пункт своего кредо он,
кстати, совершенно напрасно сопроводил ссылкой на
Поместный Собор 1917-18 гг., объявивший
политические пристрастия делом совести каждого
священнослужителя. Доверчивый читатель чего доброго
может вообразить, что в «Дне» трудятся в основном
клирики Русской православной церкви, а редактор
газеты, г-н Проханов, по меньшей мере епископ.
Определение Собора имеет значение исключительно для
священнослужителей, стало быть, и для о. Дмитрия
— особенно в той своей части, где предлагает выбор
между саном и участием в политической
деятельности, несовместимой с христианским учением.
Однако пастырь добрый отвечает перед Господом
за деяния вверивших ему свои помыслы и сердца
духовных чад. И если на политическом лице генерала
Филатова лишь слепой не заметит вполне
сформировавшиеся усики Адольфа Алоизовича; если
физиономия (разумеется, политическая) г-на Лимонова все
ясней и ясней выдает фамильное сходство с
Петенькой Верховенским; и если сквозь благостный лик
священника Владимира Седова проступает рожа
(политическая) пьяного погромщика, — то как не схватить-
395
ся за голову и не воскликнуть: где ж духовник?!
Исповедник и строгий наставник — где он?! Его овцы
давно уже волки а он знай себе гладит их по жесткой
шерсти. Неужто он не замечает пены бешенства, с
которой написаны едва ли не все статьи «Дня»
(«Завтра»)? Призывов к новой революции? Штурму
Кремля? Неужто не брезгует окормлять газету, в которой
антисемитизм считается хорошим тоном? Неужто не
возникает в нем желания на веки вечные отрясти со
своих ног прах «Дня», ставшего местом братской
встречи коммунистов и фашистов? Величающего
народным героем провокатора Анпилова? Любующегося
Ordnung-ом фашистских концлагерей? Готового ради
возрождения коммунистической империи отправить
на тот свет миллионы людей?
Их идол, их деревянный божок, пожаловавший к
ним в редакцию из мрака дохристианских времен, —
держава, огромная, страшная, нацелившая на весь
прочий мир тысячи ракетно-ядерных смертей. Их
обольстило могущество, которое они отождествили с
грубой силой и презрением к человеческой жизни.
Они одурели от «Mein Kampf», «черной сотни» и
своего безумного геополитического пасьянса. Их
патриотизм вывернут наизнанку: овчиной наружу. Они
любят государство, власть, полковой штандарт, гром
победы раздавайся, раздавленные танками Будапешт и
Прагу, расстрелянный Новочеркасск и
генералиссимуса Сталина, которому только оборвавший его
жизнь заговор помешал окончательно воплотиться в
Константина Великого. Убежденные, что это и есть
патриотизм высшей пробы, они безжалостной рукой
готовы срубить под корень любое количество
мыслящего тростника, чтобы вымостить из него переправу в
светлое будущее, окольцованное сторожевыми
вышками. Их православие — всего лишь подделка,
муляж, драный подрясник, который они надели на
своего идола. «...для меня религия символ, признак моей
нации и моей принадлежности и еще какие-то мои личные
отношения с высшими силами. Хорошее дело эти обряды:
освящение зала перед каким-то важным заседанием».
Это он, Эдичка. Не осознавая абсолютной
несоедини396
мости язычества, в котором он только что
исповедался, с христианством, он не без гордости сообщает нам
через любимую о.Дмитрием газету: «В храмы хожу,
везде причащаюсь».
Бедный, бедный о.Дмитрий! Куда его занесло? Бог с
ним, с Лимоновым — у него вкусы, как известно,
странные, так пусть варит себе любое варево. Но ведь
духовнику тут деваться некуда — надо обличать. Надо
читателям объявить, оберегая их от смущения, что
православие «Дня» ничего общего с христианством не
имеет, что это заблуждение, соблазн, или, скорее
всего, какая-то новая ересь, в которой Спасителю
отведена преимущественно декоративная роль.
Им еще и потому совершенно чужд Христос, что они
совершенно безразличны к человеку.
6
Но я все-таки ни словом бы не обмолвился о
случившихся с о. Дмитрием метаморфозах и о странной
связи его с этой газетой. В конце концов духовник
«Дня» никакого ко мне отношения не имеет, а люблю
я и помню совсем другого священника того, кто
пламенно проповедовал Христа и кто однажды ночью
меня крестил. Он взял, однако, и совсем недавно
опубликовал в «Независимой газете» обращенное к о. Глебу
Якунину «Письмо о любви». И так много оказалось в
нем искажений дорогой мне правды, так мучительны
были его фальшивые слова и так больно напоминало
оно другие статьи о судьбе Церкви в России, не
стремящиеся к истине, а всего лишь обслуживающие
идеологию: либо чуть подмалеванного коммунизма, либо
национал-большевизма, либо, как говаривал о. Сергий
Булгаков, православизма, — что отмалчиваться теперь
было бы и стыдно, и грешно.
Он будто бы задался целью собрать в этом своем
«Письме» всю неправду, все подтасовки и крапленые
картишки, которыми играют с народом в своего
бессовестного дурака бывшие ответ работники ЦК КПСС,
бывшие боевые слоны государственного атеизма и
ту397
по глядящие в диктаторы фюреры местного разлива.
Если он, священник, недрогнувшей рукой ставит знак
равенства между Советской властью и «страждущей и
любимой Россией», то отчего бы тогда старинному це-
ковскому деятелю Леону Оникову не изобразить
Владимира Ильича Ленина человеком, не тронувшим
верующих и пальцем?
Это все при Сталине, уверяет верный Леон, а при
живом Ленине — сплошная свобода совести и никаких
расстрелов. Да-а-а... Самый омерзительный лгун —
лгун по сердечному убеждению. Ни секретное письмо
Ильича с настоятельным требованием стрелять попов в
возможно больших количествах, ни его инфернальная
ненависть к Небу, ни его пахабно-знаменитое: «всякий
боженька есть труположство», ни план уничтожения
Церкви, выработанный Политбюро под его и Льва
Троцкого диктовку, ни птенцы из его гнезда Петр
Красиков и Емельян Ярославский, не считавшие
священнослужителей людьми и с бесовским наслаждением
вытаптывавшие веру на одной шестой земного шара, —
ничто не мешает т.Оникову врать в свое удовольствие.
Черного кобеля не отмоешь добела; а кремлевские
пайки всем их потребителям будут, должно быть, сладко
отрыгиваться до гробовой доски.
Если о. Дмитрий в своем «Письме о любви» бьет
поклон за поклоном «Иерархии», наделяя ее
достоинствами, ей, к сожалению, не свойственными, и
заслугами, пока еще не заработанными, то отчего бы в
таком случае профессору Борису Любимову не
усомниться в подлинности документов, добытых о. Глебом
Якуниным из архивов ГБ и устанавливающих
несомненную связь многих епископов с тайной полицией?
Их-де «никто не видел». Но мне-то сдается, что
простое, как мычание, рассуждение завсегдатая пивной:
нет, ты мне их покажь, др-руг, тогда, может, я тебе и
поверю! — ученому человеку пригодилось, главным
образом, с отчаяния, от безусловной внутренней
убежденности, что да: было, было! и от горького сознания,
что спрятавшийся за показным благочестием
нераскаянный грех сулит впереди нерадостные потрясения.
Церковная летопись последнего семидесятилетия
ни398
как не укладывается в то представление о ней, которое
хотел бы благоговейно хранить профессор, и,
раздражаясь, он стучит кулаком и кроет кряду всех, кто
выступил на шаг-другой из построенной на его манер
православной роты.
Как и о. Дмитрий, он любит митрополита Сергия
(Страгородского) и знать ничего не желает о том, что
именно тот говорил на допросах и что говорили о нем.
Он не хочет умножения скорби от умножения
познаний. Это вполне по-человечески; однако история
Церкви есть значительнейшая глава в истории нашего
спасения, и в подчеркнуто-добровольном отказе от
знакомства с ее доселе неизвестными страницами легко
угадывается как фарисейское высокомерие, так и
леность раба, скрывшего в земле данный ему
Господином талант.
Отрицать правду нашего прошлого невозможно;
перекраивать — подло. И совершенно непозволительно
— как это делает о .Дмитрий Дудко в своем «Письме о
любви» — пытаться создать впечатление некоего
окончательного небесного единения между замученными
преступной властью священнослужителями и
Московской Патриархией, этой власти верно служившей.
Неповрежденное христианское мироощущение
отказывается ставить знак равенства между правдой — и ложью;
бесстрашным исповедничеством — и трусливым
сервилизмом; упованием на Христа — и мелким
политическим расчетом.
Расстрелянный в 1922 г. митрополит
Петроградский Вениамин (Казанский) был человеком
величайшего благородства и мужества, бестрепетно
принявшим свой крест и понесшим его на свою до сей поры
неизвестную Голгофу. Его убийство — одно из самых
тяжких преступлений Советской власти. Но нигде —
ни в архивах, ни в книгах воспоминаний, ни в газетах
того времени — НИГДЕ — нет ни единого даже
намека на то, что народ, узнав о вынесенном
митрополиту Вениамину и его со-мученикам приговоре,
«поднялся против беззакония». Худо ли, хорошо ли, но за
два с половиной месяца изъятия церковных
ценно399
стей было всего два столкновения верующих
петроградцев с властью: у церкви Путиловского завода и
возле Спасо-Преображенской церкви. Здесь 16 марта
помощнику начальника 5-го отделения милиции
Ивану Никулихину толпа вышибла восемнадцать
зубов. (Центральный архив КГБ. Следственное дело
митрополита Вениамина в 27 томах. Т. 12, лл.270-271).
Защищавший митрополита адвокат Я.С.Гурович
сказал, что обвинение требует оплатить жизнью
подсудимых едва ли не каждый выбитый зуб милиционера.
Зачем понадобилось о.Дмитрию свое «Письмо о
любви» превращать в письмо сплошной неправды?
Почему он так вольно — вполне на манер советских
историков, кромсавших наше былое так, чтобы оно во
всякий день было впору господствующей идеологии,
— обращается с горчайшей российской летописью?
По какому праву он взял на себя страшную
ответственность перед памятью новомученика и приписал
митрополиту Вениамину поступок, которому нет ни
доказательства, ни свидетельства, ни какого бы то ни
было реального обоснования? Будто бы митрополит
«посоветовал своим палачам одеть его в солдатскую
шинель и незаметно, чтоб не было возмущения,
вывести на расстрел».
Неправдой исторической о.Дмитрий стремится
обосновать неправду религиозную. Мнимым
самоуничижением митрополита Вениамина священник Дмитрий
Дудко хочет привить нам любовь к Советской власти —
или, по крайней мере, прощение всех совершенных ею
преступлений против собственного народа.
Можно поставить общий памятник шедшим друг
против друга белым и красным — ибо отрезвляющие и
умудряющие нас лета уже сказали нам свое слово о
том, что это были не враги, а жертвы. Такой памятник
будет угоден примиряющему и объединяющему нас в
Себе Богу. Но противно Богу общее надгробие над
жертвой и палачом; мучеником и мучителем; агнцем и
волком. «Горе тем, — говорит пророк, — которые зло
называют добром, и добро злом, тьму почитают светом,
и свет тьмою». (Ис.,5;20).
Не могу поверить, что о .Дмитрий забыл эти слова.
400
P.S. В той комнате, где о. Дмитрий меня крестил,
глядели со стены три лица, три портрета: о. Павла
Флоренского, Николая Бердяева и Александра
Солженицына.
За минувшие два десятилетия о. Дмитрий стал им
духовно чужим человеком. Наверное, он их портреты
снял, а на освободившееся место повесил
какие-нибудь другие: может быть, Николая II (ведь дорогой мой
батюшка по своей склонности сочетать не сочетаемое
любит Советскую власть, светлое будущее России
связывая в то же время исключительно с монархией), с
ним рядом — незабвенного Нилуса, а вместо
Солженицына вполне возможно, что его тезку по фамилии
Проханов. Ведь нельзя держать дома портрет человека,
вступившего в священную борьбу с искалечившим
Россию коммунизмом, и обращаться к нему с такими
словами: «Советская власть единственная, потому что
она, видимо, от Бога. Такая власть нам нужна была, и не
случайно коммунисты сейчас имеют везде успех».
Когда дурит народ чиновник — понятно; когда
лжет писатель — противно; когда фарисействует
священник — страшно.
1994 г.
Глава 2
«СМИРЕННЫЕ ПОСЛУШНИКИ»
НА ТРОПЕВОЙНЫ
Его Святейшество, Патриарх Московский и всея
Руси Алексий II не так давно получил письмо
примерно от сотни своих «смиренных послушников»,
принадлежащих как к белому, так и к черному
духовенству, в основном — с московской пропиской.
О чем в сей эпистоле речь?
О губительной заразе, прикровенно (по вещему слову
«смиренных послушников») проникающей в
непорочное тело Святой Руси. Заразе этой имя —
католичество, сиречь — поганое латинство. Ватикан, как
сообщают Патриарху их высокопреподобия и преподобия, все
без малого тысячу лет со дня великого раскола не
дремал и ныне дремать вовсе не собирается.
Непродуманно объявленные в Отечестве нашем свободы для инос-
лавных вероисповеданий привели, в частности, к тому,
что в России появилась католическая администрация;
более того, среди епископов-латинян имеется даже
иезуит (в Новосибирске), что, по свидетельству сотни
«смиренных послушников», есть несомненнейший
признак захватнического прищура на канонически
православную территорию.
Но не та главная беда, что Ватикан, как тать в
нощи, к нам крадется, а та, что среди православного
духовенства замечены предатели веры отцов. Из них уже
сегодня вполне можно сформировать небольшую
пятую колонну, в которой дружным строем шагают,
например, все трое священников храма Космы и
Дамиана в Москве (Александр Борисов, его настоятель, пре-
402
зидент Российского Библейского общества, Георгий
Чистяков, член-корреспондент Российской Академии
Наук, Владимир Лапшин), сотрудники Отдела по
религиозному образованию Московского Патриархата
(игумен Иоанн (Экономнее) — его председатель и ректор
Российского Православного университета, о. Иоанн
Свиридов, изменник едва ли не главный), наместник
Бобринев-Рождественского монастыря и секретарь
Синодальной комиссии по канонизации святых
Русской православной церкви игумен Игнатий (Крек-
шин), а также другие клирики и сотрудники церковных
ведомств.
Поднятый «смиренными послушниками» проти-
вокатолический молот гвоздит без пощады — до
превращения в лепешку, в мокрое, простите, место
врагов отеческой веры и тем более — их пособников,
доморощенных Исавов, продавших православное
первородство за дьявольскую идею унии с проклятыми
латинянами. Что Ватикан потихонечку гадит — это
понятно. На то, понимаете, и Папа Римский, чтобы
спать и видеть простодушного православного
человека, осеняющего себя крестным знамением на чужой
манер: слева направо и в Символе веры
исповедующего исхождение Святого Духа не только от Отца, но
и от Сына. Для достижения этой цели в Брюсселе
трудится издательство «Жизнь с Богом», в эпоху
советской державы и свирепого атеизма всеми
правдами и неправдами и что самое коварное задаром!
переправлявшее в наше, спасаемое «железным занавесом»
Отечество священные книги Ветхого и Нового
Заветов, творения Святых Отцов, жития святых, труды
русских религиозных мыслителей. Раньше редко, а
теперь — как газета «Правда» или, скажем, «Завтра»
появляется у нас в России католический (по
определению «смиренных послушников») еженедельник
«Русская мысль».
Его главный редактор, по крови хотя и русская, но
по вере — увы — католичка, госпожа Иловайская-
Альберти на католические деньги организовала у нас в
России радиовещание, от которого за три самых
длинных волны разит латинским духом. (Там-то помянутый
403
протоиерей Иоанн Свиридов и подвизается,
непостижимую глубину своего падения усугубляя членством в
редколлегии «Русской мысли»). Страшно вымолвить,
какая ересь проникает через это радио в наше
Отечество! Священник Лапшин, к примеру, поставил знак
равенства между православными и католиками, хотя всем
известно, что первые спасутся, а вторые окажутся черт
знает где. Ученый же священник Чистяков позволил
себе усомниться даже в том, что полноту истины от
века и доныне хранила и сберегла только наша
православная вера.
Забыл: еще травит Русь католический журнальчик
«Истина и Жизнь», в редсовет которого пал о. Георгий
Чистяков.
На нем и его соумышленниках «смиренные
послушники» выжгли клеймо католичествукнцих
неообновленцев. Умри — сильнее не скажешь. Теперь всей этой
изобличенной лжебратии либо головой в прорубь,
либо в Рим, на побегушки к Папе.
*
*
*
Таково письмецо.
Я смеюсь — но сквозь слезы. Ибо невыразимо
тяжко становится на душе от послания московских
клириков.
Их искренность (в которой мы не имеем права
сомневаться) делает его еще страшней. Как в школьной
хрестоматии, в нем собраны все признаки
особенного восприятия жизни, свойственного не только
немалой части православного духовенства, но и многим
нашим совершенно и ни во что не верующим
гражданам. (Хотя в дивные наши дни даже первый
коммунист России, товарищ Зюганов — и тот объявил себя
православным, что, между прочим, вполне можно
оценить как надругательство над Ильичем, от
скорбной ярости, должно быть, сто раз перевернувшемся в
своем хрустальном гробу). Признаки эти суть
безгра404
ничная уверенность в собственной правоте,
нетерпимость к инакомыслию и великая гордыня.
При наборе подобных качеств существование без
врага попросту невозможно. Враг есть незаменимое
средство для придания смысла и оправдания жизни,
лишившейся нравственных опор и безусловных
ценностей. Для его объединенной травли не нужно ни
ума, ни доброты, ни тем более — любви. Нужна лишь
вполне незамысловатая мысль, что, покончив, к
примеру, в России с кулаками (классовый враг), или с
евреями (нация-враг), либо с теми же католиками
(религиозный враг) мы приблизим Отечество к
изобилию, миру и Христу.
Пролитой в результате бессчетных казней кровью
можно было бы наполнить целое море, слезами —
еще одно, но наша Россия не процвела изобилием, не
насладилась миром и, как дитя — к отцу, не
приникла к Христу.
Между тем, страсть во что бы то ни стало
изобличить врага сплошь и рядом делает даже
священнослужителей постыдно неразборчивыми в средствах. Вали
кулем — потом разберем. И валят. Епископ-иезуит со-
гласно-де уставу ордена может быть назначен только
на миссионерскую кафедру. Не с тем они справлялись
уставом. Миланскую епархию, к примеру, возглавляет
именно епископ из ордена, основанного Игнатием
Лойолой. Но в связи с этим никому не приходит в
голову объявить Милан землей миссии. Католический
(по определению «смиренных послушников») журнал
«Истина и Жизнь» уже давно является независимым
обще христианским изданием и в меру скромных
своих возможностей старается приобщить народ к
духовному и культурному богатству Церквей-сестер.
Что же до «Русской мысли», то православная
злоба дня и судьба православия в нашем Отечестве
(особенно в трагическом XX веке) всегда занимали ее
больше, чем события религиозной жизни Запада.
Некоторые же весьма изумительные превращения, не
так давно происходившие с ней, на некоторое время
сделали из нее издание, ради Московской
Патриархии придушившее свою врожденную независимость.
405
Эта поистине авраамовская жертва связана с
головокружительным по размаху проектом, в
осуществлении которого самое деятельное участие принимает г-
жа Иловайская и который состоит в том, чтобы
вызволить из тисков будто бы жесточайшей нужды
Русскую православную церковь.
При этом надо ухитриться не заметить или, заметив,
отнести к очередным загадкам русской души стройку
века под названием храм Христа Спасителя, роскошь
дорогих иномарок, в которых по первопрестольной
раскатывают даже и монахи, свободные от
налогообложения, но не свободные от сомнений в их деловой
порядочности околоцерковные предприятия и образ
жизни многих священнослужителей, вовсе не
соответствующий трогательной картине прозябающей в
нищете Церкви. Братья-католики тем не менее
прямо в руки нашего епископата передают милостыню,
по приблизительным подсчетам составляющую
около 15 млн. дол.
В конце концов, это, может быть, их причуда —
вскармливать тех, кто относится к ним с чувством
нескрываемого религиозного превосходства и кто трубит
сбор ополчений на последний бой во имя торжества
православия.
И кто принимает подаяние, злобно кусая при этом
протягивающую его руку.
*
*
В нашем случае сознание определяет бытие.
Сознание же таково: «Русские считали только
одних православных в целом мире христианами и в
отношении веры смотрели с презрением на всех
иноземцев; хотя они мало-помалу сближались с ними,
принимали начала их жизни в свою жизнь, но вместе
с тем, чувствуя, что они многому должны от них
учиться, вознаграждали это неприятное сознание
национальным высокомерием». И горько, и страшно
406
делается при мысли, что историк Костомаров
написал это о нравах шестнадцатого-семнадцатого
столетий — а угодил в сокровенную сердцевину послания
«смиренных послушников»!
Среди собранных Афанасьевым русских сказок
есть одна о женихе, который, едучи на собственную
свадьбу, по пути навещает могилу товарища и
выпивает вместе с покойником три чаши сладкого вина.
Угощение мертвеца погрузило живого в
трехсотлетнее небытие, и, очнувшись, он не узнал ни
местности, ни домов, ни людей.
Подобно проспавшему три века незадачливому
жениху, «смиренные послушники» явились на свет
Божий с мышлением, скроенном по образцам
семнадцатого столетия. Какой мертвец опоил их? Каким
вином? Поистине, надо очень крепко и очень долго
спать, чтобы в конце нашего горестного века напрочь
вычеркнуть из памяти великую работу многих
отечественных и зарубежных историков и мыслителей,
яснее ясного показавших, что раскол Церкви был
вызван причинами вовсе не религиозного, а
политического свойства. Чтобы забыть Голгофу Соловецких
островов, где вместе молились и вместе погибали
православные и католические священнослужители. И
чтобы с поразительным духовным нечувствием
отмахнуться от важнейшего религиозного итога
уходящего столетия, который можно было бы назвать
экуменизмом страдания.
Миллионы сынов человеческих разных
вероисповеданий стали пеплом в печах Освенцима и пылью в
лагерях Колымы. Быть может, при жизни они
придавали существенное значение догматическим и
каноническим различиям Церквей Запада и Востока. Быть
может, некоторые из них, по словам Бердяева, даже
полагали, что святые на небесах разговаривают
исключительно по-русски. Но там, в стране нездешней,
у подножья Престола Славы, — там они навсегда
полюбили друг друга, просветлев в мученичестве и
новой сутью своей признав, что «одно стадо и один
Пастырь» (Ин., 10, 16).
407
*
*
*
Есть истины, за пределами которых кончается
христианство.
Принесенные в наш мир Спасителем, собранные в
богодухновенных книгах Нового Завета, осмысленные
семью Вселенскими Соборами, они лежат в основе
обеих Церквей. И всякий православный, кто строит
или — точнее — пытается строить свою земную жизнь
в свете этих истин, всего лишь с недоумением
отзовется на обвинение в католических симпатиях.
У «смиренных послушников», однако, свой взгляд и
свой суд. Католический для них есть бесспорный
синоним антихристианского. Мало того. Они, если
помните, кроют изменников еще и неообновленцами,
обнаруживая вполне советское пристрастие к ярлыкам, но
вместе с тем абсолютное непонимание смысла этого
историко-религиозного явления.
Ибо тяжкий грех обновленцев двадцатых годов
вовсе не в том, что одни из них, к примеру,
совершали богослужения на русском языке, а другие
(епископ Антонин (Грановский) осмеливались даже на
изменения литургического канона. Рано или поздно
эти попытки будут изучены с должным
беспристрастием хотя бы потому, что богослужение создано
человеком, и человек же, сообразуясь с местом и
временем, может прикоснуться к нему благоговейной
рукой. И не в том вина обновленцев перед Богом,
Церковью и Россией, что они разрешили епископам
вступать в брак.
В конце концов, и апостолы, и первые епископы
были людьми семейными. Лучше, наверное, иметь во
главе епархии умного, деятельного архиерея с
законной спутницей жизни, чем какого-нибудь
позорящего монашеский сан тайной женой и тайными же
детьми Филарета или оскверняющего ангельский
чин своими противоестественными наклонностями
Серапиона.
408
Монашество — дар особенный.
Это узкие врата, в которые никогда бы не стал
протискиваться непризванный, если бы впереди не
маячила ему митра епископа.
Это совершенно новые меха, в которые — увы —
сплошь и рядом наливают прокисшее вино
неблагородных страстей.
Грех и вина обновленцев — в их стремлении во что
бы то ни стало удружить и услужить власти, погнавшей
Церковь на Голгофу. В безграничном и
отталкивающем сервилизме, очень легко и скоро пригнувшем
обновленческих вождей к сапогам ГПУ.
С какого же тогда, позвольте спросить, бока
выглядят продолжателями дел отцов-основателей
обновленчества Александра Введенского и Владимира
Красницкого недобрым словом помянутые
«смиренными послушниками» священники? Они не
заискивают перед властью; не бредят державой; не играют в
политику.
По своим мировоззренческим особенностям куда
с большим правом обновленцами могут быть названы
именно те, кто подписал послание Патриарху,
неуклюже прибегнув при этом к русской
дореволюционной грамматике. (У одного «смиренного
послушника» припадок национального чувства был столь
силен, что имя свое он начертал так: 1ааннь. Как
говорится, ни в обоз, ни в Красную Армию).
Идол «смиренных послушников» — государство,
грозная поступь которого дрожью отзывается в
сопредельных и дальних странах.
Объединяющее их знамя — красное, ибо созданная
советской властью империя снится им в самых
заветных снах.
Не любя эту власть, они тоскуют по советской; но
эта, как покорная жена, все им прощает и помогает
отбирать храмы у чуждых по духу и канонической
принадлежности православных общин.
«Смиренным послушникам» надо было хорошенько
подумать, прежде чем швырять булыжник
обновленчества в других.
409
*
*
*
Но их духовная черствость, быть может, сильнее и
постыдней всего выражена в яростном крике, которым
они сопровождают известие о назначении
представителя Русской православной церкви в католическую
комиссию по канонизации доктора Фридриха Гааза.
Слово в слово повторяя ранее опубликованную в журнале
«Москва» заметку, «смиренные послушники» пишут:
«Ведь подобного вопиющего факта — участия в инос-
лавном мероприятии канонического характера — еще
не было с тех пор, как в 1054 г. латинство отпало от
Христовой Церкви».
Католика Гааза в Москве называли Федор
Петрович.
Из семидесяти трех лет своей жизни полвека он
прожил в России. Не так-то много отыщется в нашем
Отечестве русских и православных людей, которые бы
так верно любили Россию и так преданно служили ее
несчастным, а в их образе — самому Христу, как Федор
Петрович Гааз. Его жизнь, прекрасно рассказанная
Анатолием Федоровичем Кони, сама по себе приводит
всякого верующего или неверующего, но главное —
непредвзятого человека к мысли, что некогда в нашей
земле поселился святой.
Облегчал участь арестантов.
Выхаживал больных.
Раздал все свое имущество бедным.
Спешил делать добро.
Умер в нищете и был похоронен на казенный счет.
Дела и дни его вмещаются в два слова: великий
христианин.
Русский народ назвал его «божиим человеком», а
«смиренные послушники» рвут и мечут из-за того, что
Церковь русского народа послала своего священника
потрудиться вместе с католиками для прославления
Федора Петровича.
410
*
*
*
«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что
очищаете внешность чаши и блюда, между тем как
внутри они полны хищения и неправды». (Мф., 23, 25).
1996 г.
Глава 3
Распятие в Обояни
Кстати и некстати вспоминалось мне в Обояни, что
Великий Инквизитор Достоевского, прежде человек
весьма и даже страстно веровавший, вдруг поумнел,
отрезвел и «примкнул к сонму тех, которые, объявил он
сошедшему с небес Господу, — исправили
подвиг Твой».
Потрясшие Обоянь минувшим августом события,
да и вся вообще теперь уже двухлетняя мучительная
тяжба за храм, явились, может быть, самым
страшным и самым неумолимым свидетельством духовного
помрачения, исказившего облик и душу России. Если
бы Царь Небесный в рабском виде прошел
сегодня по России, то среди людей, и давно, и
недавно в Него крестившихся, среди священников и
особенно среди епископов нашлось бы немало таких,
которые сказали бы Ему — в точности, как Великий
Инквизитор: «Иди и нам не мешай». А почти сплошь
крещеная ныне наша власть поспешила бы привлечь
Его за бродяжничество. И молодой сержант с крестом
на крепкой шее без долгих размышлений вытянул бы
дубинкой по спине, которую некогда секли бичами
воины Понтия Пилата.
Глубоко заблуждается тот, кто полагает, что
Голгофа принадлежит исключительно прошлому. Если
вглядеться — она здесь: в Москве, Курске, Обояни.
Усердно стуча молотками, мы каждодневно вколачиваем
гвозди в раскинутые руки Христа.
412
1. Слезы
В чахлом скверике на обочине шоссе Москва-Сим-
ферополь, которое, надвое разрезая Обоянь,
становится главной городской улицей, — на скамейке,
рядышком, сидели: Наташа Еременко, пятнадцати лет,
сестренки Путиковы: тринадцатилетняя Лена и
одиннадцатилетняя Таня, и совсем маленькая Анечка
Щербинина. Ей только что исполнилось семь. «У них,—
глубоко вздохнув, первой сказала Наташа, —
оранжевые баллончики были. И шлемы были, и бронежилеты.
И щиты. О и и стали дубинками бить людей.
Пожилых женщин, старушек. По спине. По ногам. И газом
травили. Когда я убегала от н и х , один погнался за
мной и догнал меня. По ногам вдарил дубинкой. И по
спине. А потом... — тут ее голос дрогнул, — газом... В
лицо и в рот». Досталось и Лене: три раза ударили ее
дубинкой и дважды брызнули в лицо ей из оранжевого
баллончика. И для семилетней Анечки не пожалели
«Черемухи». «Я стояла, качалася вся», — взрослым
голосом сказала она.
Подошел черед Танечке Путиковой рассказывать,
что с ней случилось утром двенадцатого августа в
ограде Троицкого собора. И с первыми же словами такие
крупные, такие безудержные слезы покатились из
голубых ее глаз, такая боль и такое отчаяние зазвучали в
прерывающемся голосе, что меня будто с головой
накрыла волна ярости и стыда.
Чистыми слезами своими она всему миру, сама того
не ведая, задавала всего лишь один вопрос: за что?! «Я
была во дворе церкви... Все кричали. Потом они
начали бить палками и газовыми баллончиками стали...
Потом... когда один там... о н стоял на воротах...» Она
захлебнулась и примолкла, неровно дыша.
По шоссе безостановочно катили машины, в клочья
разрывая тишину маленького города. С
противоположной стороны, с пьедестала, неусыпно присматривал за
Обоянью Ленин, изображенный здесь, однако, не
вождем с простертой в будущее рукой, а как бы
пенсионером, сполна наслаждающимся заслуженным отдыхом.
413
Слева от него, в кинотеатре «Родина» показывали
американский фильм «Вампир в полночь». Наискось,
на углу, высоко поднял синий купол Свято-Троицкий
собор, поражающий приезжего человека не столько
благородством своих форм, сколько размерами и
мощью, а также редкой в нашем Отечестве судьбой,
сохранившей его для молитвы во все годы Советской
власти. Два парня-омоновца стерегли церковную
калитку. Шла служба и в самом соборе, и у стены его,
выходящей на шоссе, которое в Обояни становилось
улицей Ленина. Был август, двадцать восьмое,
Успение Богородицы.
«О н протянул руку и мне в глаза газовым
баллончиком... Потом... когда все начали выходить... мне
еще... газом... по глазам». — «Дубинкой не попало
тебе?» — «Нет, меня не били», — давясь слезами,
ответила Таня.
2. Пастырь
На улице, возле собора, служил архимандрит Иоа-
саф (Шибаев), два года назад вместе с большинством
прихожан перешедший в Русскую Православную
Церковь за границей (РПЦЗ). Ранее он был священником
Русской Православной Церкви (РПЦ), и в Обояни
появился в 1986-м, когда архиепископ Курский и
Белгородский Ювеналий (Тарасов) прислал его сюда
настоятелем именно в Троицкий собор. Поскольку обоян-
ские страсти вспыхнули и разгорелись в нешуточный
пожар главным образом вокруг о.Иоасафа, то нелишне
будет заметить, что этот довольно еще молодой (без
года сорок) человек уже пятнадцать лет в священстве и
почти десять в монашестве.
Раньше, знаете ли, когда священнослужители еще
даже и отчасти не были столь вельможны и почитаемы,
как в наше время, клирик, да еще монах вызывал некое
совершенно особенное любопытство — сродни, может
быть, тому, с каким праздный человек разглядывает
заключенного в клетку диковинного зверя. В церковном
414
труде, в монашестве нормальное советское сознание
непременно стремилось обнаружить вывих бытия,
духовное убожество, болезнь и в лучшем случае —
роковые последствия неразделенной любви. Мне кажется
поэтому, что все или почти все, кто в советские годы
шел служить Церкви, по крайней мере в начале своего
пути должны были гореть такой любовью к Богу,
которая давала им стойкость превозмочь ледяной холод
окружающей их среды.
Что выходило потом — это уже разговор
совершенно другой... Одни воистину помышляли лишь о Боге и
Церкви, и если и получали награды, то исключительно
на Небесах; другие же более были озабочены
поручениями партии и правительства, а ордена, медали и
почетные грамоты получали в Кремле или на площади
Дзержинского.
И со скорбью, многократно умножившейся от
умножения познаний о нашем духовенстве, принялся я
внимать деятельности о.Иоасафа в Обояни.
Ему, надо сказать, в некотором смысле повезло, ибо
прямой его предшественник, не боясь Бога и не
стыдясь прихожан, постоянно путал свой карман с
церковной кружкой, бессовестно присваивал лепту
небогатых обоянских обывателей и не заботился ни о
внешнем благолепии церкви, ни о внутреннем мире
исповедующегося и причащающегося у него народа. Он ушел,
оставив после себя пустыню.
Многое изменилось с тех пор. Над папертью
Троицкого собора выросла звонница с двенадцатью
колоколами.
Ее спроектировал сам о.Иоасаф, и на диво удачно
— так, будто она появилась вместе с храмом. Из
двенадцати колоколов восемь пришлось купить. Деньги
на ремонт собора, на звонницу, колокола, на
строительство двухэтажного церковного дома в ограде
храма и на многое, многое другое несли прихожане,
главным образом, пенсионеры, отрывавшие от
скудного своего достатка, но верившие теперь, что их
жертва не будет напрасной.
Одна из великих русских женщин, Галина
Васильевна Воронцова, в войну шестнадцатилетней
девчон415
кой вытаскивавшая раненых, обмиравшая под
немецкими бомбежками в Керчи, отступавшая ростовскими
степями, воевавшая на Курской дуге, больная,
мужественная, терпеливая, говорила: «Это исключительно
гуманный человек, Иоасаф. Он выгнал всех воров из
этой церкви. Они обворовывали деньги церковные.
Растаскивали вот этот канун, когда поминают... А он —
в дом престарелых... Отдать! В детский дом — отдать!»
(В детский дом я заглянул, и милые, несчастные
ребятки—неполноценные дошколята из старшей
группы хором ответили, что Иоасафа знают.)
Галина Васильевна между тем не принадлежит к
сонму верных, сплотившихся вокруг батюшки
и готовых за него в огонь. А те при достаточно
молодой еще его жизни принялись слагать нечто вроде
устного ж и т и я , из которого доверчивый слушатель
может, к примеру, узнать, что о.Иоасаф — почти как
преподобный Сергий Радонежский — был
призван уже во чреве матери своей и что он
истинный ангел и небесный человек. Смолоду
ломавшиеся на советском производстве прихожанки
внесли в жити нечто от показателей социалистического
соревнования. «Батюшка, — сообщила мне одна
добрая женщина, — вывел наш храм в лучшие церкви не
только страны, но, я думаю, мира».
Тут, конечно, ужасная нелепица, тут ревность не по
разуму, тут непозволительное смещение христианских
ценностей — все то, что было и есть на крещеной, но
не просвещенной Руси. Батюшка заслоняет собой
почти все небо, за его плечами едва различим Христос.
Но в то же время священник оказался, быть может,
единственным в их жизни человеком, который принял
на свои плечи скорбь их дней и вечным глаголом
церкви даровал им утешение, надежду и любовь и
очищающие слезы прощения и покаяния.
Не отдаст своего сердца народ дурному пастырю.
Были и до о. Иоасафа в Троицком храме священники —
и кто ныне вспомнит о них добрым словом? Женщина
средних лет с лицом, запечатлевшим в тонких своих
чертах еще не изжитое горе, Надежда Степановна
Костина в церковном дворе среди шума и брани противо-
416
борствующих сторон тихо сказала мне: «Два года назад
я потеряла дочь. И обрела утешение только благодаря
о.Иоасафу. И лишь благодаря тому, что я хожу сюда
эти два с половиной года, я еще живу...Теперь я не
знаю, где мне его найти, это утешение».
Не только ее в бытность о.Иоасафа настоятелем
Троицкого собора согрела церковная лампада.
Вчерашние пропагандисты атеизма районного масштаба,
секретари первичных партийных организаций, люди,
ранее совершенно равнодушные к Церкви, или,
напротив, всегда ощущавшие в душе некую смутную тягу к
Богу, но робевшие переступить церковный порог, —
теперь, всяк на свой лад пережив превращение Савла в
Павла, они, я верю , нашли неуничтожаемый смысл в
прежде как будто совершенно бессмысленной жизни.
И знаете что? С отвращением наблюдая за
бывшими коммунистическими сановниками,
приватизировавшими в храме место, некогда принадлежавшее
городничему; горьким смехом смеясь над генералом
Стерлиговым, который, по собственному признанию,
не уверовал, но крестился, превратив, таким образом,
глубочайшую тайну в пошлый обряд, подобный
вступлению в КПСС из карьеристских соображений, с
тоской отворачиваясь от статьи какого-нибудь Салуцко-
го, рассуждающего в «Правде» о предмете, которого ни
ему, ни вчерашнему центральному органу лучше бы не
касаться, — о Церкви, я вместе с тем нисколько не
сомневаюсь в искренности выбора моих обоянских
собеседников. Господам Христос не нужен вообще.
Церковь же нужна им исключительно для политики, —
а они, бедные бабы, замороченные советской властью,
замученные бытом, отравленные коммунистическим
суррогатом духовности, теперь словно очнулись, и
одна за другой принялись ощупью выбираться на другую
дорогу. А тут и отец Иоасаф подоспел кстати и руку им
протянул. Тамара Сергеевна Левкова, инженер-химик,
говорила: «Раньше, когда изредка заходила в церковь:
ду-ду-ду, ду-ду-ду — ну, ничего не понимаю! А тут
пришла и попала на службу отца Иоасафа. Рассказать
невозможно. И слезы были. И все... Душу перевернул».
417
Не следует, однако, думать, что шестнадцать тысяч
жителей Обояни все, как один, стали ревностными
прихожанами Свято-Троицкого храма. Город не
оскудел неверующими, и, встречаясь с ними, я говорил про
себя: и замечательно, что они есть. Ибо человек,
искренне отвергающий Бога, по моему слабому
разумению, куда ближе к Нему, чем тот, кто тянет
фальшивую аллилуйю. Один из обоянских атеистов, Лев
Евгеньевич Кобайло, председатель частного предприятия
«Российский фермер», страстный кроликовод и
убежденный демократ, сказал, будто отрезал: «В
притеснении Иоасафа и его прихода я видел начало нового
семнадцатого года».
И ему, и редактору районной газеты Леониду
Яковлевичу Пильману, и заместителю главы обоянской
администрации Виктору Ивановичу Полянскому — им
всем о.Иоасаф был вполне безразличен как
священнослужитель, но дорог как добросовестный работник,
как человек, привнесший в скудную городскую жизнь
начала той самой духовности, от недостатка которой,
будто от цынги, болеет и чахнет вся Россия. «Народ, —
сказал Пильман, — пошел за ним. Воскресную школу
открыл. Хор появился. Я считаю, что такая личность,
как Иоасаф, — это была находка для Обояни».
Если так, то почему о.Иоасаф в последнее время
служит не в храме, а где-нибудь на лугу, близ речки
Обоянки, или возле церковной стены, а сейчас, ввиду
осенней непогоды и подступающих холодов, —
наверное, по домам своих прихожан? И отчего архиепископ
Курский Ювеналий, за чашкой чая сообщая мне свое
понимание обоянской истории, то припечатывал
бывшего своего клирика презрительным «мужиком», то со
вспышкой ненависти крыл его «подонком»? «Он,
вероятно, под какой-то маской вел себя хорошо», —
поостыв, отзывался правящий архиерей о священнике,
которого послал в Обоянь настоятелем, сделал
благочинным и которому в недалеком будущем сулил
представление во епископы.
418
3. Раскол
Маска, стало быть, в один прекрасный день была
сброшена, и о.Иоасаф явил честному миру истинное
свое лицо — лицо раскольника, хлопнувшего дверью
одной Церкви и самовольно переметнувшегося в
другую, да еще вместе с прихожанами и храмом.
Пожалуй, со времен огнепального протопопа
Аввакума и духовной его дочери боярыни Морозовой (и
Патриарха Никона, который, по меткому замечанию
редактора старообрядческого журнала «Церковь» А.Ан-
тонова, вполне по-большевистки велел немедля
оставить обычай креститься двумя перстами и переходить
на три) — с тех самых времен Русской Православной
Церкви не приходилось сталкиваться со столь явным
вызовом ее каноническому единству. В последние три-
четыре года более сотни приходов, десятки
священников, тысячи верующих либо перешли в прямую
юрисдикцию РПЦЗ, либо влились в Российскую
Православную Свободную Церковь, признающую свое
происхождение от Зарубежной Церкви. Этот исход с
сопутствующими ему страстями — судебными процессами,
вторжениями нарядов милиции, боевиками «Памяти»,
казаками, готовыми с шашками наголо, как в
гражданскую, стать друг против друга: в зависимости от того,
какую из двух Церквей какие донцы или кубанцы
признают истинно-православной, давно уже перехлестнул
границы исключительно церковного спора. И
государство, и тем более — общество уже втянуты в него.
Было бы постыдным лицемерием отрицать это.
Всякое сравнение хромает. Параллель между
великой трагедией XVII века и событиями наших дней
весьма условна еще и потому, что для приверженцев
старого обряда двуперстное сложение или
написание имени Господа с одним «и» — Исус было
нерасторжимо связано с пониманием правды веры и
жизни — той правды, от которой отступила
господствующая Церковь. А теперь? От кого и куда уходят теперь?
Что дает покидающим Московскую Патриархию
священнослужителям дерзость или право пренебрегать
419
властью законов, освященных многовековой
церковной традицией, боговдохновенной мудростью
вселенских соборов и святых отцов?
Отрясшие со своих ног прах Чистого переулка
много и горячо говорят о неканоничности Московской
Патриархии. Они, кроме того, к месту и не к месту
вспоминают Декларацию митрополита Сергия (Стра-
городского) с выраженной в ней радостью по случаю
тоталитарного ярма, которым советская власть
удостоила Православную Церковь, твердят о сотрудничестве
епископата РПЦ с тайной полицией, указывая при
этом, что сия связь низводит архиерея в простого
мирянина и опустошает совершаемые им таинства. Не
угождая и не служа никому, но лишь единой истине,
трудно что-либо возразить в ответ.
Один из самых замечательных епископов нашего
несчастного века Андрей (Ухтомский) в 1928 г., между
двумя тюрьмами, своим сочинением «О радостях
митрополита Сергия» выжег на будущем собеседнике
Сталина и Патриархе печать угодливого приспособленца.
Бывший блаженнейший митрополит Киевский
Филарет (Денисенко) теперь, кажется, и.о.
Патриарха некоего странного церковного образования на
Украине — оказался, по-моему, едва ли не
единственным епископом РПЦ, который не стал
отрекаться от имени, полученного им при крещении в
агенты КГБ («Антонов»), философически заметив,
что этим миром мазаны все.
И так далее.
Однако мало кто из клириков и мирян порывал с
Московской Патриархией только из-за отравляющей
ее и по сей день лжи. Зоя Крахмальникова,
претерпевшая за Христа и тюрьму, и ссылку, пламенный
проповедник христианства Игнатий Лапкин из Барнаула,
священник Валерий Лапковский из Керчи — я
вспомнил сейчас лишь три имени, что, разумеется, вовсе не
означает, что иных — нет.
Остальные же — богобоязненные и не очень,
недавно принявшие сан и успевшие облысеть под митрой,
420
пьющие горькую и трезвенники, корыстолюбцы и бес-
сребренники, — все они бежали в Зарубежную
Церковь, повинуясь не столько духовному зову, сколько
желанию покончить, наконец, с постылой
зависимостью от произвола правящего архиерея. Ибо для
высокого церковного начальства священник и тем более
мирянин — поистине, не вполне человек.
В Москве, в Чистом переулке, напротив ворот
Московской Патриархии почти два года с утра до вечера,
в жару и холод, стоит старуха Марфа Федоровна.
Оберегающие Патриархию милиционеры сменялись — а
она все несла свою безнадежную вахту. Иногда она
приходила ко мне — выплакать свои обиды. «Он,—
дрожащим голосом говорила она, и утирала слезы
грубой ладонью, — мимо ездит, а меня и видеть не
хочет!» Я горькую думу думал, слушая бедную
старуху. Пусть ее просьба вздор и чепуха, пусть она лезет
не в свое дело и глупым своим умом не понимает
мудрых решений Священного Синода (ей, видите ли,
взбрело в голову, чтобы Синод переменил свое
определение и чтобы вернули в Краснодар из Пскова
митрополита Владимира, который упрямой старухе
казался образцово-показательным архиереем) — пусть!
Соединяющее всех православных родство во Христе
поначалу давало Марфе Федоровне уверенность, что
она постучит — и ей отворят. И что вместо хлеба ей
не дадут камень, а вместо рыбы — змею. И что
Патриарх однажды вылезет из своего роскошного
черного автомобиля и, не погнушавшись нищенским
тряпьем Марфы Федоровны, подойдет, благословит
ее и пригласит к себе на чашку чая. И за чаем все ей
объяснит, утешит и с миром отправит домой. Ведь не
в обком партии к товарищу Медунову она пришла, и
не в приемную ЦК КПСС — не правда ли?
А получилось, что даже еще и похлеще.
От таких нравов, пожалуй, и побежишь. Отец Иоа-
саф, правда, несколько путался в
причинно-следственных связях своего перехода в Зарубежную Церковь. В
одной главе его повествования решающую роль играла
421
бездна Московской Патриархии, в которую он
наконец заглянул и от которой навсегда отшатнулся. В
следующей же во всю ширь разворачивалась история
его взаимоотношений с архиепископом Ювеналием:
сначала вполне идиллическая, но затем мало-помалу
накалившаяся добела и завершившаяся со стороны
правящего архиерея запрещением взбунтовавшегося
клирика, а со стороны самого о.Иоасафа — исходом в
другую Церковь вместе с верной ему паствой.
Семьдесят лет государственного атеизма в его
жестоких и уродливых формах не могли не повлиять на
современных нам епископов Московской Патриархии.
Увы, пережитые всем верующим народом, иными
словами — всей Церковью, страдания не сделали их
мягче, добрее, терпимей, не укрепили в них память о
Христе и Его бесконечной любви. Поистине
необыкновенным образом в них сохранилось свойство, против
которого восставал еще великий знаток русской церковной
жизни Николай Семенович Лесков и которое он
однажды назвал «возмутительной холодностью иерархов».
Вскоре после того, как архиепископ Ювеналий
переместил о.Иоасафа в Рыльск, в епархиальное
управление потянулись ходоки — просить владыку вернуть
обоянским жителям полюбившегося им священника.
Чуть ли не самыми первыми пришли депутаты, а
вместе с ними редактор районной газеты, уже знакомый
нам Пильман. Владыка им объяснил, что если
верующие посмеют и впредь поддерживать о.Иоасафа, он их
всех отлучит от Церкви. «На мой взгляд, —
рассудительно заметил неверующий редактор, — сейчас надо
всех привлекать к церкви, а не отлучать».
«Его депутаты защищали, — сказал в разговоре со
мной архиепископ. — Почему они меня не защищали?
За него там — все и вся, — промолвил он, нечаянно
признав, что поставил свой архиерейский норов выше
народа, без которого нет ни Церкви, ни епископа в ней.
— За него, а не за меня. Но ведь правящий-то архиерей
— я. Плохой, хороший, но пост занимаю этот я».
422
Несколько раз затем являлись пред архиерейские
очи прихожане Троицкого храма вместе с детьми и,
встав на колени, умоляли вернуть в Обоянь Иоасафа.
Владыка в ответ называл их приход змеиным гнездом,
а самих людишек — бестолочью. Мне объяснял: «Они
кричат — нам нужен Иоасаф! Я сказал: нет. Нужен
будет тот, кого назначу я. Тот и будет».
Между тем, архиепископ Ювеналий (как, впрочем,
и многие другие епископы РПЦ) напрасно придает
своей власти совершенно несвойственное ей
абсолютное значение. В известном смысле такое чрезвычайное
преувеличение можно даже назвать ересью — как
всякое предпочтение полноте истины всего лишь
одной ее части. Непогрешимость властного начала: «Я
сказал — и точка!» хороша в армии; но в Церкви, в
Церкви Христа, апостолов, в Церкви первых веков
христианства не могло быть и речи о том, чтобы по
слову наблюдателя (так переводится с
греческого «епископ») община верующих беспрекословно
поворачивала «налево кругом». Беда в том, что с некоторых
пор архиереи, по замечанию Василия Васильевича
Розанова, ощутили себя маленькими божками и крепко
уверовали в собственную святость. Апостол Павел
учит: «Страдает ли один член, страдают с ним все
члены» (1 Кор 12,26). Но для нынешнего
священноначалия страдающий человек всего лишь незначительная и
не стоящая внимания житейская мелочь. А если так, то
необозримый космос Церкви сжимается в едва
заметную точку отправления культа, и Христос
снова и снова поднимается на Голгофу.
Непонятые и оскорбленные своим правящим
архиереем, обоянские прихожане протоптанной тропой
отправились за правдой в Москву. Печальная повесть об
их пребывании в столице началась неудачной
попыткой миновать милицейский пост у ворот Патриархии,
куда они шли с надеждой встретиться с
Первосвятителем. Затем они обнаружили Патриарха в Даниловом
монастыре, где собирались броситься под колеса его
лимузина, и я совершенно уверен, что бросились бы,
423
если бы подвернулся им случай; где вслед за тем
пытались вручить одному епископу письмо для Патриарха,
для чего опустились перед владыкой на колени прямо
на брусчатку монастырской мостовой, и откуда,
наконец, снова поплелись в Чистый переулок, где
нежданно-негаданно им было даровано маленькое чудо: их
принял ближайший к Патриарху епископ — Арсений
(Епифанов). Это было летом. К осени, однако,
перемен не случилось. Иоасафа к ним не отпускали, и они
опять отправились в Москву, опять пробились к
епископу Арсению, но теперь из разговора с ним поняли,
что надежд у них нет.
И тогда они перешли.
Отец Иоасаф стал клириком, прихожане — чадами
Русской Зарубежной Православной Церкви, отчего,
разумеется. Троицкий храм с улицы Ленина не
переместился на какую-нибудь нью-йоркскую «стрит». Те
же молитвы, те же горящие свечи, те же буханки на
поминальном столе... Правда, слух о грядущей
американизации Обояни вызвал у некоторых прихожан
тревогу и гнев, и они при мне клялись прогнать
«заокеанскую церковь» точно так же, как их отцы и деды
изгнали царя, помещиков и капиталистов. Но это всего
лишь досадное заблуждение плененного нелепыми
домыслами ума.
Все по-прежнему. Но точит и точит меня неутешная
мысль. Бежали от архиерейского произвола,
равнодушия, лжи, духовной порчи, бежали, не желая
участвовать в измене Христу, — а попали куда?!
Скажите на милость, стоит ли т о й Церкви
надменно кичиться белизной своих риз, незапятнанных
сотрудничеством с богоборческой властью? Слава
Богу, на Западе, где священнослужители Зарубежной
Церкви спаслись от мертвой хватки Советов, на том
самом Западе, который их приветил и приютил, щедрую
руку которого они с благодарностью лобызали и
который сейчас объявляют погрязшим в грехах и сидящим
в тени смертной, — на Западе их отступничества не
домогался товарищ Тучков, их головы не ложились на
плаху во исполнение тайных решений
Антирелигиоз424
ной комиссии ЦК, их не томили в тюрьмах и лагерях,
ими не помыкал генерал Карпов.
Но по доброй воле они благословили американский
напалм, адовым пламенем обжегший бедную вьетна-
мую землю, и оранжевый яд, от которого вьетнамские
бабы рожали младенцев с одним глазом во лбу, с двумя
головами и ногами, похожими на рыбьи плавники.
Их фарисейская гордыня наказана исторической
слепотой. Ровным счетом ничего не смысля в
нынешней российской жизни, они явились к нам не с
любовью и состраданием, а с дерзким и неумным
стремлением поразить нас своей праведностью. Как мумия
фараона тысячелетиями покоится в гробнице — так
представления зарубежных архиереев о России словно
замурованы в склепе тщательно сберегаемых историко-
философских иллюзий. Ряженых в псевдорусские
одежды националистов они принимают за носителей
народного духа; в проходимцах, похитивших иерейское
облачение и право служить у алтаря, видят
наидостойнейших пастырей; в доморощенных фашистах —
спасителей отечества.
В середине двадцатых годов Николай
Александрович Бердяев писал о них: «Сейчас... признается
церковный авторитет там, где одобряются и
поощряются реакционно-реставрационные политические
вожделения, где есть одержимость духом обскурантизма
и злобной манией «жидомасонства»». Почти семь
десятилетий с тех пор прошло — но с тем же
фанатическим упорством они твердят о «мировом центре зла»,
ищущем погубить Россию и православие. Где здесь
Христос?
И не горчайшая ли насмешка над простосердечным
народом, не трагедия ли для искренних священников и
не тоска ли глубокая — уйти, к примеру, от Ювеналия,
а попасть под начало какого-нибудь Варнавы,
епископа Каннского, который, в последнее время часто
наезжая в Россию, по самую митру измарал себя национал-
фашизмом московского разлива? Тесный друг
«Памяти» и болярина Васильева — может ли он быть
425
правящим архиереем для Галины Васильевны
Воронцовой и Ольги Афанасьевны Касьяновой, прошедших
сквозь смертный огонь великой войны с фашизмом? И
могут ли они в одну из самых проникновенных минут
литургии молиться за него и вслед за священником
называть его «господином нашим»?
Если кто-нибудь примется рисовать прихожан
Троицкого храма безропотными агнцами — не верьте.
Многие из них при случае не полезут в карман за
грубым словом, резки, нетерпимы, упрямы. Такими их
вылепила безотрадная наша жизнь, лишь изредка
одаряющая нас проблесками тихой незлобивости,
прощения и всеохватывающей доброты. Но в вере своей они
как дети — просты, отзывчивы и благодарны.
Иоасаф их полюбил, и они ответили ему преданной
любовью. Ювеналий их возненавидел, и они отплатили
ему той же монетой. Про Варнаву же сказано: «А кто
соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня,
тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный
жернов на шею и потопили его во глубине морской»
(Мф 18,6).
4. Суд
Собственность — вот что привело в крайнее
возбуждение клерикальные умы. Церковь прямо-таки трясет
государство за грудки, требуя передать ей все храмы,
все монастыри, всю «собственность, украденную у нее
путчистами 1917 года». Так совсем недавно помахивал
кулачком со страниц «Российской газеты» дьякон
Андрей Кураев, бывший пресс-секретарь Патриарха, а
ныне — декан богословского факультета Российского
православного университета.
Для всякого честного человека, будь он даже
трижды атеист, трагедия Церкви, распятой и униженной
Советами, есть в некоем глубинном смысле и
чрезвычайно личная трагедия. Неверующий связывает с этим
упадок культуры и катастрофу нравственности,
верующий с ужасом различает вызов Создателю — вызов, чья
426
небывалая дерзость закономерно повлекла за собой
нескончаемую цепь всенародных бедствий. При виде
брошенных и разоренных сирот-церквей у кого не
сжималось от боли сердце, кого не томило чувство
неискупленной вины и кого не посещала безотрадная
мысль о вырвавшихся наружу стихиях преисподней? А
когда знаешь, каким дивным творением человеческого
духа была, к примеру, Сафрониева пустынь, с какой
верой и любовью созидали ее человеческие руки, то,
право, лучше бы тебе не видеть голый холм на месте
цветущей обители и коровник, кое-как сложенный из
крупного кирпича, добытого на монастырских
развалинах. «Не жаль мне, не жаль мне растоптанной
царской короны. Но жаль мне, но жаль мне разрушенных
белых церквей!..» — так прорыдал Николай Рубцов, с
чуткостью истинного поэта угадав, какая из двух утрат
обернется для России большим опустошением и
большей скорбью.
Бог — свидетель моим трудам по возвращению
храмов верующим в те годы, когда каждую церковь
приходилось вырывать из крепко сжатых зубов
дряхлеющей, но все еще сильной власти. Но после 1991
года монастыри и храмы стали оживать
десятками. И если бы увеличение количества
действующих церквей напрямую определяло степень
христианского просвещения народа, то уже сегодня
Россию не мучили бы демоны ненависти, насилия и
зла. Однако дьякон-декан глядит на все это с неким
односторонним прищуром, не замечая ни покрытых
новой позолотой куполов, ни многочисленных
компрачикосов от православия, старающихся придать
намеренно-уродливые формы мягкой, как воск,
народной душе. Как политический деятель теперь уже
несомненно левого толка, он замахивается на
президента России «клятвопреступником» и,
накидывая на свой подрясник рубище пушкинского
юродивого, подсказывает читателям «Российской газеты»,
что за Бориса Ельцина не велит молиться сама
Богородица. Господи помилуй, отчего? А вот, видите ли,
Курилы собирается подарить японцам; Сербию
пре427
дал; бесстыдно обвел вокруг пальца самого
Патриарха, нарушив конституцию и не выполнив своего
обещания вернуть Церкви всю собственность.
Курилы, Сербию и конституцию дьякон Кураев
вполне может пришить вместо бубенчиков на колпак
своего политического богословия. Изрядно
позванивает и «вся собственность».
Что значит: отдайте все?! Среди сорока сороков
московских храмов далеко не всякий принадлежит
Русской Православной Церкви. Однако многие
священнослужители рассуждают в духе «исторического
человека» Ноздрева, утверждавшего, что и за тем лесом
тоже все мое.
Архиепископ Ювеналий в одном только Обоян-
ском районе в последнее время прибрал к рукам
восемнадцать храмов, для достижения своей цели
всякий раз обращаясь к местной власти на чистейшем
юридическом волапюке: «Просим решить вопрос о
передаче в бесплатное пользование в собственность
Курско-Белгородской епархии Московского
Патриархата здание храма...» Тертые мужики в районных
верхах, однажды сообразив, что правящий архиерей
ныне фигура, вполне равновеликая по крайней мере
прежнему секретарю обкома по идеологии, тотчас
решили не плевать против ветра. Начальство и теперь
хочет быть заодно с начальством, пусть даже и
церковным. Архиепископ же с видом святой простоты
так отвечал мне на мое замечание, что право
собственности на храмы он толкует исключительно в
епархиальную сторону: «Это дело правительства, не
мое и, простите, не ваше. Я обращаюсь — мне дали. И
все. Законно, не законно — это их надо спросить».
Быть может, самое поразительное в этой истории
заключается в том, что архиепископу Ювеналию
церковное здание в Обояни куда более важно, чем
состояние души тех скромных русских людей, которыми,
собственно, и держится, и содержится Русская
Православная Церковь. Храм, понимаемый, само собой, вовсе не
в духовном смысле, а в сугубо земном, сиречь —
громадное здание наипрочнейшей кирпичной кладки о
двадцати двух куполах, и рядом дом деревянный,
уют428
ный, с камином на втором этаже, и неподалеку еще
один дом, также принадлежащий приходу,— это не
только утешающая сердце правящего архиерея н е -
движимость, но и рычаг его власти, источик
дохода и орудие церковной политики.
С отцом Иоасафом, как я уже говорил, от
Московской Патриархии откололось большинство прихожан.
Местная власть, в ту пору еще не вполне отдававшая
себе отчет, какая гроза собирается над Обоянью,
рассудив по признаку явного количественного перевеса,
заключила со своими «зарубежниками»
соответствующий договор и передала в их пользование Троицкий
храм. Ювеналий ответил письмом в Обоянь: епархия,
утверждал он, имеет право собственности всех
храмов, находящихся на ее территории. Номер не прошел.
Тогда архиепископ воззвал к прокуратуре района.
Прокурор сообщил, что факта самовольного захвата храма
не установлено. Последовали за тем срочные и
душераздирающие телеграммы архиерея в Москву, в
Кремль, президенту и вице-президенту: «Помогите в
освобождении захваченного карловчанами
Свято-Троицкого храма».
Прикоснувшись архиерейским пером к жителям
Обояни, преосвященный владыка одним махом
превратил их в чужеродных карловчан (по названию
сербского города Сремские Карл овцы, где в 1921 г.
организационно оформилась Зарубежная Русская
Православная Церковь), захватчиков и злодеев. Тема
чужих, столь милая дремучему сознанию улицы и
столь далекая от христианской боли за весь мир, еще
не раз соблазняла его. «За спиной ответчика, — пугал
он областной арбитражный суд, — стоит его
учредитель — зарубежный центр в Америке, который не
скрывает своих намерений по эскалации и внедрению
в России раскола Русской Православной Церкви, что
неизбежно приведет и к подрыву государственного
строя в России».
Не правда ли — нелепость и даже совершенная
чушь? Но в то же время и скрытый призыв к ведомству
429
безопасности, своего рода донос синедриону с
обличением тайных намерений православных владык, отцов и
братьев за океаном развалить родную сторону.
Мне почему-то кажется, что призыв не остался без
ответа. Ибо саму тяжбу за храм, к планомерной
судебной осаде которого Ювеналий приступил сразу после
того, как провалилась его попытка захватить Троицкую
церковь силой, лихим наскоком в последний день
девяносто первого года, когда он лично возглавил
сводный отряд «афганцев» и епархиальных клириков, но
вынужден был бесславно отступить, — саму тяжбу он
вряд ли выиграл бы, не располагая поддержкой в
коридорах и кабинетах курской власти.
Тьма вопросов возникает в связи с этим. Почему,
к примеру, надо было аннулировать полученную
общиной о.Иоасафа регистрацию? Гляньте: 25 октября
1991 г. областной отдел юстиции дал приходу добро,
а всего-то через месяц и восемь дней, будто по
команде, повернул на сто восемьдесят градусов. Почему
только ценой отчаянной голодовки верующие смогли
добиться повторной регистрации — но уже как новое
религиозное общество, не обладающее правами на
Троицкую церковь? Почему спешно созданная в Обоя-
ни община Русской Православной Церкви была
мгновенно зарегистрирована, а решение обоянской
администрации, четыре месяца назад принятое «в интересах
большинства верующих», было переиначено — теперь
уже в угоду властным амбициям архиерея?
Редактор обоянского «Красного знамени» Л.Пиль-
ман, взглянув на мой диктофон, подумал, поколебался
и махнул рукой: «Пусть!» И сказал: «У Ювеналия
большие связи в Курске, и поэтому было очень сильное
давление. Наш глава администрации Воронов Иван
Алексеевич Иоасафа поддержал и был покаран. Ему
звонки были, я знаю... Ты брось, ему говорили, ты
хочешь работать?! Иначе мы тебя... Ну, и так далее».
Областной арбитражный суд довольно долго
устанавливал, какая из двух православных общин
является преемницей той, которая получила право на храм
тридцать лет назад. Определить это с абсолютной
430
точностью не смог бы, я думаю, и царь Соломон. Кто
из прежних учредителей еще жив, а кто отошел в мир
иной, какая община обладает родословной, а какая
только что появилась на свет, — игольное ушко
закона оказывается в данном случае настолько широким,
что судьи могут свободно протащить через него
любое решение.
Между тем, суду было проще простого установить,
что почти вся община перешла в другую
юрисдикцию. Тот же народ во главе с тем же священником...
Почему надо было отказывать ей в праве молиться в
Троицком храме?
Глубоко ошибается тот, кто решит, что я все-таки
тайный союзник Зарубежной Церкви. Если понимать
под Церковью исключительно епископат, то, ей Богу,
мне в равной степени глубоко чужды как
националистические помрачения архиепископа Курского и Обо-
яйЬкого Ювеналия, так и длительный
великодержавный обморок митрополита Виталия, председателя
Архиерейского Синода РПЦЗ. Или они забыли Христа,
или Христос их забыл.
Больно мне за изгнанных из храма людей. Страшно
от ненависти, которая разделила Обоянь. И
мучительно стыдно за владыку — архиепископа Ювеналия.
Ведь в шестнадцатитысячной Обояни — три
православных храма. Два действующих — Свято-
Троицкий и Александро-Невский, похожий на
Троицкий, как брат-близнец: тот же кирпич, те же
мощные объемы, тот же простор внутри. И храм во имя
иконы Смоленской Божией Матери,
полуразрушенный, но прекрасный даже в запустении своем. Все
три храма отданы Курской епархии. Община о.Иоа-
сафа согласна молиться в храме Александра
Невского или взять на себя заботы по восстановлению
Смоленского храма — если уж ей будет заказана дорога в
родную Троицкую церковь. И в самом деле: в ма-
леньком-то городке, при трех-то храмах неужто
нельзя разойтись миром?
Архиепископ Ювеналий отвечал: «Храм я ему
никогда не отдам. Я лучше пойду, лягу там костьми, и
через мой труп они заберут. Потому что я епископ. Я не
431
ищу себе какой-то славы. Но защитить честь Русской
Православной Церкви от таких, простите, подонков,
как Иоасаф...»
Ну, хорошо. Троицкий храм епархии, Александро-
Невский — тоже ей; но, может быть, Смоленский, или,
вернее, то, что от него осталось, передать той общине?
«Нет, — отрезал он. — Зачем я отдам храм на
посмешище и открытие какой-то секте. Это грех. Преступление
перед Богом будет».
И с такой непреклонной твердостью, так
неумолимо и властно говорил этот старичок с голубенькими
глазками и трясущейся левой рукой, что мне на
мгновение стало страшно. Поразительно было отсутствие в
нем милосердия и любви, вместо которой в душе его
приоткрывалась выжженная пустыня.
5. Набат
«...как будто на разбойника вышли вы с мечами и
колыши».
(Мф. 26,55)
Часов около шести утра двенадцатого августа ударил
колокол Свято-Троицкого храма. Знобящий звук
поплыл над Обоянью.
Две недели спустя мне рассказывала Галина
Васильевна Воронцова: «Я услышала — у меня сердце
оборвалось. Опять, думаю, Ювеналий церковь грабит. Я иду.
У нас-то транспорта нет, мы же пешком ходим.
Добегаю. Смотрю: ОМОН. Ох, они все с дубинками, все в
касках, все в жилетах, все со щитами... А женщины тут
ругаются... кричат на них! Одна открыла рот — а он ей
газом — раз! Так пеной и побило у нее изо рта. Это я
сейчас, как на духу, сама я видела. У другой пальцы
перебиты, вот так вот кровь течет... У третьей — палкой
ткнули ей, вот так шишка синяя выросла. Самый
ихний руководитель, четыре звездочки — как в чине
капитана, — высокий такой, здоровый. Я говорю: вы
из432
вините, пожалуйста, я участник войны. Ну разве
можно так обращаться со старушками? А он говорит:
смойся отсюдова. Какая ты участник. Если бы ты на самом
деле участник, то не сдала бы Курск, чтобы немцы
топтали. Это он мог так сказать?! — слабо вскрикнула
Галина Васильевна. — Я в ужас пришла. Да слушайте, как
он мог на меня так сказать! Да меня всюду... Я вот
выхожу здесь — меня почитают. Я выхожу к огню... Я в
больнице проработала сколько... И он на меня так
сказал! У меня руки-ноги задрожали. Я как разревелась,
как разревелась, что уже и не смогла...»
«Не плачьте, Галина Васильевна», — сказал я.
В ночь на двенадцатое августа в Обоянь из Курска в
сопровождении одиннадцати бойцов ОМОНа приехал
судебный исполнитель, чтобы по приказу
арбитражного суда опечатать Троицкий храм.
Такие попытки предпринимались и раньше, но в
церкви, как в осажденной крепости, день и ночь
находились люди из иоасафовской общины, не дававшие
судебному исполнителю сделать свое дело. В
церковном доме и в самой церкви были люди и в эту ночь:
женщины, в основном пожилые, женщина на
инвалидной коляске и девочка, семилетняя Аня Шербинина.
Их всех без лишних слов выкинули за ограду, храм
опечатали и уехали, оставив присматривать за порядком
работников епархии и семинаристов. Но поутру ударил
колокол, и к храму побежал народ. С церковных дверей
сорвали печать. Второй священник общины Роман
Шульга вошел в алтарь и начал служить литургию.
Семинаристы сидели взаперти в церковном доме.
Разгневанные бабы обещали их оттуда извлечь и побить, о
чем ребята сообщили по телефону своему
архипастырю. Было раннее утро.
«Я позвонил в облисполком, — сказал
архиепископ, — и попросил сейчас же защитить жизнь
семинаристов». — «А с кем вы говорили?» — «Я говорил с
УВД». — «С генералом Прониным? С начальником?»
— «С генералом. Он уже в отпуске, я ему позвонил на
квартиру. Я говорю: как же так, я не дозвонюсь
сей433
час, время еще рано, я, простите, беспокою вас на
квартире, но там же гибнут люди!» — «Когда это
было?» — «Это было семь, к примеру, или начало
седьмого». Одна эта на первый взгляд, может быть,
совершенно незначительная подробность свидетельствует
о наступлении других времен и переменах,
распахнувших перед архиереем дверь в узкий круг
областного руководства.
Он в этом кругу теперь вполне свой; и он запросто
поднимает с постели начальника УВД, требуя
незамедлительного вмешательства сил правопорядка.
В старой России правящий епископ тоже стоял
довольно близко к губернатору. И тоже мог потребовать
от него разорить какое-нибудь старообрядческое или
сектантское гнездо. Бывали, слава Богу, и другие
архиереи, всей памятью своей помнящие Христа, всем
сердцем своим любящие Его и, как Христос —
апостола Петра, умолявшие власть вложить меч в ножны. И
если бы в той России Церковь не сочеталась бы
неравным браком с государством, и если бы епископы не
были соблазнены властью, то, может быть, и наша
судьба была бы совсем иной, без привкуса той
трагической горечи, которую мы постоянно ощущаем в
каждом дне нашей жизни.
В Обояни семинаристов никто не тронул и пальцем.
Но в узком кругу руководства принято поддерживать
друг друга, и потому из Курска рванулся в Обоянь
отряд: сто десять бойцов милиции особого назначения.
Господи, з а ч е м ? Не узнав, что за враг собрал в
Обояни свои силы, какой мятеж там разгорелся, какая
банда вышла на улицы... Да мало ли что взбредет в
архиерейскую голову, опасно разгоряченную давней
ненавистью к непокорным прихожанам? Что ж, по первому
слову их высокопреосвященств будем отныне двигать
войска для зашиты имущества и границ Московской
Патриархии? Государственным мечом, —а точнее,
дубинкой, — вбивать в простолюдинов любовь к Русской
Православной Церкви? Самому бы отправиться в
Обоянь Ювеналию, поспешить на прекрасном своем
автомобиле и, приехав, одно лишь слово промолвить:
434
«Простите». Великое слово! Могло бы оно примирить
грузин и абхазов, армян и азербайджанцев, ингушей и
осетин — и памятью о Христе Распятом и на Кресте
Своем всех простившем неужто не принесло бы оно
мира в русскую Обоянь?
Но ярость душит, и злоба перехватывает горло, и
ослепленная душа зовет к возмездию.
И, правой рукой перекрестившись на икону
Спасителя, он той же рукой снял телефонную трубку и
позвонил генералу.
Две недели спустя я спросил у начальника
следственного управления УВД полковника В.В.Черкаши-
на: «Кто все-таки отдал приказ?» — «Посошков Леонид
Перфильевич, исполнявший обязанности начальника
УВД», — ответил Черкашин.
В его кабинете мы смотрели пленку, запечатлевшую
действия бойцов в Обояни. Съемка началась в 10.05,
продолжалась около часа, и все это время мы
наблюдали превосходную выдержку омоновцев, стоявших за
оградой храма, на всякий случай подперевших калитку
бревном и привычно отражавших щитами камни,
которые сквозь прутья ограды швыряли пожилые
женщины, мальчишка лет четырнадцати и молодой человек в
белой рубашке. Видели мы, кроме того, людей,
опускавшихся на колени посреди шоссе и тем самым
вынуждавших водителей проезжающих в обе стороны
машин давить на тормоза; видели какую-то тетку,
повернувшуюся спиной к камере и в знак презрения
приподнявшую перед ней подол платья; — словом, видели
толпу, яростное возбуждение которой, как волна о
скалу, разбивалось о хладнокровие молодых бойцов. Затем
они дружно вышли из-за ограды и оттеснили
бушующих гражданок Обояни в сторону центра. Тут
появился о.Иоасаф, народ гурьбой двинулся за ним все
дальше от храма. Пошел дождь.
По этой пленке вполне можно учить начинающих
защитников правопорядка — с таким
безукоризненным самообладанием вели себя омоновцы. За целый
час, по-моему, только один из них взмахнул дубинкой,
но всего лишь для того, чтобы отогнать от своего щита
особенно буйную старушку.
435
Между тем, эта пленка лжет. Лжет симпатичный
полковник Черкашин.
Прикладывая руку к сердцу и клянясь: «Сто
процентов — не было дубинок!», — лжет начальник обоян-
ской милиции полковник В.П.Богданов.
Мне — и, я думаю, не только мне показали полуху-
дожественный фильм. Отталкивающие подробности
штурма церковного двора, захвата храма, изгнания
людей остались за кадром или были сняты
исключительно для служебного пользования. Среди верующих в то
страшное утро оказалась, однако, фотокорреспондент
местной газеты Людмила Бочинина. Она успела
сделать несколько снимков, представляющих собой
несомненное доказательство насилия власти над
гражданами города Обоянь.
Помимо ее фотографий: здоровый малый в форме
толкает старуху в платке, правой своей рукой схватив
ее левую, на среднем пальце которой блестит вдовье
кольцо: три женщины — одна закрыла лицо ладонью,
другая то ли плачет, то ли зажмурила глаза от
попавшего в них газа, третья тащит их в сторону от
вооруженной дубинками и баллончиками рати, помимо
фотографий есть множество свидетельств, которые
невозможно оспорить ни с нравственной, ни с юридической
точки зрения. Было бы слишком низко не верить
слезам Тани Путиковой и застывшему в ее глазах ужасу;
было бы подло не доверять Галине Васильевне
Воронцовой, прожившей трудную, славную и честную жизнь;
и было бы просто глупо отмахиваться от бесхитростных
рассказов людей, совершенно не церковных,
неверующих и лишь случайно оказавшихся в то утро возле
Троицкого храма.
Один из них, пенсионер Анатолий Трофимович
Макаров, мне говорил: «Я приехал часов около восьми
на базар. И вижу: и х машина стоит. И о н и со
стороны базара через забор — и во двор церкви. И со
Свердлова тоже. Я видел. Слышу там: трах-тахтах.
Стук. И заорали. Крик! Я кругом церкви, а там уже
толпа стоит. Они наступают в масках. Идут. Махают вот
так. Бьют».
436
Что правда, то правда: камни летели и в омоновцев.
Тут пленка не соврала. Местная милиция потом кому
пригрозила второй частью 206-й статьи, кому посулила
наказание еще и потяжелее; Марию Алексеевну
Арнаутову и Веру Михаиловну Левкову суд оштрафовал на
тысячу рублей каждую.
Конечно, если оторвать следствие от причины, то
собравшиеся возле храма обоянские женщины,
средний возраст которых как раз будет равен пенсионному,
покажутся вздорными и злобными особами, этакими,
простите, фуриями, ни с того, ни с сего налетевшими
на сотню молодых здоровых ребят и едва их всех не
перекалечившими. Нынешняя власть, похоже, ничем не
отличается от прошлой, советской, и совсем, как та,
полагает, что народ — это толпа абсолютных болванов.
Чиновник по-прежнему убежден, что мы должны
принимать на веру любую его дичь.
Мне показалось, что на пленке я разглядел Татьяну
Викторовну Путикову, мать четырех детей, двое из
которых, Лена и Таня, попали под руку омоновцев,
вооруженную дубинкой и «Черемухой». Милая женщина,
она яростно колотила палкой по железным прутьям
церковной ограды, за которой, подобно
средневековым рыцарям, спокойно стояли бойцы. «Татьяна
Викторовна, — спросил я, — так это вправду вы?» — «Как
они приехали, я не видела, — отвечала она, и голос
ее звенел и прерывался. — Я только увидела: прыгают,
кричат... Сразу бить стали. Бабули все начали кричать,
глаза закрывать. И тут неподалеку моя Таня закричала.
И я вижу, что именно к моей дочери... один... и вот так!
ее... понимаете?! Из баллончика. Я к ней кинулась. А
потом и Лена моя закричала... Это что-то страшное...
Мне до сих пор эти кошмары... до сих пор вижу, как
они лезут... как они гнали — прямо как фашисты...
И своими палками о щиты стучат. Точно! Не щадили
ни-ко-го! Меня вызывали в милицию, меня стращали,
что посадят...» — «За что?» — «За то, что я тогда... уже
вышли, а о н и стояли за оградой... Я не могла
успокоиться... Я брала вот эту землю и кидала. Да, кидала
им! Бабуля стояла, я у нее палку ухватила... Но обо что
437
я била? Об железо. Об решетку. Я сказала милиции,
прощаясь, — сажайте».
А ведь у них и вправду может не дрогнуть совесть —
ее посадить. Архиепископ же при этом умоет руки.
6. Жертвы
В Обояни есть жертвы прямого насилия.
Некоторых я уже назвал — в том числе и детей. Наш народ
по своей юридической непросвещенности и по
сложившемуся веками недоверию ко всякой канцелярии
редко идет за теми же, к примеру, справками о
телесных повреждениях. Узнавшая на старости лет, что
такое «Черемуха», бабушка Прасковья Антоновна
мне так сказала: «Я уже много перетерпела. Войну
прошла, в немецком лагере была... Не пойду никуда.
Ослепну, а не пойду».
Но две справки все-таки есть. Попала в больницу
Зоя Михаиловна Дмитриева и оттуда принесла
медицинское заключение, что была избита утром 12 августа.
«О н меня ударил щитом прямо вот сюда... в бок. Я
повалилась с ног. «Скорая помощь» меня забрала».
Пять дней пролежала в больнице Анна Владимировна
Караченцова. «О н и из ворот выскочили и стали нас
гнать всем табуном, и меня сбили с ног, а я инвалид
второй группы... Ион прямо меня как врезал
палкой... У меня больная почка. И вся сторона
парализованная. Ион мне газу дал и вдарил меня по
больному боку. Я до дерева еле дошла, и тут «Скорая»...»
Жертвами разбуженной в Обояни ненависти стали
сотни людей. Ублюдок гражданской смуты
прогуливается по улице Ленина, возле Троицкой церкви.
Жертвой стал Иванов Валентин Филиппович,
главный сыщик Обояни, заместитель начальника
РОВД, — после 12 августа его мать перестала с ним
разговаривать.
438
Жертвой своей непомерной гордыни стал
архиепископ Ювеналий, которому мерещится даже венец
мученика — в том случае, если высшая судебная
инстанция отменит все-таки решение курского арбитража, и
он, Ювеналий, отказавшись ей подчиниться,
направится в Троицкий храм, где, растерзанный
приверженцами Иоасафа, падет непосредственно в алтаре.
В лето и осень 1993 г. жертвой стала вся Россия,
надломившаяся сначала в Обояни, а затем в Москве.
Всякая ложь Христу неминуемо кончается смутой и
кровью. Бедное Отечество, когда ты поймешь это?
1993 г.
Глава 4
СУМЕРКИ СОЗНАНИЯ
Во всей истории нашего Отечества российскому
обывателю никогда не было столь тяжко определить,
под какие все-таки знамена ему вставать, какую идею
пригреть у себя на груди, какому богу молиться.
Советское государство, под страхом смерти отобрав у него
свободу, раз и навсегда — от пеленок до могильного
холмика с жестяной звездой наверху — указало ему,
кого надлежит любить, а кого — ненавидеть. Все было
ясно, как простая гамма. Сотканное из противоречий,
мучительно-сложное бытие было втиснуто в железные
рамки нескольких прописных истин. Кто не с нами,
тот против нас. Материя первична, сознание вторично.
Религия — опиум народа. Общедоступность этих
заклинаний таила в себе поистине дьявольскую
притягательность. Всем все понятно. Кухарка может управлять
государством.
Казарменное согласие, наконец, рухнуло, унеся в
небытие единство партии и народа и 99,98% голосов,
поданных за нерушимый блок коммунистов и
беспартийных. Но долгожданная свобода, которую из своих
прокуренных кухонь тайно призывали
неблагонадежные граждане, вовсе не оказалась пиром
справедливости и торжеством нравственности. Грязь,
десятилетиями копившаяся в изнанке тоталитарного пальто фасона
а 1а Ильич, хлынула наружу, вызвав у многих тягостные
размышления как о несвоевременности обретенной
свободы, так и о беззащитности вечных ценностей
перед грубыми страстями постсоветской России. Если
повсюду льющаяся кровь служит всего лишь фоном
440
для выступлений артиста, не только лично склонного
к содомии, но с болезненной надменностью
выставляющего ее напоказ; если культура стоит в очереди за
подаянием, а наука издыхает от дистрофии; если
преступность плюет в лицо правосудию, а всякая крупная
собственность в нынешней России почти наверное есть
кража, — то как не повторить вслед за Тютчевым: «Не
плоть, а дух растлился в наши дни...»
Не должно опровергать поэта и утверждать, что
горести 1851 г. не идут ни в какое сравнение с язвами
1996-го. Исторический опыт побуждает нас
оглядываться назад с печальной трезвостью и смотреть вперед
не без томительного предчувствия, что, может быть,
нашим внукам уготованы еще более тяжкие
испытания. Но довлеет каждому доля его. И, днесь вынося
невыносимое, человек мучительно ищет некую точку
опоры — не для того, чтобы, подобно Архимеду,
попытаться перевернуть мир, но чтобы утвердить свою
значимость в годы разрушительных перемен.
Он так мал, слаб и ничтожен, что подчас
напоминает младенца, подкинутого несчастной матерью на
порог чужого дома.
Он одинок.
Телевизор готовит ему участь пациента
психиатрической лечебницы, долбя его бедную голову призывом
с утра до вечера жевать защищающую от кариеса
резинку и запасаться прокладками для трудных дней
спутницы его жизни. Он, наверное, стал бы луддитом и
разбил бы ненавистный экран — но мысль о скудных
доходах останавливает занесенную в ярости руку.
Кажется, что под тяжестью жизни вот-вот
надломится его хребет.
Невезучее дитя советской Отчизны, он вырос,
обделенный мужеством, культурой и знаниями, и потому
не в состоянии самостоятельно ответить на проклятые
вопросы, которые поставила перед ним судьба.
Привыкший передоверять труд размышления другим, он с
тем большей готовностью примет чужие ответы, чем
проще и доступней они окажутся.
441
*
*
И что же предлагают ему ловцы душ? Какие сети
раскидывают? Чем завлекают? О, тут, как на ярмарке в
Лужниках, — с той лишь разницей, что обманутый или
даже обворованный покупатель скоро утешится,
человек же, соблазненный ярко упакованной ложью,
обречен долго и мучительно ее изживать.
Один упитанный господин прельщает
увлекательной возможностью бесплатно помыть сапоги в
Индийском океане; другой, разинув унаследованный им от
матушки-жабы рот, зовет на баррикады; третий, с
головы до пят вырядившийся в черное, скликает молод-
цов-удальцов очищать святую Русь от жидовской
скверны. Его подголосок одаривает народ образцами
патриотической поэзии: «Наш путь прям: Верить,
хотеть, сметь. Космополитам-псам, Жидомасонам —
смерть!»
Имя им — легион.
Духовным педикулезом торгуют оптом и в розницу.
Вам завернуть «Mein Kampf»? Желаете «Протоколы
сионских мудрецов»? Много поучительного в этой
прекрасной книге. Недаром благодарными ее читателями
были незабвенный дядюшка Адольф Алоизович и
безвременно почивший в Бозе почтенный митрополит,
которого завтра же произведут в православные святые.
Плевать я хотел, говаривал за чашкой чая милый
дядюшка, на историческую достоверность «Протоколов»,
раз они содержат столь ценные для нас идеи.
Примерно полвека спустя митрополит выразил свое полное с
ним согласие, признав источником всех прошлых и
нынешних бед России сплетенный против нее мировой
заговор.
Составили заговор, само собой, жиды (простите)
вкупе с масонами (с Моцартом, надо полагать, и нашим
просветителем Новиковым). Но как остановить
торжество мировой заразы? Средство есть: национальное
государство и национальное же православие.
442
От удара этакого лома живая история тотчас
испускает дух, и ее до конца ведомые лишь Богу
трагические противоречия вполне умещаются на ладони
человека толпы.
Исповедники идеи заговора погружены в некую
сомнамбулическую одурь. Открывшаяся некогда
небесным прологом драма нашей истории под их
тусклым взором превращается в бездарный роман;
страдающий, грешный, забывший о цене своего
искупления, но в лучших своих воплощениях
поднимающийся до высот подлинной святости человек — в куклу,
послушную воле злобного кукловода;
предоставленная Творцом свобода — в необременительную
неволю, редкие попытки бегства из которой пресекаются
конвоем, стреляющим без предупреждения.
Между тем, ни текущую жизнь, ни жизнь
застывшую (историю) нельзя объяснить вполне.
Окончательный ответ на все вопросы бытия давал, если не
ошибаюсь, один только «Краткий курс» — но зато от него за
версту несло мертвечиной.
*
*
Точно такой же запах издают «Протоколы сионских
мудрецов», будто бы обнажившие тайные пружины
хода всеобщей истории и неоспоримо
свидетельствующие о заговоре мирового еврейства, — само собой, с
целью подмять под себя необрезанные народы. Карта
эта крапленая, наколотая, фальшивая, шулера,
извлекавшие ее из рукава, давно пойманы и прилюдно биты.
Но для наших национал-патриотов всех мастей
доказанный подлог становится своего рода магическим
стеклом, позволяющим отчетливо различать в революциях,
демократии, парламентаризме, рыночной экономике
сознательно встроенные в исторический процесс
механизмы разрушения традиционных государств.
Такова необходимая для их существования среда,
питательный бульон, в котором они размножаются,
как микробы.
443
Россия блюет ими, предварительно отравившись
коммунизмом.
У людей, одержимых стремлением к реставрации
тоталитарного режима, попросту нет иных
возможностей уловить народную душу, не соблазнив ее
сатанинской ложью о заговоре врагов и не смутив изощренной
полуправдой о национальном унижении, разрушении
государственности и армии. У них нет иных средств
окутать общественное сознание необходимым для их
целей сумраком, кроме навязчивой эксплуатации
советского прошлого, из летописи которого они
бесчестно выдирают залитые кровью страницы и вымарывают
любые свидетельства о насилии, затоптавшем свободу,
разрушившем храм и отнявшим у граждан их веру,
достоинство и честь.
Увы, историческая памятливость, трезвость
сознания и врожденная невосприимчивость к духовной
проказе не входит в круг наших бесспорных
достоинств. Присосавшийся к России упырь коммунизма,
после августа девяносто первого, казалось бы, уже
почти издохший, — по крайней мере одной-то своей
лапкой точно стоявший в гробу, снова воспрял и
теперь на всех перекрестках изображает из себя агнца,
готового на заклание ради социальной
справедливости и всеобщего счастья.
Граждане!
Неужто не воротит вас от этого гроба повапленного,
от этой мертвящей тоски, от этой безумной готовности
окончательно ответить на все вопросы?
Неужто — вам — малоУ.
*
*
*
«Империя возникла после ряда непрерывных и
чудесных военных побед, явившись прямым плодом
бессмертного, несравненного мужества наших героев».
«Падение, которое испытали ...наше государство и
наш народ, настолько глубоко, что люди теперь с
гро444
мадным трудом могут себе представить, на какой
высоте находилась раньше наша страна».
«Всеми способами ...пресса боролась против того,
чтобы народ воздавал государству то, что государству
принадлежит. Какую угодно критику готова она была
пустить в ход, чтобы унизить армию!»
Родная речь, не правда ли?
Между тем, это не Проханов, не отставной генерал
Макашов и не коммунист N 1 Зюганов. Это Адольф
Гитлер, «Майн кампф». В оскорбительнейшем для
России совпадении писаний наших национал-патриотов с
творениями Адольфа Алоизовича заключено
предупреждение, вещий смысл которого ясен всякому, чей
неложный патриотизм противится превращению
Отечества в замещающий Бога кумир.
У них мнение иное.
Адольф Алоизович был вождь во всех отношениях
выдающийся и славно потрудившийся на прополке
человеческого сорняка. Рассуждая с точки зрения
консервативной революции, теперь можно во всеуслышание
заявить, что он искренне любил Россию — и лишь по
слепому стечению дурных геополитических
обстоятельств замучил ее едва не насмерть. Достойными и
высокоидейными людьми были также его соратники:
parteigenosse Гиммлер, Геринг и Геббельс. Видите ли,
господа, давно пришла пора отправить на свалку такие
вредные для здоровья великой России понятия как
нравственность, добро и сострадание. Что полезно
вождю, что нужно империи, что укрепит порядок — то
и нравственно. В этих и многих других вопросах есть
фундаментальная близость между
национал-социалистами и большевиками, главный из которых, В.И.Ле-
нин, сказал, если помните: «Мы в вечную
нравственность не верим и обман всяких сказок о
нравственности разоблачаем».
Дурной сон.
Проснувшись, видишь наяву то же самое.
В вагон метро шагнул с платформы широкий в
плечах молодой человек с отличительными знаками
фашиста на рукавах и вороте черного кителя и в высоких,
;черных, до блеска начищенных сапогах. Явление
на445
следника Муссолини и Гитлера проезжавшему под
землей московскому народу прошло без нарушений
общественного порядка. С него не сорвали свастику, а он
не поволок в газовую камеру усевшееся напротив лицо
несомненно еврейской национальности.
Несколько лет назад их не так-то много было в
Москве, и на Пушкинской площади в день рождения
фюрера панки еще могли биться с ними на равных.
Заметно потяжелел в последние годы черный сапог.
По всей России раскидан теперь крысиный помет
фашистских изданий разных мастей — числом уже под
две сотни. И все они — от прямолинейных, как рельс,
до гибких, как змея, от оглушительных, как барабан, до
вкрадчивых, как свирель, от свирепых, как
побагровевший погромщик, до утонченных, как высоколобый
эстет, — все без исключения одержимы национал-госу-
дарственной манией.
Все общечеловеческое им не то, что чуждо, —
ненавистно. Все, что выходит за рамки установленных
ими национальных интересов, — враждебно. Все, что
не выдерживает пробы на чистоту крови, — обречено.
Слабый человек становится сильным, заняв свое
место в строю и вызубрив катехизис
национал-патриота. Вопрос: кто виноват в бедах Отечества? Ответ:
враги! Вопрос: кто наш враг? Ответ: Жидомасоны и
демократы! Вопрос: что надо сделать с врагами?
Ответ: Уничтожить!
Отец лжи подарил фюрерам (чужим и нашим;
сошедшим в преисподнюю и еще здравствующим)
приманку, на которую в сумеречные часы истории охотно
клюют озлобленные толпы: идею сомкнувшихся в
заговоре врагов. В двадцатом веке образом врагов-евреев
(стремившихся, в частности, «испортить как можно
большее количество» честных немецких девушек)
удачнее всех (пока) пользовался Адольф Алоизович,
сумевший раздуть адское пламя Освенцима.
«Протоколы» его вдохновляли.
Их «внутренняя правда» для него оказалась ясна,
как день и не нуждалась в каком-либо обосновании.
Надо ли говорить, что с помощью «внутренней
правды» можно пустить в оборот любой злобный
446
вздор — вроде никогда в действительности не
существовавшего «Завещания» Петра I, которым
ненавистники России доказывали природную русскую
агрессивность? Надо ли напоминать, что национальное
государство, которое по собственному проекту
сооружал Гитлер, которое высшими своими ценностями
провозгласило кровь и расу и которое взялось
выкашивать из состава человечества целые народы,
кончило, по словам классического немца и, может быть,
самого мощного писателя столетия Томаса Манна,
чудовищной катастрофой? Надо ли в конце концов
надрываться и, будто в пустыне, вопить, что не
брезгующее «Протоколами» государство (или — как в
нашем случае — часть общества) непременно будет
стремиться к «национальной церкви», будет
безжалостно подминать ее под свою тушу и вытравлять из нее
вселенский дух и смысл подлинного христианства?
*
*
*
Само собой, эта печальная картина вовсе не
означает, что вся без исключения наша Россия сошла с ума и
на белой своей березе намалевала черную свастику или
какую-нибудь другую похабщину в том же роде.
Духовно-здоровая часть народа, несомненно, превосходит ту
его часть, которая погрузилась в сумерки сознания. Но
суть дела, мне кажется, вовсе не в количественных
соотношениях. Сам факт появления последователей
Гитлера в России должен быть оценен как величайшая
трагедия нашего времени.
Ее объясняли с разных сторон.
Затянувшийся экономический кризис, обнищание,
социальное расслоение, коррупция, синдром Веймара
— отсюда тяга к сильной власти, жесткой иерархии,
государственному патернализму, к руке, которая наведет
порядок и которую в порыве искренней благодарности
можно будет тысячеусто облобызать. Истинно так.
Однако где-то совсем в стороне, не принимаемое в
рас447
чет, остается при этом, на мой взгляд, отсутствие в
народе подлинного религиозного чувства. Это беда не
только наша — всемирная. Но у голодных и бедных она
обозначается резче и выплескивается страшнее.
В системе национал-державного мировоззрения
религия умирает.
Кесарь становится важнее Христа.
Государство — важнее Евангелия.
*
*
*
Неведомое прежде состояние свободы с
безошибочной точностью определяет нравственный уровень как
личности, так и общества. Лет этак восемь назад в
одном областном российском городе уполномоченный
Совета по делам религий в моем присутствии унизил
епископа, безмолвно и даже с подобием улыбки на
дрожащих губах перетерпевшего оскорбительную для
его сана и человеческого достоинства выходку. И не
оттого он смолчал, что, по заповеди Господа, любил
этого своего врага, а оттого, что сознавал свое перед
ним бессилие и, втайне ненавидя, трепетал.
Восемь лет, с тех пор истекших, отправили уполно-
момоченного в служебное небытие, а епископа
вознесли, почти как Иосифа: из темницы — в собинные
друзья фараона.
Верность Богу Авраама, Исаака и Иакова побудила
обладавшего неограниченной свободой и властью
Иосифа к усердному творению добра.
Свобода и тесная близость к власти, распахнувшей
перед правящими архиереями двери пустующих
кабинетов секретарей обкомов КПСС по идеологии, не в
лучшую сторону изменили многих
священнослужителей, в том числе и помянутого мной епископа.
Напрочь позабыв о недавнем своем плене, он теперь
необыкновенно важен, значителен и вельможен. (Василий
Васильевич Розанов со свойственной ему едкой
точностью сказал бы о нем, что он относится к бренной
448
своей плоти как к живым мощам). Пережитые
страдания не привели его к благородной мысли о трудном
жребии меньшинства, обретенная свобода не вызвала
спасительного стремления одарить ею братьев во
Христе, а преувеличенное мнение об исключительности
своего служения толкнуло к настойчивым попыткам
законодательно ограничить жизненное пространство
для представителей всевозможного инославия.
Быть может, Федор Михайлович Достоевский
выразился с чрезмерной силой, заметив, что Церковь в
России со времен Петра I в параличе. Но послушаем
Владимира Сергеевича Соловьева, сто с лишним лет назад
со свойственным ему мужеством сказавшего, что в
России церковная иерархия подорвала свою духовную
власть кровавыми гонениями на старообрядцев,
безмолвным подчинением государству, преследованием
всякого несогласия с собой. «Сначала, при Никоне,
она тянулась за государственною короною, потом
крепко схватилась за меч государственный и наконец
принуждена была надеть государственный мундир».
Государственные объятия могут быть столь же
губительны для Церкви, как и государственное насилие.
Таков урок четырех последних веков отечественной
истории.
Увы: не впрок.
*
*
*
Церковь служит земному лишь в том случае, когда
она сохраняет свою неотмирную, небесную сущность.
Стоит ей стать союзницей власти в достижении
самых благих, казалось бы, целей — укреплении
государственности или воспитании солдат и офицеров в
духе верности Отечеству, как все таинственные и
животворные связи с Ее Божественным Основателем
прерываются, и она превращается в министерство
потерявших сокровенный смысл обрядов и
лишенных нравственной силы проповедей. Обретшей столь
449
долго чаемую, выстраданную свободу Церкви не
пристали, более того, противопоказаны всякие пышные
церемонии вроде совместного собрания армейского
генералитета и церковного епископата. Схваченный
крепкими оковами государственной любви, Патриарх
не в состоянии выполнить своего долга печалования
перед властью о страдающем народе. Он может, к
примеру, участвовать в инаугурации президента, но
лишен возможности с библейской мощью и
христианским бесстрашием обличить перед ним пороки и
злоупотребления власти.
Было бы, мне кажется, даже странно, если бы
народы России оказались духовно здоровы после
семидесятилетнего участия большинства в сознательном и
неосознанном распятии Христа. И было бы в высшей
степени удивительно, если бы мы на диво всему свету
вдруг явили бы редкостное умение отличать чистое
золото христианства от соблазнительных своей яркостью
и дешевизной подделок.
С печальной трезвостью можно
засвидетельствовать, что бедное наше Отечество страдает от
мучительнейшего духовного педикулеза.
Надо спасать и отогревать продрогшие на ледяных
ветрах повального атеизма души. Надо выводить народ
из состояния полуязычества к Богу, из полутьмы — к
свету, из болезни — к здоровью.
Как во времена апостолов, так и в наши скорбные
дни средство тут есть только одно: неустанная, а поте
лица, пахота окаменевших от духовной засухи сердец.
Просвещение. Восстановление в падшем Адаме
Христа, в озлобившемся человеке — любви, в надменном
уме — смирения. Воспитание удивительнейшего, ни с
чем не сравнимого, непреходящего и всегда
радостного чувства внутренней свободы — той свободы,
«которую даровал нам Христос» (Гал., 5,1) и которую многие
столь легко и бездумно готовы отдать в обмен на
привычное рабство.
Новомученики российские были бесконечно
правы, пренебрегая сохранением формы Церкви ради
верности Ее Основателю. У нас зачастую все
наоборот. Многим именно и прежде всего важен внешний
450
вид. Чем величественнее — тем лучше, чем пышнее —
тем «православнее». Заложили совсем немаленький
храм в честь 1000-летия Крещения Руси, однако
теперь он как бы совсем некстати ввиду замысла еще
более грандиозного и еще более бесстыдного в нищей
стране — за счет казны построить храм Христа
Спасителя, которым Московская Патриархия, будто
золотым кольцом, желает обручиться с властью.
Священноначалие по самые митры погружено в
политические расчеты, а представители, по-моему, всех
ветвей власти наперебой кинулись поддерживать под
локотки Московскую Патриархию, остальных же
скрытно или явно отпихивая прочь.
С тем же пылом оттесняют и Христа. Для них Он —
маргинал, ибо если им всего дороже империя, то Его
Царство «не от мира сего» (Ин., 18, 36).
Православие в России становится уже не верой во
Единого Бога Отца, в Духа Святого и Христа
Распятого за нас и Воскресшего, а своего рода пропуском для
входа в державу. Восточную традицию христианства с
ее потрясающим обращением к сокровенному в нас
человеку мало-помалу замещает религия, официально
еще не объявленная государственной, однако успевшая
приобрести сановную повадку. Свобода совести —
важнейшее, быть может, обретение посттоталитарного
общества — ей, ясное дело, ни к чему. Она готова стать
поставщиком идеологии для государства, которое
взамен отведет ей роль своего важнейшего института.
С бедной совестью при этом все время пытаются
разобраться, ограничив дарованную ей законодателем
свободу законодательными же решетками.
Между тем, запретом тут ничего не добьешься.
Запрещает лишь тот, кто чувствует свою духовную
немощь, у кого не пылает в душе ревность о Боге, кто
чурается великого и тяжкого труда религиозного
просвещения и кто без устали науськивает государство на
врагов истинной веры.
Будь ныне для охранителей всех сортов и мастей
полная воля, они бы в два счета отгородили Россию от
остального мира решеткой с колючей проволокой
поверху. Если на эту решетку придется когда-нибудь
451
взглянуть изнутри, то получится безошибочное
впечатление тюрьмы. И царствовать здесь будет под именем
православия некая национальная религия, вполне
свободная от Христа.
*
*
*
Чем ниже, чем немощней культура — тем сильней и
яростней овладевает сознанием миф.
Быть может, вспомним Георгия Федотова?
«Оцерковленное, оправославленное зло гораздо
страшнее откровенного антихристианства».
В своем повествовании о докторе и великом
христианине Федоре Петровиче Гаазе — том самом,
который всю жизнь спешил делать добро, — Анатолий
Федорович Кони рассказывает о столкновении Гааза с
митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым).
Знаменитый архиерей с чрезвычайной черствостью
отнесся к очередному ходатайству доктора за
«невинно осужденных арестантов». «Вы все говорите, Федор
Петрович, — сказал Филарет, — о невинно
осужденных... Таких нет. Если человек подвергнут каре —
значит, есть за ним вина».
Пылкий Федор Петрович вскричал в ответ: «Да вы о
Христе позабыли, владыко!»
Замечательные, бесстрашные слова.
Но не менее замечателен и высок ответ
митрополита Филарета: «Нет, Федор Петрович! Когда я произнес
мои поспешные слова, не я о Христе позабыл, —
Христос меня позабыл!»
Не подумать ли нам об этом?
1996 г.
Глава 5
КРЕСТ НА СОБСТВЕННОСТИ
Всякие разговоры о церковной собственности в
силу традиции неясного происхождения считаются по
меньшей мере неприличными. Существует некий миф
об изначальной несовместимости священного сана и
сугубо земных забот о приумножении личного и
общецерковного капитала. В свете этого мифа алтарь, как
небо от земли, далек от банка; молебен от рубля; тайна
исповеди — от тайны вклада. Тем паче, что
священноначалие православной Церкви — это люди, принявшие
монашеские обеты и, стало быть, отсекшие от себя все
связи с миром. Недаром ведь при постриге звучит
торжественно-грозный вопрос: «Отрицавши ли ся мира и
сущих в мире по заповеди Господней?» «Ей, честный
отче», — следует прямой и короткий ответ.
Вообще говоря, если принимать Евангелие в его
абсолютном значении (а для верующего в Христа
распятого и воскресшего любое «если» уже есть шаг назад от
провозглашенной Спасителем истины), то все, чем
обладает христианин, должно быть сведено либо к нулю,
либо — по немощам нашим — к самому скромному
удовлетворению насущных жизненных потребностей.
Богатый юноша спрашивает Христа: «что сделать мне
доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» «Иисус сказал
ему, — читаем далее, — если хочешь быть
совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и
будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и
следуй за Мною» (Мф.,19; 16, 21).
Увы: из благочестивого молодого иудея не
получилось христианина. Услышав совет Иисуса, он «отошел
453
с печалью, потому что у него было большое имение»
(Мф., 19;22). Последующие слова Господа вот уже
почти две тысячи лет тревожат сон не лишенных
благочестия капиталистов: «удобнее верблюду пройти сквозь
игольные уши, нежели богатому войти в Царство
Божие» (Мф., 19; 24).
Яснее не скажешь. Или богатство — или Царствие
Небесное. Или золото — или спасение души. Или, как
говорит преподобный Ефрем Сирин, высокие жилища,
или, по его же словам, нисхождение в бездну.
«Не можете служить Богу и маммоне». (Мф., 6; 24).
Все, что от Христа, не утратило и не утратит своего
вечного значения. В самом деле, если две тысячи лет
человечество не расстается с Новым Заветом и если,
скорее всего, в эти два тысячелетия исключительно
благодаря чуду Воскресения и трепетному ожиданию
паруссии мир еще не вполне сошел с ума, то и в
наступающем тысячелетии третьем жизнь будет черпать
веру, надежду и любовь в немеркнущем свете
воплотившегося Слова.
Но как разрешить, например, мучительное
несовпадение личного бескорыстия апостолов, которых
Христос отправлял проповедовать Евангелие «всей твари»
(Мр., 16; 15) в буквальном смысле без гроша в кармане,
— и довольно значительного личного состояния многих
священнослужителей? Как примирить евангельский
идеал святой нищеты с бытующим в церковной среде
сребролюбием? Агапы первохристиан — и пышные
застолья архиереев? Правильно воспитанное
христианское сознание отказывается принять как золотые
пряжки на башмаках, в которых щеголял в прошлом
веке один из настоятелей Троице-Сергиевой лавры, так
и принадлежащее нашим маститым епископам
движимое и недвижимое добро.
Духовно ослабившие Церковь государственные
объятия минувшего века сменились жесточайшим
насилием нынешнего. Соединенные усилия тайной
полиции и Совета по делам религий привели в конечном
счете к селекции священнослужителей, для которых
отталкивающий сервилизм стал способом не только
выживания, но даже и благоденствия. Наполнявшуюся
454
народной лептой церковную кружку расхищали
беззастенчиво и бесконтрольно. Старосты из отставных
чиновников и провалившихся разведчиков,
уполномоченные Совета по делам религий, местное советское
начальство, сотрудники КГБ, работавшие по так
называемой «пятой линии» и не щадя живота своего
оберегавшие советскую власть от зловещего заговора
запуганных клириков и много терпеливых русских
женщин, — все это воронье расклевывало своими
жадными клювами принесенную на алтарь жертву. В 1980 г.
по приговору трибунала был расстрелян майор КГБ
А.Хвостиков — в том числе и за взятки «от
священнослужителей и церковников Ростовской епархии за
выполнение, с использованием своего служебного
положения, различного рода действий в интересах
взяткодателей». (Он командовал епархией, как архиерей:
либо жаловал клириков назначением в богатый приход,
либо упекал в какое-нибудь бедное село. За труды он
брал: и себе, и начальству). Один из руководителей
КГБ времен Вадима Бакатина рассказывал мне, что в
свою бытность начальником областного управления
госбезопасности периодически менял сотрудников
пятого, «церковного» отдела, чтобы у них не появлялось
стойкой привычки запускать руку в церковную казну.
Были поборы тайные, но были и явные. Налог:
шестьдесят процентов от учтенных доходов храма и
священнослужителей. Различные
добровольно-обязательные взносы: в Советский Фонд мира, например,
который кормился в основном за счет Церкви. Но в
церковной кружке существовало и по сей день
существует как бы второе дно, укрывающее так называемую
«черную кассу». Ни один храм не мог прожить без нее
в советскую пору. Заработок многодетного
священника объеден налогом — из «черной кассы» идет ему
доплата; прохудилась крыша — разворотливый староста
опять-таки лезет в потайной ящичек; прибыло
письмецо от епархиального секретаря с прозрачным намеком
(а то и вовсе без намека) на приближающийся день
ангела правящего архиерея — и снова выручает
спрятанный от финорганов доход.
Но где ручеек (или ручей, или речка, или даже река)
455
тайных денег — там и соблазн. Один епископ в
откровенном разговоре сетует, что промахнулся с покупкой
дома в Крыму; другой отгрохал себе дачу в Малаховке;
третий с помпой дарит личный особнячок многодетной
семье, оставив себе про запас еще парочку... «Черная
касса» незыблема, как швейцарский банк, налоговая
петля снята, и если Московская Патриархия сообщает,
что владыка получает (данные 1994 — 1995 гг.) 250-300
тысяч рублей, а Патриарх — всего лишь пенсию в 100
тысяч, то это вовсе не значит, что планка их реальных
доходов не находится на гораздо более высоком
уровне. (Замечу, что бес личной недвижимости
нашептывает практичные дилерские советы не только деятелям
Московской Патриархии. Один хорошо мне знакомый
баптистский пастор своим загородным особняком
переплюнул большинство архиерейских дач. На очереди
у него строительство еще трех таких же. Заботливый
отец, он хочет, чтобы дети его не знали нужды).
Поистине: не пройти верблюду сквозь игольные
уши.
История Церкви изобилует, между тем, примерами
совсем иного свойства. Равно почитаемый как
православными, так и католиками, святой Амвросий Медио-
ланский (334-397 гг.), став епископом Милана, передал
все свое движимое и недвижимое имущество, все
золото и серебро, все свои поместья (он был из богатой
сенаторской семьи) Церкви и бедным. Он же
распорядился переплавить золотые и серебренные чаши
миланских храмов и отдать драгоценные слитки в
качестве выкупа за пленников, уведенных готами.
И он, и до него — первохристиане следовали
бесценному правилу: вся собственность, все деньги
Церкви принадлежат бедным. Да, Церковь должна быть по
возможности богатой — но лишь с тем непременным
условием, что ее движимое и недвижимое будет
служить народу: духовным просвещением,
благотворительностью, милосердием.
Словом и делом, светом и хлебом, любовью и
заботой.
Только так используемая собственность может
быть нравственно и религиозно оправдана.
456
Огромные церковные имущества, главным образом,
монастырские вотчины с десятками тысяч крепостных
(по ревизии 1744 г. одна лишь Троице-Сергиева лавра
владела почти ста тысячью душами), Екатерина II
отобрала в казну. Архиереи промолчали; поднял голос
только митрополит Ростовский Арсений (Мациевич),
добавивший в текст анафематизмов вполне
недвусмысленные проклятия тем, кто отнимает у св. Божиих
церквей и монастырей их имения, «...яко крайний врази
Божии, да будут прокляты», — провозгласил митрополит,
и был за это сначала лишен сана и священства, а потом
и вовсе расстрижен и в мужицкой одежде под именем
Андрея Враля заточен в Ревеле, в тюремной камере,
напоминающей могилу. Здесь он и отдал Богу душу.
В своем мученичестве он возвысился до святости;
но в сознании остался сугубым консерватором, не
представляющем себе Церковь, на которую не
трудились бы крепостные рабы. Замечательный историк
Церкви (и, между прочим, последний министр
вероисповеданий Временного правительства) А.В.Карташов
пишет, что Арсением «маниакально» владела
церковноимущественная идея. Между тем, этот, по словам
Карташова, «тотальный крепостник», в своих докладах
Синоду указывал, что церковный доход идет в том числе
и на создание школ для подготовки будущих
священников. Тревожила его и судьба монашества,
лишающегося материальной основы существования.
Воображению митрополита представала страшная картина
исчезновения сначала монахов, затем — иерархии, и в
конце концов — едва ли не крушения государства,
оставшегося без епископов.
Однако, как ни искажено было (с нашей,
разумеется, точки зрения) его понимание должного порядка
вещей, собственность не представляла для Арсения
интереса сама по себе. Она была для него не цель, а всего
лишь средство, с помощью которого Церковь могла
осуществлять свое, заповеданное ей ее Основателем
служение. Несчастье ростовского владыки и его
собратьев в прошлом и нынешнем веке заключается, по-
видимому, в том, что они словно бы теряли
невосприимчивость к отраве богатства, свыкались с ним, и
бла457
го Церкви зачастую отождествляли со своим. Они
переставали быть слугами и становились господами. Эту
болезнь епископата хорошо чувствовал младший
современник митрополита Арсения, преподобный
Серафим Саровский, вздыхавший о недалеком уже и почти
всеобщем нечестии архиереев.
В начале нынешнего века повсеместное и острое
ощущение духовного неблагополучия приблизило
Россию к ее религиозному возрождению. Она буквально
стояла на его пороге, но была отброшена во тьму
катастрофой семнадцатого года.
Святыни Церкви, ее храмы, монастыри, ее деньги,
ее ценности — все было отобрано у нее. Ограбленная и
униженная, она потеряла юридическое право
собственности, и на долгие семьдесят лет превратилась в
жалкую приживалку государства. Она была помещена в
гетто. Шаг влево, шаг вправо, выход из церковной
ограды в мир, благовествование замученному и
зачумленному ложью народу — все было ей запрещено.
Конвой имел право стрелять без предупреждения.
Мало-помалу священнослужители свыкались со
своей клеткой, тем более, что для многих из них она
оказалась золотой.
Ее распахнувшаяся дверца ошеломила их.
Поначалу, впрочем, рука тюремщика всего лишь
откинула засов и перед грядущим 1000-летием
принятия Русью христианства вернула Церкви
обезображенный государством Данилов монастырь. (Я написал
тогда статью — о монастыре, о том, что к нему
возвращается органичная для него жизнь, и под кнутом еще
свирепого Главлита возил мой текст на просмотр
волкодаву из ЦК, автору пошлейших антирелигиозных книг.
Он брезгливо указывал мне на «апологетику»: так они
называли всякое правдивое слово о Церкви. В
последнее время я встречаю в газетах его пространные опусы,
выдержанные в державно-православном духе).
О собственности, разумеется, не могло быть и речи.
И Данилов монастырь, и тот, наверное, десяток
храмов, вырванных не без моего участия из зубов
дряхлеющей, но еще крепкой власти, и другие храмы и
монастыри (все тогда можно было пересчитать по пальцам)
458
передавались хотя и в бессрочное, но всего лишь
пользование. Возможностью полноценной собственности
повеяло, пожалуй, лишь в 1989-ом, когда был принят
соответствующий Закон, предоставлявший
общественным, в том числе — религиозным организациям право
на свое имущество. Год спустя Верховный Совет
России единодушно высказался за свой, может быть,
лучший со всех точек зрения Закон — «О свободе
вероисповеданий». Вот очерченный им круг собственности
для религиозных объединений: здания, строения,
предметы культа, больницы, мастерские,
благотворительные столовые, воскресные школы, деньги — словом,
по самому полному счету.
Некоторое время потребовалось
священноначалию, чтобы осмыслить и оценить открывающиеся
перспективы.
Среди постоянных и переменных членов
Священного Синода нет, может быть, гениев мысли и
религиозного вдохновения, но есть зато люди, вовсе не
лишенные гибкости ума, умения просчитывать варианты
и страсти к политическим играм. (Несомненный лидер
по этой части — митрополит Смоленский Кирилл
(Гундяев),председатель Отдела внешних церковных
сношений Московской Патриархии). Они довольно
быстро уяснили преимущества своего нового
положения. В самом деле: демократические правовые нормы,
всеобщее сочувствие к Церкви, еще вчера униженной и
оскорбленной, пробудившаяся тяга к духовным
ценностям и, наконец, беззастенчивая лесть политиков всех
толков и мастей, своей показной православной
ревностью надеющихся отхватить лишний миллиончик
голосов, — все это, несомненно, было рассчитано,
взвешено, размерено. Но стремительный прыжок из
государственного плена был совершен не только и,
может быть, не столько к заветному берегу духовного
обновления России, сколько в заманчивое царство
собственности. Архиерейские головы закружились.
Неведомое доселе словечко реституция стало своего рода
idee fixe священноначалия, толкуемая им, правда,
вполне по-нашему: верните все.
Однако: что понимать под этим «все»?
459
С точки зрения Московской Патриархии ей на
правах собственности должны принадлежать монастыри,
храмы, хранящиеся сейчас в государственных музеях
иконы, богослужебная утварь — словом, без всякого
исключения все, что до 1917-го. а, точнее, до 1918 г.
(Декрет «Об отделении Церкви от государства»)
находилось под восьмиконечным православным крестом.
Казалось бы, проще некуда. Отдай и не греши. Но у
якобы цельной в прошлом церковной собственности
нет единственного законного наследника, каким
хотела бы себя видеть Русская православная церковь.
Поговаривают, например, о возвращении ей
соборов Московского Кремля. Между тем, это было
имущество императорского двора. Особенность (мягко
выражаясь) современной российской жизни такова, что у
нас хватит ума восстановить трон с государем на нем.
Государь-император наденет шапку Мономаха,
извлеченную для него из-под пуленепробиваемых витрин
Оружейной палаты, стукнет скипетром и молвит: «А
подать мне назад мои соборы!»
Вообще, когда речь идет о государственной Церкви,
какой до 1917 г. была в России Церковь православная,
то вопрос о ее собственности уже не кажется столь
очевидным. Если в конце минувшего века казначейство
отпускало на содержание монастырей (в год) более
четырехсот тысяч рублей; если задуманный
Александром I, заложенный при Николае I и завершенный
при Александре III (целая эпоха!) храм Христа
Спасителя стоил государству более 15 миллионов рублей;
если за столетия симфонии, в которой, однако,
преобладала и заглушала все иные мотивы жесткая тема це-
заропапизма, нити материальных отношений власти и
Церкви сплелись в довольно-таки причудливый
клубок, то, наверное, прежде чем приступать к передаче
наследства, юридическим умам надобно будет крепко
подумать, что в сегодняшней России принадлежит
Богу, а что все-таки Кесарю.
С учетом еще одного важнейшего обстоятельства.
Большинство храмов было собственностью
построивших их общин. Иными словами: православные
церкви принадлежали православному народу.
460
Но если все-таки вести речь о наследнике, то мы
по меньшей мере насчитаем еще двух. Разве не имеет
права на собственность Русская православная
церковь заграницей — отросток Церкви Святейшего
Патриарха Тихона, пересаженнный на зарубежную
почву во время великого исхода не красных русских за
пределы своего Отечества? Разве может быть
обойдена Катакомбная церковь, так и не признавшая
Советскую власть и все семь десятилетий дышавшая и
молившаяся тайно?
Как раз кстати была бы тут со стороны Московской
Патриархии трезвость в сочетании с терпимостью.
Я даже и заикнуться не смею о первейшей
христианской заповеди, утверждающей, что без любви все
мы, умные и глупые, архиереи и миряне, владеющие
движимым и недвижимым и голые, как Адам с Евой до
своего грехопадения, — всего лишь «медь звенящая или
кимвал звучащий» (1 Кор., 13; 1).
Какая трезвость? Какая терпимость? Какая любовь?
Всех в шею.
Собственность превыше всего.
Священноначалию словно бы совершенно нет дела,
что, к примеру, музей оказался в храме вовсе не по
своей воле. Более того: что многие-то храмы устояли на
нашей земле исключительно благодаря тому, что под
их крышу (увы! — без креста) вселились исторические,
художественные, краеведческие и всякие прочие музеи.
Директор Владимиро-Суздальского государственного
музея-заповедника Алиса Ивановна Аксенова, за
четверть века своей поистине подвижнической
деятельности натерпевшаяся от партийного начальства «за
увлечение маковками», уже в наши новые времена с
горьким изумлением жаловалась мне на архиепископа
Владимирского Евлогия (Смирнова).
«В Суздале, — объясняла она, — девятнадцать
приходских церквей. Девятнадцать! Это на семнадцать-то
тысяч населения. Плюс к тому и Покровский
монастырь Евлогий взял, а теперь и Спасский требует. А у
нас там пять уникальных музеев, «Золотая кладовая» в
том числе... Куда их девать? Ощущение краха у нас у
всех, честное слово».
461
Подобных примеров, к несчастью, немало.
Ютится по разным подвалам богатейшая коллекция
по истории русского зодчества, размещавшаяся в
Большом соборе Донского монастыря, ставшего
теперь собственностью Патриархии. Ищут крышу над
головой Институт реставрации и Объединение «Рос-
реставрация», выселенные из Новоспасского
монастыря по той же причине. Передан в собственность
Московской Патриархии Новоиерусалимский
монастырь, тамошнему музею пришел конец. Выживают
музей из Троице-Сергиевой лавры. Безоглядная
переоценка ценностей перерастает в маниакальное
желание разрезать, разделить, разъять культуру на
«чистое» и «нечистое», «церковное» и «не церковное»,
«нужное народу» и «вредное для народа».
Кого печалит, что все это мы уже проходили как
непримиримое противостояние «буржуазного» и
«пролетарского»? Кого заботит, что культуру нельзя,
невозможно, недопустимо кромсать ножом —
идеологическим или религиозным? Кого тревожит этот
большевизм наоборот?
С особенной, подчас жестокой настойчивостью
Московская Патриархия сражается за собственность,
когда — с точки зрения священноначалия — ей
грозит опасность оказаться пусть даже в православных,
но чужих руках.
В Обояни (Курская область) православная
община, включающая в себя практически всех верующих
этого маленького городка, перешла в каноническое
подчинение Русской православной церкви
заграницей. Причина здесь, как и во многих других
подобных случаях, одна: произвол правящего архиерея.
Тут же возбуждена была судебная тяжба, общину
лишили регистрации, а вслед за тем —
принадлежащего ей Свято-Троицкого храма. Попытка граждан
России, православных верующих Обояни отстоять свое
имущество была в конце концов сломлена
присланным из Курска отрядом ОМОНа, выбившим
пожилых женщин и детей из храма с помощью дубинок и
слезоточивого газа.
Кто послал ОМОН?
462
Управление внутренних дел области.
Кто рано поутру позвонил генералу и потребовал
от него бойцов, которые должны были грудью в
бронежилетах отстоять собственность Московской
Патриархии?
Архиепископ Курский и Белгородский Ювеналий
(Тарасов).
Прошли и на диво быстро изгладились из памяти
дорогих наших владык времена, когда какой-нибудь
не шибко значительный даже в областном масштабе
уполномоченный мог выместить на них злую тоску
своей несостоявшейся партийной карьеры. Теперь
митро — и жезлоносцы уверенно шагают по
коридорам власти. Двери распахиваются, чиновники
склоняются под благословение и целуют архиерейскую
руку. Ну как же дать в обиду нашу Православную
церковь!
В Ногинске православный приход Богоявленского
собора в полном составе тоже сбежал из Московской
Патриархии — в Украинскую православную церковь
Киевского Патриархата. Вот уже четвертый год
общину мурыжат по судам. В конце концов она вряд ли
устоит против той стороны, возглавляемой
управляющим Московской епархией, митрополитом
Крутицким и постоянным членом Священного Синода
Ювеналием (Поярковым), и немалый кусок
собственности будет вырван из рук раскольников.
В городе Воткинске верующий народ буквально из
небытия, а, если точнее, из цеха
деревообрабатывающего комбината своими трудами и копейками
восстановил храм св. великомученика Пантелеймона. В
девяносто пятом община в полном составе перешла под
юрисдикцию Российской православной свободной
церкви, затем — как водится — проиграла тяжбу с
Московской Патриархией и погожим мартовским
днем девяносто шестого отрядом милиции была
выбита из своей церкви.
А права верующих, по сути создавших эту
собственность! А «Закон о свободе вероисповеданий»? А
международные нормы, блюсти которые мы твердо
клялись?
463
Вопросы риторические. Принятым в 1992 г.
Московской Патриархией и утвержденным
Министерством юстиции типовым приходским уставом общины
верующих повязаны по рукам и ногам.
Священноначалие глядело подалее мирян. Коли взбредет им в голову
несчастная мысль покинуть Московскую Патриархию
на здоровье. Только имущество — до последнего
гвоздя и свечного огарка придется оставить.
Бедные простецы, подписавшие устав, не ведали, в
какую угодили ловушку.
В старые времена это называлось кабалой.
Никто не спорит: Церкви нужна собственность.
Нужны деньги. Однако лишь такая собственность и
такие деньги, которые получены способами, не
роняющими достоинства Церкви.
В общецерковный бюджет отчисляют средства
епархиальные управления (около 2,5% всех
поступлений), Софринские художественно-производственные
мастерские (17,1%), храмы Москвы (7,3%),
гостиничный комплекс «Даниловский» (22,5%). Но все это —
лишь вершина айсберга доходов.
Большая же их часть окружена завесой сугубой
секретности. Но недаром сказано: «...нет ничего
сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы
узнано». (Мф., 10, 26).
Как ни держало священноначалие за семью
замками участие Московской Патриархии в нефтяном
бизнесе — в конечном счете с точностью едва ли не до
тонны было исчислено «черное золото», проданное
учрежденной Церковью конторой, выступившей в
качестве спецэкспортера Правительства.
Как ни стремилось священноначалие сохранить в
тайне интерес Московской Патриархии в алмазном
бизнесе — однако шила не удалось надежно спрятать
и тут.
Мешок прорвался, и из него посыпалась всякая
коммерческая дрянь: американские куриные
окорочка, сигареты, водка... Все это приплывает из-за
рубежа под флагом гуманитарной помощи, освобождается
от налогообложения и в шустрых руках подряженых
Московской Патриархией торгашей превращается в
464
десятки миллионов долларов. (Один только Свято-
Никольский Угрешский монастырь по самым
скромным подсчетам наварил на торговле алкоголем 35
миллионов долларов; так называемый штаб
гуманитарной помощи Отдела внешних церковных
сношений Московской Патриархии ввез сигарет на 75,5
миллионов долларов; Счетная палата сообщает, что
самый крупный получатель гуманитарной помощи в
России — Софринское предприятие, принадлежащее
Московской Патриархии).
И едва не осуществилась заветная мечта
митрополита Кирилла — завоевать для Московской
Патриархии кусок государственной собственности. Проект Указа
Президента РФ, распахивающий перед Патриархией
дверь в приватизационные игры с госпредприятиями,
был горячо поддержан руководителем президентской
администрации, но встретил стойкое сопротивление
приватизатора N 1.
Но господа хорошие, отцы и братья, ваши
высокопреподобия и высокопреосвященства! Где деньги?! С
таким-то богатством немеряным стонать о церковной
бедности? Урезать до постыдного минимума
содержание духовных школ?
Между тем, нет ничего более важного для нашего
Отечества, из которого еще не вышли угнездившиеся в
нем бесы, чем духовное просвещение народа.
С благой этой целью был, в частности, создан
Российский православный университет, чья задача —
готовить специалистов, профессиональные знания которых
были бы заквашены на серьезном богословии и не
менее серьезной философии.
Университет едва сводит концы с концами. Его
создатель, ректор, председатель Отдела духовного
просвещения и катехизации Московской Патриархии
игумен Иоанн (Экономцев) рассказывал мне, что
большую часть своего времени проводит, образно говоря, с
протянутой рукой. И почти всегда — безуспешно.
Какое-то угнетающее недостоинство видится мне
во всем этом.
Баснословный профит коммерсантов от
Московской Патриархии и действительно нищие приходы в
465
деревнях и малых городах, в которых пока еще живет-
доживает пол-России.
Повальное, как эпидемия, православие новых
русских, гуляющих в свое удовольствие в самых дорогих
кабаках Старого и Нового Света, и на редкость скупая
их жертва Церкви.
Еще вчера чрезвычайно известный, очень богатый и
напыщенно-значительный первый божок «Гермеса»
Валерий Неверов через телевизор целую неделю
обещал народу не пожалеть средств, чтобы помочь
возрождению Соловецкого монастыря, драгоценного для
России иноческим подвигом и трудом и пролитой
здесь мученической кровью. Полтора года минуло.
Минувшим сентябрем настоятель монастыря,
архимандрит Иосиф с невеселой усмешкой сказал мне: «Ни
копейки».
Безумное расточительство храма Христа Спасителя
— и десятки древних храмов, которые дышат на ладан.
И что толку в выспренных словах, сопровождающих
строительство этого железобетонного колосса с
подземными гаражами и зимними садами?
Храм объединит Россию...
Храм принесет мир ее народам...
Его возведение ни в коем случае не ляжет еще
одним тяжким бременем на плечи и без того задавленных
нуждой людей...
Слова, говорил принц датский Гамлет, слова, слова.
Бюджет раскошеливается, московские предприятия
стонут под жесткой рукой градоначальника,
понуждающего их к добровольным взносам в Фонд
возрождения храма, а скромные приношения верующих не
потянут, я думаю, и половины процента всей стоимости
строительства.
Зато Патриархии радость: приращение
собственности.
Политикам — навар: порадели о духовном
благоденствии России.
Народу — тоска.
Церковная собственность соединена с
требовательным нравственным чувством столь тесно, что без
него ее ждет участь проклятой Спасителем
бесплод466
ной смоковницы. «И смоковница тотчас засохла»
(Мф.,21;19). Без Христа, без любви, жертвы и
милости на всем движимом и недвижимом вполне можно
ставить крест.
1996 г.
P.S. Маленькая первоапрельская шутка, в которой,
однако, оказалось много правды на нашу тему.
«Известия» 1 апреля 1997 г. опубликовали заметку
под названием «Спецлимузины — ветеранам
демократии». Речь в ней шла о том, что в соответствии с
распоряжением Президента РФ госчиновники должны будут
пересесть из «Мерседесов» и «Вольво» в «Волги»,
иномарки же будут проданы на аукционе — причем,
преимущество при их приобретении получат, как было
сказано в газете, «ветераны демократии».
Состоятельные люди не понимают юмора.
Шквал звонков обрушился на «Известия», и
первыми (! Авт.) позвонили московские священнослужители.
«Признавшись, что хотят купить иномарку для
игумена, они несмело попросили совета — как отразить в
заявке свои заслуги перед демократией.»
У них спросили: «Ну, вы же молились за ее успехи?»
«Конечно!» «Так и пишите».
Так Евангелие отступило перед «Мерседесом»
Глава 6
ИГРА У ГРОБА
В июле в Киеве хоронили Патриарха Украинской
православной церкви Киевского Патриархата
Владимира (Романюка).
Кто видел — воочию или по телевидению — как это
происходило, тот, мне кажется, еще долго будет
носить в душе тягостное чувство и снова и снова задавать
себе один и тот же вопрос: зачем? Зачем надо было
призывать к гробу Патриарха отряды крепких ребяток
в защитной форме — духовных сыновей дядюшки
Адольфа, угоревших от идеи «Великой Украины»?
Зачем сквозь милицейские цепи надо было пробиваться
к собору Св.Софии, орудуя при этом крышкой гроба,
как тараном, и стенкой из боевиков УНСО
(Украинская национальная самооборона) наступая на стенку
из бойцов ОМОН? Зачем надо было во что бы то ни
стало стремиться похоронить Патриарха именно там, у
соборной паперти, хотя правительство предлагало —
на выбор! — и Байково кладбище, где покоится прах
первого президента Украины Грушевецкого, и
Владимирский собор, и Выдубецкий монастырь? Наконец:
зачем надо было превращать похороны — в побоище,
скорбь — в демонстрацию, заупокойную молитву — в
бешеный вопль толпы? Зачем?!
Немного зная покойного, я более, чем уверен, что
он здесь совершенно не при чем. С моей стороны
было бы непростительной дерзостью даже предположить,
что он, исповедник, узник с пятнадцатилетним
стажем, христианин мог, к примеру, перед кончиной
завещать собратьям-архиереям положить его на вечное
468
упокоение непременно рядом со Святой Софией.
Выпавшее ему великое страдание воспитало в нем и
обаятельную скромность, и глубокое понимание, что его
подлинной славой, по слову псалмопевца, может быть
только Господь. Он был, повторяю, христианин и не
забивал себе голову всякими недостойными
христианина пустяками вроде того, где почетней лежать
мертвому телу. Это только язычники стремятся по смерти
своей в пантеон или мавзолей; христиане же хотят
Царствия Небесного и вечной памяти. Когда
первомучеников хоронили в катакомбах, никто и не
помышлял о будущей всемирной славе их последнего
земного прибежища; и в древнем Киеве монахи погребались
в печерах безо всякой мысли о том, что когда-нибудь к
их могилам станут стекаться паломники. Не говорю
уже о новомучениках нашего скорбного Отечества,
чьи косточки бессчетно лежат на одном необъятном
погосте, которому имя — Россия.
Мертвые сраму не имут.
Спрос — с живых.
С тех, кто в горячке только что одержанной победы
ломами и кирками взламывал асфальт возле Св.Софии;
кто поспешно опускал в свежеотрытую могилу гроб с
телом Патриарха; кто вытягивал его обратно и опускал
снова... С тех, кто превратил усопшего в козырную
карту своей политической игры.
Столь страшно поразившее народы бывшего
Советского Союза безумие национальной исключительности
не обошло стороной и церковь. О ее
изначально-вселенском характере словно бы уже забыли — как подчас
и слышать не желают о том, что в ней нет и не может
быть ни эллина, ни иудея. Церковь стремятся втиснуть
в государственные границы. Больше того: уже и Ее
Основателю то примеряют вышитую украинскую
сорочку, то объявляют Его непременной и почти
исключительной принадлежностью православной России. «У
нас в России свой, русский Бог!» — вполне серьезно
заявил недавно один политический деятель, метящий в
президенты. Присутствовавшие при этом
священнослужители ему не возразили.
Похороны Патриарха Владимира со всей
потрясаю469
щей всякую честную душу наглядностью показали
ужас смешения церковного и национально (а зачастую
и «оцм0на/?)-политического. Когда Царство не от мира
сего хотят стяжать с помощью «черной сотни», казаков
с нагайками или вымуштрованных боевиков, то в
итоге нарождается то самое «оцерковленное, оправослав-
ленное зло», о котором Георгий Федотов с горечью
заметил, что оно «гораздо страшнее откровенного
антихристианства».
В конце концов, нет ничего худого в том, что часть
(большая или меньшая — без труда можно было бы
определить с помощью опроса) православного народа
Украины желала бы, чтобы богослужения в храмах
совершались на украинском языке; по нашему
несовершенству можно также понять стремление части
украинских священнослужителей обособиться от Русской
православной церкви в независимую церковную
организацию. Вопрос в другом. Именно: какой ценой?
Отвечу: ценой все нового и нового раздирания не-
швенного хитона Христа.
Менее всего склонен я теперь к обличениям. Мысль
Достоевского, что всякий за всех и перед всеми
виноват, в последнее время все сильней тревожит меня и
заставляет больше задумываться о собственных грехах,
чем прилюдно говорить о чужих. Но мне все-таки
кажется, что наше трудное, больное, вставшее у самой
черты безумия время тем более обязывает всякого из
нас к правде. Не беда, что она, скорее всего, придется
не по нраву сильным мира сего и в России, и по ту
сторону ее границ — на Украине, в том числе. Гонимым за
правду Господом нашим обещано блаженство — и
разве одно это не должно подвигать нас всегда и всюду
называть вещи своими именами?
Сейчас особенно никто из нас не имеет
нравственного права повторять вслед за Каином: «Разве я сторож
брату моему?»
Вот почему нельзя не сказать, что в похоронах
Патриарха Владимира, словно в зеркале, отразились
— может быть, даже в гротесково-преувеличенном и
оттого еще более отталкивающем виде — как
стремления определенной части политиков заполучить
470
свою церковь, так и мечты определенной части
священноначалия во что бы то ни стало отвоевать себе
место в особенной, предпочтительной близости к
светской власти. Не будем о личностях. Персоналии
— в скобки. Хотя ради полноты картины следовало
бы отметить руководящие и направляющие роли,
сыгранные на похоронах Патриарха бывшим
президентом постсоветской Украины и бывшим, так
сказать, яростным Савлом независимой украинской
церкви, а ныне — ее фактическим главой... В желании
наперекор всему похоронить Патриарха у Св.Софии
не было ни подобающего уважения к почившему, ни
тем более любви ко Христу. Православный
мыслитель и поэт, странствовавший с Библией на
еврейском языке, которая всегда лежала у него в заплечном
мешке, быть может, самый замечательный из
украинских философов, Григорий Саввич Сковорода
однажды воскликнул: «О, Отче мой! Трудно вырвать сердце
из клейкой стихийности мира!»
Клейкость мира всегда одна и та же: власть,
богатство, слава. Наш век добавил сюда непомерную
национальную гордыню. Казалось бы, с учетом бушующих
вокруг страстей, в виду, с позволения сказать,
крепчающего политического шабаша, бесконечной подмены
ценностей и, попросту говоря, беззастенчивого вранья
должна была бы с особенной силой прозвучать
проповедь Евангелия как единственного пути к истине и
достойной жизни. А вместо этого — похороны,
намеренно превращенные в политический пожар; притязания
на исключительное для своей церкви положение в
государстве; и готовность в обмен на чечевичную
похлебку обеспечить власти столь необходимую ей
идеологическую поддержку.
Все сказанное имеет отношение не только к
Украине.В Белоруссии государство устами своего
президента объявляет православие религией номер один,
католиков же и протестантов таким образом отодвигая в
разряд едва терпимых. В знак особенного
благоволения нищий белорусский бюджет преподносит
православному экзархату миллиард рублей. В России свободу
совести, важнейшее, быть может, завоевание
постто471
талитарного общества, настойчиво пытаются
ограничить официальным избранием в государственные
любимицы одной церкви.
Очень много — для земли, и ничтожно мало — для
Неба.
Между тем, рассуждая православно, нельзя от
порога отметать любое сотрудничество государства и
Церкви. Шестая новелла Юстиниана и введенное ею
понятие церковно-государственной симфонии вряд ли
окончательно и бесповоротно упразднена ходом
исторического развития. Она, скорее всего, отложена,
отодвинута — будем надеяться, до лучших времен.
До той поры — хотя бы — пока секуляризованная и
во многом демоническая ныне культура не станет в
своих незыблемых основах культурой христианской.
До той поры, пока государство не перестанут
одолевать соблазны могущества, понимаемого
исключительно как превосходство в количестве ракет, танков
и снарядов.
До той поры, пока сервилизм епископов не
превратится в дурное предание далекого прошлого.
До той поры, пока стремление к национальной
церкви не станет великим и непреодолимым стремлением
к Церкви Вселенской — к той Церкви, которую
основал Христос.
Совершенство жизни, если и возможно, то лишь в
христократии. Стоит позабыть об этом, как тут же под
видом чаемой симфонии прямо на наших глазах
совершается некий гражданский брак, чреватый всеми
унижениями и муками неосвященного сожительства.
Вот о чем я думал в связи с похоронами Патриарха.
1996 г.
Глава 7
ЗАЧЕМ ВОЛКУ «ОТЧЕ НАШ»?
Совсем недавно в одной газете я прочел, что первым
коммунистом был, оказывается, Иисус Христос.
В свидетели идейных пристрастий Богочеловека был —
в том числе — призван Александр Блок с его
революционной поэмой. Между тем, поэтическая греза Александра
Блока, примерещившаяся ему в «музыке революции», есть
всего лишь метафора, смысл которой вряд ли был до
конца ясен самому автору. Двенадцать апостолов, призванных
Спасителем нести евангельскую весть всему миру,
превратились в двенадцать бандитов, от «революционного» шага
которых трепещет город.
«...И я, и многие миллионы людей сейчас видят совсем
не то, чему учил Христос. Так с какой стати Ему вести эту
банду?» — писал Леониду Андрееву в мае 1918-го поэт
Иван Белоусов.
«Белый венчик из роз» (а не венец терновый) и
«кровавый флаг» в руках — таким увидел Блок того, кто шел
впереди двенадцати.
Это не Христос.
Это — Другой.
Он и только он с его всепоглощающей страстью ко
всякого рода подменам, правдоподобиям и ошеломляющей лжи; с
его изощренной способностью скрывать свою истинную
личину за вполне пристойными и даже благообразными
ликами; с его соблазнительными посулами земного рая — лишь он
может бьггь предтечей и вдохновителем революции.
Нынешние наследники Ленина уверены в обратном.
«Нравственные и духовные постулаты коммунизма, —
утверждает один из них, — идентичны тем, что составляют
основу христианства».
473
На пороге второго тысячелетия со дня земного
рождения Иисуса Христа российские коммунисты усердно
зазывают Его в свою партию. Они объявляют Спасителя
первым коммунистом (тем самым ущемляя законные права
бессменного постояльца Мавзолея на партбилет N 1),
недрогнувшей рукой ставят Его на одну доску с Владимиром
Ильичем (см. опусы т. Зюганова), поражают даже наш ко
всему привыкший народ открытием (генерал
Варенников), что для коммуниста Библия так же дорога, как и
Манифест, грозивший Европе известным призраком, —
словом, всеми силами стремятся убедить нас, что
христианство и коммунизм исповедуют одни и те же ценности и
преследуют общие цели. Между тем, это или глубочайшее
заблуждение, вполне естественное для страны, едва
очнувшейся после семидесятилетнего штурма Небес, или
отвратительная ложь, сознательно эксплуатирующая мнимые
сходства Евангелия и морального кодекса строителей
светлого будущего для решения конкретных политических
задач. Сладенький сироп хрестоматийных добродетелей,
изготовленный по рецепту главных идеологов КПСС и по
ложке в день прописанный рядовому партсоставу, а также
всему советскому народу, не имеет ничего общего с
опаляющей сердце истиной Богооткровения.
У коммуниста Отечество здесь, у христианина — там.
Христианство соединяет людей через их Богосыновство.
коммунизм — через обещание равенства в пище.
У христианства — Отец, у коммунизма — вождь.
Мыслимое ли, к примеру, для коммунизма и
последовательных коммунистов дело — признать Троицу: Бога-
Отца, Бога-Сына и Бога-Духа Святого единосущной и
нераздельной? Возможно ли марксисту-ленинцу, не выходя
за рамки своего «самого передового учения», согласиться с
неслиянной и в то же время нераздельной природой
Христа — Бога и Человека? По силам ли коммунисту, если он
вполне верен мировоззрению коммунизма, его
исторической доктрине и насквозь материалистической
философии, принять основной догмат христианства, выраженный
в Символе веры потрясающими словами: «Чаю
воскресения мертвых и жизни будущего века»? Будет ли сторонник
классовой борьбы внимать Нагорной проповеди?
Революционер — апостолу, провозгласившему любовь главным
мерилом человеческого бытия? Большевик — царю
Дави474
ду, вдохновенно пропевшему в одном из псалмов: «Бог
нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах»?
В каких бы количествах ни носили т.Анпилов и его
сторонники над своими вскипевшими головами хоругви с
изображениями Спасителя, какой бы фимиам ни курил
т.Зюганов Русской православной церкви (всякий раз
доходя при этом до глупейших несообразностей) и как бы
коммунистические свахи в образе газет «Правда», «Советская
Россия» и «Завтра» ни пытались сговорить
восьмиконечный крест за красную звезду — все это на любой
непредвзятый взгляд есть лишь очередная ложь коммунизма,
судорожно пытающегося облагородить свои пугающие черты
мнимым родством с христианством. Они несовместны: как
гений и злодейство, добро и зло, любовь и ненависть.
Коммунистическая идея (независимо от
национально-исторического гнезда, в которое было подброшено яйцо
этого хищного кукушонка) во что бы то ни стало стремится
покончить с идеей христианской, вообще говоря — с
идеей религиозной. Первая задача коммунизма — вырвать
Бога из человеческого сердца.
Если надо — вместе с сердцем.
В Монголии маршал Чойболсан перебил половину лам
и уничтожил более 700 дацанов и монастырей.
В Албании Энвер Ходжа объявил религию вне
закона.
В Кампучии мальчики Пол Пота и Йенг Сари, хлебнув
поистине адской смеси из пальмового самогона и
человеческой крови, разбивали мотыгами головы буддистских
священников.
В Польше костел почти полвека прожил с кляпом во
рту.
В России... Ее чаша оказалась полнее и горше других.
Маленькое отступление. Недавно на конференции
Международной ассоциации религиозной свободы,
председатель думского Комитета по связям с
общественными и религиозными организациями, член руководства
КП РФ В.Зоркальцев сказал, что «перегибы» в
отношении советской власти к Церкви начались лишь в конце
20-х годов. И новый вождь российских коммунистов,
велеречивый товарищ Зюганов точно так же как бы между
делом отмечает «разные периоды в отношении к церкви» у
КПСС и обещает не повторять «ошибок».
475
И это все о трагедии, залившей кровью русскую землю;
это все о злодействах, перед свирепым разгулом которых
меркнут погромы Нерона и Диоклетиана; это все о
целенаправленной государственной политике уничтожения
религии на одной шестой земного шара. Поистине нынешние
коммунисты относятся к исторической правде на манер
своих старших parteigenosse — как к девке, вышедшей на
панель.
Но страна, не усвоившая уроков истории, легко может
стать добычей негодяев.
Дело тов. Зюганова боготворить Ильича и с
придыханием называть палача-Сталина вождем. Наше же дело —
напомнить, что основоположник любил говаривать, что
всякий боженька есть труположство, а верный его ученик,
стремясь выполнить и перевыполнить пятилетку
безбожия, кровавой косой выкашивал верующий народ.
Пройдя в последние годы скорбную школу занятий во
многих архивах России (в том числе — и в Центральном
КГБ), я с тем большим основанием напоминаю
соотечественникам:
Что в первых же послеродовых криках советской
власти уже звучала смертельная ненависть к Церкви.
Государство, само вознамерившееся стать церковью, объявило
Христа своим врагом, а исповедание веры в Него —
преступлением. С 1918 г. в Наркомюсте действовал так
называемый ликвидационный отдел под руководством Петра
Ананьевича Красикова, птенца из гнезда Ильича,
выученного питаться сырым мясом. Хранящиеся в архивах
материалы о деятельности Красикова и его товарищей
представляют собой во всех отношениях уникальный свод
документов, свидетельствующих о достижении советской
властью абсолютной бесчеловечности. Повальные
расстрелы священнослужителей, смертные приговоры
юношам, по религиозным убеждениям отказавшимся служить
в Красной Армии, омерзительная компания по вскрытию
дорогих народному сердцу гробниц с мощами святых —
так они начали.
Что в 1922 — 1929 гг. трудилась так называемая
Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(Б) — тайный
большевистский штаб по уничтожению Церкви. Бессменным ее
председателем был лютый ненавистник религии и величайший
476
похабник Емельян Ярославский, однажды подтеревшийся
(в самом прямом смысле) страницами, вырванными из
Священного Писания. Сто восемнадцать протоколов
комиссии принадлежали к тому разряду документов,
которые партия стерегла, как Кощей иглу, таившую в себе его
погибель. Кто их прочтет (они опубликованы в моей
книге «Комиссар дьявола»), тот уже никогда не позволит
одурачить себя сказками об «ошибках» и «перегибах». И не
случайно в эпоху хрущевских гонений на Церковь
преемники Ярославского прилежно изучали опыт его Комиссии.
Что обрушившийся на Россию в начале двадцатых
годов голод стал для коммунистов прекрасным поводом для
разгрома Церкви. Но им надо было, кроме того, выставить
Ее перед российским и зарубежным миром в образе
жадной старухи, отталкивающей простертые к ней руки
умирающих от голода детей. Им требовалась некая
нравственная (простите) санкция на кровь, которую они собирались
пролить. Им нужно было подтолкнуть верующих к
неповиновению власти, чтобы ответить гонениями, еще и
сейчас, на исходе нашего страшного века, поражающими
своей жестокостью. Яд и топор — таковы были два орудия,
предложенные Лениным и Троцким для полной и
окончательной победы коммунизма над верой. Лев Давидович
велел товарищам по партии «расколоть духовенство» и
«расправиться с черносотенными попами», а Владимир Ильич
прямо указывал членам Политбюро, что попов надо
стрелять в возможно больших количествах. (Секретное письмо
Молотову от 19 марта 1922 г.).
И что лишь из пламенной любви к вождю и учителю
народов может утверждать тов. Зюганов, что «при Сталине
после войны решительно прекращены гонения на церковь». Ну
да: из ГУЛАГа частично переведена в резервацию, которой
поставлен был управлять генерал МГБ Карпов. Великий
сказочник наш Геннадий Андреевич!
Таков в действительности коммунизм в его отношении
к христианству.
Такова правда.
И с мукой и болью думая о ней, я спрашиваю — и всех,
и себя: зачем волку «Отче наш»?
1996 г.
Глава 1
ЗВОН НЕБЕСНЫЙ
С некоторых пор каждое воскресение, по утрам,
сквозь неокрепшие еще шумы давшего себе передышку
огромного города стали до меня доноситься чистые
звонкие призывные звуки. То летели они через равные
промежутки времени как бы по одиночке, неспешно
следуя друг за другом, то немного погодя, трижды подряд
выбегали радостной, светлой, дружной гурьбой, то
иногда вокруг частых ударов затейливо сплетался яркий
венок ликующих голосов, то словно бы плач неутешный
поднимался к небесам, и редким печальным ударам
принималось вторить вдруг заскорбевшее сердце.
Звала к себе, приглашала к молитве и к мысли о
вечном шесть десятилетий простоявшая в невольной
немоте милая наша церковь, единственный на всю
округу живой храм. И какая душа не встрепенется,
заслышав сначала мерные удары благовеста, а затем и
трезвон, возвещающий о начале главного церковного
тайнодействия — Божественной литургии; какая душа,
может быть, даже будто бы в тайне от себя не смутится
своей чрезмерной привязанностью исключительно к
земному; и какая душа не ощутит иссушающей тоски
по Создателю. Непонятная это и трижды
благословенная тоска, указывающая человеку, что он еще жив!
И кто пробуждает ее? Кто зовет нас соединиться с
Отцом? Кто возвращает блудных сыновей к порогу
Отчего Дома? КОЛОКОЛ — дивное творение
человеческого духа.
.11 2122
481
Впрочем: отчего только человеческого? Есть в
дольнем нашем мире явления, пронизанные
несомненным отблеском горнего света, и творения,
поистине внушенные свыше. Скажем ли мы о Библии,
что она написана лишь усердием человеков? О
«Троице» Андрея Рублева — что в ней выразил себя
только гений иконописца? Или о храме Покрова-на-Не-
рли — что пленительная его соразмерность есть
результат всего лишь точного расчета? Вот и колоколу
— вернее же, первоначальной идее его,
таинственному замыслу о даровании ему силы, способной
ломать молнии, будить мертвых и звать живых —
тесно в узких рамках рационалистического толкования.
В самом деле, если иконой наш мир — как через
окно — соединяется с Градом Небесным, то ведь и
колокол звуком своим призван напоминать нам Трубу
Божию, которая, говорит Апостол, «вострубит, и
мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся»
(1 Кор.,15,52).
Есть трогательное предание о видении, бывшем
святому Павлину Милостивому, епископу Нолан-
скому (его же память совершает Православная
Церковь 5 января). Он жил полторы тысячи лет назад в
городке Нола итальянской провинции Компана.
Однажды, удрученный людским равнодушием и
неверием, св. Павлин так молился Спасителю: «Воззови,
Господи, к этой бедной темной земле гласом свыше.
Открой облака, что нас разделяют от Тебя. Соедини
сердца наши при нашей разрозненности узами,
крепчайшими цепей. Дай нам чувствовать дыхание
Твоего Духа, чтобы сердца наши были привлекаемы
к Тебе и не блуждали в безграничной темноте».
Предание нам сообщает, что после молитвы,
утомленный переживаниями и трудной дорогой ( а он в ту
пору обходил свою епархию) св. Павлин заснул на
одном, довольно высоком холме. И был сон его
такого рода, какой в житиях обыкновенно называется
тонким — другими словами, открытым для образов
482
и внушений иного мира. Увидел он ангелов,
сошедших с пурпурных вечерних облаков прямо к
подножию холма, где росли цветы удивительной нежности
и красоты. Ангелы качали эти цветы за стебли,
отчего воздух вокруг наполнялся дивным серебристым
звоном.
Так дарована была св. Павлину милостивому
великая мысль о колоколе, чей неземной голос
растопит черствость людских сердец и настежь распахнет
их для покаяния, веры и добра. И когда по
указаниям святого умелый мастер из сплава меди, олова и
висмута отлил первый колокол, очертаниями
своими похожий на цветы, из которых извлекали
наичистейшие звуки Божии ангелы, когда епископ робкой
рукой ударил по нему молотком и когда, подобно
голосам свыше, серебристые волны
распространились вокруг, — тогда пал на колени Павлин
Милостивый и в слезах благодарил Господа за
несказанную радость.
Было? Не было? Мне кажется, мы вполне можем
обойтись без утвердительного ответа на любой из
этих вопросов. В конце концов (как полагают
некоторые историки), даже если церковные колокола
берут свое начало от златых звонцов, нашитых на
одежды иудейских первосвященников, — все равно
несомненен их сакральный корень. Как гусли
псалмопевца, звук сей хвалит Бога; как голос
вдохновенного пророка зовет к покаянию; и как проповедь
апостола благовестит о Том, Кто жертвой Своей
спас мир.
С одиннадцатого века колокола начинают звучать
по всей Европе, мастера изощряются в их литье,
епископы Рима вводят обычай их крестить и, будто
сынов человеческих, нарекать именами. «Я назван
Якобом, — отлита надпись на колоколе тринадцатого
века, — обращаю в бегство сияние молнии и удары
грома». Англия гордится «Великим Петром» в Йоркском
соборе, Франция «Бурдоном» в соборе Парижской
483
Богоматери, Италия — колоколом в соборе св.Петра,
в Риме. Но, должно быть, самый большой на Западе
— «Княжеский» в Кельнском соборе: 1600 пудов.
Ну, а Россия наша, будто бы от рождения своего
звучащая дивными звонами и поражающая ими
заезжих гостей? Услышав однажды ликующую перекличку
сотен московских церквей, шведский посол Адам Оле-
арий воскликнул в восхищении, что это «превосходит
силы человеческие». Олеарий прибыл с посольством в
царствование первого Романова, Михаила
Федоровича, когда в Москве уже было налажено литье
колоколов: « в местности, — отметил в своих записках посол,
— которую они называют Поганым бродом, на реке
Неглинной; здесь они льют много металлических
орудий и больших колоколов».
Однако далеко не сразу и не вдруг полюбила
колокола православная Россия. Поначалу она довольно
долго и пристально всматривалась и вслушивалась в
них, подозревая, как во всем западном, лукавый
соблазн непреклонно отвергаемого ею латинства. Било,
великое и малое, — металлическая или деревянная
доска, в которую бьют колотушкой (клеплют), созывая на
богослужение, вот что вместе с верой переняла Россия
из Византии и вот чего держалась со свойственным ей
упорством. «Било же держат по ангелову учению; а в
колокола латыне звонят», — читаем у новгородского
архиепископа Антония, в конце двенадцатого столетия
совершившего путешествие в Царьград и оставившего
замечательное описание собора св. Софии.
Православный Восток, приняв колокола, не
распростился с билами, которые, например, до сей поры
слышны в монастырях святой горы Афон. В духовной
литературе известный под именем Святогорца, иерос-
химонах Сергий, в мире же Семен Авдиевич Веснин, в
половине прошлого века побывав на Афоне, так
объяснял соседство там била и колокола: «Слабые звуки
дерева и железа напоминают нам неясные, таинственные
речи пророков, а шум и стройная игра колоколов —
484
благовестие Евангелия, торжество его во всех концах
вселенной, и наводит мысль на Ангельскую трубу
последнего суда».
В свой церковный обиход мало-помалу принимала
колокола Россия. Наши летописи впервые упоминают
о них под 988 годом — годом крещения Руси,
впоследствии же называя и церкви, привлекавшие народ
серебренным звоном: Софийскую в Новгороде,
Ирининскую и Десятинную в Киеве... В развалинах
Десятинной в минувшем веке найден был древнейший из
уцелевших с той поры колоколов весом в 2 пуда 10
фунтов — то есть немногим более 36 килограммов.
Читая ныне эти известия о колокольном нашем
младенчестве, с теплым сочуствием внимая летописцу, в 1530 г
восхищенно отметившим появление на новгородской
Софии колокола в 250 пудов: «такого николиже не
бывало», наблюдая за нашим пытливым ученичеством у
немцев, ревниво оберегавшим от русского взора секрет
металла и формы, — словно бы соприкасаешься с
великой тайной отношений России и Бога. Эти отношения
и составляют, собственно, историю нашего Отечества,
чьи высшие взлеты напрямую связаны со стремлением
обустроится по Евангелию, а самые страшные падения
вызваны дерзким отступничеством от Создателя.
Колокол есть выражение народной любви к Богу.
Колокол есть вековая жертва России на алтарь
Господа во искупление своих грехов.
Колокол есть голос России, взывающий к небесам в
подтверждение молитвенной памяти об Искупителе.
Всякая иная, тем более отвергающая первенство
духовного начала попытка объяснить российское
пристрастие к литью колоколов, все более и более
потрясающих воображение своими размерами, весом и
тяжкими голосами, изначально обречена на
пережевывание набивших оскомину прописей. Мощь
производства — далеко не главное условие для созидания
колоколов. Начинается с веры — и лишь завершается
плавильной печью, формой и металлом. Смотрите: в
485
1500 г. в России отлит «Медведь» (500 пудов),
полвека спустя «Лебедь» (2200 пудов), затем примерно
равный ему по весу «Реут» Андрея Чохова, создателя
знаменитой Царь-пушки, а в 1654-м — «Большой
Успенский» или «Царь- колокол»... Он подлинно был Царь,
превосходящий своих европейских собратьев
могучим голосом и весом: 8000 пудов. Но однажды упал,
разбился, был перелит и стал еще громадней (12327
пудов — почти 200 тонн !), но с тех пор ни разу не
благовестил. Сто лет пролежав в земле, он был поднят на
гранитный пьедестал строителем Исаакиевского
собора Монфераном, позднее написавшем об этом книгу,
которой предпослал следующий эпиграф: «Увы! С
самого твоего рождения на смерть обреченный, ты не
смог выполнить твоего великого назначения».
Что ж, свою судьбу имеют и колокола. Московские
великие князья лишением наиболее чтимых колоколов
наказывали впавший в немилость город: так в 1510 г.
обошелся с вольнолюбивым Псковом Василий III. «И
бе тогда во Пскове плач и стенание во всех домах...»
(Страшно было псковичам оставаться жить без
спасительного звона, в городе без языка и речи, в городе,
голоса которого не слышит Бог). Мог также благовестник
ответить за то, что его набат стал как бы искрой,
занявшей пламя народного возмущения, или ознаменовал
совершение тяжкого преступления. Так — отсечением
уха и ссылкой в Тобольск — наказан был угличский
колокол, о вине которого сообщала вырезанная на нем
надпись: «Сей колокол, в который били в набат при
убиении благоверного царевича Дмитрия в 1593 году, прислан
из города Углича в ссылку в град Тобольск к церкви
всемилостивого Спаса, что на торгу, а потом на Софийской
колокольне был челобитной».
Не правда ли, замечательно отношение к
колоколу как к некоему одухотворенному существу, в
избытке наделенному, кроме того, святой и вещей силой.
Стоит, к примеру, ему прозвенеть в час глубокой
ночи — как в страхе бегут от него и рассеиваются
вы486
родки преисподней, злые духи, бесы и бесенята;
серебряным голосом своим он может вызволить бедную
душу из ада; и будет глухо молчать или издавать
вместо благовеста скрипучие, глухие звуки, если отлит на
неправедные деньги человека жестокого и нераскаяв-
шегося. Он как бы послан в Небо от грешной земли.
«Возопи в слух кимпане людям правоверным, Возвещай
час молитвы гласом твоим безмерным, Возбуждай
ленивых к церкви приходити, Еже бы им молитвы к Богу
приносити. Аще твоего гласа слушати не станет И на
общую молитву с людьми кто не встанет, Имати Бог
токового ленивца смиряти, И в день Страшного суда
мщение воздати».
Со временем голоса колоколов стали словно бы
частью российской природы, слившись в одном
наипрекраснейшем хоре с вольным гулом ее лесов,
шелестом степных трав, шумом пролетающих над ее
равнинами ветров и мягким плеском великих и малых ее
рек. Верной любовью полюбив колокола, Отечество
наше достигло высочайшего мастерства в их
производстве. В Кремле, на Иване Великом, на колокольне
Троице-Сергиевой лавры, на звоннице в Ростове
Великом (где, кстати, в минувшем веке снискал себе
всероссийскую известность своими усердными
трудами по музыкальной настройке колоколов протоиерей
Аристарх Александрович Израилев), в Исаакиевском
соборе, на колокольне Саровской пустыни, навечно
прославленной перед Богом и людьми подвигами
преподобного Серафима Саровского, на храме
Христа Спасителя, оглашавшем древнюю столицу
чудным звоном шестнадцати своих колоколов, — все
церкви и соборы России во всякий день звучали
немолчной хвалой Богу. Двадцать заводов в начале
нашего столетия отливали колокола для российских
храмов — целая отрасль промышленности, в которой
редкостная чистота технологии сочеталась с
пониманием особого для России значения
колокололитейного искусства и равной которой не было во всем мире.
487
Все разорил и разрушил смерч семнадцатого года. С
оскорбленных грубой толпой храмов сбрасывали наземь
колокола. Антирелигиозная комиссия при ЦК ВКП(б),
тайный штаб партии, руководивший уничтожением
Церкви, в 1929 г. приняла решение запретить трезвон, а
колокола «использовать для целей индустриализации
страны». Колючей петлей удушен был голос
православного Отечества. Рождались и сходили в землю
поколения, чьи сердца никогда не радовались призывному
благовесту и не сжимались тревогой при звуках густого
набата. Была Россия и в печали и в славе своей со своими
колоколами — и рассталась с ними на все времена
горького своего семидесятилетнего плена.
И разве не чудо, что по окончании его поднялись
из родной почвы ростки древнего мастерства, полные
живой творческой силы?! Жил, например, в городе
Тамбове высокий юноша, Костя Чернов,
перепробовавший на коротком своем веку немало разных дел,
пока не нашел себя в литейном ремесле. В ту пору
государство как бы через большую неволю, но все же
принялось возвращать народу похищенные у него
церкви, и близился великий день тысячелетия
принятия Русью христианства. Наблюдая перемены в
окружающей жизни и чувствуя их в своей душе, вдруг за-
стосковавшей по Боге, Чернов обратил однажды
внимание на сиротливо-пустующие колокольни. Что же
такое сам колокол, подумал вслед за тем он, если для
него возводили столь огромные сооружения? И
почему стремились старые мастера отливать
колокола-гиганты, величественные на вид и могучие звуком?
Было потом чудесное путешествие из Тамбова в Москву
вместе со знакомым священником, прозорливо
разглядевшем в рабе Божием Константине будущего
колокольных дел мастера; был первый колокол,
отлитый Черновым в цехе балашихинского завода «Крио-
генмаш», — отлитый скорее по наитию, по какому-то
внезапному озарению и даже, может быть, по
подсказке свыше, чем по твердому знанию; и была
ро488
дившаяся в нем с той самой поры радостная,
крепкая, светлая уверенность, что ему по силам великий
труд старых мастеров.
С того дня минуло, наверное, лет пять.
Константину Геннадиевичу Чернову исполнилось тридцать
три года, на одном московском предприятии он
возглавляет участок по литью колоколов, и благовест-
ники с клеймом: «Мастерская К.Чернова в Москве»
уже звонят в столице, Питере, Самаре, Липецке, а
также в далеких городах Австралии Южной
Америки. Найден строгий рисунок для них, как бы
повторяющий ряд заклепок на мощной броне корабля,
охраняющего мир и покой России; найдено
телосложение, следующее канонам Финляндского завода, в
свое время выигравшего соревнование за право лить
колокола для храма Христа Спасителя; и — что,
может быть, самое главное — найдены люди,
чудесный, чистый народ, побросавший прежние свои
занятия ради прекрасного искусства лить колокола
для возрождающейся России. Назовем некоторых из
них: Андрей Чистов — сейчас мастер, а прежде
учитель биологии в школе; Вячеслав Пирковский —
ныне модельщик, раньше — экономист; Аркадий
Иванович Ананьин — сейчас обработчик, в другой же
своей жизни водивший электровозы... Чудны дела
Твои, Господи!
И все равно: перед рождением всякого нового
колокола Чернов не находит себе места. Ибо
благозвучие — в металле. Надо поймать, почувствовать,
определить тот почти неуловимий и единственный миг,
когда пылающий огнем поток соединенной с оловом
меди нужно залить в пространство между стержнем и
формой. Равно трудно все: с точностью до
миллиметра выложить стержень, изготовить форму, выбить уже
готовый колокол, при этом не причинив ему вреда и
не нанеся смертельной для него трещины, — но
секунды зарождения в металле звука благородной силы
и чистоты и есть наивысшая точка древнего
мастерства. «Увидеть надо, — сказал Чернов, — как волна
по металлу пошла. Будто ветер по ковылю дунул».
Будет колокол.
Будет литая надпись на нем: «Гласом моим ко
Господу воззвах и услыши мя от горы святыя Своея».
Будет молитва, которую прочтет при освящении
колокола священник: «Яко да услышавше верный рабы Твои
глас звука его, в благочестии и вере укрепятся и
мужественно всем диавольским наветом сопротивостанут».
И будет благовест, зовущий всех нас к новой жизни.
1995 г
Глава 2
ВЗГЛЯД СО СВЯТОЙ ГОРЫ
Пюхтицкий Успенский женский
монастырь находится в
эстонском местечке Куремяэ.
Основан в 1891 году.
Ночь Рождества
В Успенском храме Пюхтицкого Успенского
женского монастыря заканчивалась рождественская
служба. Оба клироса в последний раз пропели
тропарь праздника: «Рождество Твое, Христе Боже наш,
возсия мирови свет разума...», и священник
благословил народ.
Высоко в черном небе сияла ясная луна в
окружении облаков, облитых ее призрачным
фиолетовожелтым светом. Елка возле дома игумении мигала
разноцветными огоньками. Скрипел под ногами
снег — и это был, пожалуй, единственный звук,
нарушавший глубокую тишину рождественской ночи
на Святой горе. И так дивно и странно было мне,
паломнику, всего лишь утром этого дня вошедшего
во врата обители и еще не успевшего сбросить с
сердца груз печалей и забот, которыми в избытке
наделяет всякого из нас нынешняя тревожная, а
временами-даже и страшная жизнь. Слишком внезапен
и резок, должно быть, оказался ныне для меня
переход от нашей смуты — в здешний покой, от предчув-
491
ствия сгущающейся над Россией грозы — к
царящему здесь миру, от измучившей нас злобы — к
чистому и радостному переживанию Рождества.
Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля
вертеп Неприступному приносит. Ангели с пастырьми
славословят, волсви же со звездою путешествуют: нас бо
ради родися Отроча Младо, Превечный Бог.
В храме — два клироса, согласно поющих; и в миру
тоже как бы два клироса, но друг другу враждебных. И
если на одном славят пришедшего ради нас в мир Бо-
гомладенца, то на другом, как и два тысячелетия назад,
исступленно кричат: «Распни Его!»
Трагические знамения российского бытия с
мучительной силой вставали передо мной в эту ночь. И
пока я шел в отведенную мне в монастырской гостинице
келлию — мимо двухэтажной Трапезной, со стены
которой смотрела припорошенная недавней метелью
икона Богоматери, мимо высоких, круглых, похожих
на башни и увенчанных снеговыми шапками
поленниц, по-здешнему «стогов» — я и себя, и черную
бездну неба надо мной, и плывущую в нем морозную
луну, и мерцающие звезды, чья сестра-звезда некогда
привела в вертеп волхвов, спрашивал: отчего льется
кровь, если Христос родился? отчего скитаются
бездомные, если Бог послал в мир Своего Сына? и отчего
по убитым своим сыновьям не перестают выть в
несчастной нашей России матери, если Дева Мария уже
спеленала Своего Первенца?
Слабому человеку, мне, верно, было бы так же
непереносимо тяжко от этих вопросов, как было когда-
то одному моему соотечественнику, объявившему
брату Алеше, что в связи с существованием зла он
свой билет на вход в Царствие Божие решительно и
бесповоротно возвращает. Но Святая гора отвечала
мне постоянной, денно и нощно совершаемой
молитвой, и внимая ей, я верил и знал, что родившийся в
эту ночь Богомладенец Своей жизнью, Своим
сло492
вом, крестной Своей смертью и Воскресением
открыл человеческому роду дверь спасения и указал
путь к ней. И если мы продолжаем множить зло и
мучить себя и других, то лишь потому, что не можем
поступиться собственной гордыней и склониться перед
Христом. Дурной сон еще владеет нами, и нужен
пророк, который пришел бы и пробудил Россию словом
Иоанна Крестителя: «покайтесь; ибо приблизилось
Царство Небесное» (Мф.,3,2).
Седьмая игумения
«Матушка, — спрашивал я на следующий день у
игумении Варвары (Трофимовой), — как вы полагаете:
появится ли в нашем Отечестве пророк? А, может, он
есть уже и вскоре, как сказано у Пушкина, обожжет,
наконец, глаголом наши сердца?» «Не знаю, — после
недолгого размышления отвечала она. — В нынешние
дни, возможно, и не один есть пророк. Только
скрываются до поры и молятся усиленно... И сам Господь,
может быть, сокрывает до времени таких людей. Мне все-
таки кажется, — еще подумав, промолвила
настоятельница, — что народ идет к покаянию. И как будет
каяться, так, наверное, и Господь отведет от нас Свой гнев».
Взгляд в прошлое
Игумения Варвара — седьмая настоятельница
монастыря, которому в нынешнем году исполнится 106 лет.
Назовем ее предшественниц.
Игумения Варвара (Блохина). Она и с нею
несколько послушниц в 1888 г. были направлены в Эстляндию
устраивать обитель на Святой горе из Костромского
Богоявленского монастыря. Они ухаживали за
больными, обучали детей-сирот, сажали деревья. Заботами
493
первой настоятельницы на Святой горе началось
сооружение домов-келлий, хозяйственных построек,
введен полный монастырский богослужебный круг и
созданы два хора, один из которых пел на
церковно-славянском языке, а другой на эстонском.
Игумения Алексия (Пляшкевич). С ее именем
связано расширение благотворительной деятельности
монастыря, появление в обители школы иконописания и
лечебницы для воинов, получивших ранения в
сражениях русско-японской войны. По благословению отца
Иоанна Кронштадского вторая настоятельница на
пожертвования верующих (и в особенности
генерал-майора Ивана Филипповича Терещенко) и по проекту
петербургского архитектора А.А.Полещука 15 июля 1908
г. на месте старой Успенской церкви обители
заложила новый Успенский собор, сооружение которого было
завершено два года спустя.
Игумения Иоанна (Коровникова) управляла
обителью в тяжкое время: с 1921 по 1943 годы. И главной
ее задачей было сохранить монастырь, а в стенах его —
православную традицию и негасимую веру в Господа.
Схиигумения Сергия (Голубева), игумения Рафаила
(Мигачева) и игумения Ангелина (Афанасьева) были
настоятельницами Пюхтицкого Успенского монастыря
в годы, когда вся Церковь находилась под гнетом
атеистического государства.
В января 1968-го настоятельницей монастыря стала
игумения Варвара (Трофимова).
Я знаком с ней десять лет.
Знавал я в моей жизни многих: умных и не очень,
подчас даже и совсем дурных; неприступно-важных и
милых в своей простоте; готовых удавиться за копейку
и бескорыстно-щедрых — всяких знал, а вот светлее
игумении назвать не могу никого. Ее вера
непоколебимо-твердая, глубокая и сердечная. Если ты, друг
милый, неверующий, то после разговора с матушкой как
бы ни был черств, хоть малость, а поскорбишь, что не
494
пришел к Богу; если ты католик или, скажем,
лютеранин, то порадуешься за Православную Церковь, в лоне
которой выросла раба Божья Валентина, в иночестве —
Варвара; а если ты еще сомневаешься в бытии
Господа, то судьба настоятельницы Пюхтицкой обители
станет для тебя доводом куда более сильным, чем все пять
доказательств Иммануила Канта.
Десять лет назад при первой нашей встрече я
готовился встретить женщину властную, суровую, не
ведающую снисхождения к нашим слабостям и крепкой
рукой держащую свой посох и с ним вместе желания и
помыслы полутора сотен сестер и немалое
монастырское хозяйство. Но почти сразу же, ощутив исходящее
от нее сильное и ровное излучение доброты, понял, что
решительно и счастливо ошибся.
Вот сидим мы друг перед другом за столом, и она
либо показывает старые фотографии, с которых
глядит на меня ее отец с волевым, строгим, умным
лицом знающего себе цену рабочего человека, мать с
выражением, так отличающей русских женщин
скорбной мягкости в глазах, брат Миша в военной
форме с погонами лейтенанта, сама игумения — но,
разумеется, не эта полная женщина в черном
облачении и с белым апостольником на голове, а
тоненькая девушка дивной красоты в скромном платьице,
чуть подавшаяся вперед и как бы застывшая в
напряженном ожидании; либо рассказывает о
чем-нибудь: о своем детстве, например, о любимых книгах
или об особенностях монастырского бытия и быта —
и меня посреди этих наших занятий вдруг
охватывает словно бы совершенно беспричинная радость. То
есть, я понимаю, что причина в ней, в матушке, —
но в чем именно? В голосе ли, звучащем с такой
искренней теплотой? В улыбке ли, от которой
светлеет ее лицо? В глазах, в глубине своей всегда
сохраняющих печаль?
Наверное, во всем этом вместе, что, в свою
очередь, есть лишь внешнее проявление того негасимо
495
сияющего в ней внутреннего света, от которого
радостно вспыхивают лица склоняющихся под ее
благословение послушниц и монахинь.
*
*
*
В нынешнее Крещение исполнилось 28 лет с тех
пор, как она стала пюхтицкой игуменией. А порог
монастыря Валя Трофимова переступила сорок пять лет
назад, когда ей было чуть больше двадцати.
В ее рассказах все мне казалось полным глубокого
значения.
Осмысливая ее, русской православной монахини,
судьбу, нельзя было, например, не поразиться той,
почти невидимой, однако несомненной связи,
существовавшей между давним, невоплотившимся
стремлением ее матери стать Христовой невестой, и
решением дочери, в двадцать два года, в расцвете
молодости и красоты из всех нарядов мира выбравшей
рясу и камилавку. Нельзя было не задуматься о
громадном значении религиозного воспитания,
принятого в большой семье стеклодува Чудовского
стекольного завода Трофимова. И нельзя было,
наконец, не учитывать благотворных для роста души
уроков скорби, какими явились для будущей игумении
годы войны.
На примере ее судьбы можно с замечательной
ясностью проследить становление русского народного
характера — с его стойкостью, терпением, добротой
и всеобъемлющей жалостью ко всякому чужому
страданию. Ведь не случайно, вспоминая то время, она
сказала, покачав головой в белом апостольнике:
«Много скорбящих...» А из всех подробностей
тогдашнего бытия не случайно, должно быть, выделила
одну: как плакали женщины, пытаясь стянуть
задубевшие на лютом морозе ремни конской упряжи. И я
496
знаю: та жизнь никогда не покинет игумению
Варвару. В памяти ее по сей день неслышно тянутся по
лесным вятским дорогам обозы с продовольствием
для фронта, медленно идет к одному из домов
деревни Хороши почтальон со страшным известием, и, до
поры обходя избу, где все годы эвакуации прожили
Трофимовы, летом сорок четвертого приносит
похоронную и в их семью: в Чехословакии погиб сын и
брат Миша... Ему было и навсегда осталось 22 года,
и он отчаянно переживал, что, призванный в армию,
занимается обучением солдат, и один за другим слал
рапорты с просьбой отправить его на фронт.
Добившись своего, он написал родным: «У меня сегодня
праздник...»
Ощущение огромной народной беды слилось в ее
жизни с высоким подъемом и укреплением
религиозного чувства.
«Я в церковь не шла — бежала», — с улыбкой
промолвила она. Храм во имя Ильи Пророка
находился в селе Ильинском, в двенадцати километрах
от Хорошей, которые Валя Трофимова пробегала и в
осеннюю распутицу, и в зимние бураны. Эти
двенадцать километров меня как-то особенно
поразили: ведь они и взрослого, сильного человека могли
поколебать, а тут все-таки хрупкая девочка... О, нет,
я далек от мысли изобразить все это подвигом,
прообразом, так сказать, будущего ее служения,
испытанием души и веры, но в то же время не могу
отказаться от мысли, что в ее безоглядном стремлении
были и подвиг, и прообраз, и достойно выдержанное
испытание — и уж во всяком случае начало земной
дороги, приведшей ее к монастырскому порогу.
Что же до вполне естественных страхов, которые,
случалось, одолевали ее в пути, то она следовала
примеру Сергия Радонежского, чье житие именно в
те годы читала с любовью и вниманием. «Противу
же пустынному страхованию молитвою вооружаше-
ся...» — сказано в житии, и она, подражая преподоб-
497
ному, бежала по темной и страшной дороге с
Иисусовым именем на устах. Замечательную книгу дал ей
старенький священник храма Ильи Пророка отец
Евфимий; у него же брала она сказания об иконах
Божией Матери, а также жития Серафима
Саровского, великого молитвенника и чудотворца, и
святителя Николая, особенно умилявшего ее своей
щедрой и бескорыстной помощью людям.
*
*
*
Правило веры и образ кротости, воздержания учите-
ля яви тя стаду твоему... Человек сый Небесный, равно-
ангелен на земли явился ecu, вдов защитник готовый, и
утруждаемых отмститель, и всем скорбящим в бедах по-
мощник, отче Николае.
*
*
*
Так славит Церковь святителя Николая,
архиепископа Мир Ликийских и чудотворца; так славила и
славит его и Пюхтицкая настоятельница.
Призвание
В судьбе игумении, однако, нет ничего
исключительного; нет ничего, что выпадало бы из судьбы ее
поколения.
Больше того: в те самые годы некоторые из
монахинь Пюхтицкой обители познали испытания куда
более суровые.
Монахиня Корнилия (Леонтьева), одаренная
яр498
ким художественным талантом, натура вообще
незаурядная, резко очерченная, самобытная, пережила
оккупацию Днепропетровска, была невольной
свидетельницей массовой казни евреев, сама едва не
погибла при этом — и так ярко, с такой
поразительной силой подробностей передавала потрясшую ее
детскую душу картину расстрела, что я как бы
воочию увидел и свежевырытый ров, и падающих под
пулями обнаженных людей, и смышленую
городскую девочку, любопытства ради забравшуюся на
дерево, а затем ошеломленную всем тем, что ее
глазам открылось...
Но и ей выпавшая мера — не самая полная.
Отроческие воспоминания монахини Георгии
(Щукиной)* связаны с одной из самых мучительных,
страшных и скорбных страниц минувшей войны —
блокадой Ленинграда. Я слушал ее, всматривался в
чистое, обрамленное белым апостольником лицо и
думал, что тем, кто изведал тайну смертного
страдания, мы должны время от времени внимать как
самым главным своим учителям — для того, чтобы
воспитать в себе милующее сердце.
«Мы жили в Соляном переулке, возле
Литейного... Дом бомбили. Только папа окна заделал, а
потом опять фугаска рядом упала. В декабре сорок
первого нам хлеба давали по сто двадцать пять
грамм на человека. У нас карточки украли, кроме
одной, и мы — пять человек — на эти сто двадцать
пять грамм жили. Мама не вставала. Папа работал в
Эрмитаже, я его встречала и провожала. Но скоро и
папа лег. Я одна ходила: за хлебом, за водой на
Фонтанку. Напротив дом тлел. Папа умер и две недели
мертвый лежал — некому было хоронить. В
квартире все наши соседи умерли. Потом встала на ноги
•Теперь игумения — настоятельница Горенского женского
монастыря в Иерусалиме.
499
мама, я свалилась. В феврале сорок второго начали
эвакуировать — и я помню только, как меня до
вокзала довезли, а очнулась уже в Орехово-Зуеве, в
больнице... Нас вместе с младшей сестренкой там
вынесли — и обеих уже мертвых. А я шевельнулась,
и кто-то сказал: «Это девочка еще жива». После
болезни я еще долго в коляске ездила, потом мне
палочку дали, и я с ней ходила — как старушка».
Таковы нестираемые временем воспоминания
монахини Георгии.
К ним следует добавить, что в сорок четвертом,
четырнадцати лет вернувшись в Ленинград, она думала
главным образом о хлебе и даже работать по великой
удаче поступила в столовую. Но год спустя с
неодолимой силой ее потянуло в монастырь. «Казалось, — она
мне сказала, — легче жизни лишиться, чем остаться
вне монастыря». Как раз в ту пору в Ленинград
приехала игумения Рафаила, тогдашняя настоятельница Пюх-
тицкой обители. Валя Щукина кинулась к ней:
«Возьмите!» «Деточка, — отвечала ей игумения, — что
ж ты будешь у нас делать? У нас коровы: хвостом
какая-нибудь махнет — ты и слетишь».
Но в сорок девятом она была уже на Святой горе.
Год спустя поступила в монастырь монахиня Корни-
лия, еще через два года — игумения Варвара.
Отчего, по какой причине уходили они в
монастырь?
Сознавая неправомерность такой постановки
вопроса, я все же хотел бы отметить, что после военных
невзгод у каждой из них не только более или менее
наладилась жизнь, но и вообще выяснилась дорога,
держась которой можно было бы жить достойно и
безбедно. И даже в самом простом, обыденном, в
самом житейском смысле — не к легкой доле уходили
они от более тяжелой, а совсем, совсем напротив.
Монахиня Корнилия (тогда — Надя Леонтьева) — от
телеграфного ключа, которым она лихо выстукивала
телеграммы; монахиня Георгия — от документов
500
Центрального исторического архива; игумения
Варвара от бумаг и счетов бухгалтерии. Бесповоротно со
всем этим расставшись, они взвалили на свои плечи
лесоповал (для монастыря и для государства),
заготовку дров, пашню, скотный двор... Взвалили — и
были счастливы.
Ибо на Святую гору приводит призвание.
Таков исчерпывающий ответ на поставленный
мною вопрос — ответ и как бы и отрицание вопроса,
потому что суть призвания в том, что оно надпричин-
но. Оно вкоренено в духовную природу человека, но
зачастую может быть невыявленным, неопределив-
шимся и обнаруживающим себя лишь тоской и
смутным желанием какой-то другой, более счастливой и
гармоничной жизни.
*
*
*
Однажды я приехал сюда осенью.
Несколько дней шли дожди, потом тучи
раздвинулись, блеснуло солнце, и, словно дождавшись его, со
щемящим сердце курлыканьем пролетел над Святой
горой журавлиный клин. Я смотрел ему вслед. Клин
сбился, превратившись в неровную, наискось
вытянувшуюся линию, затем снова вытянулся в
перелетный порядок и мало-помалу растворился в
посветлевших небесах.
«Долетят ли?» — сказала монахиня Любовь, вместе
со мной следившая за медленным движением
журавлиной стаи. И, помолчав, прибавила: «Вот и душа
человеческая...»
Раньше я непременно задал бы ей вопрос,
который — я знаю — так или иначе возникает у каждого,
кто, приехав полюбоваться Троице-Сергиевой лаврой
или на недолгое время оказавшись здесь, в
маленьком эстонском местечке Куремяэ, в православном
501
Пюхтицком женском Успенском монастыре, с
тайным и жгучим любопытством всматривается в людей,
с головы до пят одетых в черное.
«Почему вы пошли в монастырь?» — так я бы
спросил Любовь, да ведь и спрашивал: и не только
ее и не только в этом монастыре. Теперь, однако,
став, как мне кажется, чуть ближе к Богу, я
понимаю, что иным человек становится вовсе не в итоге
какой-то пережитой им личной драмы и что
интересоваться причинами ухода в монастырь — все равно,
что допытываться у поэта, почему он пишет стихи.
В стародавние времена монастырские стены
могли послужить либо убежищем от житейских невзгод
и печалей, либо тюрьмой (вспомним хотя бы жен
Ивана Грозного, несчастную Ксению Годунову или
буквально под ножом постриженного в монахи
«лукавого царедворца» и незадачливого царя Василия
Шуйского) — но сегодня в наших уже
многочисленных монастырях непросто нам будет отыскать
людей, сделавших свой выбор не по призванию.
Не уяснив этого, с готовностью приняв на веру
литературный штамп (несчастная любовь) или
пошлый пропагандистский прием (отсталость
мышления, пережитки прошлого), мы рискуем не заметить
в монастыре органичную часть народной жизни,
образ иного, нам непривычного, но освященного
исторической и духовной традицией бытия, неложное
свидетельство неисследимой глубины человеческого
сердца.
Призвание к монашеству обладает столь мошной,
проникающей в самую сердечную глубину силой,
что не услышать, не почувствовать, не повиноваться
ему — невозможно. И как бы в иные тяжкие минуты
ни манил нас монастырь (или даже пусть только
мечта о нем), как бы ни представлялся он нам
спасением, утешением и надежным укрытием от
житейских бурь — без призвания, без непоколебимого
убеждения, что именно тут надобно жить и умереть,
502
непереносимым гнетом ляжет, в конце концов, на
плечи монашеское одеяние... Насельницы же Пюх-
тицкой обители счастливы — тем постоянным,
ровным, надежным счастьем, которое выпадет
человеку, осознавшему и осуществившему свое призвание.
Чудотворная
Во время богослужения в Успенском храме игуме-
ния либо поет вместе с другими сестрами на левом
клиросе, либо сидит в своем особенном кресле с
посохом по левую руку, а прямо перед ней, украшенная
серебряной с позолотой и драгоценными камнями
ризой — чудотворная икона Успения Божией Матери.
Она подобна зерну, которое упало некогда в
благодатную почву и спустя века дало замечательнейший
побег — монастырь на Святой горе.
Взгляд в прошлое
Святая гора (эстонцы называют ее Журавлиной)
окутана тем таинственным очарованием, в котором
непросто бывает отличить друг от друга правду и
вымысел, фантазию и реальность. Обыкновенно
разделяющие их строгие границы размыты, рубежные
столбы снесены, и они представляют собой как бы
единое целое. Сочетания такого рода создают некую
вторую действительность, предоставляющую равные
права на существование как свидетельствам
прошлого, подтвержденным, к примеру, археологическими
раскопками, так и преданию, бережно передаваемому
из поколения в поколение.
Археологи предъявят нам найденные здесь
новгородские каменные кресты XII-XIII вв., глиняную
посуду, относящуюся к тому же времени, доспехи и
503
оружие, типичные для русских воинов, сражавшихся
под знаменами Александра Невского, который
неподалеку отсюда, на льду Чудского озера разбил
немецких псов-рыцарей. Что же до легенд, то есть
эстонская — о славном богатыре Калеве, в этих
краях совершавшем свои подвиги, предательски
погубленном и похороненном близ Журавлиной горы.
Есть русское предание — о случившемся здесь в XYI
в. чудесном явлении Богородицы, свидетелями
которого были один пастух-эстонец и приведенные им
затем соседи. На склоне Святой горы, у подножья
дуба, именно там, где являлась Богородица, они
нашли православную икону и передали ее русским
крестьянам из соседней деревни Яам.
Так был обретен чудотворный образ Успения
Божией Матери.
Во второй половине XYI столетия на Святой горе
для него была построена часовенка (теперь, как
драгоценный камень в оправе, она находится внутри
часовни, поставленной возле древнего дуба). С той
поры сюда не зарастает проложенная верующим
народом тропа, а день 15 (28) августа, когда Церковь
отмечает Успение Богоматери, становится
торжественным народным праздником. Сохранились
документы, благодаря которым можно заглянуть, к
примеру, в год 1698-й и узнать о многочисленнейшем
(по тем, разумеется, временам) стечении людей,
прибывших на Успение к Святой горе из окрестных
русских деревень, из соседних областей России и
даже из лютеранских приходов.
Некоторое время спустя чудотворная икона была
перенесена в собор Нарвы, а в 1818 г. — в только что
открытую православную церковь села Сыренец
(ныне Васкнарва), в двадцати пяти верстах от Пюхтицы.
Но каждый год 15 (28) августа на один день вместе с
крестным ходом, следовавшим из Сыренца, икона
возвращалась на Святую гору. В одной старой книге
сказано: «приходилось идти гуськом, по колена в
бо504
лоте, неся икону поочередно, прижимая к груди».
Чудотворный образ находится теперь, как я уже
сказал, в Успенском храме монастыря. Дуб —
единственный, кстати, в здешних окрестностях —
сохранился и стоит за оградой кладбища, где обретают
последнее пристанище насельницы обители. От
него ощутимо веет древностью, и всякий раз, глядя на
его темно-серую кору, на искривленный ствол, в
который некогда ударила молния, я думаю, что на
древнее это дерево, на источник, находящийся чуть
ниже, опирается в своем странствии по времени
наша память.
Они помогают ей хранить предание и нерушимую
надежду на милосердие и заступничество Божией
Матери.
*
*
*
В рождестве девство сохранила ecu, во успении мира
не оставила ecu, Богородице; преставилася ecu к
животу, Мати сущи Живота, и молитвами Твоими
избавлявши от смерти души наша.
*
♦
*
Сначала — хитон, потом — связочка
(остроконечный головной убор), затем — ряса и камилавка и,
наконец, постриг, мантия и сопровождающие их
торжественно-грозные обеты:
— Отрицавши ли ся мира и сущих в мире по
заповеди Господней?
— Ей, честный отче.
— Се, Христос невидимо зде предстоит; виждь, яко
никтоже тя принуждает приити к сему образу; виждь,
505
яко ты от своего произволения хощеши обручение
великого ангельского образа.
— Ей, честный отче, от своего произволения.
— Приими, сестро, щит веры, крест Христов и па-
мятствуй всегда, яко речет Господь: «Иже хощет по мне
итти, да отвержется себе, и возмет крест свой, и
последует ми».
*
4с
♦
Многих из тех, кого в пятьдесят втором застала
на Святой горе послушница Валентина Трофимова,
ныне — игумения Варвара, в монастыре уже нет. На
вечное жительство переселились они — на
кладбище, расположенное на среднем уступе горы, возле
деревянной церкви во имя святителя Николая
Чудотворца и преподобного Арсения Великого.
Да, старые монахини уходят, но монастырь не
пустеет. В сравнении с тем же пятьдесят вторым годом
едва ли не вдвое больше стало в нем насельниц, и
все они, как ни отличны были друг от друга в той
жизни: возрастом, профессией, образованием, —
здесь все стали сестрами: по объединяющему их дару
высокого религиозного чувства, по страстному
желанию найти для себя иное, удовлетворяющее их
вере бытие, по их прекрасному и трудному призванию.
Мне рассказывала монахиня Агния (Карандашо-
ва), живущая в обители шестнадцатый год: «Я родом
из Жигулевска. Горы с двух сторон, а тут Волга —
очень красивые у нас места. Мама верующая у меня,
а папа... Ну, он не отрицал, но не очень-то хотел,
чтобы я в монастырь пошла. А мама увидела у меня
такое горячее желание, и привезла сюда — в августе,
на Успение. Я читала, как девочка одна приехала в
монастырь, и Матерь Божия забрала ее сердце. И
точно такое же было и у меня. Уезжать не хотела
от506
сюда. Места себе не находила, а только твердила: все
равно я буду в монастыре. Я уехала и все ждала,
когда матушка-игумения меня вызовет. Но тогда
многие писали прошения, а приема не было почти. Я
снова приехала, у матушки попросилась. Она
говорит: проси Матерь Божию, я здесь не хозяйка. И я
опять ждала: осень, зиму, весну — до Пасхи. И
представляете — все мне в миру не мило, никуда не могу
смотреть, ничего меня не интересует. Смотрю на
Матерь Божию Пюхтицкую, и только слезы
льются... А работала я в ателье, закройщицей, мне тогда
двадцать шесть лет было. Я уволилась, и опять
приехала сюда. Матушка говорит: ну, ладно, останься,
поработай. Тебе, может быть, у нас не понравиться.
А у меня такое было в душе, что будто бы я всю
жизнь скиталась и, наконец, нашла свой дом.
Правда. Сестры спрашивают: ну, как? Привыкла? А я
говорю: к чему привыкать? Я как будто домой
вернулась. И такая радость! Сердце ликует...»
Зная присущий довольно многим из нас
ничтожный скептицизм, я хотел бы сразу сказать: не
следует прикладывать скроенную по собственной натуре
мерку к людям совершенно иного духовного склада
и, обнаружив бросающиеся в глаза несовпадения,
тотчас выносить несправедливый приговор. Да, и
мать Агния, и все другие сто пятьдесят пять насель-
ниц Пюхтицкой обители — не такие. У них, если
хотите, душа нездешнего происхождения, им тяжко в
миру и легко в монастыре, где в молитве они могут
достичь чаемой близости к Богу.
Они живут другой, наверное, более совершенной
и, если по чести, во многом недоступной нам
жизнью. Ее религиозная высота больно для меня
подчеркивала мое малое усердие в вере. Но странно:
от этого мне вовсе не становилось хуже, печальней,
тоскливей — нет! Иное чувство постепенно
возникало во мне, которое, скорее всего, вполне можно
было бы назвать совершенной радостью, если бы в
глу507
бине его не звучала какая-то одинокая, щемящая,
почти скорбная нота... Радостен я был от того, что
видел вокруг просветленные лица, ощущал
бесконечную готовность поделиться со мной самым
сокровенным своим достоянием, приобщить меня к
миру своих мыслей и чувствований; а та одинокая
нота — это был уже мой личный отзвук на
соприкосновение с душами, которые, как звезды, взошли
ввысь и шли по небесным путям.
Три девушки-послушницы, совсем еще юные,
Марина, Лена (родные сестры) и Нина, мне говорили, что
каждый день ощущают себя здесь, как в раю. Лица их
были светлы и счастливы.
«У меня такое чувство, — негромко сказал Марина,
— будто я здесь родилась и всегда жила и больше нигде
не жила, только здесь. Такое странное чувство...»
Мать Мария
Человек великого и деятельного милосердия,
мать Мария (Елизавета Юрьевна Пиленко, по
первому мужу Кузьмина-Караваева) в 1932 г. приняв
постриг, написала:
«Я оставляю плату, труд и торг,
Я принимаю крылья и восторг,
Я говорю торжественно: «Во имя,
Во имя крестное, во имя крестных уз,
Во имя крестной муки, Иисус,
Я делаю все дни мои Твоими».
Тут, вероятно, следует заметить, что монашество
матери Марии представляет собой совершенно
особое явление, монашество, так сказать, в миру,
отвергнувшее преимущественную заботу о личном
спасении и проникнутое всепоглощающим
стремлением помочь людям в переживаемых ими
страдани508
ях и бедах. Остро чувствуя неблагополучие мира, его
трагический излом и звучащие в нем раскаты
апокалиптической грозы, она сказал, вскоре после
пострига побывав на Святой горе, в Пюхтицком
монастыре: «Никто не чувствует, что мир горит, нет
тревоги за судьбы мира».
Свое понимание монашеского служения она
запечатлела мученической смертью в канун Пасхи
1945 г. в газовой камере Югендлагеря, куда, по
некоторым сведениям, отправилась добровольно,
спасая одну из своих соузниц.
Вдумываясь в подвиг ее жизни и смерти, мы не
можем не признать исключительности прекрасной и
горькой судьбы Елизаветы Юрьевны Пиленко.
Общественная деятельница, поэт, член партии социа-
листов-революционеров, монахиня — она была
человеком, ощутившим и воплотившим главное свое
призвание вдали от Родины, на чужбине. Ее ноша
была скорее всего по плечу лишь ей, но вместе с тем
всеми делами и помыслами своими она как нельзя
лучше выразила то отрицание середины и то
стремление к самопожертвованию во имя любви и добра,
которое столь свойственно русскому характеру.
Пюхтицкие монахини о ней молятся.
Свечечка
Зашли в пекарню, где мать Евлампия, печет
огромные — по восемь килограммов — караваи
ржаного хлеба. «Я сегодня попозже встала», — сказала
Евлампия. «Когда же?» «А в полпятого». Потом
двинулись посмотреть мельницу, которая перемалывает
в муку собранный насельницами урожай. Снег возле
мельницы был сплошь истоптан крестиками
голубиных лапок, и сами голуби, толстые и важные,
ходили и сидели неподалеку. «И что с ними делать!» —
509
покачала головой Евлампия. «А вы их выгоните», —
дал я умный совет. Она вздохнула: «Да. Но тогда и
нас Матерь Божия выгонит».
Похожа она была на свечечку, затепленную возле
иконы.
Райское хозяйство
Всех, кто хочет остаться на Святой горе, игумения
Варвара предупреждает: «У нас трудная работа». В
самом деле: монастырское хозяйство, представляя собой
редчайший в наше время образчик хозяйства почти
натурального, держится в основном трудами насельниц.
Надо вспахать, обработать, засеять семьдесят пять
гектаров пашни; надо вырастить урожай, собрать его и на
целый год обеспечить обитель хлебом; надо заготовить
дрова (в минувшем году, например,— семьсот
кубометров) , привезти их и уложить в знаменитые пюхтицкие
«стога», так восхищающие приезжих. Прибавим еще:
скотный двор, конюшня, курятник, овчарня,
мастерская золотошвейная, реставрация икон... Легкой
жизни в монастыре нет.
И настоятельница игумения Варвара, и монахиня
Корнилия, и монахиня Любовь — все они, вспоминая
начало своего служения, единодушно отмечали
суровый, трудный уклад монастырской жизни. Конечно, не
женское это дело — пилить под корень высоченные
сосны, а затем грузить их на телеги... Но в конце
концов в ту пору вряд ли могло быть иначе — хотя бы
потому, что заключенный в монастырской ограде иной
мир форму своей хозяйственной деятельности
заимствует из мира внешнего. В послевоенные же годы
тяжкую ношу вынесли на своих плечах женщины Страны
Советов — в колхозах и шахтах, на заводах и стройках.
Достойно особенного внимания поэтому совсем
другое: не сама работа — а отношение к ней; не
обязан510
ность труда — а его восприятие; не сам пот — а то
чувство, с которым проливает его человек.
Высказанная о. Сергием Булгаковым мысль о
«райском хозяйстве» заставляет нас обратиться к
неповрежденным отношениям человека и мира; к труду,
еще не придавленному необходимостью и нуждой и
проникнутому бескорыстием и любовью; к человеку,
еще не познавшему грехопадения... О, нет, я вовсе не
утверждаю знак равенства между полями Пюхтицкой
обители и садами Эдема — это была бы дерзость
непозволительная. Но вместе с тем и в хлеву, и в
конюшне, и в пекарне, и на кухне, и в переплетной —
везде, где совершалась та или иная работа, она
совершалась радостно.
Именно в монастыре впервые были произнесены
слова, полные глубочайшего смысла: «Труд есть
молитва». Можно толковать их как призыв к
добросовестному исполнению любого дела, что будет вполне
справедливо; можно, кроме того, указать, что, признав труд
таким же обращением к Господу, каким является
молитва, мы, безусловно, отвергаем искажающие и
обесценивающие наши усилия произвол, фальшь и нечистоту
— и с этим тоже нельзя не согласиться; но главнее
всего тут, вероятно, мысль об одушевлении труда столь
искренним и сильным религиозным чувством, что он
приобретает качества святости и, стало быть,
преодолевает тяготение необходимости и нужды.
Поводов для подобного рода размышлений обитель
на Святой горе дает едва ли не на каждом шагу.
Однажды утром, например, присоединившись к
настоятельнице, я вместе с ней обошел двухэтажный деревянный
дом, старую часть которого капитально
ремонтировали, а в новой, только что построенной, заканчивали
отделочные работы. Везде шпаклевали, клеили обои,
красили стены, циклевали паркет — и все делалось без
малейшей заметной в таких случаях ленцы и
расслабленности, а с какой-то даже особенной радостью.
Игумения сияла. «Вот здесь, — объясняла она, —
511
богадельня будет для наших старушек. Здесь у них
кухня, здесь столовая. Вот тут терраска для них — летом
посидят, чай попьют. А вот тут, — обвела она рукой
просторную, светлую комнату, — мы для них церковь
устроим. Здесь перегородку поставим, алтарь, резной
иконостас...»
Монашескому труду вообще многим обязана
Россия. Пустынножитель одним из первых прокладывал
тропу на Север. Вслед за ним тянулся в неведомые
края крестьянский люд, селился возле его кельи,
строил жилье, валил лес, пахал — начиналась жизнь.
«Монастырская колонизация, — отмечает
замечательный наш историк Василий Осипович
Ключевский, — встречалась с крестьянской и служила ей
невольной путеводительницей... Складывалось
широкое колонизационное движение, которое, исходя из
нескольких центров, в продолжение четырех
столетий проникало в самые неприступные медвежьи углы
и усеивало монастырями обширные лесные дебри
средней и северной России». Возле Гледенского
монастыря возник Устюг, около Варнавинского — Вет-
луга, Калязинского — Кашин...
И нам, в последние годы столь пристально и
прилежно всматривающимся в былое, нам, чающим
обрести в нем ответы даже на вопросы самые
злободневные, — нам следует сознавать, что монастыри
имеют корни куда более глубокие и прочные, чем не
так уж давно казалось нашим самонадеянным отцам.
Что вышло из толщи народной жизни, то
невозможно до конца истребить даже
направленно-беспощадными усилиями целого государства. Монастырь
вкоренен в национально-религиозную почву столетиями
духовной, созидательной, культурной работы, и
перемены в условиях его существования, иная среда
обитания, новый мир вокруг лишь выясняют нам
важность сохранения традиции. Мы были бы гораздо
беднее без монастыря с его идущим от древности
укладом, его насельниками, его богослужебным кру-
512
гом и молитвенно-добросовестным исполнением
послушаний — беднее на какую-то очень важную часть
культуры, истории и красоты.
Можно услышать, однако, что груз трудовых
послушаний лишь отвлекает монашествующих от
главного, ради чего они замкнули себя в монастырских
стенах, — от молитвы. «Матушка, — спросил я игуме-
нию, — может быть, и вправду прополка картошки
или уборка сена мешают сестрам?» «Я живу в
монастыре сорок пять лет, — ответила настоятельница, —
и говорю: слава Богу, что святые люди создали
общежительный православный монастырь! А что такое
общежительный? Это обязательно с большим
хозяйством. Вы знаете, как смиряет труд! Общежительный
монастырь с землей, дровами, со всеми другими
послушаниями — как он помогает в деле спасения! Есть
монастыри городские, там только одно рукоделье. Им
тяжелее. Нам легче в нашем труде жить. Идешь свою
борозду картошки копать — иди с молитвой:
Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня,
грешную. Идешь — и как будто поясные поклоны
кладешь. Я считаю, труд от молитвы не отводит».
«Если он посильный», — заметил я. «У нас иначе не
бывает. Кому какое послушание дать — это смотря по
способностям и, конечно, по здоровью».
*
*
*
Взгляд в прошлое
Более века тому назад усилиями замечательного
русского государственного деятеля, губернатора
Эстляндии, князя Сергея Владимировича Шаховского
Святая гора утвердилась в своем значении негасимой
свечи православия. Я говорю об этом без малейшего
предвзятого отношения к лютеранству, поверьте, ибо
513
вполне понимаю, что служители и последователи той
или иной религии могут быть подчас недостойными ее.
«Три разговора» Владимира Соловьева я помню
хорошо и помню, что вместе с православным старцем
Иоанном и папой Петром II непоколебимо противостоял
Антихристу профессор Эрнст Паули, глава
евангелических членов последнего Вселенского собора... Вместе с
тем, однако, мы не вправе по своему произволу какие-
то имена и события вычеркивать из истории, какие-то
подправлять, а какие-то — заново вписывать. И если я
говорю, что С.В .Шаховской положил немало сил,
чтобы на Святой горе появился православный храм, то я
всего-навсего следую достоверности былого —
прошедшего, минувшего, бывшего, но в то же время
составляющего неотъемлемую часть нашей жизни.
Вообще, нет, пожалуй, ничего более условного в
наших представлениях о бытие, чем понятие о прошлом.
Не сочтите за странность или — чего доброго — за
ложное умствование, но, право же, в рождественскую
ночь, вблизи Успенского храма, под осыпанным
звездами небом я всем существом ощущал живую
реальность чувствований и стремлений тех давно
отошедших в иной мир людей, кто словом, делом,
помышлением и молитвой принимал участие в создании на
Святой горе православной обители.
Среди всех каким-то особенным, светлым
чувством отзывается во мне имя Михаила Харузина —
чиновника по особым поручениям при эстляндском
губернаторе.
Едва ли не большинством сведений о Богородицкой
горе мы обязаны ему — ревностному их собирателю и
глашатаю. Ведь это в его статьях и книжках столетней
давности можно прочесть, что возле Пюхтицкой
часовни местные жители показывают могилы русских
воинов времен не только Иоанна Грозного, но даже еще и
Александра Невского; он написал, что святое это место
мы должны «выделить из пыли и грязи повседневной
мирской суеты»; он оставил нам замечательнейшее
514
описание праздника в Пюхтице 15 августа 1888 года —
с огромным стечением богомольцев, госпитальными
шатрами, офицерскими и солдатскими палатками,
бескорыстной заботой ревельских купцов Макушева и
Братынкина обеспеченными кроватями и одеялами и
давшими приют приезжему люду, и с дивной картиной
всенощной, которую из-за малых размеров тогдашней
Пюхтицкой церкви владыка Арсений «служил... частью
в храме, частью — на открытом воздухе».
«Когда, — пишет Харузин, — читали акафист
Богоматери, все богомольцы зажгли восковые свечи и весь
склон холма усеялся тысячами маленьких огоньков».
Став своего рода историографом Пюхтицы,
Харузин уже одним этим мог бы вполне снискать нашу
признательность, ибо правдивому свидетельству
поистине нет цены. Но кажется мне, что Богородицкая
гора имела в его судьбе смысл куда более глубокий и
значительный — со всей искренностью и чистотой,
которыми отмечены его, пусть даже литературно
несовершенные статьи, он служил ей, безусловно,
признавая в Пюхтице святыню русского православия.
Скорбным звуком обрываются его жизнь и его
служение: в 29 лет Михаил Харузин умер от тифа.
«Рижские епархиальные ведомости» назвали его «одним из
талантливейших и энергичнейших сотрудников»
С.В.Шаховского.
Опять-таки хочу вернуться к относительности
прошлого.
Помню, что, обнаружив в журнале известие о
кончине Харузина, я неподдельное смятение души
испытал в тот же миг, смятение и щемящую боль —
так, словно речь шла о человеке, мне хорошо
знакомом и даже близком. Но ведь читая его статьи, я в
самом деле с ним сблизился — через пространство_в
целый век. И теперь, на Святой горе, возле
Успенского храма, я думал о молодом человеке, в
августовский вечер 1888 г. с жарким, восторженным
умилением с вершины горы глядевшим вниз — туда, где в
515
густеющих сумерках все ярче разгорались тысячи
крошечных огней. Он не знал, что этот год в его
жизни — последний; он стремился запомнить, сберечь,
сохранить в своем сердце картину, отразившую
проявление народного религиозного чувства, с тем,
чтобы впоследствии о ней свидетельствовать. И я с
моим паломничеством на Святую гору как бы ступал в
его след, неложно свидетельствуя обо всем, что
узнал, видел и чувствовал.
Молитва
Не правда ли, всегда некоторое изумление
испытываешь при мысли, что церкви сооружены
человеческими руками, столь дивно каждая из них, даже самая
малая и скромная, являет собой образ иного, горнего
мира, подступ и врата в него (и оттого, должно быть, так
сильно поражает нас сокрушение и угнетает чувство
личной вины при зрелище храмов запущенных,
ветшающих и преданных разрушению).
В Успенском храме шла полунощница.
Огромное, разделенное на три нефа пространство
освещалось лишь горящими возле образов свечами; все
погружено было в полумрак, в котором смутно
блестело золото иконостаса и над самым алтарем, как бы
отделившись от стены, парило небесно-голубое
изображение Богородицы. В надписи над ним нельзя пока
еще было разобрать ни слова, но я помнил наизусть:
«Радуйтеся, яко с вами есм во вся дни!»
Так сказала Она апостолам — но и всем нам.
Нечасто в нашей жизни выпадают подобные
благословенные минуты, когда со счастливой болью во всю
свою ширь раскрывается душа, чтобы навечно вобрать
в себя и этот полумрак, словно бы заключающий в
себе некую святую тайну, и янтарно-желтое, ровное
пламя свечей, лишь изредка колеблемое налетающим из
516
распахивающихся дверей ветром, и сильный, чистый
голос молодой послушницы, читающий пятидесятый,
покаянный Псалом.
*
*
*
Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав
обнови во утробе моей. Жертва Богу дух сокрушен; сердце
сокрушенно и смиренно Бог не уничижит.
*
*
*
Мнится при этом, что молитва, возносимая к
Богу согласным и, наверное, совсем почти ангельским
хором обоих клиросов, имеет какую-то особенно
благодатную силу. Ибо даже не столько монашеский
подвиг отдельно, так сказать, взятых жизней,
сколько их замкнутое в обители чистейшее сообщество,
их согласная устремленность к высшему, их
совместная радостная жертва дают нам, живущим вне
монастырских стен, утешительную надежду, что
монастырь на Святой горе был, есть и будет нашим
верным заступником перед Господом.
Молитвенный труд в Пюхтицкой обители не
прекращается ни днем, ни ночью — он, по сути,
непрерывен, и непрерывна возносимая отсюда к небесам
молитва. И не о молитве, совершаемой в келиях,
веду я сейчас мою речь, хотя для насельниц
монастыря она, разумеется, естественна, как дыхание; нет, я
говорю о круглосуточном предстоянии перед
Господом, которое, сменяя одна другую, несут
послушницы и монахини в псалтирной.
Некоторое время здесь проведя, я ушел с
мыслью, что, наверное, всего точнее будет
уподо517
бить ее некоей дозорной вышке, дающей
недреманному и сострадательному взору возможность
широко обозревать бушующий внизу мир; или, скорее,
какому-то изначальному посту связи, посылающему
ввысь смиренную мольбу о здравии, спасении и
упокоении наших душ; или, быть может, вместилищу
последних человеческих усилий и неизбежных
скорбей. Чуть надтреснутым, но еще звучным и крепким
голосом молилась перед святыми иконами монахиня
Анисия (Калашникова) о здравии и спасении рабов
Божиих: Евдокии, Николая, Виктора, болящей
Аполлинарии..., вычитывая имена из поданных в
храме записок.
Заботы
Монастырю — 106 лет.
Было у него шесть настоятельниц, Варвара
(Трофимова), как вы знаете, — седьмая. При первой
появились Святые врата, а на самой вершине Святой
горы — дивная церковь во имя преподобного Сергия
Радонежского; при второй — величественный
Успенский собор; а при седьмой... Настоятельница
перечисляла, я записывал: замкнули сложенную из
диких валунов стену вокруг монастыря, по образу
двух старых башен поставили еще две, построили
архиерейский дом, двухэтажный корпус для насельниц,
гостиницу, она же — дом для представительских
целей в ограде монастыря, и капитально
отремонтировали переданную к 1000-летию принятия
христианства гостиницу при входе в обитель, гараж,
котельную, баню, парники, перестроили скотный двор,
возвели там часовню во имя св. Георгия, привели в
порядок инженерные сети, обновили колодцы,
пробурили скважины.
Но в последние годы стало не до строительства —
518
у монастыря совсем не густо с финансами. Раньше
серьезным подспорьем были пожертвования
паломников, стекавшихся в обитель, благословенную
Божией Матерью, со всех концов огромного Союза.
Теперь приехать сюда, в независимую Эстонию, и
непросто, и дорого. «Сколько мне пишут, — сказала
игумения. — До слез. Как же мы не можем приехать
в нашу Пюхтицу!»
Главные материальные трудности, слава Богу,
все-таки позади. Власти Эстонии, вполне
понимающие культурно-историческое значение монастыря,
установили для пятидесяти одной монахини — в том
числе и для игумении — пенсию: в среднем по 500
крон каждой (немногим более 45 американских
долларов). Собранная в общий котел, она идет на
пропитание всех сестер. «Но без помощи Святейшего
Патриарха, — сказала игумения, — я даже не знаю,
как бы мы выжили! Он о монастыре всегда
заботился, а в это трудное время — особенно. Судите сами:
нам в год нужно двести пятьдесят тонн жидкого
топлива. Тонна — три с половиной тысячи крон. Да нам
такие деньги и не снились! Мы один только собор —
и тот не смогли бы обогреть. Живопись погибла бы.
А с помощью Святейшего мы из России все топливо
получаем бесплатно. Мы верим, — помолчав,
добавила она, — что, по слову батюшки Иоанна Кронш-
тадского , Пюхтица наша будет до второго
пришествия. А раз так, то все непременно устроится».
*
*
*
И я верю, что все устроится.
Гостиницу возле Святых врат монастырю вернули
восемь лет назад. А занята она была больницей,
главный врач которой Кескюля слыл, как говорили при
советской власти, воинствующим атеистом. Свою
воин579
ственность он, в частности, проявлял оглушительной
музыкой из репродуктора в часы богослужений и
особенно во время больших церковных праздников.
Наш атеизм начал с крови, а кончил пакостями.
Шли годы. Кескюля старел и болел. Два его сына
стали православными священниками. Однажды
заметили его у окна — он смотрел на крестный ход к
Святому источнику и плакал.
Игумения благословила похоронить доктора
Кескюля на монастырском кладбище, где теперь он лежит
рядом с монахинями.
Глубокая вера и мирная совесть дают
настоятельнице силы для молитвы, труда и любви ко всем, с кем
приходилось и приходится ей встречаться в стенах и за
стенами обители. Было в Эстонии начальство
партийно-советское — и оно, если не благоволило Пюхтице,
то, по крайней мере, не вызверялось на нее, как это
могли и умели делать бесчисленные уполномоченные
Совета по делам религий, вымещавшие на Церкви и
верующих злую тоску своей несостоявшейся
партийной или чекистской карьеры. Стала Эстония
самостоятельным государством, вместо райкомов появились
уездные управления — однако отношение к
православному монастырю, в значительной степени
определяющееся уважением к неумение, ничуть не ухудшилось.
Сложности правового и имущественного положения
приходов Русской православной церкви в Эстонии —
сложности, честно говоря, более политического, чем
канонического свойства, — обходят Святую гору
стороной. Больше того: правительство Эстонии по
ходатайству Ида-Вирусского уездного управления
предоставило настоятельнице монастыря эстонское
гражданство — за особые заслуги. А премьер-министр,
принимая игумению, вместо намеченных протоколом
тридцати минут говорил с ней целый час и, я уверен,
сожалел о жестком распорядке своего рабочего дня,
вынуждающем его прощаться с этой удивительной
женщиной.
520
Предприниматели из Таллинна, директор одной из
сланцевых шахт Кохтла-Ярве, врачи из соседнего Йых-
ве, русские, эстонцы, поляки, — сегодня в Эстонии
многие стремятся так или иначе помочь Пюхтицкому
монастырю. «А мы что? — вздохнула игумения. —
Молимся и трудимся».
Чистое сердце
В монастыре, за праздничной рождественской
трапезой, собравшей за общий стол добрую сотню
паломников и гостей, трогательно пел детский хор,
другие детки читали стихи о младенце-Христе,
взрослые же поздравляли матушку-игумению с
праздником, иногда облекая свои несомненно искренние
чувства в привычно-казенные слова. «Разрешите
пожелать вам и вашему коллективу...» Настоятельница
всех благодарила.
По правую от нее руку сидела женщина в белой
блузке с веселым, умным взглядом голубых глаз. Это
была Элле Киилитс — учительница эстонских классов
начальной школы в Йыхве, человек, в чьей прекрасной
и нелегкой судьбе Пюхтицкий монастырь и прежде
всего — игумения Варвара сыграли, может быть,
определяющую роль.
Но по порядку.
Начать с того, что она — дочь врага народа, вместе с
матерью и братом шести лет отроду высланная из
Эстонии в Красноярский край.
Ее отец, крестьянин, ушел вместе с немецкой
армией, был взят в плен и получил срок в пятнадцать лет.
Вскоре после смерти вождя народов его выпустили на
волю, и он вслед за женой и детьми отправился в
Сибирь. Родная Эстония оставалась пока для них землей
запретной. Правда, после того, как не стало лучшего
друга детей товарища Сталина, ссыльные дети до
шестнадцати лет получили право вернуться к отчим домам
521
или пепелищам — у кого что осталось. У семейства Ки-
илитс в Йыхве осталась бабушка. К ней в пятьдесят
пятом отправилась Элле.
В Сибири она училась в русской школе, вступила в
пионеры и кончила шесть классов. За красный галстук
ссыльные эстонские мальчишки ее колотили.
В Сибири она заболела костным туберкулезом и в
вагон поезда Красноярск-Москва вошла, опираясь на
два костыля.
Тринадцатилетняя эстонская девочка-инвалид в
одиночку проехала всю огромную страну — с востока
на запад. «Везде мне люди помогали и всюду
правильно меня направляли, — с неизбывной благодарностью
народу вспоминала Элле Киилитс. — В поездах меня
кормили».
На родину она вернулась, не зная по-эстонски ни
слова. Ей пришлось осваивать родную речь и, кроме
того, почти полтора года провести в постели,
выдержав несколько мучительных операций.
Целеустремленная, сильная воля и независимость в суждениях и
поступках с детства отличали ее. Теперь она решила
всей своей жизнью доказать миру, что хромая
девушка может быть абсолютно полноценным и вполне
счастливым человеком.
В тридцать четыре года Элле Киилитс родила сына
и теперь, вслед за доктором Альбертом Швейцаром
могла бы с полным правом сказать: «Мой аргумент —
моя жизнь».
Я забежал вперед.
После полутора лет больницы она поступила в
вечернюю школу и устроилась на работу в райком
комсомола — машинисткой. Пишущая машинка была ей в
диковинку. «Первый секретарь увидел, как я печатаю,
стал возмущаться: ты же сказала, что умеешь! Я
ответила: вы не расстраивайтесь, я научусь».
Она научилась с профессиональной лихостью
выстукивать на машинке отчеты, справки и доклады;
затем училась в Ленинграде, в Высшей партийной школе
522
на отделении журналистики и сейчас называет эти
годы лучшими в своей жизни. «Какие были
преподаватели! Смелые люди, они уже предвидели и говорили, что
наше общество разрушается... Я за этих людей
хваталась. Потому что я чувствовала, что я такая глупая, что
я ничего не знаю... И это как вода для меня была. Не
могла напиться. Я училась на «пять», но это все
ерунда. Классиков марксизма-ленинизма я перескакивала.
Сидеть на источниках с ума можно сойти. Сам город!
Музеи! Театры!»
Пять лет минуло, она вернулась в Йыхве, где стала
видным партийным, а потом советским работником
районного масштаба.
Ее назначили секретарем райисполкома. По
заведенному в ту пору порядку она стала главным в районе
надзирателем за культами.
В августе семьдесят восьмого, узнав из местной
газеты о ее назначении, ей позвонила игумения Варвара.
Элле вспомнила: «Она представилась: с вами говорит
игумения Пюхтицкого Успенского женского
монастыря. У меня все внутри перевернулось. Игумения! Я
вообще смелая, но тут вздрогнула. А голос у нее какой!
Она меня пригласила в монастырь на Успение. Я об
этом Успении, конечно, ничего не знала. Я пошла к
председателю. Он кивает: ты езжай. Но ты там молчи и
ничего не говори. А я: тогда они подумают, что какую-
то дурочку прислали от Советской власти».
Она не привыкла быть дурочкой, и в оставшиеся до
визита в обитель дни постаралась узнать как можно
больше о монастыре, его уставе и особо чтимых в
православии праздниках. Когда 28 августа присланная за
ней монастырская старенькая бежевая «Победа»
привезла Элле на Святую гору, игумения увидела
районную начальницу-эстонку, одетую, как паломница: в
скромное темное платье, чулки (несмотря на жару) и с
платочком на голове. «Я в монастыре была первый раз.
Моя нога там не наступала. И я поняла так: я иду в
гости и должна уважать их законы. Матушка меня ветре-
тила. Она была в коричневом платье с белыми
горошками. И вот эта ее улыбка... У меня весь страх прошел.
Она говорит: вы отобедаете с нами? Тарелочку супа
съедите? Ой, я говорю, матушка-игумения, с
удовольствием! Суп был грибной, я его тоже первый раз в
жизни ела. Какая там простота была! Эта ее, матушки,
душевность... С той минуты никогда у меня с ней не
было никаких напряжений».
Крещеная бабушкой в лютеранстве, Элле Киилитс
никогда не была или, вернее, не стала верующим
человеком. Но перенесенные ею страдания побуждали
задумываться о смысле жизни, о том, зачем мы приходим
сюда и куда уходим. Не доводя своих размышлений до
веры, она тем не менее сознавала над собой некое
Высшее начало. Кто это был — Бог? Демиург? Природа?
Она не могла и, может быть, не хотела отвечать на этот
важнейший вопрос, хотя, наученная бабушкой, дома
после обеда складывала у груди руки и благодарила
«Боженьку» за пищу. Тогда она еще не сознавала, что
Бог вел ее к Себе и что главная в ее жизни Встреча
должна была состояться на Святой горе.
У секретаря райисполкома Киилитс было негласное
право душить обитель.
Она его отвергла.
У нее была возможность помогать монастырю.
Она ею воспользовалась в полной мере.
Согласовать задним числом какую-нибудь новую
монастырскую постройку, уговорить руководителей
хозяйств свозить со своих полей валуны для стены,
которой окружала монастырь игумения Варвара, убедить
районное партийное начальство, что асфальтовая
дорога до Святой горы — дело международного престижа
советского государства — все это Элле делала легко,
настойчиво и радостно. «Очень многие боялись,
конечно. Мне приходилось доказывать первому секретарю.
Вот должны приехать греки на экуменический
семинар, а по дороге пылища такая! И я моим мужикам в
райкоме доказываю: ну, если вы боитесь, что
монашен524
ки будут ходить по асфальту — ладно. Но гости! Из-за
границы! Капала-капала на их мозги и помаленьку
пробивала. Еще я стала делать в монастырь экскурсии.
Я стала возить наших председателей колхозов,
директоров совхозов показать им, как все поставила одна
женщина! Как все построено, какая котельня, какая
чистота, какой порядок. Какое отношение к людям!»
Перелом от сердечного отношения к верующим —
к осознанной личной вере, от любования
православием — к жизни в православии, от смутного ощущения
Божества — к пониманию реального Богоприсутствия
в нашей жизни был связан с болезнью сына.
«Я страдала из-за того, что он некрещеный», —
сказала она.
Элле решила его крестить, крещение — в силу ее
служебного положения — должно быть тайным, тайну
же эту она не могла доверить ни одному лютеранскому
священнику.
«А матушке и мать Георгии я доверилась. Я
приехала и говорю: у меня будет очень такой вопрос
щепетильный. Мне надо Андреса покрестить. Но если
Андрес пойдет в православие... А я? Меня уже саму
тянуло в православие. Когда я стояла на службах, это
пение, знаете, оно мне душу разрывало. Я всегда была в
слезах».
Шестнадцать лет назад, в Йыхве, в один вагон
следующего до Ленинграда поезда сели Элле и ее сын, а в
другой, соблюдая конспирацию, — мать Георгия. Муж
ее сестры, священник, у себя дома крестил Андреса и
принял в православие Элле Киилитс. Монахиня
Георгия стала их восприемницей.
Отец Элле, конюх, много раньше дочери открыл для
себя дорогу в Пюхтицкий монастырь, где помогал по
хозяйству. Умер он, однако, лютеранином. «Но маму
хочу перекрестить! — сказала Элле. — Очень хочу. Я ей
объясняю: чтобы после твоей смерти в монастыре
могли за тебя молиться. У лютеран ведь этого нет...»
Что в ней переменилось?
525
Она научилась смирять свой сильный, резкий нрав.
Научилась прощать — и поняла, что в прощении
получаешь неизмеримо, несравненно больше, чем если
дашь увлечь себя чувству обиды и тем более мести.
Она без сожаления оставила прежнюю свою
должность и теперь работает учителем, согревая
леденеющие в новой жестокой жизни детские сердца и помогая
детям открыть Бога.
«Меня очень Бог наказывает. Но тут же — я
смотрю — Он меня так любит. Так любит!»
Прощание
Выйдя из ворот монастыря, я стал спускаться
вниз, к источнику, время от времени оглядываясь и
стараясь как можно прочнее запечатлеть в памяти
сложенную из дикого серого камня монастырскую
стену, зеленые купола Успенского собора и
венчающие их золотые кресты. Невыразимой белизной сиял
на солнце снег.
Вспоминал, как бы проверяя себя: чудеснейший
деревянный храм во имя Сергия Радонежского на
вершине Святой горы с дубовым резным иконостасом и
склепом, в котором похоронены немало сделавший для
монастыря губернатор Эстляндии С. В. Шаховской и
намного его пережившая Е.Д.Шаховская; звонницу над
Святыми вратами с семью колоколами; и
прозрачнобледную, с высветленными возрастом глазами
схимонахиню Варсонофию...Больше полувека прожила она в
монастыре и, будто давний сон, вспоминает прошлое:
мать, отца, деревню под Изборском, старца
Печерского монастыря Симеона, благословившего ее в обитель.
Она ушла в другой мир, сама стала иной и теперь
только молится за всех, обращаясь к святым иконам. В ее
келье надпись: «Свеча жизни догорает, се зрю гроб
передо мной». И просветленный ее взгляд, кажется мне,
526
проникает сквозь тонкую завесу бытия и спокойно и
твердо смотрит в вечность. «Прощайте, матушка», —
говорю ей я, и она медленно кивает в ответ и, опустив
руки, стоит в черном одеянии схимницы, неподвижно
и отрешенно.
Многое вместила душа в дни моего паломничества,
и я пытался хотя бы отчасти приобщить других к
впечатлениям, чувствам и мыслям, вызванным и самой
горой со Святым источником у ее подножья, и обителью
с ее молитвенной и трудовой жизнью, и небесами над
нею, в дни Богородичных праздников как довелось мне
однажды увидеть — сияющими необыкновенно
чистыми и нежными розовыми и зелеными красками с
перламутрово-мягкими переходами между ними...
Разумеется, вне моей речи осталось нечто, изначально
словами неыразимое, но я надеюсь, что, быть может, оно
хотя бы изредка просверкнуло в моем искреннем и
усердном труде.
1996 г.
Глава 3
ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПАЛОМНИЧЕСТВУ
«Будем всматриваться в такие
образы, как лик св. Сергия и св.
Серафима, будем носить их в своем
сердце, и если мы хотя в малой
степени уподобимся им в наших
личных и общественных
отношениях, нам суждено будет исцелить
все раны революции и начать
новую светлую страницу русской
истории».
Николай Лосский
1. Проводы
В последнюю неделю июля Москва провожала
мощи преподобного Серафима Саровского. В великом
множестве сошелся народ к Богоявленскому собору, а
кому повезло — проник внутрь и стоял там, стиснутый
со всех сторон иногда до перехвата дыхания. Патриарх
и сослужащие ему архиереи и священники одеты были
в облачения зеленого цвета, которым — в сочетании с
желтым и голубым — Церковь обозначает духовный
подвиг человека, его стремление к жизни вечной,
преодоление греха, страстей и оков низшей воли. Рака с
мощами преподобного стояла неподалеку от амвона —
и новая эта и младенчески короткая домовина
Серафима Саровского как бы предостерегала весь люд от
ложного понимания нетленности и требовательных
ожиданий, что прославленный Церковью человек по смерти
528
должен непременно сохранить в целости свою плоть.
Святость стяжается жизнью, а кончиной лишь
подтверждается; и дорогим останкам мы поклоняемся вне
всякой зависимости оттого, в каком состоянии они
были обретены.
После литургии был перерыв. Во дворе собора
прогуливались не приглашенные на обед священники,
мелькали озабоченные молодые люди в черных
кителях — присланные из Троице-Сергиевой лавры
семинаристы, бабушки в белых платочках поглядывали на
трех доминиканцев: бритых, с четко очерченными
европейскими физиономиями, в серых рясах и
сандалиях на босу ногу... Опираясь на посох, важно ходил
блаженный лет двадцати пяти с круглой иконкой
Богородицы, издали напоминающей панагию, наперстным
крестом и четками; прошмыгнула безумненькая с
белесыми ресничками, и, отталкиваясь об асфальт двумя
желтыми деревянными утюжками, проехал на тележке
безногий Игорь, глядя на всех снизу вверх детскими
голубыми глазами. Отец Николай, священник из
Иванова, погладил его по голове, перекрестил и дал десять
рублей. «А у нас событие,— сказал мне отец Николай.
— В Шуе вернули собор, начали реставрировать,
разобрали одну стенку, а за ней — помещение. И трупы
лежат. Скелеты уже». «Царство небесное! — откликнулся
я.— Это, должно быть, расстрелянные в двадцать
втором... Тогда еще Ленин под большим секретом
Молотову писал, что чем больше расстреляют, тем лучше».
«Да-а,— вздохнул священник.— И что же с нашей
Россией будет в конце-то концов?»
После молебна раку с мощами понесли на улицу. С
пением: «Преподобный отче наш Серафиме, моли
Бога о нас!» народ повалил к выходу. Началась давка.
«Ходынка!» — ощутив русскую стихию непривычными
боками, тотчас припомнил оказавшийся рядом со
мной канадский профессор, на что я, оберегая
вцепив529
шуюся в меня рязанскую бабушку, ответил
исторически более близким сравнением: «Трубная площадь!»
«Сынок мой! — приговаривала тем временем
бабушка.— Ой, что б я без тебя делала!»
Вслед за ракой с мощами многотысячная толпа
медленно поплыла в каменных берегах улицы Карла
Маркса. И в который уже раз я поймал себя на
мысли, что смутное наше время не без издевки
подсмеивается над нами, уничижительно подмигивает,
корчит рожи и представляет собой довольно-таки
двусмысленное сочетание, по крайней мере, нескольких
действительностей. Улица Карла Маркса, сказавшего
о религии, быть может, самые страшные слова, и
крестный ход вслед за мощами праведника и чудотворца;
портрет Николая II в руках девочки лет двенадцати и
выкрашенная под бронзу фигура Владимира Ильича
возле школьного здания; словно сошедшие с
театральных подмостков редкие казаки в черных папахах
и вполне натуральные милиционеры с резиновыми
демократизаторами наготове — и речи не могло быть
тут о какой-либо исторической, духовной и
эстетической цельности. Все стремилось врозь — но как во
всякую переходную эпоху оказывалось в одном
времени и пространстве.
И вместе с тем нельзя было не поразиться самому
крестному ходу, небывалому в наши дни. Право, я
вдруг с какой-то особенной, пронзительной остротой
понял, что как ни топтали народную душу, как ни
стремились выкорчевать, вырвать из нее всякий
тянущийся к Небесам росток, как ни совращали и
искушали ее, как ни пытались заглушить в ней память о
православном Отечестве,— в сокровенных глубинах
своих она все-таки сумела сохранить в себе верность
Христу. Ибо преклонение перед преподобным
Серафимом — это преклонение перед человеком, через
которого нам является Бог; перед святой жизнью,
возможностью которой всегда мучилась Россия;
пе530
ред светом, ободрявшем нас и в глубокую ночь...
Возле Садового кольца крестный ход рассеялся.
Проехал желто-синий «Мерседес» милиции, затем
на Садовое завернул зеленый УАЗик, в открытом
кузове которого стояла рака с мощами преподобного;
вслед за ним показался автобус с архиереями и
только потом плавно прокатил длинный низкий черный
автомобиль Патриарха, сразу оставивший далеко
позади тележку с безногим Игорем. Счастливо
улыбаясь, Игорь изо всех сил отталкивался о мостовую
двумя своими «утюжками» и спешил, спешил вслед
за убогим Серафимом.
2. Житие
Есть люди, которые посвящены Богу от самого
дня рождения своего. Я встречал таких среди
современных монахов и монахинь, и потому отмеченное в
житии преподобного и свойственное ему с детских
лет исключительное благочестие вовсе не кажется
мне нарочитым преувеличением. Нет, это свойство
вполне естественное — но, правда, лишь избранной
натуры. Настоящий монах вообще избран и судьба
его вообще предопределена, а Серафим Саровский
более, чем монах, он подвижник веры, житель неба
еще на земле, звено золотой цепи, которой Бог
удерживает нас, грешных, от окончательного падения.
Его тянуло прочь от лавки, где он помогал
торговать старшему брату, от родного дома, от любящей и,
по счастью, понимающей его нездешность матери, от
мира — в монастырь; от рассеяния — к
самоуглублению, от радостей преходящих — к неиссякаемой
радости Богообщения. Из своего родного Курска он
сначала отправился в Киев, к старцам
Киево-Печерской лавры, в холодный век Синода продолжавших
величайшее дело отца русского монашества
Феодо557
сия и его учителя Антония. Один из старцев указал
ему Саровскую обитель и благословил оставаться в
ней до «скончания земного странствия». В 1778 г.,
девятнадцати лет от роду, он поступил в Саровский
монастырь и восемь лет спустя был пострижен здесь с
именем Серафим, что в переводе с еврейского
означает пламенный.
Имя отвечало сущности, ибо преподобный, по
замечанию о. Сергия Булгакова, «явил исполнение
первой заповеди, о любви к Богу всем сердцем,
всею крепостию, всем разумением». Многолетним
(1794—1825гг.) подвигом отшельничества,
добровольными самоиспытаниями столпничества
и молчания он возвышал и умудрял свою душу,
чтобы затем принять в нее сонм человеческих
исповеданий, чтобы ее огнем отогревать страждущие
души пришедших к нему за духовной помощью
людей. «Радость моя!» — так обращался он к каждому,
тем самым как бы закрепляя данную нам от Бога
норму человеческих отношений. Еще он говорил (и
как молитву нам надо помнить эти слова): «Стяжи
себе мирный дух, и тысячи возле тебя спасутся». В
его житии мы читаем, что ему двенадцать раз
являлась Богородица, причем дважды — со словами:
«Этот нашего рода» — помогала Серафиму
справиться с тяжелыми недугами; что дикие звери брали
пищу из его рук; что едва не убивших его
грабителей он простил. По собственному его признанию,
восхищенный Господом, он «видел неисповедимую
красоту небесную».
Преподобный Серафим углубляет тему святости в
русской истории, тему, начатую первыми русскими
святыми, Борисом и Глебом. Их подвиг—это подвиг
непротивления, «подлинное религиозное открытие
новокрещенного русского народа» (Георгий
Федотов). Есть и в Серафиме Саровском стремление
532
вольным страданием сопричаститься Христовым
страстям (трем напавшим на него в лесу
разбойникам сказал, бросив топор и крестообразно сложив на
груди руки: «Делайте, что вам надобно»); есть — как
и у преподобного Нила Сорского и «заволжских»
нестяжателей — глубокая склонность к
созерцанию, умной молитве и бедности, подчас
смыкающейся с нищетой; есть также и свойственная
многим святым нашего Отечества — людям
великого духа и не менее великого ума — удивительнейшая
— до гениальности — яркость и точность слова.
«Истинный пост, — наставлял, например, преподобный
Серафим, — состоит не в одном изнурении плоти,
но и в том, чтобы ту часть хлеба, которую ты сам
хотел бы съесть, отдать алчущему». Или: «Иди средним
путем. Выше сил не берись. Упадешь, и враг
посмеется тебе. Вот, что делай: укоряют — не укоряй.
Гонят — терпи. Хулят — хвали. Осуждай себя сам, так
Бог не осудит. Никогда не льсти. Познавай в себе
добро и зло: блажен человек, который знает это.
Люби ближнего твоего — ближний твой плоть твоя.
Если по плоти поживешь, то и душу и плоть погубишь.
А если по Божьему, то обоих спасешь. Эти подвиги
больше, чем в Киев идти». И вот — замечательное:
«Учить других — это как с высокой колокольни
бросать камни вниз; а самому исполнять — это как с
мешком камней на спине подниматься на высокую
колокольню».
Внешне довольно однообразная (какое, в самом
деле, разнообразие у монаха, на пять лет замкнувшегося
в полный затвор), его жизнь тем не менее полна
замечательнейшими событиями, из которых меня
неизменно поражает одно. Нет, я даже не о беседах
преподобного с его сотаинником Мотовиловым —
хотя сами по себе они, конечно же, составляют
драгоценный клад православной духовности. История его
верного служки Михаила Васильевича Мантурова,
533
принявшего — по слову старца — самопроизвольную
нищету (а был помещик с имением и крепостными! все
продал — и на вырученные деньги купил в Дивеево
землю, на которой впоследствии построен был храм,—
а самому иногда приходилось довольствоваться
подаянием); его история, но еще более судьба Елены
Васильевны, его сестры, красавицы и умницы, в восемнадцать
лет пережившей глубочайшее духовное потрясение, в
двадцать один год вступившей в монастырь и в
двадцать семь скончавшейся,— вот что всякий раз
приводит меня в какой-то благоговейный ужас. Ибо Елене
Васильевне велел умереть преподобный Серафим — за
брата, земные сроки которого исполнились, но
который еще нужен был для Дивеевской обители. И она
умерла, выполнив последнее свое послушание, и за три
дня до ее кончины преподобный прислал ей
выдолбленный из цельного дуба гроб.
Дивеевские насельницы очень горевали о Елене
Васильевне. «Ничего не понимают! — воскликнул
старец. — Плачут! А кабы видели, как душа-то ее
летела! Как птица вспорхнула! Херувимы и Серафимы
расступились».
Вот странно: ведь я не всякому слову в его житии
безоговорочно верю. Мне, например, кажется
довольно грубой подделкой история с женщиной, которую
скрючило (даже «коленки сведены к груди») с той
поры, как она вышла за старообрядца и «переменила
крест на двуперстие». Преподобный вмиг излечил ее,
велев по-православному сложить персты и помазав
елеем. И его слова, обращенные к пришедшему к нему
однажды старообрядцу: «Оставь свои бредни», мне
точно так же представляются всего лишь неискусной
работой официальной церковной пропаганды. Будучи
духовно близок Нилу Сорскому, укрывавшему от
преследований даже еретиков, Серафим Саровский вряд ли
мог относиться с такой уничижительной
беспощадностью к своим православным братьям и сестрам
толь534
ко потому, что они складывают персты так, как вся
Русь складывала их шесть с лишним веков — со дня
крещения и до никоновских реформ.
Этакой отсебятине я не верю; а кончине Елены
Васильевны — верю. Велел ей умереть — и легла в гроб
за святое послушание. Тут ясно
чувствуется великая тайна; душа дрожит от ее близости и
от страшного, вне привычных слов и понятий (как над
библейским текстом) сознания, что это — правда и что
он был уже настолько угоден небесам, что
действительно мог вмешаться в течение человеческой жизни.
Посетивший Саровский монастырь год спустя
после прославления преподобного Серафима Василий
Васильевич Розанов отметил: «В пору, когда Пушкин
писал «Руслана и Людмилу», декабристы
зачитывались Ламартином и Байрон пел «Чайльд Гарольда», в
эпоху конгрессов, Меттерниха, в эпоху
начинающегося социального брожения, — в этих лесах
жил-человек, явивший изумительное воскресение тех тихих и
созерцательных душ, какие во II, III, IV веках нашей
эры жили в пустынях Ливии, Синая, Сирии. Ни один
еще святой Русской земли так не повторял, но без
преднамерения, неумышленно, великих фигур, на
которых, собственно, как мост на своих сваях,
утвердилось христианство».
Между тем этой «тихой и созерцательной душе»
даны были взлеты необычайнейшие, и с горней высоты
ей открывался мир далеко за пределами ее земного
бытия. Преподобный Серафим предвидел, например,
грядущее свое прославление, точно указывая при
этом, что случится оно «среди лета». (Так и было: 19
июля 1903 г. или, по новому стилю, 1 августа). Он
умер в 1833-м (на коленях перед любимой своей
иконой Умиления Божией Матери), но знал, что в
недалеком будущем Россию изнурят три державы (через
два десятилетия грянула Крымская война), а дальше...
535
«Далее,— со слезами говорил он,— будет такая
скорбь, чего от начала мира не было! Ангелы не будут
поспевать принимать души».
И я верю, что наш век был ему открыт во всей своей
скорбной и страшной наготе.
3. Мощи
Знал, кроме того, преподобный Серафим, что место
его последнего упокоения будет разорено.
Шестого июля 1920 г. заседала коллегия Народного
комиссариата юстиции РСФСР. Слушали, в том числе,
вопрос о мощах. Постановили: «Принципиально
остается в силе старое (1919 г,— Авт.) постановление о
необходимости ликвидации эксплоатации так
называемых мощей.
...Мероприятия все проводить планомерно, не
отступая от раз намеченного плана и воздерживаясь от
решительных действий, если почва в данной местности
недостаточно подготовлена». (ЦГА РСФСР, ф. 353, о.4,
ед. хр. 444, л. 75.) Двадцать девятого июля 1920 г. Совет
Народных Комиссаров РСФСР «по вопросу о
ликвидации мощей во всероссийском масштабе» постановил:
«В принципе утвердить предложения Наркомюста
по этому вопросу, поручив Наркомюсту прибавить к
ним краткую историю и результаты 58 произведенных
вскрытий мощей. Секретарь СНК Л. Фотиева». (ЦГА
РСФСР, ф. 353, оп. 5, ед. хр. 379, л. 2.) Вскоре
соответствующий текст был подготовлен (трудился над ним 8-
й, ликвидационный отдел НКЮ, которым
руководил Петр Ананьевич Красиков, вполне
по-ленински ненавидевший религию и добросовестно
старавшийся ее уничтожить), и Совет Народных
Комиссаров десятого августа постановил: «Принять к сведению
536
проект циркуляра Наркомюста о ликвидации мощей и
сообщение т. Курского* о том, что момент
опубликования циркуляра будет определен им в соответствии с
общим политическим положением». (ЦГА РСФСР, ф.
353, оп. 4, ед. хр. 379, л. 33.)
Что ими двигало? Почему даже гражданская война
не заставила их забыть о своем поистине
инфернальном стремлении переворошить все дорогие народу
гробы? Отчего среди первоочередных задач Советской
власти едва ли не самой важной становится задача
разоблачения культа мощей?
В механическом сознании больших и малых
комиссаров Октября всякий человек от рождения до смерти
умещался исключительно на земле, и после него
оставался всего лишь труп, который надлежало зарыть,
сжечь или выставить в качестве популярного
экспоната. Мысль о святости, о том, что среди людей возможен
«земной ангел и небесный человек» вызывала у них
ненависть, может быть, даже более глубокую, чем к
какому-нибудь «классовому врагу». И если в своих святых
Россия поднималась к Богу, то в своих большевиках
она свергалась в ад.
Все их потуги непременно разоблачить, как они
говорили, обман, просветить темный народ и развенчать
святость несли на себе неизгладимую печать
врожденной пошлости. Наркомюст Дмитрий Иванович
Курский через две недели после постановления СНК
нашел, что «общее политическое положение» позволяет,
и выпустил циркуляр «О ликвидации мощей».
«Революционное сознание трудящихся масс протестует
против того, чтобы мумифицированные трупы, или
останки трупов, или имитация трупов в Советской России
могли быть предоставляемы для эксплоатации масс
церковным организациям в их свободное
распоряжение в нарушение самых элементарных порядков обще-
Д. И. Курский—нарком юстиции РСФСР.
537
жития и к оскорблению чувств всех сознательных
граждан»,— так оповещала народ новая власть, каждым
словом нечаянно выдавая свои родственные
отношения с Князем Тьмы.
И до циркуляра товарища Курского был шабаш, а
уж после... Я читал их переписку (как правило,
совершенно секретную и всегда весьма срочную) и готов
был и хохотать над ней, и горючими слезами
плакать... Боже мой, думал я, какие скучные, пошлые
люди! Какие воистину мертвые души! Один
умный старик недавно сказал мне безжалостно — о
себе, но и о них: «Украли жизнь». Эти воры всякий
раз разыгрывали скверный водевиль возле
священных усыпальниц, приходя в особенное, тупое
недоумение, когда под крышкой гроба обнаруживали на
самом деле неистлевшую плоть.
«Записка по прямому проводу МОРЗЕ. Из
Чернигова. Москва, ЦК РКП, Совнарком Ленину. Совершенно
секретно... 18 февраля вскрыты мощи Феодосия,
сообщаем проект заключения врачебных экспертов.
Предъявленное экспертизе тело, называемое мощами
святителя Феодосия Черниговского, есть действительно тело
человека в состоянии сухого омертвления —
мумификация без признаков гниения. Данные
микроскопического исследования... обнаруживают довольно ясное
строение ткани и клеток, в особенности волокнистой
ткани, мышечной и красных кровяных телец... Нами
организована агиткампания по научном обосновании
мумификации. Необходима высылка в Чернигов
специальных экспертов... Ждем дальнейших указаний. 23
февраля 1921 г. Секретарь Губкомпарта Одинцов, врид
Предгубисполкома Филатов». (ЦГА РСФСР, ф. 353,
оп. 5, ед. хр. 251.) И закрутилось...
Красиков тотчас сообщает в Президиум ВЧК: «На
основании секретной телеграммы на имя тов. Ленина
VIII отдел НКЮ для экспертизы хорошо
сохранившейся мумии Феодосия командирует в Чернигов
консультанта, профессора Семеновского, одного из
538
лучших знатоков судебной экспертизы» — и просит
дать в помощь профессору двух сотрудников В.Ч.К.
(там же, ед. хр. 240, л. 140). Чекисты поехали:
комиссар особых поручений Никитин и сотрудник для
поручений секретного отдела Штукин. От них и от
профессора Семеновского, прозектора Лефортовского
морга, в Москву, в В. Ч. К. пришло сообщение:
«1921г., третьего марта в шесть часов вечера,
согласно мандата ВЧК за № 4917—4919 мы отбыли из
Москвы в Чернигов, куда и прибыли шестого марта в
восемь часов утра». (Там же, ед. хр. 252, л. 5.)
Итогом их деятельности в Чернигове стало
постановление губисполкома: «Предложить губнаробразу в
2-х дневный срок отвести место в музее для
помещения труппа Феодосия. После чего поручается пред-
губчека Биксону произвести изъятие труппа вместе с
облачением из церкви. Охрану труппа в музее
возложить на Губчека». И через несколько дней: «Трупп
Феодосия Черниговского в полном архиерейском
облачении принял. Зав. отделом Губнаробраза
Дорофеев. Трупп сдал. Ратченко, комендант Черниговской
Губчека». (Там же, лл. 1, 3.)
Так они ездили по храмам и монастырям,
обменивались секретными депешами, вскрывали гробницы,
выставляли святые мощи в музеях, тайно, под охраной,
перевозили их в Москву... И плевать им было на
Патриарха Тихона, просившего главного их вождя
воздержаться от оскорбления святынь, на вопль народной
души: «К мукам голода, холода и всяческих нестроений
для православного русского народа и, в частности, для
православного населения г. Москвы присоединились
новые тяжкие терзания: вскрываются гробницы с
останками почивающих в храмах святых мощей, чем
нарушается их вековой могильный покой, и что
недопустимо ни с православной, ни с какой иной точки
зрения». (Там же, оп. 3, ед. хр. 731, л. 17.)
539
Семнадцатого декабря 1920 г. в Саровском
монастыре нарушен был покой преподобного Серафима.
Что-то сдерживает меня и не позволяет подробно
цитировать найденный мною в российском архиве
«Акт вскрытия мощей Серафима Саровского». Сообщу
лишь о надписи, выбитой на серебряной,
вызолоченной изнутри крышке гроба: «При державе
благочестивейшего государя императора Николая
Александровича, самодержца Всероссийского создана рака сия... в
лето от Рождества Христова 1903 месяца иулия 19
день», о дубовых — внешних и кипарисовых —
внутренних стенках гроба и о том, что «на шею надет на
цепочке крест медный»,— скорее всего тот самый,
которым благословила мать своего покидающего отчий дом
сына... Крест этот обнаружен был минувшей зимой
при втором обретении мощей преподобного
Серафима, что снимает с наших душ невысказанную тяготу
некоего сомнения в их подлинности и кладет конец
апокрифу об их тайном похищении в двадцатом году и
тайном же, по сей день, сохранении среди верных.
Мощи преподобного Серафима находились в Са-
рове еще семь лет. Двадцать четвертого марта 1927 г.
на свое очередное заседание собралась
Антирелигиозная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) — все
страшные двадцатые годы главная руководящая и
направляющая сила в той войне на уничтожение, которую
вела против Храма коммунистическая партия.
Возглавлял комиссию Е. Ярославский (Губельман), ее
секретарем был Е. Тучков, по основной работе —
начальник 6-го отделения Секретного отдела ГПУ.
Мертвым своим языком записали они в протокол
решение «О ликвидации Саровского монастыря»:
«Мощи Серафима Саровского и другие «реликвии»
перевезти в Москву для помещения в музей. Для
окончательной ликвидации монастыря считать
целесообразным передачу всех зданий последнего советским
ор540
ганизациям для использования их в качестве домов
отдыха, общежитий и т. п. Ввиду наступления
весеннего периода, в связи с чем начнется приток
паломников, считать необходимым проведение ликвидации
монастыря в ближайшее время». (Центральный
партийный архив, ф. 17, on. 113, ед. хр. 353, л. 34.)
Прав, тысячу раз прав знакомый мне старик: жизнь
украли! А дали взамен какую-то отвратительную
подделку, в которой и святые мощи тоже подделаны
набальзамированным трупом, день и ночь охраняемым
вооруженной стражей.
4. Дивеево
Года три тому назад меня изредка навещала
монахиня Калерия, в войну — связистка, в мирной жизни —
иконописец. В ту пору она вела изнурительную тяжбу с
местной дивеевской властью, добиваясь возвращения
Троицкого собора бывшего Серафима-Дивеевского
монастыря, закрытого в двадцатые годы. (В 1927-м на
одном из заседаний Антирелигиозной комиссии Е.
Тучков сообщил, что после ликвидации Дивеевского
монастыря осталось 15 ящиков икон. Постановили:
«Принимая во внимание, что никаких заявок от
верующих на иконы не поступало, таковые как не
имеющие материальной ценности и музейного характера—
уничтожить». ЦПА, ф. 17, оп. 113, ед. хр. 871, л. 2.)
Калерия приезжала ко мне за помощью. «Дивеево,—
нараспев говорила она,— это же Четвертый удел Божьей
Матери на земле! Всемирное покаяние отсюда
начнется по предсказанию преподобного Серафима... А
власти — ни в какую. Там у нас Кондырев председателем
райисполкома — ничем его не проймешь!»
Выбраться тогда в Дивеево я не смог; зато оказался
здесь нынешним летом во время встречи прибывшего
сюда крестного хода с мощами преподобного
Серафи541
ма и молился в Троицком соборе возле новой
вызолоченной сени, принявшей раку со святыми останками,
стоял в густой толпе паломников на монастырской
площади, бродил по пыльным улицам этого большого
нижегородского села и чувствовал, как день ото дня
вместе со светлой радостью накапливается в душе
тяжелая печаль... Отчего?! Я даже досадовал на себя и сам
себе говорил, что мелкие подробности нашего житья-
бытья не могут затенить высокого значения
небывалого крестного хода. И хотя между годом прославления
старца, 1903-м (триста тысяч паломников! Николай II
в числе тех, кто нес гроб с обретенными мощами!
Пасха, по пророчеству преподобного, прозвучавшая среди
лета!), и годом 1991-м, отмеченным удивительной
находкой в подвалах Казанского собора, между началом
века и его завершением, между двумя надеждами на
религиозное просветление России легло два сорокалетия
трагических блужданий, разорвавших, казалось бы, все
связи с землей покинутой, милым Отечеством и
родным преданием,— сокровенный человек в нас не
истлел и в дни паломничества, как и прежде, вышел на
русские дороги встречать своего заступника. Гляди,
говорил я себе, ведь это четвертый — после Иверии,
святой горы Афон и Киево-Печерской лавры — жребий
Богородицы во вселенной... И как ни оказался он
сегодня нищ и убог со своим райисполкомом, где по-
прежнему царствует товарищ Кондырев, через великую
силу год тому назад уступивший Троицкий собор
верующему народу,— это земля праведная, земля веры и
покаяния.
Пусть канавка, «ископанная» некогда по слову
старца (а он — страшно молвить! — велел отметить ею
путь, которым прошли стопы Богородицы) и
сейчас обозначенная высаженными вдоль нее липами и
ветлами, пусть она не уберегла, как было бы должно,
дивеевскую тишину от примет нашей жизни: от ко-
тельни с кучей угля, унылого дома, приютившего
детсад с чахлыми детишками, школы, на торцевой стене
542
которой изображены идиотически бодрые и румяные
молодые люди с летящими над их головами белыми
лебедями — все равно: нельзя уничтожить молитвенную
память и пресечь святую нить. Каждый год наезжал в
Дивеево народ, особенно приноравливаясь попасть на
день прославления преподобного, и молился, и
прикладывался к священным ветлам, и терпел жестоко
разгонявшую его милицию. Это сегодня чуть ли не
впервые за семь десятилетий никто не мешает милому
юноше со светлым лицом смиренно и благоговейно
осенять себя крестным знамением возле каждого
дерева; и бабушке лет, наверное, семидесяти в резиновых
калошах, надетых на белые шерстяные носки, в черной
юбке и белом платке, прикреплять образок
преподобного Серафима к темно-серой, в глубоких морщинах
коре... Откуда в тебе, матушка, решимость такая
взялась, чтобы собраться с духом, последними силами и
скудными рублями и отправиться в дальний путь? И
спать на дощатом настиле в армейской палатке? И
питаться случайным куском? И опустошать тощую
мошну в виде завязанного узелком носового платочка
тратами на свечи, на поминание близких усопших, на
храм, на книжечку с житием преподобного, за которую
парень в прикатившем из Москвы автобусе-магазине
ломит здоровую цену? И какие тебе сны, старая,
снятся, когда, отстояв литургию и молебен, задремлешь ты
прямо здесь, возле Троицкого собора, в березовой
тени? ...Дай Господь, чтобы в тонком твоем сне
явилась тебе, как преподобному Серафиму, Матерь
Божия и одарила тебя святым своим утешением!
Но коли так — откуда печаль? Ведь не соседство
Троицкого собора со свежепобеленным Лениным,
рукой указывающим в противоположную от собора
сторону, угнетало меня. И не партийно-хозяйственный
актив района, обсуждавший, как сказано было в
местной газете, проблемы, связанные с перемещением
святых мощей. И не торжественное слово высшего
руко54?
водителя села Дивеева товарища Кондырева, с
которым обратился он к Патриарху и в котором указал, что
прибытие мощей преподобного Серафима поможет
развитию Нечерноземья. (С провинциальной
простотой он обнаружил едва ли не главную черту советского
руководителя — его абсолютную безнравственность.
Был Савлом — стал Павлом, по сути своей оставшись
подпорченным мужичком, до которого дошло, что
попов нынче давить не велено, а надо, напротив, водить
с ними дружбу. Вчера еще рог в землю втыкал,
упираясь возвращать верующим Троицкий собор, и мне
отвечал, что нельзя, что в самом центре и что райком
рядом... А теперь — с хлебом-солью навстречу
Патриарху, да еще с надеждой, что всечестные останки
преподобного немедля подхватят когда-то обещанный
партией, но вполне бесславно рухнувший подъем
сердцевинных российских земель.) Раньше все это глубоко
уязвило бы меня — но ко всему привыкаешь. И с
некоторых пор я всего лишь с горькой усмешкой
разглядывал фреску сегодняшней нашей жизни, шепча про
себя: «Ну, это же бред... Бред!»
В конце концов, время становится смутным именно
тогда, когда исчезает благородная ясность понятий,
безусловное уважение к истине и непоказное почитание
святыни; когда дряхлая ложь объявляет себя родной
сестрой только что народившейся правды и когда во
всеобщем маскараде непросто различить искреннее лицо.
С дивеевской жительницей, Софьей
Владимировной, сидели на лавочке возле ее дома, наискось от
монастырских построек. «Тут нас пугали, пугали,—
рассказывала Софья Владимировна и старалась разглядеть
меня сквозь очки с очень сильными стеклами.—
Говорили сначала — два миллиона народа будет... Потом—
полтора. Убивать будут. А мы говорим: что ж, так,
значит, на роду написано, — она засмеялась.— А чего нас
убивать? Мы и сами скоро помрем».
Ей шестьдесят пять; отец был священник, его
забрали в тридцать четвертом, он умер; и дед тоже был свя-
544
щенник, и его тоже забрали и увезли в Буреполом, и он
тоже умер. «У нас тогда половину дома отняли, мы
восьмером всюду спали: и на полатях, и на печке...
Жили без храма. Какие праздники или кто помрет — дома
молились. Да-а... А сейчас собор. У нас у дьякона, —
вдруг сказала она, — голос сильный, но бестолковый. У
него слуха нет музыкального. А дьякон-то в основном
всю службу ведет». «А вы, Софья Владимировна,
сегодня-то в храм ходили?» «Не-ет... Там толпа. Казаки,
милиция... Куда я. Он ведь у нас здесь пожизненно
останется. В любое время можно приложиться. А
Патриарх,— помолчав, спросила она,— где остановился? У
нас тут ему, говорят, покои приготовили». «А вон,
Софья Владимировна, как раз его машина поехала... Он
где-то в доме отдыха остановился».
Патриарший лимузин — тот самый
партийно-правительственный ЗИЛ, на котором Его Святейшество
сопровождал мощи по нищей России,— вот что еще от
Москвы смущало меня. Была тут, на мой, быть может,
чрезмерно взыскательный взгляд, некая мучительная
несовместимость бедных дивеевских изб вкупе с
образом святого бессеребренника, у кого, как известно,
напавшие на него в лесу лихие люди не нашли и
копейки, и этой вельможной машиной, к которой бойкий
московский народ давно прилепил членовоза.
Необходимая для всякого рода представительских
целей (поехать, к примеру, в Кремль, к одному из двух
Президентов или к обоим сразу), здесь, в Дивееве, да
еще в сопровождении вороньей стаи черных «Волг»,
она больно резала не только глаза, но и самую душу.
А охрана?! Ладно — милиция, тем более при
ожидавшемся вначале грандиозном, до миллиона и более,
скоплении народа. Дивеевские обыватели испуганно
вздрагивали, рисуя в воображении своем страшные
картины опустошения, которым грозило их и без того
скудной жизни нашествие паломников. (Обошлось;
шарили, правда, по огородам, и одна дивеевская
хозяй545
ка, заметив человека, выдирающего из грядки морковь,
и спросив: «Чего ты здесь делаешь?», услышала в ответ:
«А мне Бог велел». «А мне, — сказала она, взяв в руки
палку, — Бог вот это велел!») Однако в главный день
торжеств, первого августа, на соборной площади, где
Патриарх служил литургию, собралось не более
четырех тысяч человек, и на две трети были пусты
поставленные армией на окраинах села палаточные городки.
Тем не менее четыреста милиционеров — причем не
только обычных, но в черном, в тельняшках и беретах
— особого назначения — всякий раз выстраивались в
две шеренги и обороняли входы в собор или
полукольцом охватывали ЗИЛ, когда в него садился Патриарх. В
Арзамасе они стояли на паперти между колоннами
собора в классической позе штурмовиков партайгеноссе
Рема: голова набычена, руки за спиной, ноги
расставлены... Его Святейшество — даже и в храме —
неотступно сопровождал человек лет тридцати с
небольшим, высокий, плечистый, с шеей борца и тем
сосредоточенно-туповатым выражением лица, которое
отличает хранителей тел высокопоставленных особ. Это и в
самом деле был, как выяснилось, личный
телохранитель Патриарха. В услужливом жесте государства Его
Святейшество не разглядел беспощадной иронии
истории, семьдесят лет спустя повторившей трагическую
тему пленения Патриарха Тихона сотрудниками
ГПУ на довольно-таки двусмысленный мотив
охраны Патриарха Алексия II лейтенантом КГБ.
Помимо телохранителя, милиции и ОМОНа,
нагрянули в Дивеево еще и казаки числом три сотни:
донские, кубанские, терские, забайкальские — с
нагайками, шашками, крестами и медалями, извлеченными
Бог знает из каких сундуков, со своими подъесаулами,
есаулами и атаманами всех мастей. Они должны были
охранять то ли раку с мощами преподобного, то ли
нести всеобщий почетный караул и наблюдать за
порядком — трудно сказать.
546
Встречали Патриарха, выстлали ему путь зеленым
ковром из травы, вынесли любимую икону
преподобного Серафима: «Божией Матери Умиления» и
золотые хоругви, тотчас ослепительно засиявшие на
ярком солнце. Армейский подполковник с усталым
лицом твердил в рацию: «Памир, Памир... Запроси, где
находятся?» Выстроились в две плотные шеренги,
освободив пространство для крестного хода, ‘сначала
омоновцы, а за ними — казаки; и внутри выхаживал
журавлем очень высокий казачий полковник и,
обращаясь к полковникам милицейским, говорил: «Я... я
скомандую!»
Казаки в папахах, фуражках, в черно-красных
черкесках и защитного цвета гимнастерках гуляли по
улицам Дивеева, фотографировались с местными
девушками, пили пиво из бочки, привезенной на
торжества бойкими кооператорами, и несли вахту в соборе,
где их было, по-моему, едва ли не больше, чем
верующих. (Была в их рядах и казачка, одетая, надо сказать,
совсем не по-церковному: в брюках с лампасами,
перепоясанная под грудью ремнем, с непокрытой
головой и накрашенными глазами.) «Дедушка, —
допытывались молодые забайкальские воины у старика в
валенках и пиджаке,— вы в Красной армии служили или
в Белой?» Дедушке, Трофиму Герасимовичу
Коноплеву, без года сто лет. Здесь, в Дивееве, в 1903-м видел
царя: Мафусаил! «А вам приходилось встречать
забайкальских казаков?» «Нет,— ясно отвечал Трофим
Герасимович.— Такой срядки не было. А служил в
конной разведке, у красных». «Редкий дед, — отзывались
затем казаки. — Дай Бог здоровья... Жаль, что у
красных служил». А в палаточном лагере, часть которого
занимали казаки, ужасной грозой налетел на меня с
моим товарищем-кинорежиссером кубанский
походный атаман, Александр Александрович — очень
смуглый, в черной кудрявой папахе и маленькими,
карими, медвежьими глазками. «Что за люди?! — гремел
он.— Сыпанут тут, понимаешь, какой-нибудь
поро547
шок — и тиф!» «Виноват, господин полковник!» —
неумело изображая струну, тянулся перед ним сотник
забайкальского войска, в миру — экономист. Когда
же Александр Александрович услышал, что я из
«Огонька», то мгновенно превратился в
южнокурильский вулкан Тятя, готовый сжечь мерзкий журнал
вместе с его главным редактором и остальными
щелкоперами. «Нагаек бы!» -мечтательно прокричал на
прощание Александр Александрович.
Кубанская же казачка Марфа Федоровна, та самая
старуха Марфа, которая вот уже два года несет почти
бессменную вахту в Чистом переулке, напротив ворот
Московской Патриархии, в напрасной пока надежде,
что в конце концов ей удастся рассказать Патриарху о
краснодарских церковных бедах, Марфа Федоровна
махнула рукой: «Какие казаки! Кагэбэшники да
милиционеры бывшие, вот кто они».
И была еще натуральная черная сотня —
сто молодых людей: пятьдесят местных,
нижегородских, вида, надо признать, не столь
унифицированного и объединенных исключительно рубашками черного
цвета, хотя и не одинакового пошива; и пятьдесят
московских, похожих друг на друга, как пятаки, в черных
же и на сей раз совершенно одинаковых рубашках,
зеленых брюках типа галифе с накладными карманами
на ляжках и в черных же сапогах с укороченными
голенищами. Когда они, вздымая пыль на дивеевских
улицах, шагали строем, или грозно охраняли подступы к
Троицкому собору, или несли свою службу внутри
храма, по каким-то, им одним ведомым признакам
пропуская паломников или выталкивая их взашей, видно
было, что это ребятки усердные. Они принадлежат к
движению, именующему себя «Русским национальным
единством», подчеркивают свое историческое родство
с прославившимся еврейскими погромами «Союзом
русского народа», и во всем этом нет, увы, ничего
удивительного. У больной жизни — и дети уроды.
Удивительно другое. Они не желают понять, что
между ними и православием, между ними и
Серафимом Саровским, называвшим еврейский народ
священным и любезным Богу, нет ничего
общего. Удивительно, непостижимо и горько, что
Русская православная церковь сочла для себя нравственно
возможным пригласить их на великое торжество в
качестве силы порядка и сочетать белую свою ризу с
черной рубашкой.
Всякое здоровое религиозное или национальное
чувство должно было возмутиться при виде всей этой
всплывшей на поверхность и облепившей раку со
святыми мощами пены. И как раз в том и заключалась для
меня главнейшая скорбь, что некоторым из
собравшихся в Дивееве епископов, может быть, даже грели
душу омоновцы у порога храма, казаки и черные
ребятки — внутри него. Хотя бы кого-нибудь потрясла вдруг
простая и такая естественная вблизи мощей и образа
Серафима Саровского мысль: а ну, как он встанет сию
минуту во исполнение предсказанного им в великой и
страшной дивеевской тайне? И напомнит свои слова
про архиереев, нечестием своим превзошедшим
«архиереев греческих во времена Феодосия Юнейшего» и
переставших веровать «главнейшему догмату веры
Христовой»? И спросит: готовы ли к покаянию?
Умалчивать — стыдно; лгать — бессмысленно.
5. Возвращение
Святой Серафим вернулся... Правда, не в
Саровскую обитель, в которой подвизался, которую
прославил своими подвижническими трудами и в Успенском
соборе которой стояла рака с его мощами. Гримаса
советского образа жизни превратила Саров с его дивным
монастырем в секретный военный город Арзамас-16,
где работали и продолжают работать над созданием
ядерного оружия и где из девяти храмов кое-как
сохранилось лишь два.
549
Мощи преподобного Серафима покоятся теперь
недалеко отсюда, в Дивееве: источник добра, любви и
света рядом с источником смертельного зла, ненависти
и тьмы. Он вернулся — и, может быть, его возвращение
отмечено будет на небесах какими-то переменами в
судьбах России, и хочется верить, что к лучшему. Во
всяком случае, каждый из нас знает теперь дорогу к
Серафиму Саровскому. А он просил: «Когда меня не
станет — вы ко мне на гробик ходите! И чем чаще, тем
лучше. Все, что есть у вас на душе, что бы ни случилось
с вами, придите ко мне, да все горе с собой-то и
принесите на мой гробик! Как живому, все и расскажите!
Как вы с живым всегда говорили, так и тут! Для вас я
живой есть и, буду вовеки!»
1991 г.
Глава 4
ГИБЕЛЬ И ВОСКРЕСЕНИЕ КАЗАНСКОГО СОБОРА
К тысячу девятьсот тридцать шестому году Моск-
ва-православная была окончательно превращена в
Москву-социалистическую. Как раз в ту пору
прибывший в советскую столицу почетный гость —
немецкий писатель Лион Фейхтвангер со сдержанным
восхищением говорил о мудрости, размахе и красоте
плана реконструкции Москвы, особенно отмечая его
вдохновителей: Н.С. Хрущева, Л.М. Кагановича и
И.В. Сталина.
Подбивая итог своим впечатлениям, автор «Гойи»
и многих других романов, гуманист и поборник
разума, вспомнил о Вавилонской башне — совсем,
однако, не в том смысле, в каком повествует о ней Книга
Книг. Если в письменах Библии на веки вечные
запечатлена скорбная тщета всякой попытки человека
устроить свою жизнь без Бога, то Фейхтвангер,
напротив, уверен, что вавилонская башня сооружаемого
в СССР социализма приблизит небо к земле и
принесет людям счастье.
Он был обманут — но только потому, что не хотел
ни узнать, ни почувствовать страшной правды. Он
стоял у электрифицированного макета будущей
Москвы, и сердце его не сжималось при мысли, что
дивные храмы древнего города один за другим легли под
безжалостный топор устроителей земного рая.
Фейх551
твангер и его постыдная книга о Москве тридцать
седьмого года стали хрестоматийным примером
нравственной недостаточности даже самой утонченной
культуры, с презрением отвернувшейся от религии и
связавшей свои исключительные надежды с
грядущим торжеством человеческого разума.
2
На случай же недоуменных вопросов
иностранных гостей у предусмотрительных хозяев был
припасен благообразный большевик, советский (т.е.
фальшивый) академик, снаружи — глава Союза
безбожников, а с изнанки — тайный палач Церкви, в пору
подпольных съездов будто бы самим Ильичем
нареченный Ярославским Емельяном Михайловичем.
Сей Емельян так, например, толковал зарубежным
товарищам, совершавшим паломничество в Мекку
победившего социализма: «Вы можете видеть на
Арбатской площади такую картину. Если в прошлом
году все движение загораживала церковь, то теперь,
когда ее сняли, стало очень просторно для движения,
и нет тех увечий и смертельных катастроф, которые
там часто бывали из-за тесноты движения. И
население относится к этому очень хорошо». Иверскую
часовню он называл «язвой» и клялся ее уничтожить —
даже ценой сноса Иверских (Воскресенских) ворот.
(Свое обещание он выполнил).
Ненависть к Храму была вызвана не только
стремлением не оставить потомкам ни одного камня из
проклятого прошлого. Новое предание основывалось
на всеобщем отрицании ценностей, собранных
поколениями в российскую сокровищницу мысли,
культуры и духа. Но Храм был обречен едва ли не в первую
очередь — как Дом Бога живого, как вместилище
Истины, обличающей жестокое фарисейство
наступившей эпохи, и как главное препятствие, мешающее
552
народу всецело отдаться поклонению двум кумирам:
одному набальзамированному, в стеклянном
пуленепробиваемом гробу, и другому — живому, рябому, с
усами и трубкой.
3
Почти полторы сотни церквей было уничтожено в
Москве, и в их числе вместе с часовней Александра
Невского (пала первой — в 1922 г.), храмом Христа
Спасителя, красивейшей церковью Николая
Чудотворца «Большой Крест» — собор во имя иконы
Казанской Божьей Матери на Красной площади.
Была безжалостно-точна разрушившая его рука. С
лица Земли, с лица Москвы на рубеже лета и осени
1936 г. исчез храм, чудно соединивший в себе две
ипостаси России, две ее сокровенные сущности:
любовь к своим святыням и стойкость перед вызовом
истории и судьбы.
Начало храму дала икона, согласно преданию
обретенная в Казани после опустошительного пожара
1579 г., половину города превратившего в пепелище.
Сыны нынешнего века без сомнения еще далеко не
вполне избавились от подозрительного (или даже
презрительного) отношения ко всему, что выпадает
из крепко слаженной цепочки
причинно-следственных связей. Нелегко отогреться поколениям,
окоченевшим в матерых льдах коммунистической
культуры. А тут еще натиск религиозной пропаганды, то с
неистребимым привкусом дешевой карамели, то с
шибающим за версту духом национальной
исключительности — и лишь в немногих случаях
действительно просвещающей сердца светом Слова. (В нашей
России все из крайностей — хотя спастись можно
лишь посередине).
Между тем, Василий Осипович Ключевский
открыл в древнерусских житиях святых богатейший
ис553
точник подлинных событий и фактов, а
замечательный русский мыслитель Георгий Петрович Федотов
написал книгу о святых Древней Руси, в которой —
по словам о. Александра Меня — показал, «что вера и
критика не только не препятствуют друг другу, но
должны друг друга органически дополнять». Иными
словами, причудливая ткань предания есть
переплетение вещественного с невещественным, явного с
тайным, зримого с незримым. Что можете —
проверьте разумом: это просто. Что можете — вместите
сердцем: это труднее. Итак — предание.
Стрелец Данила Онучин намеревается построить
на родном пепелище новый дом. Десятилетней
дочери его, Матрене, является во сне Богородица и велит
сообщить архиепископу Казанскому Иеремии и
городским воеводам, что как раз там, где Данила
собирается поставить дом, скрыта в земле Ее икона. (Тут
кажется мне, однако, что, явившись к десятилетней
девочке, Приснодева и Матерь Бога нашего вряд ли в
самом деле могла говорить с ней повелительно. Ведь
совсем по-другому, с любовью, нежностью и мягкой
грустью беседовала Она, к примеру, летом и осенью
1917 г. с тремя детками из португальского местечка
Фатима — сообщив им, между тем, величайшую и
вселяющую в нас надежду весть о грядущем
обращении России). Потрясенная девочка рассказывает о
своем вещем сне родной матушке. Матушка
отмахивается. Богородица является Матрене еще дважды.
Матушка в конце концов сдается на слезные просьбы
девочки, но на сей раз поразительное и
непростительное равнодушие проявляют архиепископ и отцы
города, лишний раз подтвердившие нежелание всякого
Отечества считаться с доморощенным пророком.
Раздосадованная матушка в конце концов берется за
лопату, затем к ней на помощь приходит Матрена, и на
том месте, где стояла печь их родного дома, они
откапывают бесценное сокровище — образ Пресвятой
Богоматери. Теперь уже раскаянными слезами горько
554
плачет архиепископ, плачут суровые воеводы,
вымаливая у Царицы Небесной прощение за свое
маловерие. С колоколен уцелевших храмов разносится
праздничный трезвон, обретенную икону крестным ходом
несут сначала к ближайшей церкви святителя
Николая, потом — в Благовещенский собор, на пути к
которому икона впервые являет свою чудотворную силу,
вернув зрение слепцу Иосифу. Вслед за ним был
исцелен другой слепец — Никита.
Таково предание. Далее берет начало собственно
история — иначе говоря, достоверный свод случившихся
в нашем Отечестве славных, горестных и трагических
событий. Окинув его быстрым взором, узнаем, что
Матрена вскоре приняла иноческий чин, вместе с ним
новое имя — Мавра и со временем стала первой
настоятельницей основанного в Казани по указанию Ивана
Грозного женского монастыря в честь иконы Божией
Матери Одигитрии. С чудотворным образом оказалась
тесно связана судьба скромного казанского
священника, впоследствии же — митрополита Казанского, а
затем — Патриарха Московского и всея Руси Гермогена.
Он бьш, кажется, первым священнослужителем,
принявшим икону в свои руки; он написал Службу ей и
«Повесть и чудеса пречистые богородицы, честнаго и
славнаго ея явления образа, иже в Казани»; он, в
годину Смуты томившийся в Кремле, «аки птица в закле-
пе», «он один, — по словам лучшего нашего историка
Смуты, Сергея Федоровича Платонова, — открыл
глаза русским людям на иноземный обман и своею
твердостью спас государство от окончательного
порабощения», — он призвал себе и всей России в помощь
Казанский образ.
Летом 1611-го в Москву был доставлен список с
него: «из Казани образа Пресвятыя Богородицы,
списанный с тоя, иже тамо явисяе» .Именно с того времени
Казанская становится заступницей России, крепкой ее
помощницей в схватках с нападающими на нее извне
врагами, предстательницей за нее перед Сыном Своим
555
и Богом нашим. С ней, с Казанской, освобождена
была в Смуту Москва; с ней одолели Наполеона,
приведшего в Россию двунадесять языков; на нее безмолвно
уповали в последнюю войну... И вот уже много, много
лет, точнее же сказать свыше трех столетий молится
перед Казанским образом православный народ, либо
повторяя вслед за священником дивные слова канона:
«Радуйся, чудо чудес, Одигитрие, Владычице. Радуйся,
всех радосте градов и весей, непобедимое христианское
в бедах хранилище и предградие и на врага побежде-
ние», либо из глубины сердечной взывая: «Не имамы
бо иныя помощи, не имамы иным надежды, разве
Тебе, Пречистая Дево...».
4
По изображению Пресвятой Девы и Богомладенца
Казанская близка к образу Богоматери Одигитрии
(Путеводительницы), канон которого сложился в
Византии и известен по крайней мере с 6 века. Образ
таков: на левой Своей руке Богородица держит Сына,
благословляющего верующий в Него народ. Из
Византии Путеводительница перебралась на Русь, где Ее
писали в Киеве, Пскове, Новгороде. На рубеже XV и
XVI столетий несколько замечательнейших Одигит-
рий создал Дионисий.
Богоматерь Одигитрия держит голову прямо;
Казанская же склонила Свою голову влево,
соприкасаясь ею с головой Сына и лишь этим скромным
движением позволяя Себе выразить безмерную Свою
любовь. Первообраз Казанской исчез. По одним
сведениям, был он похищен и затем продан
старообрядцам, дорожившим иконами до-никонианского
письма; по другим — уплыл за рубеж, обнаружился в
США, где при внимательном изучении оказался
всего лишь копией начала нынешнего века — правда,
превосходной. Именно эту икону приобрела
католи556
ческая Церковь и с большим смыслом поместила ее в
Фатиме, в созданном там вскоре после явления
Богородицы Восточном католическом центре. Исчез
также и храмовый образ Казанского собора: тот самый, с
которым русские люди перемогли Смуту, который
призывал в свидетели нерушимой правоты
двуперстного крестосложения и всего прежнего чина огне-
пальный Аввакум и перед которым за три века Бог
весть сколько людей успокоили смущенные свои
души и даже получили исцеление — как, например,
Савва Грудцын, герой первого русского романа, наш
Фауст, продавший бесу душу (само собой, за
сомнительное счастье обладания женскими прелестями),
тяжко заболевший и избавленный от недуга
Богородицей, *велевшей ему молиться перед Ее чудотворным
образом Казанским». Когда в тридцать шестом собор
разрушили, образ перекочевал в Богоявленский храм
в Дорогомилове (вскоре также стертый с лица земли),
и затем пропал неведомо куда. Списков Казанской (в
том числе и чудотворных) в России, по счастью,
осталось немало — в Суздале, Тобольске, Арзамасе,
Каргополе, Вязниках, в Москве, наконец: в
Богоявленском Патриаршьем соборе, в Елохове (тут, наверное,
один из первых).
Вообще же икона Казанской Божьей Матери
освящает и согревает многие дома в нашем Отечестве. Вот
и я, отрываясь от работы и взглядывая в угол, всякий
раз вижу золотой нимб над склоненной к Сыну
головой Богородицы, нимб поменьше над Его головой и
Его благословляющую руку... Икона моя не из старых
— конца минувшего века, и для знатока искусств
интереса не представляет. Но и к ней, и к любой другой
иконе вообще нельзя подходить с той же мерой, с
какой подходим мы к произведениям живописи. «Вот, —
пишет о.Павел Флоренский, — я смотрю на икону и
говорю в себе: «Се — Сама Она» — не изображение Ее,
а Она Сама, чрез посредство, при помощи
иконописного искусства созерцаемая. Как чрез окно, вижу я
Бо557
гоматерь, Самую Богоматерь, и Ей Самой молюсь,
лицом к лицу, но никак не изображению». Есть само
собой, иконописцы так себе, есть таланты, есть гении —
Рублев тому лучший пример. Но уровень мастерства
изографа свидетельствует не столько о его даровании,
сколько о его способности действительно видеть то,
что он пишет.
5
Если храм одновременно вмещает в себя два
пространства: земное и небесное; если даже само время,
взятое в богослужебный круг, вращается здесь в
невидимой, но нерушимой связи с Космосом; и если
вступающий под его своды человек словно всходит в
ковчег единственного своего спасения, — то сколь
признательны должны быть мы тем, чьими трудами,
заботами и стараниями устроены были в городах и весях
нашей Отчизны православные церкви! Имена
громадного большинства из них Ты, Господи, веси, — но
некоторые по счастью сохранились и в исторической
памяти народа.
Казанский собор на Красной площади поставлен
был по воле первого государя из Романовых —
Михаила Федоровича (и, может быть, даже в большей
степени — его властного отца, Патриарха и Великого
Государя Филарета) зодчим Обросимом Максимовым (так
по крайней мере предполагают добросовестнейшие
историки собора Л.Беляев и Г.Попович). В дальнейшем
его расширяют: при Алексее Михайловиче сооружен, к
примеру, новый придел, в Петрово царствование —
новая трапезная. В XIX веке надстраивают колокольню и
постепенно меняют весь облик храма, одевая его в
классический декор. Первоначальный вид вернул ему
великий мастер — архитектор-реставратор Петр
Дмитриевич Барановский.
В отечественной культуре у него свое, особое место,
558
определенное подвижническим трудом всей его жизни.
Это был человек выдающейся образованности,
соединивший в себе превосходные знания археологии
(диплом и золотая медаль Московского археологического
института) и чисто инженерное понимание работы
конструкций (итог учебы в инженерном училище),
громадной памяти и деятельной любви к дивным
памятникам русской старины. Как бы сейчас иные — даже
самые православные деятели ни пытались установить
знак равенства между Россией и Советами, всякое
неложное свидетельство еще раз подтвердит, что
истинному патриоту Отечества в советскую эпоху была
уготована трагическая участь. Вдоволь испил из сей чаши
и Барановский.
Он прожил долгую (умер в 1984-м девяносто двух
лет от роду), светлую и отчасти даже счастливую жизнь.
Ему выпала редчайшая возможность заниматься
исключительно выдающимися памятниками русского
зодчества. Колменское, Новый Иерусалим, Троице-
Сергиева лавра, Дмитровский собор во Владимире,
храмы и монастыри Суздаля, Крутицкое подворье в
Москве, реставрацию которого он вел почти до
последних своих дней, — долгое это занятие: перечислять все,
к чему прикоснулись его руки. Но призрачно и горько
было доставшееся ему счастье! Ибо за всю свою жизнь
он так и не смог завершить полностью ни одной из
начатых им работ.
В шкале приоритетов озабоченного приращиванием
своей военной мощи советского государства
памятники Отечества занимали одно из последних мест — где-
нибудь рядом с интернатами для слабоумных детей.
Временами же Барановский испытывал чувство
глубочайшего отчаяния — в тех случаях, когда власть
железной пятой наступала на старинные дома и древние
храмы, которым ему уже почти удалось вернуть
первоначальные черты. Так было с Палатами Голицына и с
церковью Параскевы Пятницы в Охотном ряду; так
случилось и с Казанским собором.
559
Его исследование и реставрацию Барановский
начал в 1927 г. В храме еще молились. За два года
удалось вернуть ему первоначальный облик и
приступить к работе над северным приделом. Два
события последовали тут один за другим: Петра
Дмитриевича арестовали и сослали, Казанский собор
закрыли. Когда Барановского освободили, жить и
появляться в Москве было ему строжайшим образом
запрещено. Он поселился за сто километров от
столицы — в Александрове. Шел 1936 год. Летом
принялись разрушать Казанский собор, стараниями
Петра Дмитриевича уже избавленный от
холодновато-строгих форм девятнадцатого столетия и
радостно улыбавшийся волнами нарядных кокошников.
Пренебрегая опасностью, Барановский каждый день
приезжал в Москву, чтобы успеть снять размеры
уходящего в небытие храма. Думал ли он, что это все
равно, что снимать посмертную маску с усопшего;
или надеялся, что когда-нибудь его чертежи помогут
воскресить древнюю церковь?
«Я с ним познакомился в 1969 году, на Крутицах,
— рассказывал мне главный архитектор и автор
проекта восстановления Казанского собора Олег
Игоревич Журин. — Он был научным руководителем
экспериментальных реставрационных мастерских. Но,
знаете, вряд ли можно все то, чем он занимался,
назвать просто работой. Это служение: делу, идее,
российской культуре. Я Петра Дмитриевича до конца
моих дней буду вспоминать с благодарностью и
любовью. А Казанский... Нет, он не очень-то
рассчитывал, что уже в наше время собор можно будет
восстановить. Он лелеял мечту о музее реставрации, где
были бы представлены модели, методические
материалы... И он надеялся, что по выполненным им в
тридцать шестом обмерам, крокам я сделаю
подробные чертежи, по которым можно будет изготовить
хорошую модель. Разборную, чтобы все было
видно... И чтобы постепенно в народе укреплялась
560
мысль, что придет когда-нибудь час и на Красной
площади снова появится Казанский собор. Но это
где-то очень, очень далеко... И кто бы мог подумать,
что так все обернется!»
6
Чем не сюжет — может быть, даже для романа?
Старый мастер за четыре года до кончины передает
заветные альбомы своему ученику, не смея даже
надеяться, что его труд, сокровенная частица его
жизни, его радость и его боль вот уже совсем скоро
облекутся каменной плотью и обретут
несомненноподлинные черты древнего и славного храма. Между
тем, кое-какие события тогдашней жизни как будто
обозначали наметившийся у власти поворот в ее
отношении к памятникам отечественного зодчества.
Нет, никто само собой даже и не заикался, чтобы
восстанавливать храмы, а господин (тогда товарищ)
А.Н. Яковлев в пространной статье погрозил
костлявым сусловским пальцем поэтам, посмевшим
промолвить доброе слово о деревенских церквях. Но
вдруг зашла речь о том, что не худо бы восстановить
Сухареву башню. Правда, тотчас началась дурь с
предложениями поставить ее на новом месте, и
Барановский вместе с тремя академиками (ДЛихаче-
вым, И.Петряновым-Соколовым и Б.Рыбаковым)
опубликовал в «Литературке» письмо с
настоятельным призывом не слушать всяких болванов и отдать
башне ее родное место с прекрасно
сохранившимися, кстати, ее фундаментами.
Дальше слов, впрочем, не двинулось. Между тем,
еще при жизни Барановского появился замысел
грандиозной реконструкции музея Ленина. Осуществись
он — и прости-прощай тогда улица Никольская,
славный Заиконоспасский монастырь и робкие
ожидания чуда — воскресения Казанского собора. Но
561
восстало Общество охраны памятников, возмутилась
общественность. Определено было решающее
требование: разумная реконструкция возможна лишь в том
случае, если будет воссоздан Казанский собор.
Затаенное дерзкое желание стало явным. Совершенно
ослепший к той поре Мастер как бы увидел впереди
луч надежды и, согретый им, сошел в могилу. Уже без
него пошла писать губерния.
Созданная при Обществе охраны памятников
Комиссия по воссозданию Казанского собора (И.Петря-
нов-Соколов — председатель, О.Журин — его
заместитель) бомбила письмами Моссовет, горком КПСС,
ЦК... Новые времена! Люди пишут, что в самом
центре советской державы, на Красной площади, надо
восстановить церковь — и их не сажают и даже не
прогоняют со службы. Напротив: в святая святых мирового
коммунизма, в ЦК КПСС, зав. агитпропом из рук
академика Петрянова-Соколова принимает с любовью
нарисованную архитектором Мокеевым картину,
изображающую Казанский собор во всей его яркой,
радостной красе, и, пожевав сухими губами, говорит, что
очень может быть... «Вы — верили?» — спросил я Жу-
рина. «Надеялся, — сказал он. — А когда до
конкретного дела дошло, до археологии, тут и уверенность
появилась...»
7
В истории с Казанским собором во всей своей
отталкивающей наготе обнаружился злобный идиотизм
Советской власти. Предположим, замахнулась бы
власть соорудить на его месте нечто эпохальное —
какой-нибудь обелиск павшим борцам или ритуальный
зал, где убеленные сединами ветераны партии
завязывали бы алые галстуки на тонких шейках юных
ленинцев. Порочная, но все-таки идея. Но нет!
Сначала — павильон с нелепым фонтаном в центре,
562
затем — как апофеоз надругательства — сортир, а в
последние годы — чахлая лужайка, обсаженная
чахлыми же березками, но обнесенная гранитным
парапетом. Чувство греха — высокое чувство, и не
всякому дано его пережить. Однако и простейший стыд
был им вовсе неведом.
Трава позорного забвения выкошена была на этом
месте в 1989 г., когда археологическая экспедиция
открыла фундаменты собора — иначе говоря, камень, на
котором стояла церковь и который готов был вновь
принять на себя ее благословенную тяжесть. А
дальше... Дальше начались для архитектора Журина
золотые дни. Чертежи были готовы, проект утвержден,
правительство Москвы в конце концов взяло на себя все
финансовые (почти три миллиарда рублей в ценах
конца 1993 г. — такова стоимость воскресения собора) и
организационные заботы, министр правительства,
опытный инженер и толковый администратор А.С.
Матросов уверенной рукой связывал воедино действия
подрядных строительных организаций. Фундаменты
собора, северного и южного приделов, галереи и
колокольни укреплены были опорным железобетонным
поясом, плитами и сваями, каменщики из бригад
замечательных мастеров Владимира Ивановича Куроленко и
Александра Сергеевича Заболотного выложили
белокаменный цоколь, в специально устроенном «тепляке»
зимой и весной девяносто третьего росли стены, и к
ноябрю все было готово: крыши покрыты медью,
купола позолочены, кресты поставлены.
В галерее, справа от входа в церковь, появилась
памятная доска: «Сей храм был построен в 1636 году
от Рождества Христова в ознаменование победы
народного ополчения Минина и Пожарского над
иноязычными захватчиками. Разрушен до основания в 1936
году. Восстановлен за два лета на средства
правительства Москвы и граждан России по чертежам архитек-
тора-реставратора П.Д. Барановского и его ученика
О. И.Журина по решению первого президента России
563
Б. Н. Ельцина с благословения Святейшего Патриарха
Московского и всея Руси Алексия 2-го стараниями мэра
Москвы Ю.М.Лужкова и его заместителя А. С.
Матросова а также многих других».
У Журина, как и у его учителя, много работ:
Кожевнические палаты, Троица в Листах, Дом с лавками
на Малой Якиманке, еще Барановским шутливо
окрещенный «караван-сараем», Кузнецкий мост,
которому Журин мечтал вернуть его первозданный облик...
Но спросите его, пятидесятилетнего, красивого,
талантливого человека, спросите его товарищей по
реставрационному цеху, целую эпоху державшемся
исключительно на самоотверженной любви архитекто-
ров-бессеребренников к погибающему историко-
культурному достоянию России, — могут ли они с
законной гордостью указать на плоды своих
многолетних трудов? Конечно, благодаря их усилиям десятки
храмов еще не упали, монастырские стены еще стоят и
у старинных усадеб еще не везде провалились крыши.
Но вот поляки, например, совершили подвиг
патриотизма и культуры — подняли из руин Старо Място. А
мы? «Видите ли, — тяжко вздохнул Журин, — ведь у
нас это все тянулось годами. И делали не то, что
хотелось бы, а, главным образом, что достанешь, что
урвешь... Такая система».
Однако теперь, после Казанского собора, после
того, как стало ясно, что можно не только лить слезы по
утраченному и клясть варваров, поуродовавших
Россию, но и воссоздавать, возрождать из небытия,
воскрешать дорогие народу храмы и на сиротливо-опу-
стевшем месте заново возводить некогда украшавшие
Москву постройки, — теперь надо признать, что Олегу
Игоревичу Журину выпал наконец-то счастливейший в
его жизни билет. Ибо он стал первым — первым в
России архитектором-реставратором, которому удалось
выиграть суровую тяжбу с эпохой, избыточно
насыщенной гордыней, ненавистью и ложью. Еще раз, но с
новой и потрясающей силой он доказал, что красота,
564
пусть даже поруганная, пусть втоптанная в грязь — все
равно расцветет и отогреет наши озябшие на ледяных
ветрах двадцатого века души.
8
«Изображаемое красками согласно Преданию
это есть живопись истинная как писание в
книгах, и благодать Божия покоится на ней
потому, что изображаемое свято».
Св. Симеон Солунский.
Иконостас для Казанского собора пишет артель
Андрея Петрова. Артель сбилась сравнительно недавно,
менее двух лет назад, в основном из мастеров,
работавших в Софрино, в церковных мастерских Московской
Патриархии. «Пришли к такому состоянию, — сказал
мне Петров, — когда ни душевно, ни физически не
были согласны с нашим окружением. Приютил нас тогда
игумен Иосиф (Шапошников) здесь, на Патриаршем
подворье, в храме Зачатия святой Анны. Поддержка
отца Иосифа для нас бесценна, а духовное его влияние...
Вся жизнь с ним. Вы спрашиваете, почему мы,
мастерская совсем еще неизвестная, только что собранная,
получили заказ на иконостас Казанского собора? Я вам
отвечу: воля Господня. Мы не стремились. Я вам
скажу, еще только разговоры начались, что, может быть,
мы будем работать, я сразу доски заказал. И даже не
думал о том, что это все может рухнуть, и мы вообще
будем в долгах, как в шелках. Нам отец Иосиф дал
взаймы, отец Николай, настоятель Преображенского храма
в Балашихе, сами наскребли, у кого что было, — и все
равно, на доски не хватило, и нам их Александр
Вахромеев за Христа ради сделал. У него в Ново-Спасском
монастыре мастерская. А срок нам дали — к 4 ноября
девяносто третьего, к Казанской, Деисис написать и
поставить. Мы три месяца не разгибались, и успели, и
накануне Казанской как бы крестным ходом, на руках
565
понесли иконы из нашего, Зачатьевского храма, с
Варварки, в собор на Красную площадь...»
Я их видел в соборе: Спаситель в центре и справа и
слева от Него — Богоматерь со склоненной головой,
Иоанн Предтеча с поднятой правой рукой и
опущенной левой, в которой держит он свиток с вещими
словами: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство
Небесное»; архангелы и апостолы... Родной иконостас собора
бесследно пропал — скорее всего, сгорел в адском
пламени, разожженном однако человеческими руками. И
был он, конечно же, не такой — хотя бы потому, что
писали его мастера семнадцатого века — века угасания
русской иконописи. А от этого явственно исходило
свежее дыхание древности.
«Мы пишем, вернее же — стараемся писать —
традиционно. Стремимся стоять на древнем. Для нас
идеал — от начала пятнадцатого до начала шестнадцатого
веков. Там наши кормильцы. Туда мы обращаемся со
всеми недоуменными вопросами — и в первую
очередь, к Андрею Рублеву. Рублев — завершение
национального стиля. Нет, я не хочу сказать: национального.
Я хочу сказать, что то православие, которое выросло на
нашей земле, — оно именно так выражается
предельным образом. Как у Рублева».
Так говорила мне Кира Георгиевна Тихомирова,
когда-то музейный работник, собиратель и реставратор
икон (не для себя: для музея, что значит — для народа)
и вот уже почти два десятка лет — иконописец. «Я к
вере пришла через иконы. Они меня повели. Я
поступила в университет — после училища 1905 года — на
вечерний, писала курсовую по иконам. Я писала об
иконе Архангела Михаила из Архангельского собора...
Потрясающая вещь! И он меня повел, повел — и привел в
музей Рублева за консультацией. Через два дня я
поступила туда реставратором. Такое счастье было. И скоро
я крестилась. У меня умер отец. И я поняла, что у
меня нет никакой возможности ему помочь — кроме
одной. Если та, загробная жизнь, соединится с моей, то я
566
смогу для него что-то сделать. Мне было 25 лет. Тогда
открывались иконы одна за другой и насыщали собой
воздух. Крестил меня отец Александр Мень в
Тарасовке. Потом наши пути разошлись, но я навсегда ему
благодарна — за то, что мужественно принимал всех,
кто к нему приходил. Не боялся».
Она еще и еще раз сказала о себе, что счастлива...
Боже мой, со светлой завистью подумал тогда я,
поневоле сопоставив мою нескладную, путаную жизнь с ее:
строгой и ясной; Боже мой, что значит для человека —
в свою пору увидеть перед собой Свет и к Нему не
плутая идти! Да ведь и все они здесь, современные
изографы, до ломоты в глазах трудящиеся теперь над
иконами праздничного чина для Казанского же собора (а
потом надо будет писать и пророческий, и праотеческий,
и местный — слава Богу, работа есть, и работа
прекрасная!) все они здесь, будто нарочно собрались — одни
счастливые люди. Между тем, слово «счастье»
применительно к ним мне кажется несколько
недостаточным, и я предпочел бы ему другое: «цельность».
Служение иконе чудесным образом собрало воедино их ранее
мучительно рассеянные — как у большинства — души.
У Сергея Родионова, крупного сильного человека,
за плечами — МИФИ, работа в Курчатовском
институте и лишь потом учеба в Строгановке и после метаний
по восточным религиям, после поиска нерушимой
опоры и смысла сей кратковременной жизни —
укоренение в православии. «Нам всем здесь ужасно повезло,
— говорил он. — Мы единомышленники. Мы здесь
собрались — ну, как бы вам объяснить — по принципу
отношения к древним образцам. Мы хотим ближе,
плотнее с этим соприкасаться, постоянно изучать и
этим жить. И вот еще что. Для православного
человека здесь нет никакого сопротивления среды. Все
сошлось будто в фокусе. Отсюда и цельность жизни —
почти, как в монастыре».
Чем стал для них иконостас Казанского собора —
иконостас, которому в конце концов поклонится вся
567
Россия? Поначалу — потрясением, затем —
мучительным ожиданием, а уж все последние месяцы — огнем,
в котором они радостно сожигаются.
«Мы глаза вытаращили, когда узнали, что нам, —
рассказывала Кира Георгиевна Тихомирова. —
Побежали смотреть собор. Увидели: небольшая вообщем-то
церковь. Как писать? В архивах никаких снимков,
только состав, названия икон и размеры, очень кстати
трудные: узкие и длинные. Но для художника это даже
интересно — несмотря ни на что, так решить
композицию, чтобы она в любом размере была свободна. Ну и,
конечно, главное для нас, если хотите —
вероисповедное: дальше начала 16 века не идем. И от тех образцов
мы не только не отрицаемся — мы за них держимся.
Это учителя наши. Копию все равно невозможно
сделать. А если бы и удалась хорошая копия, то мы бы
только сказали: слава Богу!»
9
Такова — разумеется, вкратце — история гибели и
воскресения Казанского собора. Приходилось мне
слышать в связи с его возрождением суждения людей,
раз и навсегда определивших себе неподкупную
сухость взгляда на все события жизни, но, впрочем,
безусловно искренних. Не дело-де, утверждали они, в на-
ши-то дни вбухивать собранные с
налогоплательщиков миллиарды в восстановление далеко не всякому
нужной церкви, когда кругом дыры, грязь и бедность,
чудовищные дороги и больницы без лекарств. Не
правда ли, что-то задевает нас в этих укорах? Как
будто бы и возразить в ответ нечего — не скажешь ведь,
к примеру, больным потерпеть! — как будто все
справедливо, хотя между тем в самом-то главном — не так.
И в семнадцатом веке не Бог весть какой богатой
была Россия — а Казанский собор построила. И раньше,
и позже — сколько прекрасных храмов просияло на
568
отчей земле! Отчего? Да потому что человек не весь и
не вполне здесь, потому что сокровенная его часть от
рождения принадлежит небу, и алчет молитвы и
красоты душа его.
«В конце-то концов, — с досадой сказал архитектор
Журин, — не все же время копаться в бытовой и
политической помойке! Надо ведь и для души деньги
тратить. Чтобы следующее поколение было умнее и
культурнее нас». Мы стояли неподалеку от Казанского
собора, в Историческом проезде, где начиналась
подготовка к воссозданию замечательнейших Воскресенских
ворот с Иверской часовней. «Тут и объемы будут
побольше, — сказал Журин. — Казанский собор — 650
тысяч кирпичей, а здесь — 2 миллиона. Но здесь у нас
пойдет, я уверен, получше, поорганизованней, чем на
соборе. Все-таки — опыт уже есть. А дальше, может
быть, — Сухарева башня... Часовня Александра
Невского... И только потом, когда накопим и умение,
и культуру — только потом можно будет приступать к
храму Христа Спасителя».
Вот почему не соображения трезвого расчета — по
карману ли нам ныне возрождение навсегда казалось
бы утраченных памятников истории, культуры и духа
— заботят сейчас меня. И даже не изъяны, заметные
сейчас и во внешнем облике Казанского собора, и
внутри него. Шутка ли: копоть от свечей уже
покрыла серым налетом своды храма и притушила яркий
зеленый фон икон деисисного чина. В конце концов,
дело техники: устроена будет вентиляция, зимой
налажен обогрев ступеней высокого крыльца, и, может
быть, даже и софринские мастерские научатся делать
свечи, которые бы не коптили, как паровоз братьев
Черепановых. ...И даже не колокол Казанского
собора, принадлежащий старообрядцам и тщетно
вымаливаемый ими у Московской Патриархии, тревожит
меня. А вот что: станет ли погибший и ныне
воскресший Казанский собор свидетельством нашего
искреннего покаяния — или, напротив, лишь раздует
569
напыщенную гордость за торжество православия в
еще не опомнившейся от коммунизма России?
Станет ли он Домом проникновенной молитвы — или
местом сбора людей, со злобной ревностью
озирающихся в поисках врага? Помирит ли нас во Христе —
или разведет в разные стороны? Ах, друзья мои
дорогие и братья: как было бы славно, если первое
воскресение погубленного нашими отцами храма вызвало бы
у нас и слезы, и раскаяние, и любовь.
1995 г.
ГРААЛЬ* 1997
*
*
*
Александр Нежный родился в 1940 г. С 18 лет
работал в газетах: сначала в “Московской правде”, затем в
“Труде”, в качестве разъездного корреспондента
которого исколесил всю страну (СССР) - от Прибалтики до
Дальнего Востока и от Кушки до Северного
Ледовитого океана.
В 1979 г. принят в члены Союза писателей - за
документальную прозу, которой усердно занимался тогда.
(Великое множество статей при этом не в счет). Были
книги и очерки в “толстых” журналах - “Новом мире”,
“Дружбе народов”, “Знамени”, “Звезде”, “Неве”.
Всего книг написано и выпущено, если не
ошибаюсь, пятнадцать. Есть среди них, как мне кажется, и
такие, которые можно (и полезно) читать и сейчас:
“Бумажное дело”, “Смертный час”, “Зной”.
Приход к вере и крещение - в 1975 г.
Огромное влияние Владимира Соловьева, особенно
его “Оправдание добра”. И в ту же пору (поздно, но что
делать: я родился и вырос в советской семье, где
рыдали 5 марта 1953 года) стремление писать о главном. Так
появился роман “Смертный час”, который пролежал в
столе лет пятнадцать.
В “перестройку” я вошел литератором, готовым -
нравственно, религиозно и профессионально -
использовать открывшиеся (поначалу вполне ничтожные)
возможности для защиты интересов Церкви и
верующих. Так в разных изданиях: “Московские новости”,
572
“Литературная газета”, “Известия”, “Огонек” за
последние годы (считая с 1985-го) вышел целый цикл
моей публицистики на эти темы.
Я горжусь, что в ту пору, когда у советской власти
была еще вполне крепкая хватка, я вырвал из ее зубов
для православного народа не менее десяти храмов.
Защитой прав верующих я занимаюсь и сейчас - но
теперь уже (бывает!) от соединенного насилия власти и
священноначалия.
На материалах ранее недоступных и потому
неизвестных архивов госбезопасности и партии написал
документальные повести “Комиссара дьявола” и “Плач по
Вениамину” (они вошли в эту книгу) и пишу роман о
трагедии Церкви.
Оглавление
Предисловие 5
Часть первая
Палачи и мученики
Глава 1. Допрос Патриарха 13
Глава 2. Завещание Патриарха 33
Глава 3. Плач по Вениамину 41
Глава 4. Князь Ухтомский, епископ Андрей 231
Глава 5. Комиссар дьявола 296
Часть вторая
Зачем волку “Отче наш”?
Глава 1. Письмо о правде 385
Глава 2. “Смиренные послушники” на тропе войны 402
Глава 3. Распятие в Обояни 412
Глава 4. Сумерки сознания 440
Глава 5. Крест на собственности 453
Глава 6. Игра у гроба 468
Глава 7. Зачем волку “Отче наш”? 473
Часть третья
Звон небесный
Глава 1. Звон небесный 481
Глава 2. Взгляд со Святой горы 491
Глава 3. Послесловие к паломничеству. 528
Глава 4. Гибель и воскресение Казанского собора 551
Нежный
Александр Иосифович
Допрос Патриарха
Оригинал-макет, компьютерная верстка -
Центр информатики
ЛР № 071334 от 22 августа 1996 г.
Подписано в печать 8.06.97
Формат 84 х 1087з2- Тираж 5 000 экз. Заказ 2122.
Уч. изд. л. 18
Издательский Дом «Грааль»
г. Пушкино, Московской обл., ул. Лесная, 5.
Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.